Александр. Том 3

Глава 1

Я стоял возле окна и смотрел на улицу. Солнце отражалось от искрящегося белоснежного снега и слепило глаза. В Петербурге такое яркое солнце редкость, а здесь можно спокойно наслаждаться солнечными днями даже сейчас, в преддверии зимы, когда выпал первый влажный и липкий снег. Он скоро растает, но пока искрится на солнышке вполне задорно.

На тропинке в парке показались женские фигурки. В одной из них я узнал Лизу и улыбнулся. Мудров посоветовал ей чаще гулять, и она весьма скрупулёзно выполняла его рекомендации.

Собственно, одной из рекомендаций лейб-медика императрицы было повременить с отъездом из Москвы. Мудров опасался, что на столь малом сроке да ещё и после выкидыша у императрицы шанс потерять и этого ребёнка увеличивается в разы, если она днями напролёт будет трястись в карете. И мы решили не рисковать.

Возвращение в Петербург запланировали после Нового года. И одной из причин были сани. Поездка зимой в карете по плохо расчищенным дорогам лично для меня попахивала серьёзным извращением. В санях более комфортно, и Лизу не будет так трясти, как в экипаже. Нужно лишь почаще останавливаться, и нормально доедем. Зимин как раз сейчас маршрут составляет и подданных подбирает, кого по дороге мы осчастливим своим присутствием с ночёвкой.

По другой дорожке пробежали Коля с каким-то незнакомым мне мальчиком. Остановившись, Николай принялся лепить снежок. Мальчик затормозил, слегка заколебался, а потом сам зачерпнул горсть снега. Чуть в стороне от них стоял Новиков с Михаилом. Миша хотел бежать к брату, но Николай Иванович его удержал. Всё-таки Миша был ещё слишком мал, чтобы составить компанию старшему брату в его играх.

— Ваше величество, — в кабинет вошёл Скворцов.

Илья уже практически полноценно занял место моего секретаря. Сперанский хоть и продолжал числиться на этой должности, но находился в моей приёмной всё реже и реже. С моего позволения, естественно. До нашего возвращения в Санкт-Петербург он должен был проконтролировать все начатые в Москве нововведения, чтобы они не пошли на растопку, едва мы покинем город.

— Кто этот ребёнок с Колей? — спросил я, поворачиваясь к Илье. Секретарь сразу же подошёл ко мне и выглянул в окно.

— Это Александр Раевский, — ответил он уверенно. — Николай Николаевич неделю назад приказал привезти сюда детей, когда окончательно убедился, что в свою деревню ни он, ни Софья Алексеевна в ближайшее время не вернутся.

— Смирился наконец-то? — я усмехнулся и снова посмотрел на детей.

— Я бы не назвал его состояние смирением, ваше величество, — Илья улыбнулся. — Скорее, он начал получать от своего изменившегося положения определённое удовольствие.

— Это хорошо, — я отвернулся от окна и подошёл к своему столу. — Раевский — принципиальный тип, а его порядочность, по-моему, больше похожа на какую-то душевную болезнь. С другой стороны, должен же в моём ближнем окружении присутствовать человек, способный в какой-то момент пробудить мою совесть. К тому же Коля может со временем стать верным и преданным другом. Мы в этом направлении понемногу движемся. И я сомневаюсь, что сын слишком сильно отличается от отца. Так что Николаю будет полезно, если его другом детства станет Саша Раевский.

— Его высочеству весьма понравился Александр, ваше величество, — Илья отошёл от окна вслед за мной. — Их представили друг другу вчера по распоряжению вашего величества. Новиков Николай Иванович предложил Николаю Николаевичу определить сына ему в обучение вместе с его высочеством. Он считает, что в компании не только игры веселее проходят, но и науки легче запоминаются.

— Я с ним полностью согласен.

Илья положил какое-то письмо на стол, прежде чем подойти ко мне, и я взял его, разглядывая взломанную сургучную печать. Что-то мне в этом письме не нравилось, но я никак не мог понять, что именно.

— А где адрес? — наконец до меня дошло, что именно мне не нравится.

— Его привёз курьер, — Илья бросил на письмо очень странный взгляд. — Прямиком из Лондона. Капитан Гольдберг Иван Савельевич.

— Вот как? — я снова покрутил письмо в руках, а потом посмотрел на Скворцова. — Он здесь?

— Да, ваше величество. Ожидает в приёмной, — спокойно ответил Илья.

— Ты читал, что здесь написано? — я продолжал смотреть на него.

— Да, ваше величество, — повторил секретарь.

— И что думаешь? — мне одновременно хотелось вытащить письмо дрожащими от нетерпения руками и бросить его в печь.

Что-то мне подсказывало, что подобные письма не должны храниться после прочтения. Ни один архив, ни единый томик чьих-нибудь мемуаров не должен содержать даже упоминания о подобных письмах. Разве только Макаров Александр Семёнович на старости лет рехнётся, уедет за границу, обиженный на меня до зубовного скрежета, и примется строчить эти самые мемуары, раскрывая все секреты подряд. Вот только я даже представить себе не мог, что может заставить Александра Семёновича поступить подобным образом.

Молчание между тем затягивалось. Илья задумчиво смотрел на письмо и молчал, а я терпеливо ждал, пока он сообразит, что же мне ответить. Наконец секретарь поднял на меня взгляд.

— Я не знаю, ваше величество, — он снова посмотрел на письмо. — Так и хочется сказать, что пути Господа нашего неисповедимы.

— Любопытно, — я открыл письмо. — Позови Гольдберга и оставь нас, — бросил я Илье и углубился в чтение.

Это было даже не письмо, а донесение, написанное незнакомым мне почерком. Я успел прочитать его до середины, когда дверь открылась, и в кабинет вошёл капитан Гольдберг. Оторвавшись от чтения, я бросил на него внимательный взгляд. Он выглядел сильно уставшим, как и в тот раз, когда привёз мне сообщение Макарова о нелепой гибели лорда Уитворта от рук каких-то разбойников.

— Вы были в Лондоне, когда это случилось? — спросил я, возвращаясь к чтению.

— Да, ваше величество. Я даже сопровождал графа Воронцова к лорду Аддингтону в тот вечер, когда было совершено это гнусное и отвратительное по всем статьям нападение на карету его величества короля Георга, — ответил Гольдберг, а я снова прервал чтение и внимательно посмотрел на него.

— То есть, вы присутствовали у премьер-министра в тот самый момент, когда ему донесли о случившемся? — я прищурился, быстро дочитал письмо до конца и принялся теперь рассматривать капитана. Я смотрел на него так пристально, что Гольдберг невольно начал нервничать.

— Не только. Практически одновременно с гонцом к лорду Аддингтону примчался сам король Георг. Его величество пребывал в жутком волнении. Он кричал, размахивал руками, и из его речи я понял, что он считает виновным в произошедшем своего сына. Мы с Семёном Романовичем не успели уйти, когда его величество отдал приказ арестовать принца Уэльского, обвиняя его в измене, — отрапортовал Гольдберг.

— Осень, что поделать, — я потёр лоб, затем решительно подошёл к печи и бросил в огонь этот документ, хотя он и не содержал на первый взгляд ничего компрометирующего. — Это вы писали? — спросил я капитана, беря в руки кочергу, чтобы поглубже в огонь затолкать плотную бумагу.

— Это мой доклад Александру Семёновичу, — на этот раз Гольдберг контролировал каждое своё слово, отвечая мне очень осторожно. — Я привёз его лично, но Александр Семёнович, ознакомившись с докладом, велел отвезти его вам, ваше величество.

— Французы в курсе того, что произошло? — резко спросил я, глядя, как огонь поглощает бумагу до самого конца, а пепел оседает на горящих углях.

— В том, что произошёл арест его высочества принца Уэльского, разумеется, в курсе, — Гольдберг задумался. — У Талейрана много шпионов при дворе его величества короля Георга.

— Вопрос в том, что в этом случае предпримет Наполеон, — я обвёл задумчивым взглядом комнату.

— Англия и Франция всё равно находятся в состоянии вялотекущей войны, — немного подумав, осторожно сказал Гольдберг. — Что ещё Франция может предпринять?

Мой взгляд остановился на капитане. Что-то в его пояснениях меня настораживало.

— Иван Савельевич, а что вы вообще делали у Аддингтона, когда туда примчался взволнованный король Георг? — наконец я понял, что именно меня напрягало.

— Лорд Аддингтон пригласил графа Воронцова для приватной беседы. Он почему-то уверен, что Семён Романович вскоре снова будет назначен послом в Англию, и что дело осталось за малым, — ответил Гольдберг. — А Семён Романович попросил меня его сопровождать. Он сказал, что ему будет проще снять с себя обвинения в измене, если на подобные встречи его будет сопровождать человек Макарова.

— Граф Воронцов весьма долго жил в Лондоне и слишком прикипел к этим вечным туманам. Он не подходит на роль посла, — машинально заметил я. Посол в Англию — это была моя самая больная тема. Я никак не мог понять, кого лучше всего туда назначить. Не Воронцова это точно. — Так что хотел премьер-министр от графа, коль скоро он видел в нём будущего посла?

— Лорд Аддингтон пытался прощупать почву насчёт укрепления союза с вашим величеством… — Гольдберг на мгновение замолчал, а потом быстро добавил: — Король Георг был слишком взволнован, он практически не контролировал то, что говорит. Лорд Аддингтон попытался нас выставить вон, но его величество схватил меня за рукав. По-моему, он принял меня за кого-то другого и много говорил, обращаясь ко мне. В основном он говорил о вероломстве принца Уэльского, но в его иной раз бессвязной речи промелькнуло пару раз, что Аддингтон ведёт переговоры с Талейраном. Англия хочет заключить с Наполеоном мир и тем самым предать все те союзы, что заключались для борьбы с корсиканцем.

— Это нормально, — я потёр лоб. Никогда ничего не знал об этом периоде в плане политики. Кто с кем дружил и против кого. И посла у меня надёжного на этом проклятом острове нет! — Мы для Англии недалеко ушли от тех же индусов. А предать союз с туземцами — это и не предательство вовсе.

— Я не считаю, что это нормально… — Гольдберг сжал губы. Надо же! Служит у добрейшего Александра Семёновича, уже организовал два покушения в Лондоне, одно со смертельным исходом, а всё ещё в какое-то благородство в политике верит. Но ничего, это лечится. Гольдберг уже почти идеальный безопасник, должны же у него быть маленькие недостатки. — И дело даже не в том, что Аддингтон пытается усидеть на двух, а то и трёх стульях, для политика его уровня это-то как раз прощается. Дело в том, что он допустил, чтобы я услышал, что бормочет его полубезумный король. Он что, считает нас не просто туземцами, а ещё и полными идиотами?

Ан нет! капитан всё-таки практически безупречен. Он и Клим Олегович Щедров, начальник Московского отделения Службы Безопасности — это тот резерв, который Макаров вытащил откуда-то из-за пазухи. Как тот факир, ей богу! А сколько ещё он таких вот самородков от меня прячет? И я ведь так и не узнал, кто из слуг, допущенных ко мне и моей семье, ему на нас стучит.

— Вы не разочаруетесь, капитан, если я скажу, что да? — я вздохнул. — Не все, к сожалению. В противном случае мы бы уже правили миром. Значит, Франция ничего активно не предпринимает. А почему? Если есть какие-то мысли, то говорите, Иван Савельевич, не стесняйтесь. Вы гораздо дольше, чем я, знакомы с этими господами и в силу своей службы успели их немного изучить.

— Талейран опасается, что к власти снова придёт Питт, — подумав, предположил Гольдберг.

— А он может прийти к власти? — я испытывающе смотрел на него.

— Да, может, — Гольдберг нахмурился. — Аддингтон не имеет парламентского большинства. А сейчас, когда все убедятся, что король безумен, поддержка Георга ему ничем не поможет.

— И тогда Георга запрут в каком-нибудь живописном месте, приставят к нему пару сиделок пофигуристее, чтобы его величество вообще ни в чём не нуждался, и здравствуй, Регентство. Это плохой вариант, Иван Савельевич, это очень плохой вариант. О принце Уэльском можно много говорить и не всегда хорошее, но он совершенно точно не дурак, — я саданул кулаком по стене. — Вот же гадство-то какое! И как нам сделать, чтобы его арест стал постоянным, и чтобы Питт не пришёл снова к власти?

— Почему вы не хотите, чтобы Питт снова стал премьер-министром? — Гольдберг пытался понять, что мною движет.

— Потому что я изучил все документы, связанные с нашими союзами и Коалицией. Питт хочет войны. А мы пока не можем себе позволить воевать с Наполеоном. Потому что к веселью сразу же подключатся османы. Воевать на два фронта — то ещё удовольствие, Иван Савельевич, — воскликнул я в сердцах. — Тем более накануне или во время больших реформ в армии и флоте.

— А разве Аддингтон не…

— Аддингтон пытается действовать осторожно. Он как лис пытается обходные пути отыскать. Чем-то он мне в этом Талейрана напоминает. А все эти менуэты да при отсутствии связи в виде посла дают нам самое главное. Время! Время, чтобы как следует подготовиться, — и я снова ударил кулаком по стене. Проклятый Аддингтон! Ну почему ты такая тряпка, не можешь все палаты в кулаке удержать? — Вы правы, Иван Савельевич, нынешний премьер-министр Англии держится на своём посту только из-за дружбы с его величеством. Но его величество болен, и только вопрос времени, когда его самого отстранят от трона, вытащат из Тауэра принца Уэльского, или куда там любящий родитель его засунул, и поставят регентом при отце. Мне, если честно, плевать, кто на этом острове будет носить корону, но мне нужна отсрочка от вступления в войну.

— Значит, нужно придумать, как помочь Аддингтону удержаться на своём посту, его величеству королю Георгу подольше оставаться у власти, и занять чем-то османов, чтобы им стало совершенно не до нас, — спокойно ответил Гольдберг.

Я же повернулся к нему. Долго смотрел, а потом махнул рукой.

— Идите уже отдыхать, Иван Савельевич.

Он вытянулся, поклонился и вышел из кабинета, оставив меня стоять возле печи.

Я смотрел на огонь и думал о несправедливости жизни. И ведь план по устранению слишком шустрого принца Уэльского сработал как надо, только почти ни к чему не привёл. Так, ладно, Саша, надо думать, как использовать сложившееся положение. Потому что я не верю, что Наполеон никак не воспользуется этим срывом короля Георга. Не тот он человек. Ой, не тот! Мне же главное, чтобы вы вцепились друг в друга и предельно ослабили. И дали мне, Кутузову и Багратиону так необходимое нам время. Но я не знаю, что сейчас делать. Не знаю!

— Ваше величество, — дверь открылась, и в кабинет вошёл Скворцов. — Мудров Матвей Яковлевич хочет с вами поговорить. Он не просил заранее об аудиенции, и я не знаю…

— Что-то случилось? — я невольно нахмурился. — Что-то с её величеством?

— Матвей Яковлевич ничего подобного не говорил, — покачал головой Илья. — Ведь случись что с её величеством Елизаветой Алексеевной, он бы сразу так и сказал и ворвался бы к вам вовсе без доклада. Я это так понимаю.

— Ну хорошо, пускай заходит, — срочных дел на сегодня у меня не было, и я решил послушать, о чём мне хочет сказать Мудров. Нужно было отвлечься от мыслей об Англии, Наполеоне и всех союзничках и противниках вместе взятых, и разговор с врачом мог мне в этом помочь.

Матвей Яковлевич вошёл в кабинет и коротко поклонился. Его цепкий изучающий взгляд прошёлся по мне, и он сразу же заговорил, видимо, увидев на моём лице тень беспокойства.

— С её величеством всё в полном порядке, ваше величество. Я пришёл к вам поговорить совсем о другом.

— И о чём же вы хотите со мной поговорить, Матвей Яковлевич?

— Я пришёл просить разрешения вашего величества использовать кое-какие усовершенствования в войсках, — выпалил Мудров. — Всем нам давно известно, что большинство потерь армия несёт из-за болезней и раневой лихорадки, а также после того, как раны начинают гнить после операций.

— И вы нашли способ этого избежать? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Этого невозможно избежать полностью, ваше величество, — Мудров покачал головой. — Но вполне можно попробовать уменьшить ущерб.

— И что же вы придумали?

— О, я вовсе не один придумывал, — Мудров замахал руками. — Как я вам уже говорил, я служу в том числе и в госпитале здесь, в Москве. Правда, сейчас, после того как меня назначили лейб-медиком, времени для госпиталя катастрофически не хватает. Но я всё равно каждый день выкраиваю несколько часов, чтобы заниматься ещё и научными изысканиями. Простите, ваше величество, я волнуюсь, поэтому много говорю.

— Я вас не тороплю, Матвей Яковлевич, не надо волноваться, — подбодрил я врача.

— Помните тот случай в Твери, когда вы… хм… разбили случайно губу?

— Да, я прекрасно помню этот случай, — помог я ему.

— Вы тогда попросили у меня винный спирт, чтобы обработать рану. — Он вдохнул в грудь побольше воздуха и быстро проговорил: — Мы решили попробовать этот метод. Вы тогда посоветовали инструменты хирургические обрабатывать. Мы и это проверили, но пошли дальше и начали спиртом смазывать операционного поле.

— Дайте угадаю, раневой лихорадки и послеоперационной гнили стало меньше? — спросил я.

— В разы, ваше величество. И это поразительно! Мы хотим данные методы начать внедрять в армии.

— Внедряйте, — сразу же разрешил я. Внезапно на меня обрушилась усталость. Мне стало плевать, что он обо мне сейчас подумает, и решил подкинуть ему ещё парочку идей. На этот раз напрямую, без всяких намёков. Раз уж они подошли к проблеме дезинфекции, то сами скоро к этому придут. Почему бы просто не ускорить процесс? — Да, Матвей Яковлевич. Мне внезапно пришла в голову странная мысль. А что если после использования инструментов следует их не только чистить, но и замачивать в гашёную известь? Даже не в неё, а в эту светлую жгучую воду, что наверху скапливается. Потом мыть и перед использованием спиртом обрабатывать.

О, я прекрасно знал, о чём говорил. Пришлось на заре карьеры с поставками медицинского оборудования работать, а там в спецификации этим замачиваниям и обработкам целые разделы посвящены. По типу «можно или нет».

— А почему вы думаете… — Мудров хлопнул себя по лбу. — Её же для отбеливания белья начали использовать! Точно! Не так давно, но всё же. И это довольно интересно. Потому можно же не только инструменты замачивать, но и перевязочный материал…

— Вы только к ране потом такую перевязку не приложите. Сожжёте же все результаты трудов хирурга, — хмыкнул я. — Лучше кипятите. А руки хирурги пускай моют и спиртом потом поливают. Вот от этого точно эффект будет. Да, кстати, а что вызывает это гниение ран?

— Этого точно никто не знает, — развёл руками Мудров.

— Ну так узнайте, — ответил я раздражённо. — Неужели это так трудно наковырять в ранах гнили и попытаться под микроскопом рассмотреть? Если уж в капле воды что-то удалось увидеть, то и здесь можно посмотреть. Неужели вам не любопытно? Мне вот очень.

— И что это даст? — Мудров нахмурился. — Даже если я увижу, что там действительно какие-то невидимые простым глазом организмы живут, как уже не раз предполагалось, что это даст? Это же… Он замер, а затем медленно произнёс: — Я понял. Вы правы, ваше величество. Это даст ответ на всё. Особенно если в разных раневых жидкостях организмы будут одинаковы. И что помешает мне плеснуть на них тот же спирт и посмотреть, как они отреагируют?

— Вот и я спрашиваю, что и кто вам помешает это выяснить? Только, Матвей Яковлевич, ради всех святых не проводите свои эксперименты во дворце. Приедем в Петербург, я даже профинансирую открытие специальной лаборатории, чтобы вы с другими учёными и врачами поливали этих созданий без помех и чем хотите. При условии, конечно, что вы их найдёте, — добавил я, чтобы немного остудить его пыл.

— Конечно, ваше величество. Я всё понимаю, — и Мудров поклонился.

— Вот и отлично, что понимаете. Да, вы разработали правила для слуг на кухне? Чтобы руки мыли и вообще всё мыли, разные доски использовали, и ни дай им бог больным к продуктам подойти, что на стол пойдут? — задал я интересующий меня вопрос.

— Да, ваше величество, — ответил Мудров. — И теперь я теряюсь в догадках, как этот опыт с дворцовых кухонь перенести на другие, особенно на те, где многим людям еду готовят?

— Сперанского подключите. Он должен тренироваться внедрять законы и правила в массы так, чтобы они соблюдались, — ответил я ему. — И, Матвей Яковлевич, когда эти правила в виде приказа составите, а я подпишу, то проверять пойдёте в Институт благородных девиц. Там всё равно скоро изменения в программе для воспитанниц начнутся. Так что для них одним изменением больше, одним меньше, уже не принципиально будет.

— Слушаюсь, ваше величество, — и Мудров снова поклонился. — Я могу идти?

— Идите, — я отпустил его и подошёл к окну.

Лиза и дети всё ещё гуляли в парке. Присоединиться к ним, что ли? Всё, решено. На сегодня дела закончены, всё равно ничего больше не соображаю. Пойду в снежки с Колей и его новым приятелем поиграю, детство вспомню, дам порадую да голову переключу. Может, соображать лучше начну. И я решительно вышел из кабинета.

Глава 2

В гостиную Елизаветы Александровны Демидовой, в девичестве Строгановой, вошёл высокий темноволосый мужчина. Он был молод, хорошо одет, а тонкие черты лица выдавали в нём человека благородного. Тёмные глаза смотрели открыто, можно даже сказать, дерзко. На него сразу обратили внимание присутствующие на вечере дамы. А Елизавета Александровна наклонилась к своему троюродному брату Павлу и шёпотом спросила:

— Ты не знаешь, кто такой этот Крюков? Что-то я не припомню среди приглашённых этого молодого человека.

— Я знаю, кто он, — ответил Павел немного раздражённо. — Я просил тебя прислать приглашение Леониду Ивановичу Крюкову по просьбе его величества. Наверное, кто-то из любимцев Его Величеств обратился к нему с просьбой об этой незначительной услуге. Возможно, это был Раевский. Николай известен своим мягкосердечием. Скорее всего, это какой-то дальний родственник графа.

— Николай Николаевич мог обратиться ко мне напрямую, — Елизавета Александровна поморщилась. — Неужели я отказала бы в такой малости одному из фаворитов его величества!

— Он решил действовать наверняка. Потому что его величеству уж точно ни я, ни ты, дорогая сестра, не отказали бы.

Сам Павел воспринял эту просьбу, как хороший знак, потому что с коронации Александр больше не обращался к нему ни по одному вопросу.

Павел Строганов нашёл Кочубея и предложил свою помощь в проведении большой ревизии. И вот вчера, когда Кочубей сообщил Александру, что всё готово, его величество обратился к Строганову с этой необычной просьбой.

Кто такой был этот Леонид Иванович Крюков, Павел не знал, про Раевского придумал, но это объяснение показалось ему наиболее правдоподобным. Он передал просьбу сестре и решил пойти на этот вечер из-за странных предчувствий, что мучили его с прошлого дня.

Тем временем Крюков огляделся по сторонам, и к нему выдвинулся Александр Краснов, один из адъютантов его величества. Крюков его о чём-то спросил, и Краснов указал в их сторону. Леонид Иванович поблагодарил своего собеседника и направился прямиком к стоящим в сторонке Строгановым.

— Елизавета Александровна, я не знаю, как благодарить вас за приглашение на ваш чудесный приём, — он склонился в придворном поклоне и припал к надушенной ручке Демидовой.

— Ну что вы, Леонид Иванович, не стоит благодарности, — Елизавета благосклонно ему улыбнулась. Стоящий рядом с ней Павел заметил, что молодой человек произвёл на сестру приятное впечатление.

— Я совсем недавно приехал из глубокой провинции и прошу оказать мне покровительство, назвав ваших гостей, потому что я здесь никого не знаю, — тёмные глаза смотрели на Демидову умоляюще. Елизавета, лукаво улыбнувшись, указала веером на место подле себя.

— Разумеется я вам расскажу о своих гостях, Леонид Иванович. Как я могу отказать протеже его величества? — проворковала Елизавета по-французски, а Крюков слегка вздрогнул, но тут же снова взял себя в руки, расплывшись в милой улыбке.

— Я бы на твоём месте, Лиза, не дразнил Краснова, обращаясь на иностранном языке к русскому дворянину, — предупредил её Павел. — Здесь ещё и Розин где-то должен быть. Они всё время вдвоём ходят.

— О, Паша, это такая малость…

— Тебе напомнить, что меня сослали в деревню только за то, что я родился и вырос в Париже. Как будто я был в этом виноват, — Строганов покосился на Крюкова, притворившегося на время глухим.

— Так ты поэтому отдал своего Сашу в Пажеский корпус, а не отправил учиться за границу? — Елизавета смотрела на брата так, словно впервые видела.

— Саша ещё слишком мал, чтобы отправлять его далеко от нас, — Павел снова посмотрел на Крюкова. — Пойду поздороваюсь с Красновым, — и он, коротко кивнув поклонившемуся Леониду, направился к адъютанту его величества в надежде узнать хоть какие-то новости.

* * *

Леонид Крюков, известный в узких кругах как Лёнька-граф, проследил за Павлом Строгановым и снова обратил всё своё внимание на Елизавету Александровну. Сегодня его отправили на этот вечер, чтобы он показал себя. И Лёнька больше всего боялся провалить простенькое задание: войти в высшее общество, да так, чтобы никто не заподозрил в нём марвихера.

А вот то, что сам Александр попросил организовать ему приглашение, стало для бывшего вора большим сюрпризом. И он сейчас не понимал, как с такими условиями можно завалить дело.

— Элизабет, — к Елизавете подошла невысокая изящная блондинка, — вы должны упросить графа Павла позировать мне.

— Он уже позировал вам, дорогая, — Демидова улыбнулась. — Разрешите представить вам господина Крюкова. Леонид Иванович, госпожа Виже-Лебрен. Она прекрасная художница. Пишет чудесные портреты.

— Очарован, мадам, — Лёнька знал французский язык не так хорошо, как немецкий, но всё же достаточно, чтобы поддержать светскую беседу. Он обозначил поцелуй над ручкой художницы и выпрямился, обведя цепким взглядом зал.

Дамы же на время потеряли к нему интерес и теперь негромко переговаривались, делясь свежими сплетнями.

— Я так скучаю по Парижу, — простонала Демидова. — Но сейчас нельзя покидать пределы России без разрешения императора Александра. Не понимаю, что происходит у него в голове. Сотни дворян чувствуют себя словно в тюрьме.

Лёнька, услышав эти слова, навострил уши, превратившись в слух. При этом он делал вид, что внимательно осматривает гостей.

— О, Элизабет, — мадам Виже-Лебрен схватила Демидову за руки. — Это ужасно! А я так надеялась, что смогу составить вам компанию, и мы отправимся во Францию вместе. Я получила приглашение от самого Наполеона. Он предлагает мне вернуться. Жану-Батисту даже вернули наше поместье в Лувесьене. Но с чем связан этот странный приказ?

— Никто не знает, — вздохнула Демидова. — Граф Кочубей, в салоне княгини Багратион, еще до того, как бедняжка уехала с мужем в это ужасное путешествие по Российской империи, как-то упоминал об этом запрете. Вроде бы он связан с большой ревизией, которую граф готовит. Что император Александр однажды даже пошутил, сказав, что если у кого-то на землях ревизоры найдут множество несоответствий, а то и нарушений закона, то Макарову будет гораздо проще забрать негодника из салона в Петербурге или Москве, чем отлавливать где-нибудь в Вене или в Париже.

— Звучит как несмешной анекдот, — пробормотала мадам Виже-Лебрен.

— Я тоже так думаю.

В дальнем углу большого зала раздался взрыв смеха. Женщины посмотрели в ту сторону. Смеялись адъютанты Александра и присоединившийся к ним Павел Строганов.

— Леонид Иванович, а вы что думаете о запрете его величества покидать страну без особого разрешения?

Лёнька посмотрел на Демидову, быстро соображая, что же ответить. Макаров вскользь упоминал при нём об этом запрете, но в то время немного дезориентированный Лёнька не воспринял то, что говорил Александр Семёнович всерьёз. Сейчас же нужно было что-то отвечать, и он напряг память, одновременно говоря, с лёгкой полуулыбкой на губах.

— Меня этот запрет пока не касается. Я не собираюсь уезжать в ближайшее время за границу. Но я думаю, это связано с тем, что многие дворяне не просто едут в путешествие или по делам, а натуральным образом селятся за границей, оставляя при этом свои земли, крепостных, поместья и предприятия на произвол судьбы. Я слышал, что его величество не устраивает именно это. Говорят, — сказал он интимным полушёпотом, и женщины наклонились к нему, чтобы хорошо расслышать, — его величество в сердцах сказал, что скоро начнёт всем нерадивым хозяевам государственную опеку назначать. А если не поможет, то и вовсе конфисковать земли будут. И для этого-то все помещики должны пока оставаться на территории Российской империи. Таких крупных промышленников, как Демидовы, это тоже касается.

Лёнька не знал, правда ли то, что он озвучил, или же нет. Про Демидовых он вообще всё придумал. Но, судя по тому, как переглянулись дамы, такая версия пришлась им по душе, и скоро новость пойдёт гулять по салонам. И была эта новость далеко не радостной. Вместе с вестями о казни заговорщиков и грядущем сокращении двора уже даже самый недалёкий дворянин понимал, что ни о каких вольностях дворянства речи быть не может.

Вроде бы император на них сильно и не давил. Ну подумаешь, дома приказал временно оставаться! Не навсегда же их к Российской империи привязал. А всё равно в головы многих стала заползать странная мысль, что это только начало, и что дальше всё будет только хуже. Не сразу. Нет, упаси боже! Но постепенно, по одному шажочку они будут отходить от того, чтобы считаться настоящим европейским просвещённым государством.

— Что вы обсуждаете? — к ним снова подошёл Павел Строганов. — Лиза, на тебе лица нет!

— Мы пытались понять, что двигало его величеством, когда он запретил мне возвращаться в Париж. И не только мне, к слову, — Елизавета Александровна заломила руки.

— Да что здесь понимать! — Павел посмотрел на неё с жалостью. — Макарову нужно понять, зачем это кому-то так рваться жить в Париж. А что, если это рвение не родилось на ровном месте, и кто-то хочет организовать заговор? А деньги получает прямиком от Талейрана на это далеко не благое дело? Давно ли Палена казнили за подобные шалости? — добавил Строганов с мрачной усмешкой. — И я прекрасно понимаю, почему его величество разрешил Александру Семёновичу поступать с вами настолько жестоко. Ведь это настоящая беда, устраивать вечер в Московском салоне, а не в Париже, Не так ли, дорогая моя Елизавета?

— Ах, Павел, оставьте свою мизантропию, — Елизавета всплеснула руками. — Ни в Москве, ни в Петербурге не умеют так веселиться, как в Париже. Здесь нет и никогда не было того шика, той лёгкости…

— Его императорское величество, император Российской империи Александр Павлович! Её императорское величество, императрица Российской империи Елизавета Алексеевна! — выпучив глаза, объявил дворецкий, находящийся в предобморочном состоянии.

— Ого! — прошептал Лёнька, как и все поворачиваясь к дверям. Он не видел императора после того дня в дознавательской на Лубянке, где решалась его судьба.

— Ты знал, что их величества прибудут сюда? — зашипела Елизавета Александровна на брата. — Паша, ты знал и ничего не сказал⁈

— Я не знал, — Строганов слегка растерялся, переводя взгляд с дверей на сестру. — Клянусь, не знал! И Краснов мне ничего не сказал. У, морда гнусная! Он-то точно был в курсе!

Лёнька проследил за его взглядом и увидел, как адъютанты стукнули друг друга по ладоням. Ну точно знали, да ещё и поспорили на что-то. Судя по довольной морде Розина и кислой Краснова, Филипп только что выиграл спор.

— Ну что, Лиза, теперь тебе достаточно весело? — Павел весело улыбнулся, глядя на сестру, бросившуюся к дверям, чтобы встретить Александра и Елизавету.

Мадам Виже-Лебран сложила руки на груди и обратилась к слегка растерявшемуся Крюкову.

— Как вы думаете, его величество позволит мне написать его портрет? Мне говорили, что он похвалил портрет Великой княгини Анны, вышедшей из-под моей кисти, — она так разволновалась, что схватила Лёньку за предплечье.

Сам же Крюков судорожно вспоминал, кого она имела в виду под «Великой княгиней Анной». С запозданием припомнив, что речь идёт о жене Константина, Лёнька похлопал художницу по руке, всё ещё лежащей на его предплечье, после чего слегка наклонился и почти прошептал: — Полагаю, мадам, у вас мало шансов. Насколько я помню, у его величества нет времени, чтобы позировать. Если только вы сейчас запечатлеете его в памяти и будете рисовать, не вдохновляясь оригиналом.

Виже-Лебран подняла голову, и их глаза встретились. Она моргнула, чтобы сбросить лёгкое наваждение. Этот русский определённо знал толк в обольщении.

— Вы похожи на француза, месье, — пробормотала она, и по губам Крюкова скользнула лёгкая улыбка.

В этот момент в зал вошли император с императрицей. Лёньке отсюда не было слышно, что Демидова говорит, и что ей отвечает Александр, но Елизавета благосклонно наклонила голову, отпустила руку мужа и отошла с хозяйкой к небольшой стайке дам. К Александру подошёл Раевский, зашедший следом за венценосной парой, и они вместе направились прямиком в их сторону.

Француженка побледнела и вцепилась в руку Лёньки ещё сильнее, а Павел Строганов слегка напрягся.

— Ваше величество, — Виже-Лебрен поклонилась, Лёнька же в точности повторил поклон Строганова. Вот к этому его жизнь точно не готовила, и он не знал, как себя вести.

— Леонид Иванович, какая встреча! — Александр улыбнулся краешком губ. — Я вас, если честно, с трудом узнал без вашего… — и он покрутил кистью у лица. Лёнька вспыхнул и закусил губу, отлично понимая, что император имел в виду впечатляющий бланш на пол-лица, украшавший его в тот день, когда он увидел Александра впервые.

— У всех бывают плохие дни, ваше величество, — пробормотал он, дерзко вскинув голову и прямо глядя на Александра.

— Да, верно, — император усмехнулся. — Тем важнее найти в себе силы и не сделать этот плохой день длиною в жизнь. Я редко в последнее время ошибаюсь, но в данном случае я рад, что всё-таки ошибся. Не подведите меня, Леонид Иванович.

— Я буду очень сильно стараться, ваше величество, — Лёнька сглотнул.

— Ну и отлично, — Александр протянул руку и похлопал его по плечу. — Полагаю, это не последняя наша встреча. А сейчас веселитесь, Леонид Иванович. Мы ведь все за тем сюда пришли, чтобы немного развеяться. После этого он повернулся к Строганову: — Паша, пойдём с нами. Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

* * *

Вчера во время утреннего доклада Макаров сообщил мне о том, что как минимум один марвихер готов принести пользу Родине на службе у Александра Семёновича.

— Ваше величество, завтра у Елизаветы Александровны Демидовой в салоне состоится званый вечер. Хорошо бы на этот вечер отправить Крюкова. У меня сложилось впечатление, что наш Лёнька вполне готов войти в высшее общество. Ну а мы посмотрим, на что он способен.

— Какое вы ему дали задание, Александр Семёнович? — поинтересовался я, крутя в руках письмо от князя Куракина. Сперанский принёс его мне, несмотря на то, что Макаров не так давно зашёл в кабинет. Значит, это письмо содержит в себе нечто очень важное. По крайней мере, по мнению Миши.

— Осмотреться, собрать сплетни, пофлиртовать, — Макаров бросил быстрый взгляд на письмо. — Ничего такого, чего наш Лёнька не делал, когда в Берлине промышлял. Правда, его тогда больше не сплетни интересовали, а драгоценности на дамах, так что, возможно, мы ему даже упростили задачу.

— Я попрошу Павла Строганова передать ему приглашение, — я продолжал вертеть в руках письмо.

— Вы просто чудовищно упрощаете ему задачу, ваше величество, — усмехнулся Макаров. — Но с другой стороны, будет интересно понаблюдать, как он справится с этим.

— Он так и будет изображать графа? — я вскрыл конверт. Макаров очень сильно пытался скрыть заинтересованность, но ему не удалось этого сделать.

— Нет, разумеется. Просто потомственного дворянина, кем он и так стал бы, если бы его отец оказался чуть сильнее, — Макаров не сводил взгляда с бумаги в моей руке. Он тоже понимал, что письмо очень важное, по какой-то другой причине Сперанский не стал бы нам мешать.

Я же тем временем прочитал, что пишет Куракин и задумчиво посмотрел на Макарова, а потом протянул ему письмо. Александр Семёнович схватил лист и углубился в чтение. Закончив, он очень аккуратно положил его на стол и даже разгладил пальцами.

— Что скажете, Александр Семёнович? — спросил я его. Макаров задумчиво смотрел на письмо и не спешил отвечать. Наконец, спустя минуту, он заговорил.

— Ну что же, не зря мы Александра Борисовича в Париж отправили. И вот, кстати, ответ на то, как именно французы отреагировали на известие об аресте принца Уэльского. Я только одного не понимаю, что это нам даёт?

— Пока ничего, — я провёл пальцами по губам. — Кроме одного. Получается, что д, Этувиля вовремя не оповещают о настолько важных делах. И у меня только один вопрос. А собственно, почему?

— У меня нет ответа на этот вопрос, ваше величество, — Макаров покачал головой, а потом добавил. — Значит, Бонапарт хочет стать императором. Интересный путь от республики до империи. И французов ничего в этом не смущает?

— Нет, — я пожал плечами. — Что их может смущать в империи? Это же Франция становится империей, а не её включают в состав другой. И сейчас я могу с уверенностью сказать, Наполеон пока не знает, что хочет сделать в отношении России. А когда определится, то сменит посла.

— Мне нужно возвращаться в Петербург, ваше величество, — хмуро сказал Макаров.

— Да, Александр Семёнович, — я снова провёл пальцами по губам. — По правде говоря, это давно уже нужно было сделать. Передашь своему Климу Щедрову, что, начиная с завтрашнего дня, он вместе с Ростопчиным Фёдором Васильевичем будут делать мне ежедневный доклад.

— Слушаюсь, ваше величество, — Макаров встал и поклонился. — Разрешите идти собираться?

— Идите. Да, Александр Семёнович, если Горголи закончил здесь дела, то поедете вместе. И я отправлю с вами Сперанского. Будет с Иваном Саввичем приказ о Пожарной службе составлять и на месте, в столице его реализовывать.

Макаров задержался у двери. Уже взявшись за ручку, он повернулся ко мне.

— Война с Францией будет, ваше величество? — спросил он, пристально глядя на меня.

— Да, — я не стал скрывать уже почти очевидное. — Скорее всего, да. Наполеон не просто так решился назваться императором. Чтобы быть императором, нужно править империей. Он не остановится. Только не на полпути. И нам нужно из кожи вон вылезти, но провести её на своих условиях.

— Тогда я прослежу, чтобы Лёнька подтянул свой французский. Он-то больше по Пруссии специалистом был, — и Макаров усмехнулся.

— Думаю, что нужно и капитану Гольдбергу подтянуть свой французский. Я понимаю, он привык к Лондону, но уверен, Ивану Савельевичу понравится Париж, — сказал я, глядя на шефа Службы Безопасности. Макаров снова внимательно на меня посмотрел, а потом склонил голову в знак согласия, после чего вышел из кабинета.

Я же несколько минут смотрел в пустоту, а затем встрепенулся и вышел в приёмную. Там за двумя столами сидели Сперанский и Скворцов, раскладывая бумаги на стопки по только им ведомому принципу.

— Миша, напиши ответ князю Куракину. Пускай он срежет две пуговицы со своего самого скромного камзола и подарит их Талейрану. Заодно пусть узнает, что Наполеон хочет сделать с Луизианой, — быстро сказал я.

— Это как-то связано с письмом князя? — осторожно спросил Михаил.

— Не как-то, а напрямую, — я сунул руку в карман и дотронулся до табакерки. Почему никак не могу её выложить? Сам не понимаю, но эта проклятая табакерка кочует из кармана в карман с завидной регулярностью. У меня часто складывается впечатление, что я скорее рейтузы не надену, но табакерку, которой убили Павла, обязательно суну в карман мундира. — Наполеон станет императором. Он будет стремиться расширить границы империи. А на это нужны будут деньги. А Луизиана Франции не очень-то и нужна. Это только вопрос времени, кому они её продадут, и князь Куракин должен быть первым в списке желающих.

— М-м-м, — промычал Сперанский. Я понимаю его скепсис, но не буду же говорить, что абсолютно точно знаю, что Наполеон продаст эти земли ещё молодым и голодным Штатам.

— Миша, просто напиши, что я велел! Мычать будешь потом. С Горголи помычите, когда вернётесь в Петербург, а там половина начинаний Ивана Саввича уже разрушена, — рявкнул я так, что Илья, сидевший за соседним столом, вздрогнул.

— Слушаюсь, ваше величество, — тут же ответил Сперанский.

— Да, завтра мы с её величеством посетим вечер Демидовой Елизаветы Александровны. Илья, предупреди Зимина, — приказал я, повернувшись к Скворцову.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья тут же вскочил со своего места.

— Ну вот так бы всегда, — и я снова вошёл в кабинет.

Это было вчера, а сегодня я не без удовольствия разглядывал бывшего манвихера. Макаров хорошо постарался, да и сам парень молодец. Если нигде не напортачит, то его может ждать неплохое будущее.

— Ваше величество, о чём вы хотели со мной поговорить? — я повернулся к бледному Строганову.

— Кто это рядом с Крюковым? — я кивнул в сторону Лёньки, на котором повисла симпатичная блондинка.

— Элизабет Виже-Лебрен. Она художница и мечтает написать ваш портрет, — Павел слабо улыбнулся.

— Нет, — я покачал головой. — Нет-нет-нет.

— Почему? Она очень талантлива, — Строганов даже удивился моему категорическому отказу.

— Я не спорю, что она талантлива, вот только её портреты… — я поморщился. — Паша, на её портретах ты похож на нашу Анну Фёдоровну, а она, в свою очередь, на Марию-Антуанетту и брата самой прелестной Элизабет. Я не знаю, кто её вдохновляет, но это явно один человек. И она его черты переносит на все портреты. Даже на автопортрет. Поэтому нет. Я лучше буду позировать кому-то, кто изобразит меня более реалистично.

— Наверное, я вас понимаю, ваше величество, — Строганов закусил губу. — Вы о мадам Виже-Лебран хотели со мной поговорить?

— Нет, Паша, — я осмотрел его с ног до головы. — Вчера я внезапно понял, что всё ещё не назначил президента иностранной коллегии. Чуть позже это будет Министерство иностранных дел, но пока вот так. Как думаешь, ты справишься с этой должностью?

— Я? — Строганов моргнул.

— Да, Паша. Ты прожил много лет за границей. Ты знаешь англичан, а самое главное, ты знаешь Наполеона. Так что завтра получишь приказ о назначении и представишься послам. И ещё, Паша. Нам нужен посол в Лондоне. Не прямо сейчас, но в ближайшее время. Подумай, кого можно туда послать.

И пока он хлопал глазами, я быстро отошёл к Краснову с Розиным, потому что целеустремлённая художница, похоже, решилась на то, чтобы прямо спросить про портрет. Раевский хмыкнул, разгадав мой манёвр, и встал так, чтобы перегородить ей дорогу. Ну вот и хорошо. Пока мои адъютанты обсуждают достоинства присутствующих здесь дам, я смогу как следует всё обдумать.

Глава 3

— Что мы здесь делаем? — камер-паж Саша Чернышёв наклонился к сидящем рядом с ним такому же как и он камер-пажу Павлу Киселёву. — Ты не знаешь, зачем нас пригласили?

— Нет, — Киселёв покачал головой. — Очень может быть, что его величеству снова нужна компания, чтобы куда-то съездить.

— В таких случаях его величество адъютантов своих берёт, — с сомнением в голосе возразил Саша. — Раньше-то вообще один ездить на прогулки любил.

— Однажды мне приказали сопровождать его величество, и Александр Павлович сказал, что ему понравилось со мной разговаривать. Что так ему много интересных идей в голову приходит. — Саша посмотрел на дверь кабинета. — Хотя я и не говорил почти ничего. Больше молчал и слушал.

— Мне тебя было жалко, — Чернышёв внимательно осмотрел Павла. — Я слышал, как граф Кочубей обмолвился, что его величество велел вам Салтычиху показать, — его голос упал до шёпота. — Она, правда, ну, старая ведьма?

— Я как-то особо не обратил внимание, — нахмурился Киселёв. — Больше слушал то, что его величество нам говорил.

— И что он говорил? — Тёмные глаза Саши заблестели. Он придвинулся ещё ближе к приятелю, предвкушая интересную историю.

— Ты в своём уме? — Павел невольно поморщился. — Как я могу что-то рассказать? С нами Макаров Александр Семёнович в Новодевичий монастырь ездил. Я не хочу очутиться в Петропавловской крепости, если он узнает, что я направо и налево о сказанном его величеством болтаю. Оттуда в последнее время не все возвращаются, — добавил он, тихо.

— А-а-а, — протянул Чернышёв. — Ну, тогда, да. Не стоит Макарова дразнить. И что, совсем ничего не можешь рассказать? — спросил он жалобно.

Киселёв прищурился и пристально посмотрел на Сашу. Он хорошо помнил, что говорил Александр Павлович о повышении интереса к книгам если они запрещены. Как-то не особо в это верилось, но почему бы не провести эксперимент. А потом он даже сможет, если наберется смелости, конечно, сказать его величеству, что тот ошибся.

— Могу кое-что рассказать, вроде бы его величество из этого тайны делать не намерен, — Павел огляделся по сторонам. Они сидели в приёмной одни. Илья — секретарь императора Александра как вошёл в кабинет, так и пропал. Поэтому они и начали на такие темы разговаривать. — Но, Саша, ты всё равно не должен болтать.

— Конечно, даю слово, что от меня никто ничего не узнает, — торжественно произнёс Чернышёв.

— Его величество хочет запретить Макиавелли. Чтобы все книги из лавок изъяли и даже из домашних библиотек. — Быстро проговорил Киселёв. Про домашние библиотеки он придумал, ничего подобного ему Александр не говорил, но юноше захотелось таким образом усилить эффект своих слов.

— Зачем? — Чернышёв недоверчиво уставился на Киселёва. — Даже его величество Павел Петрович Макиавелли не запрещал. А ведь он много чего запретил.

— Не знаю, — Киселёв развёл руками. — Говорю только то, что слышал.

— Интересно, — задумчиво проговорил Саша. Он хотел что-то добавить, но тут дверь в кабинет открылась, и на пороге показался секретарь его величества.

— Господа, зайдите, — и Илья отступил в сторону, чтобы оба молодых человека могли беспрепятственно войти в кабинет.

Парни переглянулись и прошли к кабинету императора, с опаской поглядывая на Скворцова. В голове у каждого крутилась одна мысль: что я натворил-то такого, из-за чего меня к самому императору вызвали?

Илья зашёл в кабинет вместе с ними и закрыл дверь. Император Александр стоял возле стола и что-то разглядывал, не обращая внимания на вошедших юношей. Саша с Павлом переглянулись и, весьма синхронно поклонившись, проговорили:

— Ваше императорское величество, — и только лишь поймав насмешливый взгляд Скворцова, парни поняли, что приветствовали Александра с запозданием.

Но император словно не заметил их оплошности. Он продолжал рассматривать что-то на столе. Наконец, повернувшись к камер-пажам, он кивнул им в знак приветствия.

— Павел Дмитриевич, Александр Иванович, подойдите сюда, — и Александр указал им на место рядом с собой.

Киселёв первым сделал шаг, но к столу они с Чернышёвым подошли вместе, и уставились на разложенную на столе… форму?

— Что скажете? — спросил император. — Князь Багратион выполнил мою давнюю просьбу, переданную ему Сперанским и попытался создать удобную полевую форму. Он сейчас с инспекцией в Казани, — Александр на мгновение задумался, — вероятно, в Казани. Во всяком случае, курьер с посылкой прибыл именно оттуда. Так что скажете?

Саша незаметно вытер о штаны внезапно вспотевшие руки и принялся пристально разглядывать мундир. А Павел начал отвечать на вопрос Александра:

— Она почти не отличается от той, что сейчас принята в войсках, — сказал Киселёв осторожно.

— Вот именно, — задумчиво проговорил император и повернулся к Илье. — Убери её, это точно не то, что я хочу получить. Нужно думать.

Скворцов собрал разложенную на столе форму и вынес из кабинета, а Александр развернулся к застывшим на месте камер-пажам. Он уже открыл рот, чтобы начать разговор, но за дверью послышался шум.

* * *

— Куда вы рвётесь, господин Мухин⁈ — голос Скворцова возле двери заставил меня замереть на месте. Стоящие напротив меня мальчишки тревожно переглянулись и вдруг встали так, чтобы закрыть меня собой. — Ефрем Осипович! Николай Петрович! Прекратите немедленно!

— Нет уж, я первым дойду до его величества, чтобы прекратить уже эту дурную практику что-то делать за счёт полиции! Прекратить раз и навсегда! — пропыхтел Архаров.

— Василий Иванович, что вы стоите столбом, сделайте что-нибудь! — Судя по некоторой приглушённости Скворцова придавили к двери. А Зимин растерялся и не знал, что делать.

Я нахмурился, шагнул к двери, но тут послышались глухие маты, и вскоре наступила тишина. Тогда я рванул дверь и отскочил в сторону, потому что на меня начал падать Илья. Скворцов взмахнул руками и умудрился сохранить равновесие, устояв на ногах.

— В кабинет, живо, — процедил я, и секретарь тут же очутился в комнате, прикрыв за собой дверь. — Как их вообще пропустили в таком настроении? — Резко спросил я у Ильи.

— Они пришли по отдельности, просить срочную аудиенцию у вашего величества. — Отрапортовал Скворцов. — Точнее, Архаров пришёл просить об аудиенции, а Мухин принес прошение. Или донос. Или рапорт. Я не успел вскрыть, поэтому не знаю, что у него там. — По виску Ильи пробежала капля пота, но он не обратил на неё внимания. — Так что пришли они по отдельности, но когда увидели друг друга, то… вот.

— И что они не поделили? — Я задумчиво посмотрел на дверь. — Кто такой Мухин?

— Ефрем Осипович, — тут же ответил Скворцов. — Адъюнкт Медико-хирургической академии и главный врач Голицынской больницы.

— А ему-то что за дело до Архарова? — я удивлённо посмотрел на Скворцова.

— Я не знаю, ваше величество, — Илья покачал головой. — Не успел спросить, когда они к дверям ломанулись.

— Чёрт знает что, — процедил я сквозь зубы. Вроде бы отучили уже Архарова от подобных выходок. Но нет, порой проскакивают. Николай Петрович потом извиняется, клянётся, что больше никогда не позволит себе ничего подобного, но рецидивы всё-таки иногда случаются. — Давай сюда Мухина.

— А, ваше величество, — и Скворцов бросил взгляд на мальчишек, которые сейчас делали всё, чтобы привлечь к себе как можно меньше внимания. — Понятно, — и Илья вышел.

Практически сразу дверь снова распахнулась, и в кабинет зашел рослый, сухощавый мужчина. На его лице выделялся мясистый нос под высоким лбом. В целом главный врач Голицынской больницы производил довольно приятное впечатление.

— Ваше императорское величество, — Мухин поклонился. Выглядел он устало и явно терялся, не зная, что ему сейчас делать.

— Что за разногласия у вас случились с Николаем Петровичем? — сразу же спросил я. Не люблю тянуть кота за причинное место. В отдельных случаях, конечно, без этого не обойтись, но вот сейчас было бы лишним.

— Позвольте мне кое-что пояснить, ваше величество, — вздохнул Мухин. — Дело в том, что в Голицынской больнице я работаю без оклада. На то есть несколько причин. Я помогаю неимущим, как и все доктора, что служат под моим руководством. К тому же на базе этой больницы я могу обучать своих студентов. Я больше хирург, специализирующийся на травмах, а также анатом. И я часто помогал полиции, определяя, из-за чего произошла смерть того или иного человека. Я даже придумал название новой дисциплины — полицейская медицина. Если, конечно, когда-нибудь такой курс позволят преподавать в университете. Я делаю это для полиции совершенно безвоздмездно, прекрасно понимая необходимость данных заключений. Но Архаров имеет наглость…

— Так, стоп, — я поднял руку, прерывая гневную речь Мухина, — если вы помогали Николаю Петровичу, то почему у вас произошёл конфликт? — я невольно нахмурился.

— В Голицынской больнице все врачи служат без оклада! — вскричал Мухин. — Мы не жалуемся, упаси боже. Мы сами пошли на это. Кто-то практикуется, кто-то повышает навыки. У всех свои причины работать бесплатно, а Николай Петрович нагло переманивает тех врачей, что обучаются у меня полицейской медицине! У них в таком случае просто не останется времени для помощи страждущим!

— И его в какой-то мере понять можно, — задумчиво проговорил я. Похоже, проблема назрела до такой степени, что откладывать реформу подготовки медицинских кадров уже попросту невозможно. — Вы сможете возглавить кафедру судебной медицины, если я распоряжусь открыть её при Медико-хирургической Академии?

— Ваше величество, пожалуйста, дайте мне немного времени, чтобы в себя прийти, — попросил Мухин, закрыв глаза. Молчал он где-то с полминуты, а когда открыл глаза, то уточнил. — Кафедру полицейской медицины?

— Да, конечно, полицейской, а я как сказал? — я внимательно посмотрел на него и увидел в глазах смятение.

— Кафедру? — переспросил Мухин. — Не курс, а целую кафедру?

— А что вас удивляет? — я скупо улыбнулся. — Николай Петрович чуть душу из вас не вытряс и двери в мой кабинет почти сломал, едва не покалечив моего секретаря. Нам нужны судебные… простите, полицейские медики. Они нам очень нужны. Нам вообще нужно как можно больше врачей.

— Почему вы называете полицейскую медицину судебной, ваше величество? — осторожно спросил Мухин.

— Понятия не имею, — я развёл руками. — Мне кажется, что так звучит благозвучней.

— Да пожалуй, вы правы, ваше величество, — немного подумав, ответил Мухин. — Так звучит намного благозвучней. А что мне делать с Архаровым.

— Уж поделитесь врачами с Николаем Петровичем, сделайте доброе дело. К тому же очень скоро будет проводиться реформа образования, и все медицинские кафедры будут выведены в отдельные университеты и академии. Не медико-хирургическая академия, а просто медицинская, в которой будет отдельная хирургическая кафедра. Отдельная кафедра травматологии, акушерства, внутренних болезней и прочее. Мы с Мудровым уже обсуждали этот вопрос. Так что в ближайшие пять лет начнём реализовывать. Потому что нам очень нужны врачи. — Я замолчал, а затем добавил. — Даже учрежу стипендии для тех студентов, кто не сможет сам оплатить обучение. С условием, что они будут работать по специальному распределению, естественно.

— Я так понимаю, что основой реформы будет заниматься Мудров Матвей Яковлевич? — спросил Мухин, когда я замолчал. Дождавшись моего утвердительного кивка, Ефрем Осипович продолжил. — Могу ли я, с вашего позволения, порекомендовать ему открыть бесплатные клиники при каждом университете и академии? Так будет проще учить будущих докторов. Я понимаю, что это очень дорого и ляжет большим бременем на казну, но мы могли бы часть средств получать в виде благотворительности.

— Да, — просто ответил я. — Более того, как главный врач бесплатной больницы, вы, Ефрем Осипович, должны точно знать сколько стоит ежемесячное и ежегодное содержание. Так что подайте Матвею Яковлевичу ещё и эти расчёты вместе с предложением. И поделитесь с Архаровым докторами. — Снова повторил я, давая понять, что аудиенция окончена.

Мухин был очень умным человеком. Он сразу всё понял и поспешил откланяться. Когда дверь за ним закрылась, я повернулся к парням.

— Ну что же, предоставим Николаю Петровичу слегка остыть, — сказал я, задумчиво разглядывая мальчишек. Они такие разные: Киселёв более рационален. Он гораздо серьёзней Чернышёва, не такой порывистый. Но как они вместе встали передо мной, чтобы защитить от гипотетической угрозы. Интересные ребята, что уж говорить.

— Ваше величество, — тихо проговорил Киселёв. — А зачем вы хотите взвалить бесплатные больницы на казну?

— Да, ваше величество, — поддержал его Чернышёв. — Пускай бы оставались благотворительными.

— Я считаю, что армия, образование, полиция, судебная система и медицина должны быть целиком и полностью государственными. — Ответил я им после минутного молчания. — Я как-нибудь расскажу, почему так думаю. А пока хочу предложить вам сопровождать меня на прогулке.

Мальчишки переглянулись, а потом Киселёв осторожно спросил.

— А куда мы поедем прогуливаться, ваше величество?

— Мы поедем в сельцо Анашкино Троицкой волости Звенигородского уезда Московской губернии, — я улыбнулся. — Возьмите немного вещей, потому что мы там заночуем.

— Да, но… — они в который раз переглянулись и тут же выпалили весьма синхронно. — Слушаюсь, ваше величество.

— Идите, собирайтесь. — Я махнул рукой. — Да, Павел Дмитриевич, Александр Иванович, можете всем, кто будет вас спрашивать, сообщать, что должности камер-пажей за вами пока сохранены.

Они в который раз переглянулись и почти выбежали из кабинета. Я же некоторое время смотрел им вслед, а затем подошёл к двери. Мне до сих пор не хватает в этой эпохе всего трёх вещей: телефона, нормальных дорог и механических средств передвижения. Да, ещё ширинки. Вот ширинки мне порой очень не хватает. А сейчас я тоскую по телефону и его производному — селектору.

Открыв дверь, я посмотрел на сидящего в кресле для посетителей Архарова. Он сидел, опустив голову, а по обе стороны от хулигана стояли Зимин и Бобров и что-то ему тихо выговаривали. Увидев меня, Архаров встал, но продолжал разглядывать пол под ногами.

— Вася, готовь выезд, — обратился я к выпрямившемуся Зимину. — Кто будет возглавлять отряд охраны? Юра? — и я повернулся к Боброву.

— Да, ваше величество, — ответил Бобров. — Её величество не едет?

— Нет, — я покачал головой. — Киселёва и Чернышёва учитывай. Я в последний момент решил их с собой взять.

— Хорошо, ваше величество, — Бобров, явно колеблясь, посмотрел на Ахрарова.

— Не бойся, Юра. Николай Петрович больше не будет буянить, — я усмехнулся. — Правда ведь, Николай Петрович?

— Простите, ваше величество, — тяжело вздохнул Архаров. — Не сдержался я. Итак, всё с боем вырывать приходится, так ещё и Мухин решил докторов своих в полицию на оклад не пускать. Жаловаться вон прибежал. А как нам без докторов специально обученных работать прикажите? Хорошо ещё Александр Семёнович расщедрился и теперь информацию, коя не касается Службы Безопасности, Климов мне передает. Но это я так понимаю, за марвихеров Макаров отдариваться начал. А остальные только и мечтают кусок побольше прямо из глотки вырвать.

— Ну так времена такие. Всё меняется стремительно, вот и пытаются многие успеть за этими изменениями. — Ответил я, разглядывая его.

Архаров дрожит над своим детищем. Он и Макаров. Остальные всё-таки поспокойнее. Но если Макарова боятся, слишком уж репутация за бывшей Тайной канцелярией закрепилась специфическая, то Архарову действительно приходится биться за место под солнцем. Но ничего, он крепкий. Если в то время, когда до полиции, по большому счёту, никому дела не было, справился, то теперь и подавно всё у него получиться. Тем временем Зимин с Бобровым, убедившись, что Архаров пришёл в себя, ушли готовиться к поездке.

— Это точно. Всё слишком быстро меняется, — кивнул главный полицейский. — Порой кажется, что мы, старики, не успеваем за всеми изменениями.

— Это вы-то не успеваете, Николай Петрович? — я удивлённо посмотрел на Скворцова. А Илья, в свою очередь, уставился на Архарова. — Побойтесь бога, так говорить. Да, я попросил Мухина поделиться с вами докторами. Ефрем Осипович обещал не слишком лютовать. Он ещё и подготовит их как раз по полицейской части, если вы хорошо его попросите.

— А вот это хорошие новости, просто замечательные, — Архаров расплылся в улыбке. — Так я пойду, ваше величество? Надо бы у Ефрема Осиповича прощение попросить да обсудить нашу дальнейшую работу.

— Идите, — я махнул рукой. — Илья, с нами не едешь. Мне нужно, чтобы во дворце хоть один здравомыслящий человек остался. Зимин не сможет за всем уследить, а своих адъютантов я с собой забираю.

— Слушаюсь, ваше величество, — Скворцов наклонил голову. Он уже почти освоился. Тем более что сейчас, после отъезда Сперанского в Петербург, у него не оставалось выхода.

Я же окинул взглядом приёмную, покачал головой и пошёл готовиться к поездке. Она была запланирована неделю назад. Изначально Лиза хотела поехать со мной, но сегодня утром она почувствовала себя нехорошо. Мы вместе с Мудровым решили, что ей лучше остаться дома. Елизавета огорчилась, но рисковать ребенком она не согласилась бы ни за что, поэтому не сильно возражала. К тому же я новое производство хотел посетить, а не театр с хорошенькими актрисами в торжественной обстановке открывать.

Это был завод по переработке сахарной свёклы в сахар. Как оказалось, первым, кто додумался до этого, был наш изобретатель Есипов Яков Степанович. Он придумал, как добывать сахар из свёклы ещё при Сашкиной бабке, вот только денег для дальнейших изысканий у него не было. Пока он не столкнулся с генералом Егором Ивановичем Бланкеннагелем. Егор Иванович сумел пробиться ко мне на аудиенцию и попросил кредит. Я его выслушал и в ответ предложил наладить производство на паях. Тем более Есипов был полон идей, а я прекрасно знаю, что все эти идеи будут реализованы, но только по истечении времени. И зачем тянуть, когда есть такая замечательная возможность, хоть в чём-то быть первыми, да ещё и ускакать на десяток лет вперёд?

Бланкеннагель развил просто сумасшедшую деятельность, и пару недель назад мне доложили, что завод заработал. Шла обкатка технологии, и мне нужно было посмотреть, на каком этапе находится производство. А ещё позаботиться о надёжной охране. Промышленный шпионаж никто не отменял. Да что уж тут говорить, когда я сам не гнушался им пользоваться.

На этот раз я изменил себе и предупредил Егора Ивановича о своём визите заранее. Не то, что я начал страдать повышенным человеколюбием, нет. Просто нам предстояло заночевать в его вотчине, и свалиться целой толпой на голову Бланкеннагеля было бы настоящим свинством.

Свернув в очередной коридор, я услышал громкие всхлипывания и затормозил, чтобы выяснить, кто так горько рыдает.

— Ну что вы, дорогая, держите себя в руках, — незнакомый женский голос заставил меня остановиться.

— Ах, Варвара Ильинична, не вас гонят прочь от двора, — всхлипнула Нарышкина Мария Антоновна. — Не вам её величество так надменно сказала, что не желает видеть, по крайней мере, до тех пор, пока я не смогу без запинок назвать имя отца моего ребёнка. Как она могла мне такое сказать? — И Мария Антоновна снова всхлипнула. — А вы зря приехали. Несмотря на заверения Марии Фёдоровны, вас не сделают её фрейлиной без одобрения его величества. А он недавно Гагарину утвердил статс-дамой её величества вдовствующей императрицы.

— Я не думаю, что всё так серьёзно, — пробормотала неизвестная мне Варвара Ильинична.

— О, всё ещё серьёзней. — Мария Антоновна фыркнула. — Его величество намерен сократить количество придворных, и я лично слышала, как Елизавета Алексеевна сказала: «Ну, слава богу. Теперь я смогу избавиться от всех этих великосветских ветрениц. При мне останутся лишь те дамы, кто вопреки моде на распутство, верны своим мужьям!». Уж кто бы говорил…

— Тише, не стоит злословить на счёт её величества. У Макарова, говорят, везде шпионы, даже среди двора. — Укоризненно произнесла Варвара Ильинична. — Но, конечно, это как-то звучит… странно.

— Она просто боится, что его величество наконец-то снимет траур по отцу и увидит, что окружён прелестнейшими женщинами. Вот тогда я точно посмеюсь…

Я не стал дослушивать. И так понятно, о чём пойдёт речь. Вот только я не знал, что Лиза своё неважное самочувствие начнёт выплёскивать на этих… хм… не слишком разборчивых дам. А ещё я не знал, что она тяготится присутствием женщин, половину из которых приписывают мне. И я не знаю, как ей помочь. Хотя… Раз беременная императрица вслух изъявила желание видеть возле себя исключительно преданных хотя бы друг другу супругов, то, как я могу противиться её маленькому капризу?

Развернувшись, я быстро направился в приёмную. Скворцов вскочил, удивлённо глядя на меня.

— Ваше величество, что-то случилось? — спросил он немного растерянно.

— Да, случилось, — я внимательно посмотрел на него. — Как ты относишься к сплетням?

— Простите, ваше величество, что? — Илья моргнул.

— Только не пытайся меня убедить, что тебя ни разу не приглашали ни в один салон, — я смотрел на него скептически.

— Приглашали, зачем мне это отрицать? — Скворцов подал плечами.

— Значит, сегодня ты примешь приглашение. И, когда дойдёт очередь до сплетен, расскажешь, что её величество выгнала сегодня Марию Антоновну Нарышкину. И заявила, что не желает видеть подле себя много порока. Что это неполезно для ребёнка. Ну, придумай что-нибудь. Что Мудров выразил опасения насчёт разных дурных болезней.

— А Елизавета Алексеевна действительно что-то подобное говорила? — осторожно спросил Илья.

— Да. Она неважно себя чувствовала и расстроилась из-за отмены поездки, так что действительно много чего наговорила. И об этом, и без тебя всем будет известно. Ты же скажешь, что я слаб, и не сумел ей отказать в её маленькой прихоти. — Я задумался. — Да, именно так. И готовься к взяткам.

— Мне их и так предлагают каждый день, — буркнул Илья.

— О, на этот раз всё будет куда интересней. — Я похлопал его по плечу. — Развлекайся.

И я оставил его стоять посреди приёмной, обдумывая мой приказ, и поспешил уже в свои апартаменты, где меня ждал Кириллов, чтобы помочь уже одеться для выезда.

Глава 4

Идея поехать верхом оказалась не самой лучшей. Нет, если бы я выехал в карете или в санях, то итог был бы тот же. Но, во всяком случае, я не напоминал бы весьма оригинальный сугроб, когда зашёл в обеденный зал этой подмосковной почтовой станции. И ведь ничто не предвещало такой резкой смены погоды. Когда мы выезжали, на небе не было ни облачка, стоял прекрасный, слегка морозный день. Снега было ещё немного, дороги не заметены, так что ехать верхом было сплошным удовольствием.

А потом налетел ветер, небо очень быстро обложило тучами, и пошёл снег. Сначала он падал крупными хлопьями, а потом началась метель. Ветер дул нам прямо в лица, и ни черта не было видно. Последнюю версту пробирались пешком, ведя лошадей на поводу. Хорошо ещё, что почтовая станция неподалёку оказалась.

— Ну и погодка, — Зимин стряхивал снег со своей одежды, а мальчишки, Киселев с Чернышевым, бросились помогать мне раздеться, чтобы просушить мои шинель и шляпу. — И с чего поднялось-то?

— Да кто бы знал, — ответил я раздражённо. — Чернышёв! Хватит трясти мою шинель! Займись уже собой.

— Слушаюсь, ваше императорское величество, — крикнул парень, но, вместо того, чтобы начать уже раздеваться, принялся развешивать мою шинель рядом с печкой. Вот же неугомонный.

— Ваше величество, да как же так? — ко мне вопя и, заламывая руки, пытался пробиться станционный смотритель. — Как же вот так, без предупреждения?

— Погоде обычно плевать на каких-то там людишек. Она вносит коррективы на своё усмотрение, — ответил я ему, правда, настолько тихо, что не уверен, расслышал ли он мои слова. Зато их прекрасно расслышал Бобров, стоящий рядом. Юра покосился на меня, но ничего не сказал. Тогда я повернулся к нему и спросил ещё тише. — Как зовут станционного смотрителя?

— Савинов Илья Иванович, — также шёпотом ответил Бобров.

— Илья Иванович, прекратите доводить себя до удара. Мы не собирались заезжать к вам без предупреждения. — Я повернулся к смотрителю, замершему от осознания, что Император! обращается именно к нему. — Нас застала непогода в самый неподходящий момент, как, подозреваю, большинство ваших гостей. Так что не нужно каких-то особых церемоний. Просто распорядитесь приготовить нам горячий чай. Как только погода станет приемлемой для путешествий, мы продолжим путь.

— Конечно, ваше величество, я сейчас… Я распоряжусь приготовить комнаты…

— Не стоит, Илья Иванович, — прервал я его. — Надеюсь, что столь внезапно начавшаяся буря вскоре прекратится. Так что я вполне могу посидеть в общем зале. Лучше организуйте на столы.

— Я прослежу, — тут же высказался Зимин и выдвинулся в направлении станционного смотрителя.

Вася крепко взял Савинова чуть повыше локтя. По лёгкой гримасе, промелькнувшей на лице смотрителя, можно было сделать вывод, что Зимин сжал пальцы слишком сильно, намеренно причиняя лёгкую боль. Возможно, он сделал это для того, что бы Савинов пришел наконец-то в себя и начал соображать более рационально.

— Думаю, нам стоит пройти за ними, иначе господина Савинова действительно хватит по дороге удар, и мы будем вынуждены пить чай, стоя возле входной двери. И это при условии, что кто-то догадается нам его принести. — Произнёс я иронично и бросил взгляд на Чёрнышова. — Саша, твою мать, оставь уже мою шинель в покое! Раздевайся и пошли в зал. Нам всем только заболеть не хватало.

Чернышёв покраснел так, что даже уши запылали. Стянув шинель, он повесил её рядом с моей и поспешил занять своё место рядом с Киселёвым.

Бобров встал впереди, и мы выдвинулись в направлении зала. Практически все столы были заняты, и именно это вызывало у станционного смотрителя предынфарктное состояние. Пока он мучительно размышлял над тем, кого можно попросить потесниться, я, в свою очередь, осмотрел зал. Внезапно мой взгляд зацепился за знакомое лицо.

— Ну что же, господа, думаю, дамы не будут возражать, если мы составим им компанию, — сказал я вполголоса и направился прямиком к столу герцогини де ла Тремуль, принцессы де Тарант. — Мадам, позволите несчастным путникам, застигнутым бурей, присоединиться к вам? — Спросил я достаточно любезно.

— Ваше величество, — Она приподнялась, чтобы поприветствовать меня, и снова села на своё место. — Конечно, кто бы мог отказать вам.

— О, ваше величество, эта буря была такой внезапной, — прощебетала вторая женщина, сидевшая за довольно большим столом, за которым можно было уместить весь мой отряд, если немного потесниться. Я сразу же узнал её. Это была художница Виже-Лебрен. — Она всех нас, похоже, загнала сюда.

— А вы всё же решили покинуть Россию? — спросил я, усаживаясь напротив французской принцессы.

— После «беседы» с этим вашим Макаровым, у меня просто не оставалось выхода. — Сухо ответила принцесса.

— Странно видеть вас без Варвары Николаевны Головиной. Вы же просто неразлучны, — я внимательно смотрел на неё.

— Я пригласила Варвару пожить в нашем замке. Но, из-за этого вашего приказа, полагаю, она нескоро посетит Францию.

— Ну, почему же, если у них всё замечательно в их поместьях, то они вполне могут путешествовать, — ответил я принцессе, сохраняя на лице любезную улыбку.

— Это несправедливо, — она покачала головой.

— Наоборот, я забочусь исключительно об их благосостоянии, — я приложил руку к сердцу. — Впрочем, если Варвара Николаевна так сильно жаждет поехать в Париж, чтобы ещё раз взвесить все преимущества католической веры, в которую вы так настойчиво просите её перейти, то я возражать не буду. — Мой взгляд заледенел. Я сам это почувствовал, а принцесса вздрогнула и слегка отпрянула. — Вы же, безусловно, поддержите подругу и обеспечите ей достойное содержание, не так ли?

— Я? — Луиза де Тарант моргнула.

— Конечно, — я снова благожелательно улыбался. Она, похоже, так и не поняла, за что именно её попросили покинуть Россию. — В конце концов, по моим сведениям вашему мужу герцог Баденский назначил пенсию. Что неудивительно, герцог де ла Тремуль командовал его армией.

— Мой муж? — растерянно проговорила принцесса и удивлённо посмотрела на художницу. Виже-Лебрен сидела тихо-тихо, стараясь не привлекать к себе внимания.

— У вас есть муж, мадам, — спокойно напомнил я де Тарант о существовании герцога. — Увы, но это так. Надеюсь, я этим сообщением вас не разочаровал, — в этот момент Зимин притащил самовар и поставил на стол. — Просто потрясающе, — я улыбнулся, рассматривая этого монстра.

К нашему столу подбежал Савинов, который тащил огромный поднос, заставленный так, что бедный Илья Иванович слегка кренился, с трудом удерживая его.

— Ваше величество, чай, бублики с пылу с жару, мёд…

— Не суетитесь, Илья Иванович, — Бобров встал и отобрал у него поднос. — Будет весьма неловко, если вы сейчас все эти вкусности опрокинете и прямо на его величество. Или, упаси боже, на присутствующих здесь дам.

— Да-да, конечно, — Савинов преданно посмотрел на меня. — Может, чего-то ещё, ваше величество? Чего-то особенного?

Я только кашлянул в кулак. С языка так и рвалось: «Ну что ты можешь мне особенного предложить? Травки и девочек в приватном кабинете?». Но сказал я другое.

— Ничего пока не нужно, Илья Иванович. Если что-то понадобится, то Бобров сразу же вам мою просьбу передаст.

Савинов поклонился и удалился от нашего стола с заметным облегчением. Я же как можно незаметнее осмотрел зал. Практически все путешественники то и дело бросали на меня быстрые взгляды. Кое-кто так глаз не сводил. Но подходить или сделать ещё какую-нибудь глупость в этом роде никто не пытался. Тем более что Зимин быстро освободил три соседних столика, и теперь за ними сидели его гвардейцы.

— Я никак не могу привыкнуть к этому чудовищу, — нарушила воцарившееся молчание Виже-Лебрен, указывая на самовар.

— А мне кажется, что они очень удобные, — ответил ей Киселёв и слегка покраснел, когда художница улыбнулась ему.

Зимин тем временем весьма ловко налил мне чай и вопросительно посмотрел на принцессу. Она правильно расшифровала его взгляд и поморщилась.

— Как вы, моя дорогая Элизабет, не можете привыкнуть к этому… — она не смогла найти во французском языке перевода для самовара, поэтому продолжила, — так и я никак не смогла приучить себя к чаю. Хотя пока я жила в Лондоне, мне приходилось пить чай целыми днями. Англичане очень трепетно относятся к этому напитку.

Она слегка пришла в себя и решила сменить скользкую и опасную для себя тему для разговора. Я внимательно смотрел, как принцесса подняла чашку с уже остывшим кофе и поднесла её к губам. А ведь она действительно, похоже, не поняла, почему Макаров попросил её собирать монатки.

Французская принцесса, которую Павел притащил из своей поездки по Европе, ещё даже не будучи императором, проживала в России полностью за счёт казны. И имела неплохое такое содержание. У меня появился всего один вопрос, когда я узнал об этом, а с хера ли такая щедрость? Ну, ладно, вопрос с приживалами и приживалками я собирался решить очень кардинально, одновременно с сокращением двора. Когда Васильев предоставил сумму, которую мы на этом в итоге сэкономим, я чуть со стула не упал. Что это вообще за аттракцион невиданной щедрости, вашу мать?

Но не щедрое содержание стало причиной того, что принцессу де Тарант попросили на выход. Она была ревностной католичкой и состояла в активной переписке с иезуитами и неким Жозефом де Местром. Последний порекомендовал ей создать при Российском дворе католический кружок и начать активно проповедовать среди Российской знати. И она почти уговорила Головину перейти в католичество. И, какая неожиданность, Варвара Николаевна была одной из немногих дам, приближённых к Лизе. И это я не знаю, кого ещё де Тарант удалось уговорить. А ведь принцесса была первой, кто прибежал в Михайловский замок, чтобы Лизе выразить сочувствие. В общем, мне такого геморроя было не нужно. Мне масонов хватало по горло.

Во Францию де Тарант никто не гнал. Она вполне могла уехать обратно в Лондон. Или к мужу в Баденское герцогство, если бы вспомнила, что какой-то там герцог де ла Тремуль вообще существует. Но Луиза захотела вернуться в Париж. И это её право. Мне, если честно, плевать, как они с Наполеоном будут ладить.

— Я получила письмо от матери, — теперь уже сама принцесса решила нарушить воцарившееся молчание. — Она пишет, что этот корсиканский выскочка хочет стать императором. Да кто его признает императором? — и она поставила чашку на стол.

Я не стал её огорчать тем, что возможно, если мне это будет выгодно, я признаю Наполеона императором. На самом деле, это признание ни на что не повлияет. Хотя может так получиться, что оно будет значить многое. Во всяком случае для самого Наполеона.

— Его может признать императором король Георг, — тихо сказала Виже-Лебрен, а я внимательно посмотрел на неё. Не так уж и проста эта маленькая художница. — Если будет пребывать в своём ужасном состоянии. Раньше хотя бы его высочество принц Уэльский мог сдерживать его безумные порывы, а теперь, говорят, его высочество арестован, — добавила она шёпотом.

— Да что вы говорите? — я покачал головой. — Какой кошмар. У меня до сих пор нет посла в Лондоне, поэтому, вести из Англии доходят до меня с запозданием. Какие жуткие вещи, оказывается, творятся в мире.

И тут я почувствовал на себе пристальные взгляды. Чуть повернувшись, успел заметить, что на меня смотрят все: Раевский и Краснов с одной стороны, а мальчишки Киселёв и Чернышёв, с другой. Но парни быстро опомнились и отвели взгляды, занявшись своим чаем с бубликами. И что их, интересно, так поразило? Вроде бы я ни с одним из них дела в Англии не обсуждал. Но они не дураки, даже камер-пажи. И вряд ли могут на секунду представить, что у нас вообще ни одного человека в Лондоне нет, кто снабжал бы меня и Макарова информацией.

Так что того же Раевского надо уже привлекать к обсуждениям, чтобы конфуза в будущем избежать. Всё-таки они доказали уже свою преданность, да и как-то это нехорошо, когда никому не доверяешь. В груди сразу щемить начинает, а так и до раннего инфаркта недалеко. Его здесь, кстати, весьма образно «грудной жабой» называют. А Раевского надо привлекать первым, потому что у него есть совесть. И он сможет меня тормозить, если я совсем зарываться начну. С недоотравительницей Кочубея у него вполне получилось меня от убийства отговорить.

Тем временем молчание затягивалось, но неформальность обстановки буквально заставляла снова начать разговор. Даже удивительно, насколько быстро непогода может разрушить ту грань, что отделяет людей друг от друга. И ведь никого сильно не удивляет, что мы все сидим сейчас за одним столом.

— Ваше величество, — Луиза де Тарант решила нарушить молчание. — Я могу поинтересоваться, куда именно вы направлялись, когда вас застала непогода?

— По делам, — обтекаемо ответил я. — У меня была назначена встреча. Надеюсь, если я прибуду позже оговорённого времени, это не станет неприятным сюрпризом.

— Полагаю, что дама будет ждать вас столько сколько потребуется, — тонко улыбнувшись, ответила мне принцесса и милостиво кивнула Зимину, позволяя, наконец, налить себе чай. Видимо, холодный кофе вдохновлял её даже меньше, чем самовар.

— Дама? А почему вы решили, что я направился к даме? Да ещё прихватив с собой целую свиту? — я нахмурился, пытаясь понять логику де Тарант, позволившую ей прийти к такому выводу. — Разве не принято навещать даму, соблюдая таинственность и осторожность?

— Я не знаю, ваше величество, — принцесса явно растерялась и посмотрела на художницу. Виже-Лебрен сидела, нахмурившись, явно раздумывая над тем, что именно будет делать, например, Краснов, когда я с вероятной дамой уединюсь. — Возможно, у вас какие-то отдельные, весьма пикантные договорённости. — И она понимающе улыбнулась.

Краснов не выдержал и хохотнул, и тут же замаскировал смех приступом кашля. Я посмотрел на него сузившимися глазами.

— Что тебе показалось таким смешным, Саша? — спросил я ласково.

— Я представил себе достоинства этой, безусловно, прелестной шалуньи, — пробормотал Краснов, обводя взглядом толпу мужиков, представляющих мой отряд. Отдельно осматривались Киселёв с Чернышёвым, ещё не тянувших на почётное звание героев-любовников.

— Саша, ешь бублик, — посоветовал я ему и повернулся к де Тарант. — Я, разумеется, не к даме еду. Увы, это действительно дела. Иначе я не потащил бы с собой Краснова. Зачем мне подвергать даму искушению и своими руками представлять ей возможного соперника. А ведь ещё Бобров есть, — Юра при моих словах как раз глотнул чай, и, предсказуемо подавился. Он покраснел и бросил на меня возмущённый взгляд. Я же несколько раз стукнул его по спине, а женщины принялись с интересом его разглядывать.

— Вы так шутите, ваше величество, — принцесса натянуто улыбнулась.

— Да, шучу. И, нет, я не буду говорить Бланкеннагелю Егору Ивановичу, что его приняли за женщину, — ответив ей, я бросил взгляд в окно. Мне показалось, или слегка посветлело, и снег уже не валил сплошной стеной.

— О, простите, ваше величество, — и Луиза опустила глаза.

— Ничего, мадам, не сомневаюсь даже, ваша версия — это первое, что пришло в голову половине присутствующих здесь людей. — Я посмотрел на чай. Ещё, что ли, чашку выпить?

— А вторая половина? — лукаво улыбнулась Виже-Лебрен.

— А вторая половина гадает, к кому из вас я всё-таки приехал сюда на свидание, — когда я это сказал, закашлялись уже Киселёв с Чернышёвым. Не обращая на них внимание, я задал вопрос, интересовавший меня сейчас гораздо больше мальчишек. — А что ещё писала вам ваша матушка, мадам?

— О, она писала совершенно невозможную вещь, — тут же переключилась на сплетни принцесса. — По Парижу ходят упорные слухи, что Талейран, решил воспользоваться слабостью Наполеона к мадемуазель Жорж, и обвинил герцога Энгиенского в том, что тот несколько раз навещал Францию. И что несчастный Луи связан с роялистами, мечтающими возродить династию Бурбонов. — Последнюю фразу она произнесла, вполголоса и наклоняясь в мою сторону.

— Это нормальное желание одного из последних Бубронов возродить династию, — ответил я, мучительно вспоминая, что мне говорили про этого герцога. Получалось, что почти ничего не говорили. Этот принц Конде был, мягко говоря, инертным типом, и вряд ли мог претендовать на корону. — Он же сейчас проживает в…

— В Баденском герцогстве, — быстро ответила мне де Тарант.

— Как и ваш супруг, к слову, — я снова напомнил ей о том, что она замужем. — Похоже, у герцога Баденского много лишних денег, раз он столь знатным лицам выделил содержание и приличные дома для проживания. Сомневаюсь, что герцог Энгинский может обойтись без небольшого двора.

— Карл-Фридрих вполне может себе это позволить. После слияния Баден-Бадена и Баден-Дурлаха, у него появилось немало дополнительных ресурсов. — Ответила чопорно принцесса.

— И это очень интересно на самом деле, — я снова посмотрел в окно. — Карл-Фридрих не любит Наполеона, и герцогу Энгиенскому нечего опасаться. Но при чём здесь мадемуазель Жорж?

— Ах, Луи всегда был неравнодушен к прелестным актрисам… — И тут выглянувшее солнце заглянуло в зал, осветив наш стол. — О, неужели кончился этот ужасный снег? Ваше величество, мы можем ехать? Возможно, мы успеем попасть на станцию, где у нас уже заказаны комнаты для ночлега. — Луиза посмотрела на меня умоляюще.

— Конечно, мадам, не смею вас задерживать, — я встал, и мои офицеры последовали моему примеру.

Когда женщины ушли, поспешив продолжить путешествие, а суматоха в зале улеглась, ко мне подошёл Зимин.

— Выдвигаемся, ваше величество? — спросил он, посматривая в окно.

— Нет, ждём ещё двадцать минут. Такие просветления могут быть временным явлением. Не хотелось бы снова попасть в буран, чтобы пришлось возвращаться. — Ответил я задумчиво, глядя в чашку с чаем. — Плесни мне горячего, — наконец, я протянул чашку Зимину и взял бублик. — Как-то не вериться, что герцог Энгиенский настолько идиот, а Наполеон так глуп, что не предвидит последствий увлечения этой певичкой.

— Почему вы думаете, что эта история — неправда? — Раевский спросил за всех. А Чернышёв даже жевать перестал, навострив уши.

— Ну, почему же, неправда? Правда, — я усмехнулся. — Всё, кроме мадемуазель Жорж. Принц Конде герцог Энгиенский может стать королём возрождённой династии, всё-таки он Бурбон и не самый последний из этого семейства. Хочет ли он этого, я не знаю. Хочет ли от него избавиться Наполеон — конечно. Странно, почему герцогу раньше несчастный случай не организовали.

— Несчастный случай? — Киселёв уставился на меня во все глаза. Хорошо ещё мои адъютанты и офицеры охраны промолчали, пряча глаза. Ну, конечно, в памяти ещё жив несчастный случай, произошедший с Павлом Петровичем. Моя рука дрогнула и потянулась к карману. На этот раз я не стал её одёргивать и, нащупав табакерку, принялся её поглаживать.

— Что может быть несчастнее смерти? — довольно резко спросил я у мальчишки. — Другое дело, если Наполеон хочет придать этому делу публичность. Даже интересно стало, что он предпримет в итоге.

— И вы не попытаетесь спасти герцога Энгиенского? — на этот раз вопрос задал Чернышёв.

— Конечно, нет, — я даже поморщился. — Я его даже не знаю. Но это доказывает серьёзность намерений Наполеона на императорский титул. Раньше его Бурбоны не слишком смущали. Даже если ему приходилось делить с одним из них мадемуазель Жорж. Меня беспокоит Баденский герцог. Кто-нибудь из вас может мне сказать, почему он меня беспокоит?

— Нет, ваше величество, — снова за всех ответил Раевский.

— Вот что, я передумал. Я, пожалуй, помогу несчастному Луи. Краснов, после возвращения ты поедешь в Баден, чтобы предупредить герцога Энгиенского об опасности. Это будет особенно актуально, если Луиза де Тарант всё-таки не доедет до мужа и не сделает этого лично. Заодно осмотришься. Что-то в этом Баденском герцогстве происходит, и мне нужно знать, что именно.

— Слушаюсь, ваше величество. — Краснов склонил голову. — Но, может быть, поручить это дело Александру Семёновичу? Его головорезы быстрее меня поймут, что может вас беспокоить в поведении Карла-Фридриха Баденского.

— Саша, если тебя это волнует, то сделай крюк, загляни в Петропавловскую крепость и выпроси у Макарова одного из его молодцов. — Наконец, я принял окончательное решение. — Я приготовлю письмо. Отвезёшь его Александру Семёновичу и вместе подумаете, как лучше выполнить моё поручение.

— Слушаюсь, ваше величество, — на этот раз Краснов говорил более уверенно. Надо же, и ни одного слова против. Зря Макаров на наших дворян наговаривал. Они вполне могут отбросить в сторону принципы. Если сильно захотят, конечно.

Я перевёл взгляд на Зимина. Тот посмотрел на часы и повернулся к окну. Солнце светило ярко и вроде бы не собиралось прятаться за тучи.

— Выезжаем, — скомандовал я, и Зимин с Бобровым с облегчением выбрались из-за стола, чтобы приготовиться к отъезду.

Ну что же, нельзя сказать, что эта остановка была совсем уж лишней. И теперь нужно было думать, как вести себя с Наполеоном. Чёрт, а я дурак думал, что у меня ещё пара лет в запасе есть. И ведь сам того не ведая, ускорил процесс. Осторожнее надо быть, Саша. Лучше просчитывай последствия каждого своего шага! Ну а сейчас, поезжай и осмотри сахарный завод. Дешёвый и доступный сахар — это тоже очень важно.

Глава 5

— Как вам вечер, Леонид Иванович? — Крюков покосился на молодого человека, подошедшего к нему. Высокий, темноволосый… Они были чем-то внешне похожи друг на друга, но Лёнька мог с уверенностью сказать, что не знает, кто это.

— Нас представляли друг другу? — спросил Лёнька осторожно. Здесь, среди высшего общества только скажи слово какое не то, мигом на дуэль вызовут, несмотря на все запреты.

— Ах да, разрешите представиться. Илья Скворцов, второй секретарь его величество Александра Павловича. — И молодой человек слегка поклонился. Судя по улыбке, застывшей на его лице, он прекрасно знал, кто такой Лёнька, и Крюкову не нужно было, в свою очередь, представляться. — Так как вам вечер?

— Довольно скучно, — совершенно честно ответил Лёнька. — Сейчас никто не знает, как лучше себя вести, и осторожничают. И это неудивительно. Ни один вечер не проходит без участия приближённых его величества.

— Вы думаете, кто-то из нас донесёт его величеству о неподобающем поведении кого-то из гостей? — Илья улыбнулся и обвёл внимательным взглядом зал.

— Так все думают. — Ответил Лёнька. — С другой стороны, как можно никого из приближённых его величества не пригласить? Вдруг затаят обиду, а то и вовсе Макарову Александру Семёновичу шепнут, что-нибудь опасное. Здесь ведь любого можно заподозрить в участии в заговоре.

— И любую, — задумчиво добавил Скворцов.

— И любую, вы правы. Кроме меня, — и Лёнька криво ухмыльнулся.

— И чем же вы отличаетесь от других, Леонид Иванович? — Илья посмотрел на него с улыбкой.

— Вы знаете, кто я, господин Скворцов. Не можете не знать, — ответил Крюков резко. — А вот вас вполне можно записать в заговорщики.

— Нет, — Илья покачал головой и широко улыбнулся. — Трудно в таком заподозрить бывшего ночного лакея, который всем, что сейчас имеет, обязан его величеству.

— Вот как, — Крюков удивлённо посмотрел на него. — И как же вам так повезло?

— Я всего лишь менял свечи той ночью, когда государя Павла Петровича удар хватил. И его величество Александр Павлович меня заметил. Ну а потом так уж получилось, что утром его некому было брить, и его величество вспомнил почему-то обо мне. — Илья продолжал смотреть на гостей, уже распавшихся на группы и о чём-то негромко разговаривавших.

— Интересная история, — протянул Лёнька.

— На самом деле, нет, — покачал головой Скворцов. — Так часто бывает, что при государе возвышаются слуги, сумевшие в тяжёлую минуту хорошо выбрить его величество, или коня подвести, или ещё что-то такое вроде бы мелкое, но такое необходимое сделать. Да что далеко ходить, когда граф Кутайсов Иван Павлович всего лишь в деревню отослан.

— Да, чудны дела твои, Господи, — пробормотал Лёнька и добавил вполголоса. — А вот, не пришли бы вы, как обычно, приглашение отклонив, здесь было бы куда веселее. Адъютантов-то своих его величество, похоже, с собой забрал. Ну а вас я раньше на подобных вечерах не видел.

— Я здесь больше по приказу его величества, чем по личной прихоти. — Илья повернулся к Крюкову. — Графиня Самойлова сегодня чудо как хороша, — заметил он довольно равнодушно.

— И всё же здесь сегодня скучно. А всё из-за вас, господин Скворцов, — Лёнька поклонился хозяйке сегодняшнего вечера Екатерине Самойловой, и получил лёгкий благосклонный кивок в ответ. — Уж у графини вечера обычно очень, хм, живо проходят.

— Ничего, не переживайте, я скоро уйду, и гости вздохнут с облегчением, — хмыкнул Илья. — Могу я поинтересоваться, что вы пытаетесь найти на этих приёмах? Кроме заговоров, естественно.

— Как бы это ни прозвучало странно, но я учусь, — ответил ему Лёнька. — Оказалось, что я знаю слишком мало на самом деле. Но, когда я, хм, работал в немецких герцогствах, у меня и задачи стояли иные, чем сейчас.

— Сейчас вам не нужно будет быстро уносить ноги, наоборот, оставаться в обществе подольше, чтобы не навлечь на себя подозрения, — Илья смотрел на Крюкова прямо, не отводя взгляда.

Лёнька внезапно понял, что с этим секретарём императора ему общаться проще, чем с кем бы то ни было. Потому что бывший лакей его понимает. Такое чувство у него появилось лишь однажды с тех пор, как его взяли люди Макарова. Когда его привели на первый допрос, и он увидел Александра, то ему тоже, грешным делом, показалось, что император знает, о чём говорит. И что он тоже понимает его, марвихера Лёньку — графа. Александр тогда ещё не ушёл, а он, Лёнька, уже знал, что согласится на безумную идею Макарова. Просто, чтобы доказать императору, что тот насчёт него ошибается.

— Ну надо же, Мария Антоновна Нарышкина здесь, вот бы послушать, о чём она рассказывает своим почитателям. Может быть, мне и не придётся… — пробормотал Илья и замолчал, не договорив фразу до конца.

Лёнька проследил за взглядом секретаря, и, что-то прикинув, кивнул ему в сторону Нарышкиной, вокруг которой собралась самая большая группа на этом вечере.

— Идёмте, господин Скворцов. Самый лучший способ послушать, о чём так эмоционально говорит дама, — это выразить ей своё самое искреннее восхищение. — Быстро проговорил Крюков, отходя от колонны, которую в этот вечер подпирал.

— Постойте, — Илья его остановил, тронув за рукав. — Его величество прислал гонца с сообщением. Мне приказано вам передать, что скоро вы покинете столицу.

— Я знаю. Александр Семёнович мне говорил и даже представил бравого капитана, который составит мне компанию, — на этот раз Лёнька усмехнулся довольно иронично.

— Нет-нет, — Скворцов покачал головой. — Если я правильно понял, планы немного поменялись. Вы поедете в Баденское герцогство вместе с Александром Красновым, адъютантом его величества.

— Зачем? — Лёнька внезапно почувствовал, что у него вспотели руки.

— Я не знаю, — Скворцов покачал головой. — Полагаю, Краснов вам всё объяснит. Ну а теперь мы можем выразить своё глубочайшее почтение и восхищение Марии Антоновне, — и Илья первым направился к Нарышкиной. Лёнька же ругнулся сквозь зубы так, чтобы его никто не услышал, и быстро нагнал Скворцова. Ему и самому было любопытно послушать, что же привело признанную красавицу в такое негодование, в коем она сейчас пребывала.

* * *

К селу Анашкино мы подъезжали уже потемну. Нужно было только свернуть с тракта на неприметную дорогу, ведущую к этому селу. На свёртке стояла карета. Наш отряд ждали, видимо, чтобы показать, где именно сворачивать. Дорога на село была вычищена. Я только головой покачал. Если мне память не изменяет, то Скворцов говорил, что от свёртка до господского дома почти восемь вёрст. Расчистить такое расстояние с помощью лопат после налетевшей пурги было делом нелёгким. Ну что же, будем считать, что Бланкеннагель весьма целеустремлён и хочет произвести на меня хорошее впечатление.

Дверь кареты распахнулась, и оттуда выскочил сам отставной генерал. Ему было уже за пятьдесят, но двигался он весьма бодро, да и выглядел гораздо моложе своих лет. Зимин опознал его и пропустил ко мне, отведя своего коня в сторону. Если Бланкеннагель и удивился, когда Вася на коне перегородил ему дорогу, то вида не подал.

— Ваше императорское величество, — он раскланялся перед моим конём. Марс удивлённо посмотрел на Бланкеннагеля и попятился. — Я жду вас, уже и не надеялся, что вы приедете. Какая жуткая погода, — заговорил он очень быстро. Я с трудом его понимал.

— Ну что вы, Егор Иванович, у нас всё было договорено, как я мог отменить поездку, да ещё и не предупредив вас? — спросил я его, и, не дожидаясь ответа, добавил. — Егор Иванович, может быть, мы поедем уже? На дворе не лето, и вы правы, погода жуткая.

— Почему же вы верхом, ваше величество? — Егор Иванович всплеснул руками. — Это так… необдуманно в вашей стороны. — Он долго подбирал слово, чтобы сказать «безалаберно» более культурно. Я оценил. Усмехнувшись, указал ему на карету.

— Поехали, Егор Иванович. Нам всем хочется поскорее попасть в тепло. Выпить горячего чая, а потом уже поговорить о делах. — Сказал я и тронул пятками Марса.

— Может быть, ваше императорское величество всё-таки пересядет в карету? — в голосе Егора Ивановича прозвучали просящие нотки.

— Нет, — коротко ответил я, а Зимин первым начал движение.

Так получилось, что карета двинулась следом за нами, и к дому Бланкеннагеля мой отряд приехал раньше хозяина.

Встречать меня выбежали дворовые. Марса сразу же увели на конюшню, как только я соскочил на землю. На крыльце стояли несколько человек, среди которых я узнал Антона Ивановича Герарда. Генерал-майор Герард попросил у меня отставку по состоянию здоровья. Хотя мне он слишком больным не показался. Да и сейчас не кажется. Высокий, худощавый, чем-то он мне напоминал Бланкеннагеля. А вот стоящего рядом с ним невысокого, плотного господина я видел впервые в жизни.

— Ваше величество, проходите скорее в дом, — с крыльца соскочил дворецкий. — Неужто вы из самой Москвы вот так ехали?

— Нет, конечно, — я усмехнулся. — Мы останавливались несколько раз погреться и отдохнуть. В основном на станциях. А вы, Антон Иванович, погляжу, успешно лечите свою подагру в гостях у старого друга?

— Егор Иванович спросил меня, чем я хочу заниматься в отставке, — ответил Герард, заходя в дом следом за Бобровым, оттеснив Раевского. Кажется, Коля от такой наглости слегка охренел, но взял себя в руки, и ничего не сказал, чтобы не устраивать сцен в моём присутствии. — Я ему и рассказал, что сельским хозяйством займусь. Больно уж тема для меня благодатная и интересная. Думаю даже Московское сельскохозяйственное общество основать. Типографию при нём открыть, чтобы делиться с другими новинками и успешными прогрессивными диковинками.

— А заодно сахарный завод построить, — сказал я, освобождаясь от шинели. Её снова стянул с меня Чернышёв. Киселёв же стоял рядом с Раевским и больше слушал, о чём мы говорим.

— Почему же не построить. Тем более что свёклу нужно выращивать, да много. А она, зараза такая, может и не дать урожай. Вот и буду улучшать условия, чтобы как можно больше урождалась. Да и сорт хочу вывести, чтобы сахара в ней поболее, чем в других было. — Сказал Герард.

Я повернулся к невысокому господину, чтобы узнать уже, кто он такой, как дверь распахнулась и в дом ввалился хозяин.

— Уф, ваше величество, ну и резво вы скачите. Вот что значит молодость в жилах бурлит, — выпалил Бланкеннагель, пытаясь отдышаться.

— Что с вами, Егор Иванович? У меня складывается такое впечатление, что вы за нами бегом бежали, а не в карете ехали. — Я приподнял бровь, глядя на него.

— Проверял я, ваше величество, как коней обиходили, да перед этим на завод заехал, чтобы убедиться, что всё в полном порядке, — наконец, Егор Иванович отдышался. — Пойдёмте, ваше величество, я покажу вам вашу комнату. Чтобы вы могли отдохнуть с дороги. Да чай горячий выпили, или кофе.

В глубине дома словно ждали, когда он это скажет, потому что раздался зычный крик.

— Ванька! Ванька, сукин сын! Самовар тащи бегом в этот… как его… в будар!

Краснов в который раз за сегодняшний день зашёлся в гомерическом… кашле, конечно же, кашле.

— Саша, что-то ты кашлять начал сильно. Как вернёмся, я попрошу Мудрова осмотреть тебя, — сказал я, поворачиваясь к своему адъютанту.

Стоящий рядом с Красновым Розин кусал губы, чуть ли не в кровь, чтобы не последовать примеру друга, а Раевский улыбался. Зимин с Бобровым стояли с совершенно постным выражением на лице, а мальчишки — Киселёв с Чернышёвым, только растерянно оглядывались по сторонам.

— Не нужно беспокоить доктора, ваше величество, — сумел проговорить Краснов. — Я немного простыл по дороге, ничего больше.

— Ну, смотри, Саша, — протянул я с сомнением. — А, то есть у меня желание попросить Матвея Яковлевича новейшее лечение кашля к тебе применить.

— Какое, — Краснов сразу же стал серьёзным, а в его взгляде появилась настороженность.

— Клистирной трубкой, Сашенька, — ответил я.

— Простите, ваше величество, но мне нужно… срочно… — Выдавил из себя Розин и выскочил из дома на улицу.

— Иди помоги другу, — я махнул рукой, поймав умоляющий взгляд Краснова.

Саша сразу же вышел на улицу. Когда он открывал дверь, то до нас донёсся здоровый смех Филиппа.

— Простите их, ваше величество, — Раевский решил превентивно вступиться за этих охламонов. — Они ещё молоды, вот дурость и гуляет в голове.

— Егор Иванович, — я, покачав головой, повернулся к хозяину усадьбы. — Проводите меня уже в комнату. И, я надеюсь, при ней всё-таки нет будуара.

— Разумеется, ваше величество, — проговорил красный Бланкеннагель.

— Да, составьте мне компанию вместе с вашими гостями, сделайте милость, — добавил я, снова переводя взгляд на мнущегося неподалёку мужчину.

Через полчаса мы сидели в гостиной, и передо мной стояли несколько вазочек с сахаром. Сахарный песок, разной степени очистки, и кусковой рафинад. Тот невысокий господин, оказавшийся Есиповым Яковом Степановичем немного запинаясь, рассказывал мне о производстве. Как оказалось, это именно он придумал, как можно получить сахар из свёклы.

— И сколько сахара вы планируете получать в итоге, Яков Степанович? — спросил я, беря ложечку и пробуя каждый из представленных образцов. Особенно моё внимание привлёк совершенно белый песок, практически не содержащий примесей.

— По моим расчётам, ваше величество, можно в итоге получить три процента сахара-сырца от свекольной массы. — Ответил Есипов. Подумав, он добавил. — Я придумал, как осветлять свекольный сок. С помощью извести, — последнее он произнёс очень тихо.

— Хм, — я показал на белый сахар. — Вот это получается при осветлении?

— Да, ваше величество. Но нужно усовершенствовать производство. Расширить цеха. Завтра вы всё увидите. Я всё покажу. — И он сложил руки в молитвенном жесте.

— И за чем дело встало? — я недоумённо посмотрел на Егора Ивановича.

— Мы только что запустили завод, — Бланкеннагель выглядел несчастным. — И сейчас Яков Степанович просит всё переделать! Ваше величество, ну как так можно?

— Что вы планируете делать с отходами? — я снова повернулся к Есипову.

— Из мелассы и промоя хорошо делать ликёр, — пожал плечами Есипов. — А жом вполне можно скотине скармливать.

— А если ещё и коров молочных развести, то можно сладкое сгущённое молоко делать, — сказал я, беря небольшой кусочек сахара и закидывая его в рот. — Вообще, безотходное производство получится.

— Простите, ваше величество, что? — Есипов уставился на меня, пытаясь понять, что же я только что ляпнул. — Сгущённое молоко? А ведь и правда… — он внезапно вскочил и заметался по комнате. Зимин нахмурился, но я покачал головой, приказывая не вмешиваться. — Этот проходимец Аппер выиграл двенадцать тысяч франков, обещанных Наполеоном тому, кто сумеет долго сохранить еду. Он же сгустил молоко, научился долго сохранять его в бутылках. Мне нужно найти статью… Что же он делал?

— Кипятил, — подсказал я ему.

— Да, точно, он сгустил молоко, кипячением, а потом герметично закрыл. Или сперва закрыл, а потом кипятил? Всё-таки нужно статью заново почитать. И да, он чуть позже начал не только бутылки использовать, но и жестяные банки! О, бог мой, если добавить в это молоко сахар, то получится очень питательно, и будет храниться долго!

— И что вы предлагаете, в третий раз переделать завод, чтобы ещё и сладкое молоко делать, которое долго храниться будет, когда этот безумец добьётся своего? — Егор Иванович тоже вскочил со своего места.

— Или поставить два завода, — перебил его Герард. — Один будет заниматься переработкой свёклы в сахар и ликёр, а другой займётся сохранением молока.

Два генерала задумались, а потом Герард осторожно спросил.

— А как долго могут храниться продукты, если их обрабатывать, вот так, как Яков Степанович говорит?

— Понятия не имею, — я развёл руками.

— Аппер даёт гарантию десяти, а то и четырнадцати лет, — бросил услышавший его Есипов.

— А так можно только молоко хранить? — всё ещё что-то высчитывая про себя, спросил Герард.

— Попробуйте мясо сильно кипятить в жестяных банках, — я с любопытством посмотрел на него. — Ну не знаю, засуньте мясо с солью и перцем в жестянку, а потом долго кипятите, как-то молоко. Можете даже давление попробовать добавить, кто вам запрещает эксперименты ставить?

— Верно, никто не запрещает, — Герард задумчиво поглаживал подбородок, в то время, как Бланкеннагель злобно поглядывал то на него, то на изобретателя.

— Егор Иванович, переделывайте то, что нужно переделать, — пока остальные были погружены в собственные мысли, я принял за него непростое решение. — Все затраты на переделку я беру на себя. Это не будет займ. Это будет вложение государства как пайщика.

— Я ведь инженер, ваше величество, — Герард снова привлёк моё внимание. — И машину Позунова я с тщательностью изучал. Думал, может пригодиться, чтобы что-то этакое с поливом хотя бы оранжерей придумать. А здесь задачка поинтересней будет. Разрешите навести справки об учениках Ивана Ивановича? Они, конечно, в горном деле заняты, но, думаю, найдут время, чтобы помочь мне с давлением и паром совладать.

— Антон Иванович, я не против. Привлекайте всех, кого считаете нужным, — я улыбнулся. — Думаю, господа, нам всем есть о чём подумать, поэтому предлагаю разойтись. Завтра мне тяжёлый день предстоит. Осмотреть завод, а потом ещё и Москву вернуться. Надеюсь, погода будет к нам благосклонна на этот раз.

Господа намёк поняли и вымелись из гостиной, примыкающей к выделенной мне спальне. Именно её неизвестный мне мужик назвал «будар». Уж не знаю, что он имел в виду, скорее всего, действительно будуар.

Несколько минут в гостиной стояла тишина, которую решил нарушить Раевский.

— Он такой белый. Даже не верится, что это сахар. — Сказал Николай, бросая кусочек сахара в чашку с чаем. — Я перед тем, как в чашку его бросить, даже лизнул, чтобы убедиться, что это не соль.

— Не ты один, — меланхолично заметил Краснов. Он уже успокоился и теперь пребывал в полусонном состоянии. Похоже, Саша просто обдумывает своё предстоящее задание, мысленно на него настраивается, поэтому так остро на всё реагирует.

— Ваше величество, — подал голос обычно молчаливый Киселёв. — Как вы думаете, у них получится сделать так, чтобы еда десять лет хранилась?

— Десять лет? Вряд ли. — Ответил я. — А вот год-два, вполне. У французов получилось, и у них получится. Главное — не мешать, и даже вовремя поощрять.

— Но, тогда это частично решит проблему снабжения армии и флота, — продолжил рассуждать Киселёв.

— И не только, Павел Дмитриевич. Но вы правы, будем всячески желать удачи и Антону Ивановичу, и Якову Степановичу. Потому что если у них получится, то это действительно много проблем решит. — Я поставил чашку с недопитым чаем на стол и повернулся к Краснову. — Саша, я тебе сразу не сказал, но уже отдал кое-какие распоряжения Скворцову. С тобой в Баденское герцогство поедет одна весьма одиозная личность. Это, хм, Леонид Иванович Крюков.

— А это не тот Крюков, которого Александр Семёнович на Лубянку притащил? — Нахмурился Краснов. Понятно. Пока они в коридоре стояли вместе с Бобровым и его гвардейцами, то успели ребят Макарова расспросить, что это за чучело на допрос притащили, и почему на него сам император приехал посмотреть.

— Да, это он. Насколько я понял, Лёнька бывал в этом герцогстве и даже знаком с кем-то из высшего света. А ещё он именно в этом герцогстве не слишком наследил, так что зла на него там, вроде бы, не затаили. Так что он поможет тебе сориентироваться. — Ответил я, глядя на Краснова так, что тот заткнулся, и ещё больше ушёл в себя.

А я задумался. Правильно ли делаю, посылая Краснова, да ещё и в компании с Лёнькой графом? Не знаю, время покажет. Но почему-то мне кажется, что молодой, ещё не полностью утративший юношескую восторженность Краснов прекрасно подойдёт для это дела. К тому же ему нужно учиться работать вместе с совершенно разными людьми.

— Давайте уже спать ложиться. Завтра действительно тяжёлый день предстоит. — Распорядился я и направился к спальне.

Уже лёжа в постели, заложил руки за голову. Если у них получится сделать сгущёнку с тушёнкой… Так, не будем забегать вперёд, а ещё лучше надо сплюнуть, или что там делают, чтобы не сглазить. С этими мыслями я уснул.

Глава 6

Павел Алексеевич Воронов сидел в городской управе в отдельном кабинете, и читал отчёт своего подчинённого Григория Щукина о проведённом рейде на Васильевском. Дверь в кабинет открылась, и на пороге показалась фигура Макарова Александра Семёновича.

— Добрый день, Павел Алексеевич, — Макаров вошёл в кабинет, сел на предложенный стул. Оглядевшись, он посмотрел на хозяина кабинета и сочувственно улыбнулся. — Тесновато тут у вас, Павел Алексеевич, не развернуться.

— Это ещё хоромы, — вздохнул Воронов и отложил в сторону лист. — Вот с того момента, как Архаров Николай Петрович меня своим заместителем здесь в Петербурге оставил, так сразу комнатку сам себе и выделил. Раньше-то конторка в общем зале была, а сейчас вроде по статусу не положено вместе со всеми сидеть.

— И то верно, — покачал головой Макаров. — Некоторым подчинённым постоянно нужно показывать, что ты начальник, иначе огрызаться через слово начнут, да творить всякое непотребное. А в нашем деле дисциплина похлеще, чем в армии должна быть, иначе ничего из затеи его величества сделать нас надёжной опорой трона не выйдет.

— И каждый должен знать, что он ему делать, и не лезть поперёк батьки в пекло, — Воронов поморщился, покосившись на доклад. В этом рейде всё изначально шло не так. Хорошо ещё, что почти без жертв обошлось. Спохватившись, Воронов посмотрел на Макарова прищурившись. — А ты, Александр Семёнович, по какому вопросу сюда ко мне заглянул? Или я нахожусь под подозрением, как потенциальный заговорщик?

— Типун тебе на язык, Павел Алексеевич, — махнул рукой Макаров. — Как такое вообще в голове твоей могло поместиться? Если уж ты заговорщик, то начальника твоего непосредственного Архарова нужно было прямо в Москве за жабры брать, да в допросную волочь.

— Чем же мы заслужили такое доверие? — усмехнулся Воронов.

— Павел Алексеевич, да Господь с тобой. Какое доверие? Я сам себе в некоторых вещах не доверяю. А вот гляжу я на тебя и понимаю, что слишком много дел в управе. Так много, что выделить немного времени на подготовку заговора ты не сможешь. Если только по ночам не отдыхаешь ты, Павел Алексеевич, а непотребное что-то затеваешь, — Макаров улыбнулся, но практически сразу стал серьёзным. — Узнать я пришёл, это твои ребятки на Васильевском вчера куролесили?

— Мои, — Воронов в который раз уже покосился на бумагу и поморщился, а потом встрепенулся. — Постой, Александр Семёнович, а ты-то откуда знаешь, что на Васильевском произошло?

— Так ведь не знаю я, — Макаров развёл руками. — А узнать хочу. Там неподалёку от того места, где твои пошумели, мои подопечные «тайную встречу» устроили. И на этой встрече Андрюшка Глинский мой присутствовал. Так вот, я никак найти его не могу. С утра на службе не появлялся, дома его тоже нет. А мне очень уж любопытно, что там эти молодые идиоты замышляют. Да и за Глинского беспокойство одолевает. Не случилось бы чего.

— А что за «тайное собрание» ваши заговорщики организовали? — Воронов схватил бумагу.

— Очередной «Офицерский клуб», — Макаров поморщился. — Надо намекнуть Михаилу Илларионовичу, что его офицерам совсем заняться, видимо, нечем, раз они клубы всякие устраивают. Нагружать их нужно, на-гру-жать! — и он поднял палец вверх. — А то как с Аракчеевым и Эйлерами связался, так все мысли и дела в артиллерию упёрлись. А манёвров-то давно никаких не было. Вот молодым офицерам всякая дурь в голову и лезет. Так что там с Васильевским? — напомнил он о своём вопросе как бы невзначай.

— Твою мать, — выругался Воронов, вскочил, протиснулся между Макаровым и своим столом и распахнул дверь. — Петров! Петров, сукин сын! А ну, сюда, рысью!

— Что-то случилось, Павел Алексеевич? — спросил Макаров участливо, но глаза его смотрели при этом цепко, словно в душу пытались проникнуть.

— Да, случилось, — Воронов провёл пальцами под воротником, а потом повернулся к начальнику Службы Безопасности. — Похоже, Александр Семёнович, мои орлы вчера перестарались немного, и вместе с нашими душегубами и этот ваш «офицерский клуб» захватили. — Увидев, что Макаров нахмурился, он быстро добавил. — Вы не волнуйтесь, Александр Семёнович, никто из офицеров, среди которых ваш Глинский был, не пострадал. Здесь у нас в камере сидят. А вот и Петров, — и Воронов распахнул дверь пошире, приглашая старшего полицейского, руководившего вчерашним рейдом, войти.

— Ваше благородие, звали? — Петров покосился на Макарова, но обращался к Воронову.

— Звал, — Павел скрестил руки на груди. — Вы зачем с бандой Сеньки Собакина офицеров повязали?

— Ну дык… — Петров развёл руками. — Они же в том трактире зачем-то собрались, что и банда. А как мы Сеньку повязали, кто-то что-то крикнул, кто-то бутылку разбил, и понеслось. Господа офицеры решили, что это мы бандиты, и на добропорядочных людей накинулись…

— И вступиться захотели, — Макаров покачал головой. — Вы их не слишком помяли-то?

— Да, нет, нам тоже досталось. — Петров махнул рукой. — Хорошо ещё, что в толкучке в той никто пистолет достать не сумел, или саблю обнажить. А то точно без смертоубийства не обошлось бы. Мы их всех вместе скрутили. Там не до разбору было. Да в камеру кинули, чтобы головы слегка остудить.

— Да, прав государь, Александр Павлович, — задумчиво проговорил Воронов. — Нужно что-то менять. Чтобы при рейдах сразу было понятно, что эти люди службу выполняют, а не просто кулаками помахать им захотелось.

— И обязательно должна быть координация между нашими службами, — Макаров взял со стола отчёт, написанный корявым почерком, и принялся его изучать. — Вот что, Петров, из камеры притащи сюда подпоручика Глинского. Скажи, что его главным дебоширом указали. Если кто из господ офицеров поинтересуется.

— Слушаюсь, ваше благородие. — Петров замялся у двери, а потом добавил. — Но вы же разбой Сенькин на этого Глинского не спишите? А то зачем тогда гниду эту ловили?

— Иди уже! — рявкнул Воронов. Дверь за Петровым закрылась, и Павел вернулся к своему столу. — Семён — хороший следователь. Дознания проводит, следствие ведёт так, что в суде у таких, как Собакин, шансов Сибири избежать нет. Но у нас людей не хватает, вот и приходится ему в рейды выходить и на задержания. Да что уж там, я сам часто с ними иду. — Сказал он, мягко забирая отчёт у задумчивого Макарова. — Я краем уха слышал, что его величество, Александр Павлович, что-то про специальный гвардейский полк говорил. Что полк этот только вот в таких рейдах участие будет принимать, да преступников наших вязать. Не слышал ты, Александр Семёнович, про подобное?

— Слышал, — кивнул Макаров. — И сейчас отчётливо вижу, нужен такой полк. Ой, как нужен. Только вот, обычная выучка солдатская не подойдёт. Вон, господа офицеры не дадут соврать, в том же трактире они со своей выучкой ничего не смогли сделать. Это же не поле боя, и не, прости Господи, манёвры. Учить надо таким премудростям гвардейцев. И его величество велел нам с Николаем Петровичем подумать, чему именно учить, и кто этим займётся. Так что и тебе не грех подключиться, Павел Алексеевич. Тоже подумай, да вон, Петрова своего обяжи. Он-то точно знает, что и как делать.

— Знает, как же, — Воронов покачал головой. — Только жалоба от трактирщика уже лежит в канцелярии у коменданта. Придётся нам, Александр Семёнович, всем вместе всё придумывать.

— А мы Зимина попроси нам помочь, — Макаров улыбнулся. — Он уже посоветовал где-нибудь на пустыре несколько изб сложить. Вроде де трактиры, да дома жилые. И прямо в них обучение проводить. Можно ещё чего-нибудь придумать. Уж пустырей вокруг Петербурга хватает, есть где развернуться.

— Вот что, я, наверное, сегодня за город поеду, пустырь нам подходящий искать. — Задумчиво проговорил Воронов. — А ты уж похлопочи за меня, Александр Семёнович, перед Михаилом Илларионовичем, сделай милость. Нет у городской управы денег, чтобы трактирщику платить, надо, чтобы комендант поспособствовал.

— Трактирщику ещё доказать надо будет, что ущерб именно твои люди нанесли. В бумажке той только две бутылки разбитые описаны, да стул, сломанный об хребет самого Саньки Собакина, — улыбнулся Макаров. — Я следователя выделю, чтобы он сходил и всё на месте разузнал. А то, знаю я тех трактирщиков. Напишут в жалобе, что архаровцы чёртовы полтрактира разнесли в труху. Убытки компенсировать надо, что уж там. Его величество такие мелкие долги копить дюже не любит. Но всё по уму должно быть сделано.

В дверь постучали, и она тут же открылась. В кабинет заглянул Петров.

— Глинский в дознавательской, — доложил он и закрыл дверь.

— Идём, Павел Алексеевич, порасспрашиваем Андрюшу, что да как, — Макаров поднялся со своего стула.

— Ты хочешь, чтобы я послушал? — Воронов так удивился, что даже глазами захлопал.

— Его величество называет это взаимодействием между службами. И я печёнкой чую, что сейчас как раз тот самый случай. Не просто так господа офицеры в кабаке собрались, где бандиты твои ошиваются. Ой, не просто так. Вот вместе и послушаем, может, посоветуешь чего путного, — и Макаров первый вышел из кабинета.

В дознавательской сидел молодой черноволосый подпоручик. Ему было не больше двадцати пяти лет на вид. Растрёпанные волосы, щетина на щеках и расстёгнутый мундир придавали ему немного диковатый вид.

— Ты выглядишь как разбойник с большой дороги, Андрюша, — сказал Макаров, проходя в тёмную комнату с решёткой на маленьком окне.

— Так, ночь провёл в камере, Александр Семёнович, — развёл руками Глинский. — Я хоть без фингалов под глазами обошёлся. Догадался не оказывать сопротивление. Петьке Толстому так не повезло.

— Это который Толстой? — Макаров сел напротив своего подчинённого, а Воронов остался стоять возле двери, подперев её спиной. — Графу Толстому кем приходится?

— Седьмой водой на киселе, — ответил вместо Глинского Воронов. — Толстые всегда завидной плодовитостью отличались. Особенно в плане рождения мальчиков. Боюсь, они уже сами не смогут сразу назвать всех своих родственников.

— Ну да ладно, бог с ним, с Толстым. — махнул рукой Макаров. — Рассказывай, Андрюша, что удалось выяснить? Это просто молодые бездельники, которые решили поиграться в заговорщиков, или…

— Я не знаю всего, Александр Семёнович, меня же впервые пригласили, — Глинский нахмурился, а потом продолжил. — Но из того, что я понял… В общем, кто-то из старших в том трактире встречался с главарём одной из банд. Они должны были нанять этих бандитов, чтобы те поджоги устроили. В основном складов. В том числе и арсеналов.

— Бандиты не смогли бы проникнуть в арсеналы, — нахмурился Макаров.

— А это как сказать, — Воронов потёр подбородок. — Был у нас случай, один купец тоже бандитов нанял, чтобы склады другого купца подпалить. Там с охраной всё в порядке было: сторожа с ружьями, холопы с дубьём, псы цепные — всё как у людей. Бандиты приехали как золотари. Выгребные ямы, хочешь не хочешь, а чистить надо. Так что смогут добраться, если захотят.

— Я правильно понял, полицейский рейд, во время которого вас всех сюда приволокли, слегка разрушил планы наших заговорщиков? — Макаров задумчиво посмотрел на зарешеченное окно. — Но зачем кому-то устраивать пожары в столице? Спалить Петербург не удастся. Это не Москва, здесь деревянных зданий почти что и нет. Да и разделена столица на острова. Вот что, Андрюша, возвращайся к своим новым друзьям. Жалуйся на произвол, на то, что дураки полицейские всё про банду этого Собакина расспрашивали. Словно благородные люди с этими бандитами на грабежи ходили, чтобы знать, о чём вообще этот идиот дознаватель спрашивает. Постарайся стать полноценным членом этого клуба. А я, пожалуй, его величеству напишу. Не нравится мне это дело. Как-то дурно оно пахнет.

* * *

Стояло ясное и морозное утро, от метели не осталось и следа. Снег искрился, а солнце светило так ярко, что его лучи, отражаясь от сугробов, могли ослепить. Тем не менее возвращаться в Москву по такой погоде было во много раз приятней, чем плестись, с трудом разглядывая дорогу сквозь буран.

— Ну что же, Егор Иванович, надеюсь, уже очень скоро получить от вас хорошие новости, — я говорил направляясь к своему Марсу, на ходу натягивая перчатки. — Сделаем все вместе белый свекольный сахар предметом зависти всего мира и востребованным продуктом?

— Мы с Яковом Степановичем и Антоном Ивановичем приложим все усилия, чтобы стать первыми продавцами сахара по всему миру, — Бланкеннагель приложил руку к груди, показывая, что очень серьёзно воспринимает моё поручение. А я мог требовать результаты не только как император, но и как пайщик этого предприятия. Даже не знаю, что было более весомо?

— Ваше величество, — Герард вышел вперёд, отодвинув чуть в сторону пытающегося что-то сказать Есипова, — разрешите обратиться к вам с просьбой.

— Почему бы и нет, — я похлопал Марса по шее и скормил ему кусок сахара, который конь схрупал с превеликим удовольствием. — Обращайтесь.

— Мы вчера долго разговаривали с Яковом Степановичем, — он покосился на замершего Есипова, вздохнул и обратил взгляд на меня. — Он в чём-то гениален, но слегка увлекающийся…

— Именно поэтому я возлагаю на вас, Антон Иванович, и на вас, Егор Иванович, обязанности по сдерживанию порывов Якова Степановича, — я улыбнулся.

— Тем не менее мы вчера пришли к выводу, что сгущённое молоко делать будем. И если сумеем добиться результата, то построим ещё один завод и будем с мясом экспериментировать.

— Попробуйте с химиками поговорить, — я задумчиво смотрел на него. — Где-то слышал, что можно использовать нитритную соль. Вроде бы она порчу предотвращает. По мне так, сказки всё это, — и я довольно легкомысленно махнул рукой. — Соль, она и есть соль, что может быть в неё особенного? Но проверить, всё-таки стоит.

— Я это учту, ваше величество, — кивнул Герард, и мы все вместе посмотрели на Есипова. Яков в это время закатил глаза, и, видимо, что-то просчитывал про себя. Герард в это время продолжил. — Но я прошу вас как-то повлиять на Мальцову Марию Васильевну. Чтобы Гусевские заводы при изготовлении тары придерживались наших пожеланий по форме и толщине. Мария Васильевна — женщина уже немолодая, и с лёгкой придурью… Нет, дело она держит в руках крепко, вот только со специальными заказами работает, хм, как бы это сказать…

— Я вас понял, Антон Иванович. — Я задумчиво посмотрел на него. В стекле только одна проблема — оно было тяжёлым. С другой стороны, если нет другой альтернативы, а её пока что нет, нужно пользоваться имеющимися ресурсами. Тушёнка нужна. Она очень нужна: как в армии, так и на флоте. Да и стратегические запасы на случай голода можно создавать. — Только разве у Мальцовых не было детей мужского пола? Почему производством руководит престарелая вдова?

— Потому что так составил завещание Аким Васильевич, — закатил глаза Герард. — Уж не знаю почему. Я с ним никогда не пересекался и не знаю, что за мысли бродили в его голове. Сын есть, Иван Акимович не так давно в отставку подал с ношением мундира в чине вахмистра. С ним бы, конечно, договорились полюбовно. Тем более что он готов экспериментировать. Всё секрет богемского стекла вызнать хочет. Но вот его матушка ни о каких нововведениях даже думать не желает.

— Печально это слышать, — я вскочил в седло. — Мы с её величеством попытаемся убедить Марию Васильевну не капризничать.

Все мои сопровождающие уже сидели в сёдлах, и как только я тронул поводья, Зимин отдал команду двигаться.

Дорогу за ночь замело, сейчас мы с трудом передвигались по двое. Рядом со мной оказался Киселёв. Он, как всегда, был задумчив и серьёзен. Покосившись на меня, словно хотел что-то сказать, он отвернулся и принялся рассматривать спину ехавшего перед ним Раевского.

— Говорите, Павел Дмитриевич, — обратился я к нему, — вас же сейчас разорвёт, если вы не удовлетворите своё любопытство.

— Есипов Яков Степанович говорил, что Наполеон объявил конкурс среди кулинаров на лучший способ долгого хранения продуктов. И его даже выиграл тот самый француз, предложивший сгущать молоко. — осторожно начал Киселёв. — Вот только я не слышал, чтобы во французской армии появилось что-то подобное. И я никак не могу понять, почему?

— Потому что это дорого, — ответил я, слегка повернув голову, чтобы его видеть. Киселёв был напряжён. Он кусал губы, действительно пытаясь понять. Да, из этого мальчишки выйдет толк. Не надо его выпускать из вида. — А для того, чтобы запустить производство, необходим как минимум завод. Да и сахар — очень дорогой продукт.

— А у нас будет свой сахар, довольно дешёвый, — Киселёв стукнул себя по лбу. А потом посмотрел на меня. — Вы действительно поговорите с Мальцовой?

— Конечно. Я стараюсь держать слово. Поэтому даю его редко, — и я широко улыбнулся, глядя на ошарашенное лицо Киселёва. — Пока пусть со стеклом возятся. А вообще, мне понравилась идея Наполеона. Наша Отчизна богата на талантливых людей. Вот и я тоже объявлю конкурс. Кто сумеет сделать жесть, которую мы сможем использовать вместо стекла, тот получит большую сумму, дворянство, если его нет, и беспроцентный кредит на строительство завода. На самом деле, Павел Дмитриевич, очень многое уже давно придумано. Просто по каким-то странным причинам многие вещи не нашли применения. Пора в этих залежах покопаться, не находите?

— Англичане всё равно нас опережают, — пробурчал Киселёв.

— Не во всём. — Ответил я ему. — Они так же, как и многие до них, патентуют разные интересные новинки и не дают им ход. На основании, например, что изобретатель — шотландец, или, не дай бог, ирландец. В последнем случае можно сказать, что и нет никакого изобретения. Все эти вещи очень тщательно отслеживает Воронцов Семён Романович. Он так рад, что я позволил ему остаться в его любимом Лондоне, так рад! Готов от радости великой даже заниматься таким неблагородным делом.

— Почему вы его послом не назначите? — пробурчал Киселёв. — Граф Воронцов был бы счастлив.

— Потому что он необъективен, — я покачал головой. — Он настолько сильно любит Англию, что может однажды принять её сторону в некоторых спорных моментах. Пускай лучше нам новинки ищет, возможно, вместе с изобретателями. Когда в Петербург поедем, и в Твери остановимся ненадолго, я вас, Павел Дмитриевич, с собой на бумажную фабрику возьму. Машины нам как раз Воронцов помог приобрести, вместе с изобретателем.

Киселёв замолчал. По его выражению лица нельзя было сказать, одобряет он такой подход, или не очень. Но ничего, как придёт к какому-то выводу, обязательно озвучит его, не сможет долго держать в себе.

К тому времени, как мы выбрались на тракт, дорогу немного почистили, и ехать сразу же стало гораздо веселее. Несколько раз мы останавливались на почтовых станциях, чтобы погреться, перекусить и дать отдых лошадям. В Коломенское въехали уже в сумерках.

Вернулись мы без помпы. По-моему, во дворце даже не сразу поняли, что император куда-то уезжал. Точнее, все знали, что я уехал, но, похоже, думали, что пошёл Саша по бабам-с. Ну а что такого? Жена беременная, пора уже и на сторону посмотреть. А то совсем уж неприлично получается. Поэтому все встреченные мною придворные демонстративно отводили глаза, делая вид, что всё нормально, так и надо.

Скворцов ждал меня в моих апартаментах. Он о чём-то переговаривался с Кирилловым. Последний выглядел не слишком довольным.

— Что случилось? — спросил я, глядя на их серьёзные рожи.

— Беременность Нарышкиной Марии Антоновны приписывают вам, ваше величество, — сразу же ответил Илья. — И именно с этим связывают её изгнание. А ещё все ждут, когда вы её вернёте.

— Несмотря на пожелание её величества, — Кириллов стянул с меня шинель. Делал он это, надо сказать, более ловко, чем Чернышёв. — Вот что, Илья, подай мне список придворных дам её величества Елизаветы Алексеевны.

— Сию минуту, ваше величество, — Илья коротко поклонился и выскочил из спальни, где я в этот момент обтирал тело влажным полотенцем. Кириллов в этот момент раскладывал на кровати чистую одежду. Я и зашёл сюда, чтобы переодеться. Не хотелось завалиться к Лизе потным чучелом.

Я успел одеться, и застёгивал мундир, когда вернулся Скворцов, протягивая мне запрошенный список.

— Отлично, — я развернул бумагу, пробежался взглядом, что там написано, и снова скатал её. — У нас есть ещё один такой же?

— Михаил Михайлович Сперанский всегда делает такие документы в трёх экземплярах, — ответил Илья. — И это как минимум.

— Замечательно, — сказал я и стремительно вошёл в дверь, отделяющую мою спальню от спальни жены.

Лиза сидела в гостиной в гордом одиночестве и читала письмо.

— О, Саша, ты вернулся, — она встала ко мне навстречу и порывисто обняла. — Я начинаю чувствовать себя ужасно, когда ты уезжаешь. Прекрасно понимаю, что веду себя как дурочка, но ничего не могу поделать.

— Не удивительно, учитывая, какие слухи про меня ходят по салонам. — Я притянул её к себе и поцеловал. Когда начала кружиться голова, отстранил от себя жену и протянул ей свиток. — В который раз я уже застаю тебя одну. Где все твои фрейлины?

— Не знаю, — Лиза махнула рукой. — Я их отпустила. Мне захотелось побыть одной. Что это? — спросила она с любопытством, вертя в руках список.

— Здесь написаны имена всех твоих придворных дам. Будь так добра, отметь галочкой тех, кого ты совсем не хочешь видеть в своём окружении. Раз уж ты больше времени хочешь проводить без них, то именно с твоих дам и начнём нашу большую чистку. — Я улыбнулся, а она очень внимательно посмотрела на меня. — Лиза, в этом нет ничего постыдного. Не хочешь ставить галочку, поставь крест напротив неугодных тебе дам.

— Ох, Саша, — только и смогла сказать жена и снова меня обняла. — Да, я читаю письмо от матери. Она пишет удивительные вещи. Поговаривают, что Наполеон не только хочет стать императором. Он подал прошение на развод с Жозефиной.

— Да что ты говоришь, — я посмотрел на письмо, оставленное Лизой на диване. — А вот это уже интересно. Это очень интересно. И больше всего мне интересно, почему я о таких вещах узнаю из письма твоей матери?

Глава 7

Краснов стоял у колонны и смотрел на танцующие пары. Князь Вяземский давал бал, чтобы развлечь свою супругу, пребывающую в последнее время в меланхолии. Император Александр остался на время в Москве, и почти весь свет застрял в старой столице. Многие из них Москву недолюбливали, многие её просто ненавидели, и все ждали, когда же уже будет дана отмашка на отъезд.

Княгиня Вяземская, бывшая О, Рейли, Москву не понимала. Ей вообще было непросто смириться с жизнью в России. Когда она выходила замуж за Андрея Вяземского, то думала, что князь останется жить в Европе, как многие другие русские аристократы. Но Андрей вернулся на родину, и не в блистательный Петербург, а в Москву. С тех пор княгиня частенько погружалась в меланхолию, которую, впрочем, легко излечивали пышные балы и драгоценности, на которые Вяземский не скупился.

— Его величество приказал подготовить список семей, желающих отдать своих сыновей в иезуитский благородный пансион, который скоро откроется в Петербурге, — раздавшийся рядом смутно знакомый мужской голос заставил Краснова вздрогнуть.

Адъютант императора обернулся и увидел, что возле колонны, которую он сам подпирал, стоял молодой щёголь. Именно с ним не так давно Сперанский в карете ругался. Краснов напряг память и вспомнил, как зовут этого господина. А ведь именно его, несмотря на возраст, Макаров Александр Семенович назначил своим заместителем в Московском отделении.

— Его величество редко просит сделать что-то, не имеющее смысла, — ответил Краснов. — Вы в этом ещё не раз убедитесь, Клим Иванович. Так вы приготовили этот список?

— Да, приготовил, — Щедров широко улыбнулся и поклонился проходившей мимо даме. — Список как список, на мой взгляд ничего необычного, но его величеству он почему-то не понравился. Во всяком случае, он сказал что-то вроде: «Я так и думал», — и смял бумагу, на которой список был написан. Потом, правда, его расправил и приказал своему секретарю Скворцову назначить аудиенцию патеру Губеру, который приехал на коронацию, да так и остался, подобно многим другие иностранным гостям. Все ждут, когда его величество вернётся в Петербург, чтобы следовать за ним. И по-моему, кто-то в скором будущем будет сильно разочарован. Вы ничего об этом не слышали, Александр Дмитриевич?

— Нет, не слышал, — и Краснов натянуто улыбнулся. — Моё дело по балам и вечерам шляться, да сопровождать его величество при выездах. Ничего более.

— Да? — Глаза Щедрова блеснули. — И что же вы такого натворили, Александр Дмитриевич, что вас с Лёнькой Крюковым с глаз долой прямиком в Баден отсылают?

— Клим Иванович, — Саша перестал улыбаться и стиснул зубы так, что на его лице заиграли желваки, а рука сама собой легла на рукоять сабли.

— Спокойно, Александр Дмитриевич. Ведите себя пристойно. И улыбайтесь. Смотрите, на вас уже Екатерина Андреевна посматривает с осторожным интересом. — Щедров говорил это, отвернувшись от Краснова. Он оглядывал толпу, время от времени останавливая цепкий взгляд на заинтересовавших его лицах.

Саша слегка повернулся, и взгляд его глаз встретился со взглядом хорошенькой юной брюнетки. Внебрачная дочь князя Вяземского и графини Сиверс вспыхнула, и опустила глаза, увидев, что молодой офицер заметил её интерес.

— И кто же был в том списке, что так не понравился его величеству? — сквозь зубы процедил Краснов, пытаясь взять себя в руки.

— Я же говорю, никого особенного: Барятинский, Голицын, Искрицкий, Мусин-Пушкин, Оболенский какого-то своего родича записал, видимо, для проверки. Семья у него большая, вполне можно эксперименты ставить. Кстати, Вяземский своего сына Петра в этот пансион записал. Не понимаю, что могло так разозлить государя, — и Щедров развёл руками, говоря на этот раз вполне искренне.

— Не знаю, — Саша задумался. Он тоже никак не мог понять, что же именно могло не понравиться Александру Павловичу.

Но адъютанты уже привыкли к тому, что молодого императора могут раздражать совершенно банальные, на их взгляд, вещи. Вот чем его императорский двор не устроил, к примеру? А ведь уже начались первые отстранения с должностей.

— Моё почтение, господа, — к Краснову приблизился ещё один молодой щёголь. Саша уже много раз видел его в различных салонах. Звали щёголя Леонид Крюков, и именно с ним ему предстояло ехать в Баденское герцогство.

— Ну вот, вся компания в сборе, — тихо проговорил Щедров. — Как дела, Лёня?

— Какие могут быть дела? — Крюков поморщился. — Если честно, мне всё это уже начинает надоедать. Я знаю всё и про всех. Кто с кем спит, у кого есть дети на стороне, а кто понятия не имеет, чьего именно ребёнка называет сыном. Вон, например, Нарышкина Мария Антоновна. Все знают точно, что ребёнок, которого она носит под сердцем совершенно точно не от мужа. А вот кто его отец, загадка даже для неё самой. Ведь в период зачатия, прекрасная Мария была без ума от одного из Гагариных, и от Голицына. Это если не брать во внимание тот факт, что, по слухам, его величество тоже оказывал ей определённые знаки внимания. Вот в последнем я не уверен, по правде говоря, — Крюков задумчиво потёр подбородок. — Но сплетни такие гуляют. Что скажете, Александр Дмитриевич, имеют эти слухи под собой какую-то основу, или нет?

— Я не сопровождал его величество до чужих постелей, если вы об этом, — ответил Краснов. — И, нет, это неправда. Александр Павлович стал в последнее время очень близок с Елизаветой Алексеевной.

— Мы похожи на самых прожжённых сплетников в этом зале, — Щедров негромко рассмеялся, но практически сразу стал серьёзным. — Знакомьтесь. Завтра выезжаете. Александр Семёнович письмо с нарочным прислал, так что поедете, минуя Петербург. Александр Семёнович никаких дополнительных поручений тебе, Лёня, не даёт. Ты полностью поступаешь в распоряжение Александра Дмитриевича. Надеюсь, твоя скука будет на время развеяна.

Щедров отошёл от колонны, а Крюков с Красновым принялись рассматривать друг друга.

— Ну что же, думаю, о цели нашей поездки в Баден я узнаю непосредственно в карете? — спросил, наконец, Крюков.

— Да, полагаю, что так будет лучше всего, — Краснову никто не сказал, кто такой этот Крюков и почему именно с ним он поедет в немецкое герцогство. Как и не понимал, почему их представили друг другу именно здесь на балу. Видимо, у Щедрова были на то причины.

— Тогда давайте в последний раз насладимся прелестью наших барышень, прежде чем покинем их на довольно длительное время. — Крюков окинул пристальным взглядом зал. — Александр Дмитриевич, да потанцуйте уже с Екатериной Андреевной. Кстати, за ней дают очень приличное приданное. Воспитывалась она в семье Оболенских и весьма умна, так же как и красива.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил Краснов, покосившись на Крюкова.

— Моя новая служба в этом состоит, если я всё правильно понял, — вздохнул Лёня. — Да, вы знаете, куда его величество на днях ездил?

— Знаю, мы осматривали новый сахарный завод, — рассеянно ответил Краснов, а затем повернулся и посмотрел на Крюкова прищурившись. — Мне совершенно не нравятся слухи, что его величество начал вновь уделять внимание разным дамам. Во-первых, это неправда, а, во-вторых, подобные слухи очень расстраивают её величество Елизавету Алексеевну. А ей сейчас не нужно волноваться. Словно намеренно сволочи какие языками треплют.

— Может, и намеренно, — сказал задумчиво Крюков. — Его величеству такая слава уж точно не повредит, но её величество… Вот если бы другой слух пошёл гулять по салонам, пусть даже совсем сказочный, то все тут же на него переключились бы и перестали языками трепать.

Краснов задумался. Внезапно вспомнилась встреча с принцессой де Тарант. И как Александр Павлович пошутил над мальчишками, которых в последнее время постоянно таскает за собой. А тут ещё недовольство его величества орденом иезуитов в голову полезло, и то, как Александр Павлович сквозь зубы говорил про ту же де Тарант, про то, что она очень уж навязчиво проповедует католическую веру в салонах…

— А давайте проверим, Леонид Иванович, как другой слух, пусть даже совсем сказочный, перебьёт эту мерзость, — Краснов широко улыбнулся и, осмотревшись по сторонам, направился прямиком к князю Оболенскому.

— Стойте, куда! — Крюков попытался остановить Краснова. — Такие вещи нельзя делать, не доложив о своей идее.

— Андрей Петрович, вы уж простите, что я вот так к вам запросто… — Краснов не обратил на его шёпот внимания и подошёл к князю, обозначив учтивый поклон.

— Ну что вы, Александр Дмитриевич, какие могут быть церемонии? Тем более что здесь мы оба всего лишь гости, — махнул рукой князь и добродушно рассмеялся. — Вы что-то хотели мне сказать?

— Я хотел просить вас представить меня вашей воспитаннице, Екатерине Андреевне, — Краснов улыбнулся, а в глазах у Оболенского вспыхнул огонёк заинтересованности.

— Разумеется, пойдемте, я сделаю это с удовольствием, — и князь первым направился в сторону покрасневшей девушки. — Да, могу я узнать, куда вы ездили не так давно с государем? Если, это, конечно, не секрет, — и он улыбнулся, останавливаясь неподалёку от Екатерины.

— Его величество встретился на одной из почтовых станций с принцессой де Тарант, — задумчиво проговорил Краснов. — Вы же знаете, что её высочество возвращается во Францию. Скорее всего, его величество попросил её выполнить некоторое поручение… Ну не свой же портрет он заказывал спутнице принцессы мадам Виже-Лебрен, в самом-то деле. — И тут Краснов словно очнулся и строго посмотрел на князя. — Я вам ничего не говорил, Андрей Петрович.

— Разумеется, Александр Дмитриевич, разумеется. — Оболенский расплылся в отческой улыбке. — А я ничего не слышал. — Он приложил палец к губам, а затем повернулся к внебрачной дочери князя Вяземского. — Катенька, позволь представить тебе адъютанта его величества, полковника Краснова Александра Дмитриевича…

Лёнька смотрел, как Краснов склонился к ручке ещё больше покрасневшей девушки и покачал головой, пробормотав себе под нос.

— Да, сахарный завод — это ни черта не романтично, а вот поручение к Наполеону, это, конечно, да… Так, пойду-ка я найду Щедрова. Он должен знать, что этот бравый офицер натворил. А Макаров был прав, у российского дворянства много несомненных достоинств, некоторые из которых мешают им думать рационально.

* * *

С утра Щедров, делая ежедневный доклад, передал мне списки семей, желающих учить своих сыновей у иезуитов. Я, когда этот список прочитал, то не сдержался и скомкал бумагу. Нет, я был почти уверен в том, что увижу несколько известных мне со школы фамилий, но чтобы их было так много…

Раньше я ещё мог допустить, что восстание декабристов произошло, потому что таково было веление сердца, души прекрасные порывы, и подобные благоглупости. Но вот сейчас, глядя на имена детей, более двух третей из которых в итоге стали этими самыми декабристами, никакие сомнения меня уже не мучили. Не знаю, возможно, я ошибаюсь, возможно, это дикое совпадение, но…

— Кто вообще разрешил иезуитам открывать учебное заведение для мальчиков благородного сословия? — спросил я, невидяще глядя в стену.

— Так ведь его величество Павел Петрович, — немного растерянно проговорил Щедров. — Он весьма благосклонно относился к патеру Груберу и позволил построить ему пансион. Насколько мне известно, это будет пансион, достойный называться дворцом. Строит его Луиджи Руски.

— Понятно, — я распрямил лист и повернулся к Скворцову. — Илья, на завтра пригласи патера Грубера. Думаю, что в половине десятого утра вполне смогу выделить ему время для разговора.

— Хорошо, ваше величество, — кивнул Илья.

— И вели седлать коней. Я хочу по Москве проехаться. Видами полюбоваться. Меня сопровождать будет Раевский.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья поклонился. — Я могу идти?

— Иди, — отпустив секретаря, я повернулся к Щедрову. — Клим Иванович, вы всё-таки решили официально познакомить Краснова с Крюковым на сегодняшнем балу?

— Да, ваше величество, так будет лучше всего. Александр Дмитриевич немного, хм, горяч, — он, наконец, подобрал слово, чтобы охарактеризовать вспыльчивого Краснова. — Леониду следует знать, что можно от него ждать, чтобы подстроиться.

— Это не лишено логики, — подумав, я согласился с его доводами. — Передай Крюкову, пускай попытается выяснить, что немцы говорят о Наполеоне. Особенно о его разводе с Жозефиной. Такие вещи просто так не делаются. Не тот это уже уровень. Значит, у Бонапарта есть на примете потенциальная императрица. Полагаю, проблема в наследнике, вернее, в его отсутствии.

— Я передам Крюкову, — ответил Щедров. — Простите, ваше величество. Мне одна птичка на хвосте принесла известие, что как только вы вернётесь в Петербург, сразу же начнётся работа над упразднением экспедиций и созданием Министерств и кабинета министров?

— А ведь я так и не выявил того дятла… ту птичку, что вам в клювике информацию про меня приносит. — У Щедрова дёрнулись кончики губ, но он благоразумно промолчал. — Не беспокойся, это изменение вашу службу не коснётся. Служба Безопасности — это совершенно отдельное образование. И подчиняется непосредственно императору, или тому, кого император назначит. Министерства для вас не предусмотрено.

— Интересно, — задумчиво проговорил Щедров.

Больше мы с ним ни о чём не разговаривали. Вскоре заглянул Илья и сообщил, что кони осёдланы, а Раевский ждёт на улице, вместе с Бобровым и дежурным отрядом охраны. Щедров тут же откланялся, а я надел шинель, которую подал мне Скворцов, и вышел из кабинета. Мне нужно было проветриться. Так почему бы не совместить приятное с полезным, и не проехаться по Москве, чтобы посмотреть на нумерацию домов. Да на полицейские участки полюбоваться. Их вроде бы по докладам Архарова уже должны были открыть.

— Куда едем, ваше величество? — Раевский стоял на крыльце, и как только я появился, подошёл ко мне.

— В Останкино, Шереметьевских актрис инспектировать, — ответил я ему. Полюбовавшись, как вытянулось лицо Раевского, я усмехнулся и похлопал его по плечу. — Успокойся, Коля, я пошутил.

— Мне иногда не слишком понятно, когда вы шутите, ваше величество, а когда говорите серьёзно, — он выдохнул, и только после этого снова посмотрел на меня. — Так куда мы едем?

— Где живёт патер Грубер, ты, случайно, не в курсе? — спросил я у Раевского, но ответил мне Бобров, в этот момент проходящий мимо.

— Вроде бы в немецкой слободе Грубер остановился. По крайней мере, гонец, коего Скворцов отправил, туда поехал. — Юра остановился и посмотрел на меня. Я ему кивнул, чтобы продолжал, Бобров продолжил. — Католическая церковь Святых Апостолов Петра и Павла довольно большая, вот там он и обосновался.

— Ну что же, прогуляемся в сторону немецкой слободы. Патер Грубер, конечно, привык к дворцам, но иногда нужно же показывать смирение. Тем более что иезуиты, если мне память не отшибло, принимали обет вести аскетичный образ жизни. — И я вскочил в седло, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу Марса.

Я тронул поводья, и краем уха услышал, как Раевский вполголоса спрашивает у Борова.

— Что Грубер сделал? Почему его величество так злится? — что ответил его Бобров, я уже не слышал.

Это насколько же мои адъютанты меня изучили, чтобы разбираться в малейших оттенках моего настроения? Я покосился на невозмутимого Раевского и поехал к воротам. Гвардейцы сразу же взяли наш маленький отряд в «коробочку». Двое ехали впереди, ещё двое пристроились по бокам, один со стороны Боброва, другой со стороны Раевского, и один сзади. Раевский и Бобров пристроились с боков куда ближе ко мне, чем охранники.

Погода снова радовала. Было морозно и ясно. На высоком голубом небе ни облачка. Пустив коня рысью, я просто наслаждался поездкой. И так продолжалось ровно до тех пор, пока мы не въехали в город. На меня сразу же обрушились звуки: голоса, ржание лошадей, какой-то стук, визг, и множество других звуков, которые было очень сложно с чем-то перепутать. Надо же, как оказалось, я уже отвык от подобной суеты.

Ехали без остановок, в этом была заслуга моих охранников, скачущих впереди и обеспечивающих свободный проезд нашего небольшого отряда. Действовали они, надо сказать, довольно деликатно. Во всяком случае, я не заметил, чтобы кто-то из моих гвардейцев перегнул палку.

До Немецкой слободы мы добрались довольно быстро и как раз в тот момент, когда пару раз ударил колокол и из дверей церкви на улицу выбежали мальчики десяти-двенадцати лет. За ними вышел тощий мужчина в болтающейся на плечах сутане. У него было жёлчное лицо, выражающее недовольство.

— Мальчики, ведите себя пристойно, не то я буду вынужден воспользоваться розгами, — проговорил он по-немецки и скривился, заметив наш отряд.

— Это что, мальчики из хора? — спросил я, наблюдая, как мальчишки разбежались по двору, что есть сил пытаясь вести себя достойно.

— Полагаю, что это ученики школы иезуитов, расположенной в этой церкви. — Немного нахмурившись, сказал Раевский. — Судя по виду мальчиков, для купеческого сословия и мелкопоместных дворян.

— Если мы сами не можем, или не хотим учить своих детей, то всегда найдётся тот, кто с превеликим удовольствием взвалит на себя эту нелёгкую ношу. А потом мы разводим руками и удивляемся тому, откуда у нас взялись… всякие, — процедил я сквозь зубы. — Нам нужно ускорить реформу образования, Коля. Как можно быстрее. Этот вопрос выходит на первое место, отодвигая всё остальное. А расхлёбывать то, что в итоге получается, после таких вот иезуитских школ и пансионов, гораздо болезненней что уж тут, гораздо дороже, чем открыть школы и училища. Нужно сделать начальное образование обязательным, независимо от сословия. Даже для крепостных.

— Открыть школы, да издать обязующий указ — дело нехитрое, — задумчиво проговорил Раевский. — И не так затратно, если, допустим, обязать помещиков самих обеспечить своих крепостных всем необходимым и предоставить помещение. Проблема в учителях.

— И именно это меня останавливает, — я стиснул кулаки. — Вот прямо сейчас во всех приютах для сирот идёт усиленная подготовка старших ребят к нелёгкому труду учителей начальных классов. Этого, конечно, мало, но нам нужно хотя бы начать. А ещё проверять, чтобы среди учителей не затесался кто-то, окончивший иезуитскую школу.

— Может, проще закрыть? — тихо спросил Раевский.

— Закрыть, Коля, проще. А что мы этим мальчишкам дадим взамен? Так, они хотя бы грамоте, да языкам иностранным обучаются. Начальными науками овладеют. Чёрт! — и я ударил кулаком по луке седла. — Это как с полицейской реформой. Каждый государь или государыня, начиная с Петра Великого, пытались что-то сделать, да так и бросали на полпути. В итоге у нас в университетах из преподавателей своих с гулькин нос, а начальное образование практически отдано на откуп… — я замолчал, чтобы не выматериться, и лишь спустя полминуты выдохнул, — иезуитам. Не кому-нибудь, а именно, сука, иезуитам! — всё-таки я не сдержался. Бросив ещё один взгляд на играющих во дворе католической церкви мальчиков и на подозрительно косящегося на нас священника, я развернул Марса и поскакал прочь от Немецкой слободы.

Проезжая мимо одного огромного дома, даже не дома, а целой усадьбы, расположенной прямо в центре города, я увидел карету Ростопчина. Сам Фёдор Васильевич стоял возле ворот этой усадьбы и о чём-то ругался с Павлом Строгановым.

— Стой! — я поднял руку, и Бобров тут же остановил отряд.

Каким образом Боброву удалось передать команду скачущим впереди охранникам, для меня так и осталось загадкой. Но они на ходу развернулся коней и подъехали к нам. Я же спешился и подошёл к спорщикам. Они были так заняты друг другом, что даже не сразу меня заметили.

— А я говорю, что не будет здесь никакой таблички висеть, пока его величество указ не издаст, как именно назовётся моя экспедиция! — Строганов уже почти рычал, и это не слишком вязалось с его утончённой внешностью. — Я не собираюсь каждый раз отвлекаться, чтобы прибить новую табличку! Хватит пока номера дома и названия улицы!

— Паша, Христом богом прошу, повесь табличку, — Ростопчин сделал шаг в сторону молодого графа. — То, что ты старое подворье отдал городу под расположение коллегии иностранных дел в Москве, так — молодец, чего уж там. Но мы не знаем, когда её переименовывать будут! И будут ли вообще! А у меня до сих пор шея горит, так я по ней получил за эти проклятые таблички! И уши, которые уже слышать Сперанского не могли! Хорошо ещё, упырь этот в Петербург уехал.

— Слушал бы и слушал, — я воспользовался крохотной паузой и встрял в их диалог. — Такое служебное рвение весьма похвально.

Они обернулись и синхронно поклонились. Ага, значит, сразу заметили, но продолжали спорить по инерции.

— Фёдор Васильевич, бог с ней, с табличкой, тем более что скоро все коллегии и экспедиции всё равно будут по-другому называться. Да и дела у многих из них изменятся. Найдите лучше Архарова и приезжайте в Коломенский дворец. У меня есть одна идея, нам надо с вами её обсудить. И родилась эта идея, когда я во время сегодняшней прогулки решил срезать немного и чуть не увяз в каком-то переулке в снегу. Но это мы вместе с Николаем Петровичем обсудим. А пока у меня есть пара вопросов к Павлу Александровичу. — Сказал я, в ответ на их приветствие.

— Да, ваше величество, мы сей же час с Николаем Петровичем явимся, — Ростопчин коротко поклонился. Я краем глаза увидел, как он показал кулак Строганову. Скорее всего, он таким образом намекал, что если из-за Паши получит нагоняй, то лучше бы Паше не родиться.

— Ваше величество, какой у вас ко мне вопрос? — я даже не заметил, как Строганов материализовался возле меня.

— Паша, я понимаю, ты только начинаешь понемногу разбираться в делах, но всё же хочу задать вопрос. Почему я о таких вещах, как развод Наполеона, узнаю из письма тёщи, а не от тебя? Ты не знаешь об этом событии, от которого лихорадит уже всю Европу? — спросил я, жёстко глядя на него.

— Знаю, — Павел тяжело вздохнул. — Я как раз доклад готовил, когда Ростопчин со своей дурацкой табличкой прибежал. — Он снова вздохнул, а потом прямо посмотрел на меня. — Дело в том, кого именно хочет видеть Наполеон своей будущей женой. — Павел замялся, а потом быстро, чтобы не передумать, добавил. — Наполеон нуждается не только в родовитой жене, но и в сильном союзнике. Развод — это дело очень небыстрое. Он несколько лет точно займёт. А у вашего величества много незамужних юных сестёр…

— Что? — я пару раз моргнул. — Он с ума сошёл? Они же ещё совсем дети!

— Так я и говорю, развод — дело долгое. До того времени, как их с Жозефиной разведут, как бы её высочество Анна Павловна в возраст уже не вошла, — и Строганов развёл руками.

— Охренеть, — протянул я.

Почему-то эта мысль не посещала меня. А ведь она была очевидной. Но я думал про немецких принцесс, которых всегда было с избытком. Австрийские принцессы опять же. Ганноверские на тот случай, если Англия решит поиграться. Почему я не подумал про своих сестёр?

Да потому, Саша, ты не подумал, что Анне сейчас всего шесть лет! И ты её не далее как вчера, на плечах по дворцу таскал. Потому что решил провести немного времени с самыми младшими братьями и сёстрами, которые своего старшего брата обожали.

— Мне нужно подумать, — пробормотал я, направляясь к своему жеребцу.

— Ваше величество, — окликнул меня Павел. — Ко мне приходил Каподистрия со своими безумными идеями. Но, я подумал, может быть, у нас есть возможность, немного турок поприжать. Я завтра на докладе всё подробно изложу.

Я только кивнул и вскочил в седло. Дела накатывали как снежный ком, и все они были неотложными. И как мне выбраться из-под этой лавины без особых потерь, я пока плохо себе представляю. Но, хотя бы приведение в порядок нумерации домов в Москве завершилась.

— Домой, — я махнул рукой Боброву. — Полицейский участок позже посетим, сейчас появились дела поважнее.

Глава 8

Ростопчин прохаживался по большому кабинету в городской управе, ожидая появления хозяина. За всю ночь он так и не сомкнул глаз, ворочаясь с боку на бок и обдумывая сказанное вчера Александром Павловичем. Решив, что уже не уснет, Федор Васильевич поднялся с постели и, даже не позавтракав, отправился сюда, в управу. Вот только было еще слишком рано и из служащих он застал только сторожа, который так удивился, увидев Московского генерал-губернатора, что едва не рухнул без чувств. Однако, взяв себя в руки, открыл кабинет, пропуская его.

И вот Фёдор Василевич уже почти час ждёт, когда в управе начнут собираться люди, несущие здесь службу.

— Простите, я хотела бы увидеть хоть кого-то из полицейских. — Из коридора раздался нежный женский голос. — Воры забрались в мой дом, и украли все мои сбережения! Я успела запереться в спальне и громко звала на помощь. Возможно, именно поэтому осталась в живых.

— Ох, ты же, Господи, — Ростопчин узнал голос сторожа. — Как же это я не закрыл двери-то? Нет покуда ни полицейских, ни следователей. И господин Архаров ещё не приехал. Что же вы, барыня, в такую рань прибежали?

— Но я видела свет, вон там точно свечи в комнате зажжены.

— Это Фёдор Васильевич Николая Петровича ожидает, и он вам ни в чём сыскном помочь не сможет, — ответил сторож.

— Но, что же мне делать? — в голосе у женщины прозвучало отчаянье.

— Так подождать, — сторож пытался объяснить ей, что вот прямо сейчас никто не поможет. Женщина расплакалась, и он попытался её успокоить. — Присядьте, присядьте, вот прямо туточки и посидите. А я сей момент водички принесу. — Ростопчин услышал как ворчит охранник, проходя мимо кабинета. — Сейчас что убиваться-то? Уже все украли. Радоваться надо, что живые остались, — пробурчал сторож, проходя мимо кабинета.

Ростопчин задумчиво посмотрел на приоткрытую дверь, одёрнул мундир и решительно вышел в коридор. В царившем полумраке фигуру женщины было едва видно.

— Ради всего святого, извините, мадам, но я случайно услышал, что вы говорили. — Фёдор Васильевич приблизился, и в свете одинокой свечи, стоящей на столике, сумел разглядеть посетительницу.

Молодая женщина, лет двадцати-двадцати пяти на вид стояла, опустив руки, и выглядела совершенно потерянной.

— Что же мне делать? — спросила она, подняв голову и посмотрев на Ростопчина.

— Пройдёмте в кабинет, там и дождёмся Николая Петровича. А пока вы мне всё подробно расскажете. — И генерал-губернатор указал на дверь, из которой только что вышел.

Спустя полчаса после того, как Фёдор Васильевич Ростопчин расположился в кабинете Архарова с Васильевой Дарьей Ивановной, в здание управы вошли Архаров Николай Петрович и секретарь императора Илья Скворцов.

Увидев выбивающийся из-под двери собственного кабинета свет, Архаров нахмурился и ворвался в кабинет, чуть не снеся дверь с петель. Приглядевшись к представшей перед ним картине, Николай Петрович громко выругался.

— Поаккуратнее с выражениями, Николай Петрович, — покачал головой Ростопчин, поднимаясь с дивана, на котором сидел рядом с Васильевой, пытаясь её успокоить.

— Что же ты творишь, Фёдор Васильевич? — покачал головой Архаров. — И место-то какое выбрал для своих лямуров, мой кабинет. Хотя бы дождался моего отъезда в Петербург, а так, тьфу, ни стыда, ни совести.

— Николай Петрович, постыдился бы такие пошлости говорить при Дарье Ивановне, — Ростопчин поднялся на ноги и осуждающе посмотрел на Архарова. — Беда у неё, за помощью она к тебе пришла, а ты такую похабщину с порога принялся изливать.

— Что там у вас стряслось? — пробурчал Архаров, исподлобья оглядывая притихшую женщину.

— Так ведь ограбили Дарью Ивановну, — развёл руками Ростопчин. — И если бы я бессонницей не мучился, да не приехал к тебе с утра пораньше, то на пороге она и осталась бы, тебя дожидаясь и подвергая себя еще большей опасности.

— А я что могу поделать? — вздохнул Архаров.

— Вот мы и подумаем сейчас с тобой, Николай Петрович, что сделать можно. А то получается, что ночью тати всякие могут творить всё, что их душе угодно. Нам же остаётся утречком, да после кофейка, найти их попытаться. Не дело это, — Ростопчин покачал головой. — И я, кажется, понял, что нам его величество вчера два часа пытался донести. Пока внутри порядок не наведём… — и он махнул рукой недоговорив.

— Так, вижу, вам, господа, многое нужно обсудить, — Скворцов посмотрел на притихшую женщину. — Пойдёмте, Дарья Ивановна, я вас к следователю провожу. Да посмотрю, как дела ведутся. Меня же его величество прислал сюда, чтобы я ему потом всё рассказал. А здесь даже и придумывать ничего не надо, как когда у меня прямо из приемной любимое перо увели.

Илья галантно поклонился и подал руку явно испуганной Васильевой. Она даже не предполагала, что станет своего рода катализатором в решении давно назревших вопросов. Даша колебалась недолго, ведь молодой человек, предложивший ей руку, был так мил, а улыбка у него была такая хорошая. Положив пальчики на протянутую руку, она поднялась, и Скворцов вывел её из кабинета.

Архаров задумчиво смотрел вслед уходящей паре. После того как дверь за ними закрылась, он повернулся к Ростопчину.

— Ты думаешь, что я не знаю, Фёдор Васильевич, что нужно и дежурства ночные здесь в управе организовывать? Что на участках дежурные должны ночью сидеть, вместе с пожарными Горголи? Что лучше для всех будет, если конные полицейские и днём и ночью улицы начнут объезжать, хотя бы в больших городах? Я всё это знаю! И даже этих дворников, прости, Господи, что за названия Александр Павлович придумывает, я вот прямо сейчас бы расставил на места. Но где я людей возьму, а? Может быть, ты поделишься? Только сдаётся мне, что ты мне, Фёдор Васильевич, только шиш без масла можешь предложить! — И Архаров сунул фигуру из трёх пальцев прямо под нос генерал-губернатору.

— Ты мне своими шишами не тычь! — Ростопчин повысил голос, отталкивая от себя руку Архарова. — Людей найти не проблема. Можно из крепостных здоровых мужиков тех же дворников наделать. Ты мне лучше скажи, обучать их кто будет? Те же дворники должны хотя бы грамоте уметь. Да считать, не без этого. И это только начало! — Ростопчин поднял вверх указательный палец.

Архарову нечего было ему ответить. Поэтому он прошёл по кабинету, сел за стол и хмуро кивнул Ростопчину.

— Садись, Фёдор Васильевич, думать будем. Потому что Скворцов не просто так с утра пораньше сюда прибежал. Это, конечно, не Сперанский, — при упоминании имени Михаила Михайловича Ростопчин скорчил гримасу, словно у него заболели все зубы сразу, и поднял глаза к потолку, а Архаров между тем продолжил, — но тоже может нам козью морду устроить. Так что думать давай, как выкручиваться будем. Я за Паленом на виселицу отправляться не хочу. А Макарову только повод дай, он тут же в нашем замешательстве заговор какой отыщет. Скажет, что это мы так специально придумали, чтобы реформу затормозить.

Ростопчин согласно кивнул и принялся усаживаться за столом рядом с Архаровым. Почему-то он не думал о поручениях Александра в таком ключе, но кто этого Макарова знает? И вроде бы нет ничего сверхъестественного в этих поручениях.

Ну, что, разве трудно было таблички повесить на дома, чтобы домовым книгам соответствовало? Нудно, да. Но не трудно. А дворники? Разве это сложно? Нет. Но он всю ночь не спал, думал, как это сделать, чтобы все нюансы учесть. Теперь же Архаров его Макаровым пугать вздумал.

Да и слух по Москве ползёт, что Александр сильно католиками недоволен, а ведь его жена любит их привечать. Всё сама раздумывает, не перейти ли в католичество. Ростопчин покосился на Архарова, достающего в этот момент бумаги. Надо бы Екатерине Петровне укорот пока дать. По крайней мере, пока двор из Москвы не уедет. А там нужно будет подумать, что дальше делать.

И выбросив из головы посторонние мысли, Ростопчин склонился над бумагой, поставив первый пункт в плане под названием «Дворники».

* * *

Сегодня у меня не было никаких встреч и совещаний. Щедров, пришедший с докладом, быстро отчитался, что всё в порядке, и Краснов с Крюковым отбыли в Баденское герцогство. Также он сообщил, что капитан Гольдберг прислал сообщение из Парижа. Устроился капитан в посольстве и теперь ждёт, когда князь Куракин начнёт вводить его в высшее французское общество.

Когда начальник Московского отделения Службы Безопасности ушёл, я вызвал Скворцова и отправил его в городскую управу к Архарову. Мне нужно было понять, как именно работает полиция.

— Что я должен делать? — спросил Илья нахмурившись.

— Проследить за работой следователя. Как он вникает в суть преступления, как проводит расследование, всё, вплоть до дознания. — Я внимательно смотрел на своего секретаря, прикидывая, справится он с данной работой, или нет. — Видишь ли, я пытался сделать это сам. Толку от этого было немного. А ты лицо незнакомое, во всяком случае господам следователям. Так что у тебя лучше получится всё увидеть.

— А постараюсь, ваше величество, — немного подумав, Илья склонил голову. — Вы ничему столько времени не уделяете как полиции.

— У меня пока нет сведений по другим направлениям. Реформы будут, это неизбежно. Само время нас подталкивает к ним. Но совсем уж вслепую идти не следует. Сейчас мы не сможем запросто бороды рубить. И я не хочу, чтобы мой наследник изгалялся, пытаясь хоть как-то прикрыть моё изувеченное лицо. Так что занимаемся пока полицией и Службой Безопасности, пожарными Горголи, армией и флотом. Да образованием. Это, кроме благоустройства городов, дорог и так, по мелочи. — Я потёр лоб. Проблем было выше крыши и ни одну не удалось взять с наскока. Ладно, что стонать, работать надо. — И всё это в условии надвигающейся войны.

— Если разобраться, то все эти службы… — он запнулся, пытаясь правильно сформулировать мысль. — Они связаны между собой.

— Да, поэтому нужно заниматься ими одновременно. На самом деле Фуше делает сейчас то же, что и Архаров — проводит полицейскую реформу во Франции. Наш Николай Петрович даже переписывается с ним, чтоб ты знал. Опытом делится, совета спрашивает. В борьбе с преступностью они видят мало секретного, так что будем опыт перенимать. То, что возможно и применимо к нашей необъятной Отчизне, естественно. — Я подошёл к окну. Зима вступила в свои права, и, несмотря на то, что уже стояло позднее утро, за окном было темно. В стекле отразилось моё лицо. Я, кажется, ещё похудел, вон скулы появились.

— Вы всё ещё плохо кушаете, ваше величество, — хмуро произнёс Илья, перехватив мой взгляд, когда я разглядывал себя.

— Я нормально ем, а ты уже должен быть на полпути в управу. Только почему-то всё ещё здесь топчешься, — и я развернулся, выразительно посмотрев на него.

— Уже ушёл, ваше величество, — Илья снова поклонился, но по тому взгляду, что он бросил на меня, я понял, этот разговор никогда не закончится. Скворцов никогда не оставит попытки вернуть мне Сашкин румянец на полщеки.

Дверь за Ильёй закрылась, но я ещё пару минут стоял у окна, за которым всё-таки весьма неохотно начало светлеть. Встряхнув головой, я развернулся и вышел из кабинета, направляясь к детским. В коридоре мне встретилась графиня Ливен, спешащая к своим подопечным с корзиной для рукоделия.

— Ваше величество, — она склонила голову в знак приветствия и уже хотела пройти мимо меня, но я её остановил.

— Шарлотта Карловна, день сегодня обещает быть восхитительным. Думаю, что будет весьма неплохо, если мы все погуляем по парку, когда совсем рассветёт. — Сказал я, отслеживая реакцию воспитательницы девочек. Катя мне в последнее время хлопот не доставляла, но я не могу с уверенностью сказать, что это не затишье перед бурей.

— Полагаю, что Великие княжны, и Великие князья будут очень рады погулять с вашим величеством, — Ливен отвечала, не задумываясь, и мне это понравилось. — Её величество, Мария Фёдоровна будет присутствовать на прогулке?

— Полагаю, что да. Я частенько вижу её прогуливающуюся по парку. — Ответил я, намекая на то, что вдовствующая императрица предпочитала компанию придворных, пока она не сократилась до неприемлемых, по её мнению, величин. — Ей там удобнее заниматься пикировкой со своей статс-дамой. Анна Петровна на свежем воздухе, видимо, удар плохо держит. — Добавил я ядовито.

— Ох, — графиня только головой покачала, а потом опомнилась и посмотрела на меня. — Я начну собирать детей на прогулку.

И она решительно развернулась в сторону классных комнат, в которых занимались мальчики, чтобы передать Новикову мои пожелания. Я проводил её взглядом и направился к комнатам Елизаветы.

Лиза сидела на диване и читала. Несколько придворных дам расположились за столами. Кто-то вышивал, кто-то раскладывал пасьянс. Одна темноволосая молодая женщина привлекла моё внимание. Темноволосая и довольно милая, она в отличие от других, тоже читала книгу, как и Елизавета.

— Вы решили пополнить ваш цветник, не дающий спать по ночам многим мужчинам, ещё одной розой? — спросил я у Лизы, стремительно проходя по комнате и поднося её ручку к губам.

— Пока не знаю, — рассеянно проговорила жена, бросив взгляд на женщину, привлёкшую моё внимание. — Варвара Ильинична прибыла ко двору с надеждой получить должность. Она не знала, что количество мест вскоре будет сильно ограничено. Но коли Мария Антоновна удалилась в связи со скорым пополнением в их семье, то я решила, что княжна Туркестанова может в итоге занять её место.

— Вот как, — я задумчиво посмотрел на Варвару Ильиничну. Будучи брюнеткой, она очень сильно выделялась на фоне всех остальных, преимущественно светловолосых женщин.

— Мне уже сообщили, ваше величество, что окончательное решение о должности фрейлины будете принимать именно вы, — я уже слышал этот голос. Это ей плакалась Нарышкина в каком-то коридоре дворца.

— Да, действительно, — посмотрев на девушку ещё более внимательно, я повернулся к жене. Лиза безмятежно улыбалась, а мне уже не впервые начало казаться, что она не такая уж и нежная фиалка, какой её видят окружающие. Столкнуть лбами заклятых подруг? По-моему, я как-то странно на Лизу влияю. — Если вы, ваше величество видите Варвару Ильиничну именно Марии Антоновны, то это будет весьма любопытный опыт. А сейчас мне хотелось бы пригласить вас в парк, прогуляться, провести время с моими братьями и сёстрами.

— Это на самом деле очень хорошая идея! — Елизавета смотрела на меня сияющими глазами.

— Тогда собирайтесь. Встретимся на крыльце, — поднявшись, я поклонился. — Дамы, — после чего стремительно вышел из будуара императрицы.

Когда я вышел на крыльцо, и Елизавета, и дети с наставниками уже были здесь. А также на крыльцо поднимался Павел Строганов.

— Ваше величество, — он поклонился, приветствовав Елизавету. После этого повернулся ко мне. — А что, сегодня моего доклада не будет, ваше величество? — спросил он, после приветствия.

— Ну, почему же, — я указал ему на место рядом с собой. — Составь нам компанию, Паша. По дороге сделаешь доклад.

Строганов молча поклонился и пошёл по тропинке рядом со мной. Вокруг нас носился возбуждённый Николай. Вообще, складывалось впечатление, что Коля больше всех остальных братьев и сестёр привязан к Сашке. С Катей у меня были не слишком хорошие отношения. Мария уже не относила себя к детям и спокойно шла рядом с Елизаветой, о чём-то тихо переговариваясь. Аня и Миша были ещё слишком малы, чтобы обращать внимание на разные взрослые глупости. Они просто обожали брата с истинно детской непосредственностью. И им было пока что всё равно, что их Саша император.

Было на удивление тепло. Присев, я попробовал скатать снежок, и у меня без труда это получилось. Снег был липким и тяжёлым.

— Предлагаю сделать самую настоящую снежную крепость, — объявил я, и тут же упал, потому что младшие дети навалились на меня с дикими визгами. — Только мне для этого подняться нужно. — Я свалил Мишу в сугроб и встал, после чего вытащил брата.

Неподалёку стоял, скромно улыбаясь, Саша Раевский. Николай подбежал к нему, схватил за руку и потащил на лужайку, которую мы выбрали для нашего грандиозного строительства. Вскоре стало весело всем. Глядя на нашу возню, даже Екатерина с Марией присоединились с каким-то нездоровым энтузиазмом. И даже Лиза опустилась на колени и лепила снежки, подавая их девочкам, как строительный материал.

Мы со Строгоновым катили огромный ком, наматывая на него всё больше и больше снега.

— Докладывай, — отрывисто сказал я, искоса посмотрев на Павла. — Нам пока точно не помешают.

— Про Наполеона вы уже в курсе, ваше величество, — Строганов остановился и перевёл дух. — Так что я хочу доложить вам о безумных мыслях Каподистрии. Он стал по настоянию Ушакова президентом Ионических островов, как вам известно.

— Да, он весьма красочно представился, когда я встретил его по дороге в Москву, — хмыкнув, я поднял немного снега и принялся размазывать его по уже получившемуся кому.

— Господин Каподистрия очень хочет получить у вас аудиенцию, но никак не может этого сделать, потому пребывает в совершеннейшем отчаянье, — Строганов упёрся в ком, сдвинув его с места. — Я могу поинтересоваться у вашего величества, почему вы его так настойчиво игнорируете?

— Потому не знаю, что ему ответить, — совершенно честно сказал я, присоединяясь к нему в толкании кома.

— То есть, вы знаете, что он хочет вам сказать? — Павел невольно нахмурился.

— Конечно, знаю, тоже мне секрет, — я пожал плечами. — Он вместе с Ипсиланти и некоторыми другими, безусловно, талантливыми людьми мечтает о независимой от османов Греции. Посыл хороший, но вот прямо сейчас портить отношение с Портой я не стремлюсь.

— А значит, вы не знаете, что Наполеон, жаждущий вернуть контроль над Республикой Семи Соединённых Островов послал этого своего, хм, де Ла Порта к султану Селиму? — Павел повернул голову, чтобы меня видеть. — И Себастьяни как никогда близок к тому, чтобы убедить султана, что союз с Российской империей невыгоден Порте. В то время как союз с Наполеоном…

— Интересно, откуда я бы знал о таких подробностях, если ты мне их, Паша, только сейчас рассказываешь? — процедил я сквозь зубы.

— Я совсем недавно вступил в должность, ваше величество. — Спокойно ответил Строганов. — И делаю всё, что в моих силах, чтобы мы наверстали упущенное. У меня осталось много приятелей в Париже, которые с удовольствием делятся такими незначительными подробностями в письмах.

— И что ты сообщаешь им взамен? — на этот раз я остановился и вытер лоб. Ничто не согревает так, как физическая работа.

— Весьма пикантные истории, ваше величество. Например, о том, что вы фактически приказали княгине Багратион сопровождать мужа, с пожеланием увидеть княжескую чету после возвращения из поездки с наследником на руках. Или о том, что её величество выгнала Марию Антоновну Нарышкину. — Ухмыльнулся Строганов. Хоть об этих пикантных историях жужжала сейчас вся Москва, парижским приятелям Строганова было проблематично о них узнать. Учитывая, что почти все дворяне внезапно стали невыездными. Временно, конечно, но всё же.

— Полагаю, обмен равноценный. — Я прислонился спиной к огромному снежному кому. Похоже, пока мы наговоримся, то целую стену в итоге к нашему строительству прикатим. — А что говорит Италинский? По-моему, ни я посла в Порте не менял, ни ты мне не приносил ходатайство.

— Андрей Яковлевич Италинский сообщает, что всё хорошо, и турецкий диван не рассматривает вопрос о расторжении договора с Российской империей. — Ответил Строганов.

— А наши французские друзья считают иначе, — я задумчиво осмотрел доступный мне участок парка.

Неподалёку от нашей компании прогуливалась Мария Фёдоровна. На этот раз она обходилась без перепалки с Гагариной. Наверное, это происходило из-за того, что вдовствующая императрица была сильно занята. Она весьма неодобрительно смотрела на меня. В её взгляде отсюда было видно осуждение. Ну и чёрт с ней. Вернёмся в Петербург, она снова поедет в Михайловский замок. Хотя, может, я и передумаю, и отпущу её в Павловск. Сейчас, когда мне исправно на неё стучат фрейлины, слишком сильных потрясений с этой стороны можно не опасаться.

По соседней дорожке прошла группа офицеров. Мой взгляд зацепился за одного из них, и я почувствовал, как на меня находит озарение.

— А кто это такой там прогуливается, похожий на Багратиона? — спросил я, указывая Павлу на привлёкшего моё внимание офицера.

— Так это и есть Багратион, — Строганов удивлённо посмотрел на меня. — Роман Иванович. Младший брат Петра Ивановича.

— Вот как, — я прищурился и приложил руку ко лбу козырьком, заслоняясь от яркого солнца. — Паша, а валиде-султан у нас кто?

— Михришах-султан, — осторожно ответил Строганов. Ну что сказать, я не ошибся с выбором. Из Павла может получиться отличный Министр иностранных дел. Самый первый, который прочно войдёт в историю — Я понимаю, ваше величество. Она дочь грузинского народа, и вы…

— Я хочу, чтобы Роман Иванович навестил её, — перебил я Павла, подтверждая его догадку. — Драгоценности, подчёркивающие красоту матери султана, мы ему подберём. И да, если хочешь что-то узнать наверняка, спроси у женщины.

— Михришах-султан не вмешивается в политику, — покачал головой Строганов.

— Ага, ей гадюшника Сераля хватает. — Подтвердил я кивком головы. — Поверь моему опыту, даже если мать не вмешивается напрямую, по любым причинам, это не значит, что она не в курсе того, что происходит, — и я очень демонстративно посмотрел в сторону Марии Фёдоровны. Мать как раз поравнялась со мной, и я любезно ей поклонился. Она же вздёрнула подбородок и медленно прошла мимо. — Паша, попроси князя присоединиться к нам. А то, боюсь, мы эту глыбу не укатим.

Строганов тут же сорвался и побежал к Багратиону. Я только покачал головой. Всё-таки мы все очень молоды. Дай бог, что-нибудь у нас получится.

— Саша, мы ждём, когда ты стену до нас докатишь! — ко мне подбежал Николай, и я на мгновение прижал брата к себе.

— Сейчас Павел приведёт подмогу, и мы прикатим эту замечательную стену к вашим, — я улыбнулся и подмигнул улыбающемуся брату. — Я назначаю тебя комендантом этой крепости. Беги, отдавай распоряжения.

Николай уставился на меня, а затем побежал к недостроенной крепости, размахивая руками.

— Ваше величество, — я повернулся к явно нервничающему молодому офицеру, подошедшему ко мне вместе со Строгановым.

— Роман Иванович, нам с графом срочно понадобилась помощь. Присоединяйтесь, — я махнул рукой на наш ком. Мы все втроём налегли на него и стронули с места, покатив к тому месту, откуда в этот момент раздался взрыв смеха. — Расскажите о себе, Роман Иванович, вы были когда-нибудь в Константинополе?

Глава 9

— Господин Скворцов, подождите, — приятный женский голос заставил Илью обернуться. Голос принадлежал Васильевой Дарье Ивановне. Той самой молодой вдовушке, которую он проводил не так давно к следователю.

— Дарья Ивановна, какая приятная неожиданность, — Илья сдержанно поклонился. — Вы здесь какими судьбами?

— Господин Крынкин пригласил меня сегодня, чтобы кое-что уточнить. — Она улыбалась, глядя на молодого человека.

Илья был одет, как одевались чиновники средней руки. Он был высокий, крепкий, явно не гнушающийся физического труда. А ещё он был красив и так помог ей в то страшное утро. После того как следователь опросил её, Скворцов проводил Дарью до дома, и все эти дни она нет-нет, да вспоминала его. Дарья была сильно взволнована тогда и не поняла, кем служит Скворцов, но могла предположить, что он был всё-таки чиновником, как её покойный муж.

По дороге к её дому она ему рассказала, что ей двадцать четыре года. Что она была замужем за Афанасием Васильевым, чиновником в экспедиции иностранных дел. Правда, брак длился недолго, и вот уже почти год Даша живёт вдовой с горничной Матрёной и слугой Савой. Про то, что воры заперли Матрёну и Саву на кухне, когда вломились, подперев дверь поленом. И поэтому Сава не смог прийти на помощь к своей молодой госпоже. Он, правда, почти выбил дверь, но эти тати уже успели к тому времени сбежать. Даша так много рассказала о себе этому молчаливому молодому человеку, что потом целый день сама удивлялась. Но ей нужно было выговориться, а он так хорошо её слушал…

— И как проходит расследование? — Илья посмотрел на неё, а потом перевёл взгляд на вход в управу. Он как раз шёл сюда, чтобы уточнить, как продвигается дело, и какие мероприятия были уже проведены. У него даже папочка отдельная заведена, куда Илья вкладывал бумаги, относящиеся к этому делу. Чтобы по его окончании предоставить Александру подробный отчёт.

— Я так и не поняла, но у меня сложилось такое странное впечатление, что господина Крынкина волнуют совсем другие подробности. Он зачем-то принялся спрашивать у меня, был ли мой бедный покойный супруг женат прежде. Остались ли у него от этого брака дети… Как всё это поможет найти воров, ворвавшихся в мой дом? — спросила Даша, непонимающе глядя на Скворцова.

— Наверняка полицейским следователям виднее, о чём спрашивать, — Илья снова бросил взгляд на управу, а потом перевёл его на женщину. — Дарья Ивановна, а вы никак снова пешком пришли?

— У меня нет экипажа, а нанять извозчика мне сейчас не позволяют средства. — Она улыбнулась, надеясь, что её улыбка не выглядит жалкой. — Я получаю пенсию за Афанасия. Если жить скромно, то её вполне хватает на все наши нужды. Но выплаты проходят раз в год, и до них осталось ещё два месяца… Нет-нет, не подумайте, я не жалуюсь, — она замахала руками, хотя Илья ничего такого не говорил. — У нас вполне хватает запасов. В крайнем случае у меня есть немного драгоценностей. Их воры не забрали, потому что я храню их в спальне. Так что вполне могу продать, и мы прекрасно справимся. Но вот извозчик пока является непозволительной роскошью. Тем более что управа неподалёку от моего дома расположена.

— Вот что, Дарья Ивановна, пойдёмте, я вас провожу до дома. — Илья улыбнулся. Ему почему-то не нравилось, что эта хорошенькая женщина везде ходит одна. Москва не была пока безопасным городом. Конечно, Архаров делал всё, чтобы это однажды произошло, но пока одинокой женщине лучше было одной по улицам не гулять. Да и вопросы следователя почему-то заставляли задуматься.

— А как же ваши дела? — Дарья одновременно обрадовалась и засмущалась.

— Ничего, дела подождут, — и Илья пошёл рядом с ней, заложив руки за спину.

Кучер экипажа, на котором он сюда приехал, недоумённо посмотрел вслед секретарю императора. Он растерялся и не знал, что ему делать дальше. Наконец, Кузьма решил, что Скворцов хоть знаком бы указал, чтобы тот ехал за ним, если бы хотел. Значит, ему надо ждать, когда Скворцов нагуляется. Надвинув шапку на лоб поглубже, Кузьма закрыл глаза. Ему представилась возможность подремать, так почему бы ею не воспользоваться?

— Дарья Ивановна, а почему вы ходите по улицам одна? У вас же есть слуги. — Глядя строго перед собой, спросил Скворцов.

— Сегодня они заняты, — пробормотала Дарья покраснев. Затем вздохнула. — Чтобы расплатиться с молочником, они сами предложили помогать ему по хозяйству. Как только у меня появятся деньги, я сразу же всё им верну, но пока, вот так.

Илья только головой покачал и покосился на Дарью. Благородная бедность, вот что это такое. Или она скоро снова удачно выйдет замуж, или вынуждена будет сдавать комнаты в своём доме, или же устроится к кому-нибудь гувернанткой. В любом случае её судьба незавидна.

Дом у Васильевой был довольно большой. Двухэтажный, с гостиной, столовой и тремя спальнями. Стоял он в конце улицы в живописном сквере. Правда, сейчас, зимой сквер вряд ли можно было назвать живописным, но летом здесь наверняка было приятно прогуливаться.

— Вы не зайдёте, господин Скворцов? — Даша замялась, прежде чем предложить мужчине зайти к ней в дом. — Простите, вы так и не сказали, как ваше имя-отчество.

— Илья Афанасьевич, — Илья молчал почти полминуты, прежде, чем ответить.

— Илья Афанасьевич, так вы зайдёте? Мне нечем вас отблагодарить за участие, но я могу напоить вас чаем по рецепту моей матушки, — Даша не хотела признаваться, что боялась оставаться одна, пока Матрёна с Савой отсутствуют.

Илья внимательно посмотрел на её взволнованное лицо, после чего вытащил из кармана часы. Сегодня встречи у Александра были запланированы после обеда, а текущие дела все были сделаны. К тому же Александр накануне сказал, чтобы Илья его рано в кабинете не ждал. Он хотел поговорить с Мудровым после осмотра её величества, и мог задержаться. Так что немного времени у него было, чтобы попить чай. Тем более, он прекрасно видел, что женщина чего-то боится.

— Ну, хорошо, — наконец, решил он. — Думаю, что могу позволить себе насладиться чаем по рецепту вашей матушки.

Не успели они войти, а Дарья запереть дверь, как раздался громкий стук, а потом пьяный голос прокричал.

— Вот значит как. Уже и мужиков водить к себе начала, блудница Вавилонская! Открывай! — в дверь, судя по звукам пнули что есть силы.

— Кто это? — Илья нахмурился и сделал шаг к двери, но Даша закусила губу и схватила его за руку, не позволяя подойти. — Дарья Ивановна, кто это?

— Сын моего покойного мужа, — она обессиленно опустилась на оттоманку, стоящую в небольшой прихожей. — Он вчера приходил и требовал впустить его.

— Это он вас ограбил? — Илья пристально смотрел на съёжившуюся женщину.

— Нет, — она покачала головой. — Не знаю. Пётр неплохой человек, я не знаю, что на него нашло.

— Ну да, неплохой, — Илья нахмурился. — Я слышу.

За дверью в это время неплохой человек выкрикивал оскорбления. И судя по всему, пришёл он навестить мачеху не один.

— Дверь выдержит? — спросил Скворцов мрачно.

— Да, она двойная. А в середине металлическая пластина вставлена, — простонала Дарья, закрыв лицо руками. — Как стыдно. Простите меня, Илья Афанасьевич.

Илья смотрел на неё с мрачным видом. Намеренья этого… «хорошего» человека считывались на раз. Эти пьяные скоты ворвались бы сюда, надругались над ней, и хорошо, если при этом в живых бы оставили. А самое главное, никто об этом не узнал бы, если только сам Пётр не начал языком трепать.

— Как воры проникли в дом? — продолжал допрашивать Дарью Илья.

— Через окно. Матрёна всего на минуточку вот это окно открыла, чтобы проветрить…

— М-да, — Скворцов обхватил рукой подбородок. — Вы поэтому попросили меня вас проводить? — Даша кивнула, с несчастным видом, разглядывая руки.

— Он вчера пришёл. Говорил ужасные вещи. Как у него язык только поворачивается, — и она приложила ладони к пылающим щекам.

— Странно, что раньше не заявился, — медленно проговорил Скворцов прислушиваясь. — Судя по тому, что он говорит, вы ему уже несколько лет жить спокойно не даёте.

— Но, я же не давала повода, — Дарья закрыла лицо руками.

— Это вам так кажется. А вот вашему пасынку кажется по-другому. — Илья покачал головой.

В дверь снова ударили да так, что пол содрогнулся. Скворцов покосился на окно. Стекло всё ещё дорогое и бить окна было непринято. Да и на звон стёкла соседи быстрее реагировали, чем на стук в дверь и выкрики. Стук в дверь — это мог быть семейный скандал. А в семьях чего только не случается. А вот выбить окно — это уже совсем другое.

Илья осторожно приподнял штору и посмотрел на крыльцо сбоку. Их было пятеро. И у двоих Скворцов заметил пистолеты. Нет, он, конечно, мог открыть дверь, чтобы вступить в неравную схватку, вот только не видел смысла. Защитить честь дамы? Так, в доме её сподручнее защищать. Дворянином он не был, поэтому только пожал плечами в ответ на выкрик Петруши о своей трусости и повернулся к Дарье.

— Ну что, пойдёмте пить чай, коль скоро я здесь задержусь, пока этим господам не надоест, и они не уйдут. Есть, конечно, ещё один вариант, но он предполагает наличие оружия. У вас есть ружьё, или пистолет? — спросил Илья, а Даша покачала головой. — Тогда пойдём пить чай. Желательно в комнате, которую легко будет закрыть, если эти, хм, господа, всё-таки ворвутся сюда.

* * *

Я сидел на невысоком диванчике в гостиной, примыкающей к спальне Елизаветы и ждал, когда Мудров закончит осмотр. Параллельно просматривал отчёт от Макарова, привезённый утром курьером. Фрейлин в гостиной не было. Они все разбежались, когда я с адъютантом нагло оккупировали эту чисто женскую территорию.

В своём отчёте Александр Семёнович писал, что всё вроде бы спокойно, крупных заговоров не наблюдается, а мелкие не стоят моего внимания. Они, мол, всегда происходят, и если на каждом заостряться, то никакого спокойствия не хватит.

Также писал Макаров, что Аракчеев с Кутузовым и примкнувшими к ним Эйлерами закончили подготовительный этап формирования новых артиллерийских войск. И Кутузов даже нашёл деньги на воплощение этой идеи. Самого Макарова источник денег немного смущает, но окончательное решение должен приять я, потому он вдаваться в подробности не будет.

— Заинтриговал, — пробормотал я, переворачивая страницу.

Дальше шло в очень сжатой форме, что Кутузов до сих пор не предоставил доклад из-за того, что они с Аракчеевым крепко сцепились на почве пушек с прибывшим из Тифлиса Платовым Матвеем Ивановичем. Платов привёз новости от Кости и Ермолова, но не знал, что двор всё ещё в Москве. Он спешно собирался отправляться в древнюю столицу, но какие-то черти понесли его на доклад к Михаилу Илларионовичу. Это было необязательно, но Платов решил уважить фельдмаршала. Уважил. Теперь они собираются наперегонки с Аракчеевым, кто первым до меня доберётся и представит свою версию конфликта. В детали Александр Семёнович не вдавался, потому что не так чтобы в пушках разбирался.

— Да какого чёрта? — спросил я вслух, и на меня посмотрел Раевский, сидящий за столом и раскладывающий в этот момент пасьянс.

— Ваше величество? — Николай решил уточнить, не к нему ли я обращаюсь.

— Что могут не поделить Платов и Аракчеев почти до мордобоя? — задал я ему вопрос, не ожидая на него ответа. Каково же было моё удивление, когда Раевский всё же ответил.

— Пушки. Платов всегда пенял всем, включая его величеству Павлу Петровичу, что войско Донское обделено в этом плане. Поговаривают, что это было одной из причин его немилости и впоследствии ареста. — Сказал Раевский, крутя в руке карту.

— А на самом деле? — спросил я, прикидывая, что читать осталось не слишком много.

— Не знаю, — Николай смотрел на меня не мигая. — Павел Петрович не делился своими мыслями практически ни с кем. Разве что с Кутайсовым.

— Кстати, насчёт Кутайсова, — я отложил письмо и подался вперёд, разглядывая Раевского. — Так уж получилось, что среди моих приближённых нет ни одной титулованной особы. Меня это не смущает, зато всем остальным просто глаза колет. Твоих молодых сослуживцев наделять титулами пока рано. У них ветер в голове гуляет. Слышал, что устроил Краснов перед своим отъездом?

— Вы про сплетню, будто мы сопровождали вас на свидание к одной интересной особе? — Раевский покачал головой. — Я уже высказал Александру всё, что думаю о его разуме. Точнее, я начал вслух сомневаться в его присутствии.

— Сашка, паразит такой, сбежал в Бургундию до того, как до меня эти слухи долетели, — я хмыкнул и откинулся на спинку дивана. — А Филипп не видит в его действиях ничего особенного. Так что молодым людям пока нужно повзрослеть. А вот потом я взвешу все за и против и решу быть им титулованными дворянами, или нет. Но проблема остаётся, и моя мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, не устаёт напоминать мне о таком вопиющем нарушении всех традиций.

— Вы хотите поправить это досадное недоразумение… — очень медленно начал Раевский. Я буквально видел, как в его голове рождается мысль, что я попру его обратно в деревню, и возьму на его место кого-то породовитее.

— За ваш счёт, ты прав. — Перебил я его и улыбнулся. — Скворцов должен был указ подготовить о присвоении тебе и Васе Зимину графских титулов.

— Я не… — Раевский слегка побледнел. — Нет, ваше величество, я недостоин. — Он вскочил, бросив карты на стол. — Я заранее отказываюсь…

— Коля, тебя никто не спрашивает, — спокойно перебил я его сбивчивую речь. — Тебя ставят перед фактом. Можешь потом в салонах на монарший произвол пенять, что, мол, без согласия графом сделали. Фактически надругались в самых немыслимых формах. Для меня это вопрос престижа. А вы с Зиминым итак в полушаге от титулов всегда ходили. Что у тебя граф Самойлов дед по матери, и Потёмкин тоже родственник, что у Зимина родной дядя граф, а двоюродный и вовсе князь. И вообще, отец мой, Павел Петрович, мог непонятно кого графом делать, а я преданных мне офицеров нет?

— Но, ваше величество…

— Садись на место, Коля, пока расклад не перепутал. Не сойдётся, обидно будет, — и я снова принялся читать письмо Макарова.

Мысли постоянно перескакивали на Раевского. Он что и при настоящем Сашке от титула отказывался? А Сашка что? Ну, не хочешь, и не надо, так, что ли? Помотав головой, я пробежался глазами по письму. Всё, вроде ничего больше интересного нет. Все экспедиции готовятся к преобразованиям, но никто пока не знает, как это всё будет выглядеть.

О, Сенат начал волноваться. А эти-то чего волнуются? Их я пока трогать не собираюсь. Может, и вообще не трону. Потому что это очень полезный орган на самом деле. Пускай собираются что-нибудь обсуждают… Пока на виду у всех обсуждают, ждать от них пакостей не приходится. Не в глобальном масштабе. Заговоры тишину салонов любят. А сенаторы так друг с другом наобсуждаются, что видеть эти морды ещё и вечером мало у кого желание возникает.

Я как раз дочитал письмо до конца, как дверь в спальню Елизаветы распахнулась, и появился Мудров со своим неизменным чемоданчиком. Я убрал письмо и поднялся к нему навстречу.

— Ну что скажете, Матвей Яковлевич? — спросил я, прежде чем успел открыть рот.

— Скажу, что беременность её величества протекает сносно. Был небольшой тонус, которого я опасался, но сейчас его нет. Думаю, что после Нового года можно будет без боязни вернуться в Петербург. — Ответил Мудров и покосился на Раевского, с мрачной сосредоточенностью раскладывающего пасьянс. — А что это с Николаем Николаевичем? У него что-то не сходится, поэтому он такой напряжённый?

— Нет, у Николая Николаевича всё прекрасно. А скверное настроение связано с несоответствием моего представления о нём с его собственным. — Ответил я, глядя, как Раевский ещё больше выпрямляет и так прямую спину. Интересно, ему удобно так сидеть?

— Наверное, такое тоже иногда случается, — произнёс с философским видом Мудров, а потом встрепенулся и посмотрел на меня. — Ваше величество, применение спиртов дало просто поразительный результат. Мы осмелились и в родильных всё протирать спиртом и кипятить бельё. Как вы с бинтами посоветовали делать.

Я не помню, советовал ему кипячением заниматься в отсутствие автоклава или нет. Может, и советовал. У меня иногда подобные мысли вырываются. Обычно я объясняю их какой-нибудь чушью вроде: ехал мимо деревни и увидел, как бабка какая-то так делает. Мысль зафиксировалась на автоклаве. Ведь простейший сделать, большого ума не надо. Это же кипение под давлением. Точнее даже не кипение, а повышение температуры кипения выше ста градусов. И стерилизует эта температура так, что… Что и в консервах мало какая пакость выживает.

Так, надо кого-то озадачить. Ведь у физиков такая машина запросто может оказаться. Сейчас же открытия одно за другим делают. Скоро паровозы по всему свету разбегутся и электрические лампочки засветятся. Так что у них точно какой-нибудь аналог автоклава должен быть. И вот, казалось бы, многие проблемы удалось бы решить уже давно, если бы кто-то додумался в своё время банку в тот же автоклав засунуть, или операционное бельё с бинтами. Но наши хоть кипятить начали, и то хлеб.

— А перед стиркой, замачивали те же бинты известковую воду. Правда, пришлось придумывать, как полоскать, чтобы прачки не остались без кожи на руках… Мы придумали, ваше величество, не волнуйтесь, — замахал руками Мудров. — Да, подготовка теперь занимает очень много времени, зато результат того стоит. За месяц всего два случая послеродовой горячки и одна раневая лихорадка.

— Это замечательный результат, — заметил я. — Вы начали распространять опыт?

— Да, ваше величество, начали. Особенно в войсках и родильных отделениях. Проблема в нехватке кадров, ваше величество. В деревнях людишки мрут, как мухи. Нам не хватает фельдшеров и повитух, которые хотя бы знают, что делать, как помощь оказывать. Иногда ведь достаточно просто перевязать рану грамотно, или роды сложные принять, чтобы смертность в разы сократилась.

— Вот что, вы сможете выделить врачей, кто сможет подготовить хотя бы фельдшеров и повитух? — Я лихорадочно прикидывал расклад. Младшие врачебные чины нужны так же, как и высшие, если не больше. Но где их взять? — А давайте проведём социальный эксперимент, — я махнул рукой. Это был жест отчаянья, но я не представлял, что ещё можно сделать.

— О каком эксперименте вы говорите, ваше величество? — осторожно спросил Мудров.

— Наберём парней и девок из казённых крестьян. Из тех, что посмышлёней. И обучим их на фельдшеров и повитух. Причём будем набирать со всей Империи. Условие будет обучить, а потом отправить обратно. А за то время, пока они обучаться будут, поставим, ну, скажем, фельдшерские или повивальные избы. Оснастим и поставим на государственный кошт. На первое время сойдёт, всё равно вы их сначала грамоте обучите, а потом премудростям разным. Три-четыре года точно это займёт. А мы за это время придумаем, как избы эти оснастить. Что думаете, Матвей Яковлевич?

— Это… Это может сработать, — тихо проговорил Мудров. — Нужно только помещение подобрать подходящее. Разрешите заняться этим, ваше величество?

— Разрешаю. А я пока Скворцова озадачу, чтобы он гонцов разослал к губернаторам. По одному парню и по одной девке из всех государственных поселений, где больше тысячи душ проживает. В городах-то врачи какие-никакие во всех найдутся. — Мудров поклонился и вышел из покоев государыни, что-то бормоча себе под нос. Видимо, уже прикидывал, как подступиться к решению этой задачи.

— Вот и славно, — пробормотал я и подошёл к Раевскому. — Ну что, сошёлся пасьянс?

— Да, ваше величество, сошёлся, — и он слегка отклонился, давая мне полюбоваться картиной.

— Ну вот и отлично. А теперь переставай себя жалеть и сходи в приёмную. Пускай Скворцов начинает уже готовить приказ о создание младшей медицинской службы. Я скоро к вам присоединюсь.

Раевский вскочил из-за стола, коротко поклонился и вышел из гостиной. Я же направился в спальню к жене.

Елизавета сидела перед зеркалом и расчёсывала длинные белокурые пряди. Наши взгляды встретились в зеркале.

— Матвей Яковлевич сказал, что опасность миновала, — произнесла она, а я подошёл и, забрав у неё щётку, принялся перебирать пряди, очень осторожно расчёсывая их. Лиза закрыла глаза и слегка подалась назад, навалившись на меня спиной. При этом она мне мешала, но я всё равно умудрялся отделять пряди, проводя ни ним щёткой. — Он сказал, что мы можем заниматься любовью, если есть такая потребность.

Моя рука замерла в воздухе, и наши взгляды снова встретились. Она смотрела на меня немного испуганно, словно боялась, что я её пошлю. Ну а что, беременность наступила, зачем ещё жена нужна?

— Тогда я сегодня как добропорядочный муж буду скрестись в двери твоей спальни, в надежде, что ты меня впустишь. — Вот уже две недели мы спали раздельно. Как только Мудров почувствовал лёгкую угрозу выкидыша. И все эти две недели я катастрофически не высыпался, хотя как раз спал дольше, чем обычно.

— Саша, — она снова закрыла глаза, а я нагнулся и поцеловал её в шею. При этом руки так и тянулись потискать слегка округлившееся тело, но я заставил себя отступить. Дел ещё много, и у нас вся ночь впереди. — Я слышала, что ты сказал Мудрову насчёт крестьян. Может быть, начнём всеобщее обучение именно с казённых?

— Нет, — я покачал головой. — Реформа начнётся везде одновременно. Иначе будет сложно отследить, тех, кто нарушает приказ.

— Думаешь, найдутся такие дураки? — она нахмурилась.

— О, сколько угодно, — и я негромко рассмеялся.

— Давай откроем лицей, — внезапно сказала Лиза. — В Царском Селе.

— Давай, откроем. Я даже знаю, где именно он будет располагаться. Во флигеле Екатерининского дворца. И я, пожалуй, отдам туда Колю с Мишей. И вот тогда мы можем громко закрыть иезуитский колледж, или что они там хотят открыть, чтобы смущать умы нашей знати. — Добавил я серьёзно. — Это будет отдельный лицей с отдельной программой. Так что, тебе все карты в руки. Со Сперанским свяжись. Он поможет. И, Лиза, я лично буду утверждать программу лицея и преподавателей. Это моё категорическое условие.

— Я сделаю всё, чтобы тебе угодить, — промурлыкала она и потёрлась головой о мою грудь.

— Так, запомни этот настрой. Мы сегодня обязательно вернёмся к идее ублажения моего величества, — и я негромко рассмеялся, снова поцеловал её в шею и вышел из спальни. Потому что если бы задержался хоть на минуту, то никуда бы мы уже сегодня отсюда не вышли.

* * *

Раевский вошёл в приёмную и даже растерялся, увидев пустой стол секретаря.

— А где… — он протянул руку, не совсем понимая, кому задал этот вопрос.

— Его здесь не было всё утро, — голос раздался сбоку. Николай резко развернулся и увидел сидевшего на стуле Романа Багратиона. Князь скрестил руки на груди и откинул голову, прислонясь затылком к стене. — Я пришёл, чтобы умолять его величество принять меня, а здесь нет никого, с кем бы я мог решить свою проблему.

— Какая у вас проблема, Роман Иванович? — Раевский снова посмотрел на пустой стол секретаря.

— Я не могу ехать в Константинополь, — Багратион выпрямился. — Я не дипломат, я солдат!

— Насколько мне известно, его величество не как дипломата вас отравляет в Порту. А чтобы вы засвидетельствовали почтение валиде-султан. Я не могу сказать, чем обусловлен его выбор, но вам нужно только смириться и с честью выполнить поручение. — Твёрдо ответил ему Раевский.

— То есть, не стоит просить вас, Николай Николаевич, похлопотать за меня, — резюмировал Багратион.

— Нет, не стоит, — Раевский даже нахмурился.

— Не берите в голову, я пошутил, — князь сел прямо. — Я пока в своём уме, чтобы оспаривать приказ его величества. Мы ещё час назад должны был со Скворцовым забрать подарок для валиде-султан. Я завтра уезжаю, поэтому нужно было подготовиться. Но Скворцова нет, и я впервые не знаю, что делать.

* * *

Выйдя из покоев Елизаветы, я сразу же направился в свой кабинет. Войдя в приёмную, я сразу же увидел Багратиона и Раевского. Князь вымученно улыбался, а новоиспечённый граф хмурился, исподлобья поглядывая на Багратиона. И тут я перевёл взгляд на стол секретаря.

— Где Скворцов? — сразу же спросил я.

— Понятия не имею, ваше величество, — Раевский даже руками развёл.

— Коля, хватай Розина и отправляйтесь на поиски Ильи. — Наконец, произнёс я. — Что-то в последнее время я жутко устал от таких вот поворотов. Роман Иванович, заходите. Ещё раз проговорим, о вашей миссии.

И я первым зашёл в кабинет, старательно гоня от себя мысль, что с незаменимым Скворцовым что-то могло случиться.

Глава 10

Филипп Розин соскочил с коня и подошёл к спешившемуся Раевскому.

— Коля, это же экипаж Скворцова вон там стоит? — и Розин указал на скромную карету, стоявшую напротив входа в городскую управу.

Кузьма в этот момент встрепенулся, соскочил с козел и принялся ходить рядом с флегматичной лошадью, интенсивно размахивая при этом руками.

— Давно уже стоит, замёрзнуть успел, — заметил Раевский. — И что, интересно, Илья так долго в управе делает?

— Пока не зайдём и не спросим, вряд ли узнаем, — ответил ему Розин и взбежал по лестнице к двери.

Раевский посмотрел на лошадей и покачал головой. Ему пришлось остаться на улице, потому что денщика он взять с собой не догадался.

— Пора привыкать, Коля, — пробормотал он, обводя взглядом небольшую площадь перед городской управой. — Граф как-никак. Надо же, как в жизни всё повернуться может. Похоже, никто не ожидал такого.

В это время из управы выбежал Розин и быстрым шагом подошёл к Раевскому. Выглядел он при этом крайне озабоченным.

— Что случилось? — Николай невольно нахмурился.

— Скворцова в управе никто не видел, — выпалил Розин. — Илья не обещал, что придёт именно сегодня. Видимо, у его величества перенял привычку наведываться внезапно, словно снег на голову. Поэтому его ждали, но никто не забеспокоился, когда секретарь его величества так и не появился. Может быть, даже в глубине души обрадовались.

— Но его экипаж здесь стоит, — Раевский бросил поводья Розину и решительно направился к экипажу Скворцова. Кузьма уже успел забраться на козлы и готовился отъехать, потому Николай махнул ему рукой. — Эй, постой!

— Я не извозчик, ваше благородие, — сразу же зачастил мужик. — Стою здесь не для того, чтобы господ развозить, куда их душеньке угодно будет.

— Ты Скворцова Илью Афанасьевича привёз? — перебил его Раевский.

— Да, ваше благородие, точно так, Илью Афанасьевича, — закивал Кузьма. — Он приказал туточки его дожидаться. Сам-то пошёл барышню провожать. Я и знать не знаю, что мне дальше делать. Вот и жду.

— Давно ждёшь-то? — Раевский хмуро смотрел на него.

— Давненько. Уже пора бы вернуться родимому. Но тут дело такое, молодое, — и он понимающе улыбнулся.

— Что за барышня? Ты её знаешь? — продолжал расспрашивать Раевский.

— Нет, ни разу не видел, — замотал головой Кузьма. — Во дворец она точно не приходила. Да и в салоны, куда Илья Афанасьевич выезжал, не захаживала. Да мало ли в Москве барышень? Эта как раз из управы вышла, когда мы подъехали.

— Ну, хоть что-то, — Раевский задумался. Как-то неспокойно ему было. С другой стороны, может быть, Илья действительно с хорошенькой женщиной загулял, да про время забыл. — А ты куда собрался, не дождавшись Скворцова? — он пристально посмотрел на Кузьму.

— Никуда я не собрался. Решил вокруг площади проехать. Чай, не май месяц, так и заморозить лошадку недолго, если стоять постоянно, — ответил Кузьма и насупился.

Раевский кивнул и медленно подошёл к Розину.

— Ну что? — нетерпеливо спросил у него Филипп.

— Даже и не знаю, как к этому относиться, — Раевский потрепал своего коня по шее. — Скворцов, по словам кучера, ушёл с какой-то барышней. И вот теперь я мучаюсь вопросом, а надо ли нам его искать? Или сам придёт, как нагуляется, да перед его величеством покается. Не хотелось бы ему свидание портить. Кто из нас в подобных ситуациях не бывал?

— Я за то, чтобы побеспокоить Скворцова, — возразил Розин. — Мало ли какое у него свидание? Ночью пускай любовницу обхаживает. А сейчас у него есть служба. Да и странно это. Не тот человек Илья, чтобы просто так сбежать за первой попавшейся юбкой.

— Это всё, конечно, хорошо, но где эта женщина живёт? — Раевский посмотрел на довольно массивные двери. — Вот что, кучер сказал, она из управы вышла. И я глубоко сомневаюсь, что здесь часто молодые женщины появляются. Значит, её кто-то знает. И мы сможем получить адрес.

— Я схожу, — Розин решительно протянул поводья Николаю. — Уже успел осмотреться и знаю, к кому обращаться. А если никто со мной разговаривать не станет, так я и к Николаю Петровичу загляну. Он сегодня здесь с утра сидит, планы какие-то составляет.

Вернулся Филипп быстро, даже быстрее, чем в прошлый раз. Он молча подошёл к Раевскому и забрал поводья своего коня, что-то обдумывая при этом.

— Филипп, — позвал его Николай, привлекая внимание. — Что-то удалось узнать?

— Да. Здесь с утра только одна и появлялась, Васильева Дарья Ивановна. Её недавно ограбили, и именно о ходе этого расследования Скворцов справляется, почти каждый день приезжая сюда. — Розин вскочил на коня. — Следователь сказал, что в этом деле не всё так просто, но пока он не может сказать наверняка. Только опасается, что Дарье Ивановне может угрожать опасность.

— Опасность какого рода? — Раевский последовал примеру Розина и вскочил в седло.

— Со стороны родственников её покойного мужа. Но следователь не вдавался в подробности, — ответил Розин.

— Ты адрес добыл? — Раевский тронул поводья, разворачивая коня.

Розин в это время задумчиво разглядывал новенькие таблички на домах с названием улиц и номерами домов. Повернувшись к Раевскому, он ответил:

— Конечно, здесь недалеко. Знаешь, эти таблички — это очень удобно на самом деле. И почему раньше так не сделали? — Задав вслух весьма риторический вопрос, Филипп пустил своего жеребца шагом, показывая дорогу. — Полагаю, нужно поехать и посмотреть. Если Скворцов заглянул к Дарье Ивановне чаю попить, то поторопим. А если его нет, то хотя бы убедимся, что у дамы всё в порядке. А Николаю Петровичу я всё выскажу, когда он завтра на доклад к его величеству придёт. Никто же даже не распорядился полицейского послать, чтобы проверить, — он покачал головой и тронул коня пятками, посылая по улице лёгкой рысью.

Раевский немного подумал и направил коня к экипажу Скворцова.

— Следуй за нами, — коротко приказал он Кузьме, и, развернув коня, бросился догонять уже скрывшегося из вида Розина.

* * *

Илья вытащил часы, посмотрел на время и покачал головой. Сын покойного господина Васильева никак не хотел угомониться и пойти уже домой отдыхать.

— Я впервые пожалел, что не ношу с собой оружия, — проговорил Илья, слушая пьяные выкрики, раздающиеся с улицы. Они звучали уже гораздо реже, но всё равно периодически доносились.

— Что вы такое говорите, Илья Афанасьевич? — Дарья выглядела по-настоящему несчастной. — Зачем вам оружие?

— Пара выстрелов очень хорошо проясняют сознание, потому что эти господа явно его потеряли. Вместе с хорошими манерами, — процедил Илья. — Я уже безнадёжно опаздываю на службу. Даже не представляю, как буду оправдываться.

— У вас слишком суровый начальник? — спросила Дарья сочувственно. — Я чувствую себя такой виноватой. Как только они уйдут, я пойду с вами к вам на службу и постараюсь всё объяснить. Вы ведь не по своей воле задержались.

— Я бы с удовольствием на это посмотрел, — Илья не выдержал и тихонько рассмеялся. — Но, боюсь, пройти ко мне на службу у вас не получиться. Просто не пропустит охрана.

— О, — она поднесла палец к губам. — А где вы служите в таком случае?

— А разве вы не знаете? — Скворцов посмотрел на неё с удивлением. — Ну, конечно, вы не знаете. Я служу… — Он не договорил, потому что в этот самый момент раздался звон, и голоса стали звучать гораздо отчётливее. — Я так и думал, что эти скоты рискнут выбить окно. Быстро, поднимитесь в спальню и закройтесь там. Я постараюсь их задержать.

Даша кивнула, открыла дверь и осмотрела небольшой холл. В нём пока что никого не было, но возле окна наблюдалась какая-то возня. Тогда женщина подхватила юбки и бросилась из гостиной вверх по лестнице. Илья же огляделся, схватил кочергу и встал к подножью лестницы, чтобы попытаться не пропустить туда этих пьяных скотов.

Один из «господ» довольно ловко проник в дом через разбитое окно. К счастью, пистолета у него в руках не было. Видимо, он не ожидал сразу же увидеть перед собой мужчину, потому что слегка затормозил и даже начал что-то говорить.

Илья не стал его слушать, и вообще выяснять, почему он вломился в дом одинокой молодой женщины. Взмахнув кочергой, он нанёс удар. Во все стороны полетела кровь из перебитого носа. Поддев господина под колени, опрокинул его на пол и тут же подставил кочергу, приняв на неё удар саблей. Фехтовать он не умел, но силой и ловкостью обделён не был. В итоге сабля полетела в одну сторону, а кочерга в другую. Ворвавшийся в дом урод остался безоружным и слегка растерялся, не больше, чем на пару секунд, но Скворцов воспользовался этим замешательством и сильным ударом в челюсть вырубил его.

Но Илья выпустил из вида, что ломившихся в дом было больше двух. Двое ушли, им надоело стоять перед запертой дверью, но был ещё один. Третий, проникший в дом через разбитое окно, был тот самый Пётр Васильев, сын покойного мужа Даши. Он подошёл к Скворцову сзади и ударил по голове набалдашником трости.

Сознание Илья не потерял, но равновесия удержать не сумел и упал. Он успел перевернуться на спину, но Пётр придавил его к полу, поставив колено на грудь, а его руки сомкнулись на шее Скворцова. Илья ещё не пришёл в себя после удара по голове, и сумел только схватить Васильева за руки, всеми силами стараясь отодрать их от своего горла. В глазах потемнело, а воздуха перестало хватать. Тогда Илья отпустил одну руку и попытался нащупать упавшую на пол кочергу.

Бамс! Васильев обмяк и упал на Скворцова без сознания. Илья приподнял голову, пытаясь сосредоточиться. Свет заслонила чья-то тёмная фигура, но кто это он никак не мог рассмотреть. В голове шумело, а в глазах двоилось. Наконец, фигура пошевелилась, и он услышал взволнованный голос Даши.

— Илья Афанасьевич, с вами всё в порядке?

В глазах сразу же перестало двоиться, и Скворцов увидел, что это именно она стоит над ним. Из строгой причёски женщины вырвалось несколько длинных прядей, и она показалась ему в этот момент очень миленькой. С трудом столкнув с себя обмякшее тело Петра, Илья встал на ноги, пережив неприятное головокружение.

— Разве вы не должны были запереться в своей комнате? — спросил он глухо, потирая шею.

— Я увидела, что происходит, и так сильно испугалась, что он вас убьёт, — она всхлипнула.

— Это было рискованно с вашей стороны. Но, тем не менее спасибо. Чем это вы его? — Илья заметил, что она что-то прячет за спиной.

— Вот, — Даша показала ему кочергу.

Илья ничего на это не ответил. Он огляделся и увидел, что на полу, кроме Васильева, лежит самый первый нападающий, а вот третьего видно не было. Неподалёку валялась сабля. Вдруг с улицы донесся какой-то шум и почти сразу же раздался выстрел. Негромко выругавшись, Скворцов схватил саблю, толкнул Дашу к лестнице и встал перед ней.

Шум на улице усилился, а потом в дверь постучали и раздался знакомый голос.

— Илья, если ты там, то открой дверь. Я здесь с Филиппом Розиным. — Раевский впервые на памяти Скворцова говорил сквозь зубы. — Да не пытайтесь встать, господин Зябликов! Кузьма!

— Да, ваше благородие, — Илья услышал голос кучера и прикрыл глаза.

— Иди сюда! — рявкнул Раевский.

Скворцов повернулся к Дарье и слабо улыбнулся.

— Ну, вот и помощь пришла. Думаю, что Петенька вас больше никогда не потревожит, — и он пошёл к двери. По пути пнул зашевелившегося Васильева и перешагнул через его дружка. Дружок, кстати, вовсе не был без сознания. Он храпел, перевернувшись набок и положив под голову руки. — Свинья, — процедил Илья и толкнул дверь. Она оказалась открыта. — Ну, конечно, не обратно же через окно этот скот вылезал.

Раевский стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел, как Кузьма с Розиным загружают в экипаж господина Зябликова, оказывается, именно так звали владельца сабли.

— Дверь открыта была, — Илья вышел на крыльцо. — Там в холле на полу ещё двое.

— Ясно, — кивнул подбежавший к ним Розин, и решительно вошёл в дом. — Мадам, моё почтение. Кузьма! Иди сюда, твоя помощь нужна! — крикнул Филипп, и мимо стоящих на крыльце мужчин протиснулся кучер, чтобы помочь Розину вытащить господ, перепутавших дом вдовы Васильевой со своим собственным.

Раевский отошёл от крыльца, Илья подался следом. Николай хмурился, разглядывая выбитое окно.

— Я примерно предполагаю, что здесь произошло, — наконец сказал он. — Его величество послал нас найти тебя.

— Я понял, — Илья потёр болевшее горло. — Если честно, в тайне ждал, что кто-то явится, когда его величество увидит, что меня нет на месте. Куда вы их планируете отвезти?

— На Лубянку, — Раевский усмехнулся. — Пускай Швецов разбирается, было ли нападение на личного секретаря его императорского величества частью злостного заговора, или же просто подлостью и глупостью.

Со стороны крыльца раздался судорожный вздох. Скворцов с Раевским повернулись и увидели испуганную Дашу. Она широко раскрытыми глазами смотрела на Илью, прижимая к груди кочергу. И ей было, похоже, наплевать на то, что кочерга пачкает платье.

— Эм, — впервые Илья не знал, что сказать. Наконец, он шагнул к Даше. — Позвольте представить вам графа Раевского, — после чего повернулся к Николаю. — Дарья Ивановна Васильева.

— Очень рад, Дарья Ивановна. И буду просто счастлив, если вы поведаете мне о том, что привело к столь печальным последствиям, — раскланялся перед Дашей Раевский. — Его величеству нужны будут подробности.

* * *

Посмотрев на часы, я покачал головой и направился к двери. Багратион, сидевший в это время за столом, встрепенулся и посмотрел на меня. Он так задумался, что, похоже, выпал на мгновение из жизни.

— Похоже, Скворцова мы сегодня не дождёмся, — сказал я в ответ на его вопросительный взгляд. — А то место, в котором он пропал, ещё и моих адьютантов затянуло, как-то болото. А у меня как раз сейчас назначена встреча.

— Мне выйти, ваше величество? — Багратион вскочил, но я лишь покачал головой.

— Сидите, Роман Иванович, эта встреча так или иначе касается и вас в том числе, — остановил я его и открыл дверь.

В приёмной стоял Карамзин и явно не знал, что ему делать. Стол секретаря был пуст, а гвардейцев в приёмной не было. Похоже, к моим секретарям привыкли куда быстрее, чем к каким-либо другим изменениям.

— Николай Михайлович, вы уже пришли? — я широко улыбнулся, а Карамзин вздрогнул и развернулся ко мне. — А я вот решил проверить, вдруг вы пораньше заглянуть решили. И не ошибся ведь.

— Ваше величество, а почему вы сами… — он махнул рукой, пытаясь сформулировать, почему я сам открыл дверь, чтобы его встретить.

— А Скворцов у меня где-то загулял, подлец. Ну не лакея же дежурного на его место сажать, ей-богу. Ещё обозлится да отравит конкурента, — глядя на слегка вытянувшееся лицо Карамзина, я сухо сообщил: — Шутка.

— А-а-а, — протянул Николай Михайлович. — Я так и подумал, ваше величество.

— Проходите. Мы с Романом Ивановичем вас уже заждались, — и я отошёл от двери, давая ему возможность войти в кабинет.

Карамзин остановился в дверях и долго смотрел на подскочившего Багратиона. Я же сел за стол и взял перо, не то чтобы мне срочно понадобилось что-либо запись, хотелось просто занять чем-то руки. Воцарилась тишина, которую никто не решался нарушить. Ни Багратион, ни Карамзин явно не понимали, зачем их здесь вместе собрали, но спрашивать не спешили.

— Присаживайтесь, господа, — я указал им пером на стулья. — Чем быстрее мы переговорим, тем больше времени у вас будет на то, чтобы собраться.

— Собраться куда, ваше величество? — спросил Карамзин, не отрывая от меня пристального взгляда.

— В Константинополь, конечно, — я полюбовался, как его брови взлетели вверх. — Роман Иванович отбывает туда завтра утром, если, конечно, мне вернут Скворцова, и он отдаст Роману Ивановичу подарок для валиде-султан.

— Я не понимаю, у Романа Ивановича есть политическая миссия, но с какой целью туда поеду я? — Карамзин развёл руками.

— Вы поедете туда как журналист, чтобы всем подданным Российской империи сообщить, как благожелательно приняла Накшидиль-султан нашего князя, — ответил я ему, бросая перо на стол.

— А если она примет его довольно холодно? — осторожно спросил Карамзин. — Вы слышали, что сейчас по Европе ходит легенда, будто валиде-султан кузина Жозефины де Богарне?

— Именно поэтому вы поедете туда как можно скорее, — я резко поднялся и вышел из-за стола, пройдясь по комнате. — Наполеон пытается усилить влияние в Порте, и ему это определённо удаётся. И ваша задача заключается в том, чтобы прежде всего зародить сомнение в реальности этих слухов. Сейчас, когда Наполеон начал бракоразводный процесс с Жозефиной, это будет как никогда актуально.

— Вы не ответили, ваше величество, что если валиде-султан примет Романа Ивановича не радушно? — повторил вопрос Карамзин.

— Если его не вышвырнут из дворца, а я не знаю, что он должен сделать, чтобы его вышвырнули, вы можете писать что угодно. К тому же вы не будете лгать. Приняла благожелательно, обещала оказать всестороннюю помощь и поддержку — это обычные слова, которые говорят в таких случаях. Вы можете только добавить, что всё это было сказано, вероятно, потому, что Накшидиль-султан было радостно увидеть князя, ведь он мог напомнить ей о родине, — я развернулся и в упор посмотрел на него. — Николай Михайлович, я, что ли, должен учить вас писать статьи?

— Эм, — Карамзин задумался, а потом покачал головой. — Разумеется, нет, ваше величество. Я понял, на чём сделать акцент.

— Главное, вы должны писать это так, будто видели собственными глазами, даже если вас там не было. Тогда вам поверят. И не только в Российской империи, что немаловажно. — Я задумался, а потом окинул Багратиона весьма расчётливым взглядом. — Кстати, вы можете написать сентиментальный роман о несчастной безответной любви российского посланника, целого князя и прелестницы из гарема, которую он случайно увидит в садах Топкапы.

— Да, но я никогда не был там и вряд ли когда-нибудь попаду, — Карамзин вскочил. — И я не видел ни разу жительницу гарема, чтобы описать её…

— Бросьте, Николай Михайлович, — я махнул рукой. — Судя по вашей Лизе, вы и крестьянок никогда в глаза не видели и понятия не имеете, чем они занимаются. Это не помешало вам написать прекрасный, хм, да, прекрасный роман. Главное, что князь безмерно страдал. Дамы будут рыдать, я вам гарантирую.

— А это зачем вам нужно, ваше величество? — Карамзин устало опустился на стул.

— Понятия не имею, — я развёл руками. — Чтобы придать антураж вашим статьям. В таком случае может сложиться впечатление, что вы действительно там были, видели валиде-султан и имеете право сомневаться в её родстве с Жозефиной. В общем, подумайте, как лучше это сделать.

Я остановился, потому что в приёмной в это время раздался шум, несколько голосов, среди которых я услышал голос Скворцова. Только звучал он как-то приглушённо. Дверь открылась, и в кабинет заглянул Илья.

— Ваше величество, я прошу прощения за то, что задержался. Обстоятельства непреодолимой силы заставили меня опоздать… — Он под моим пристальным взглядом замолчал. Я же в этот момент смотрел на платок с чудовищно сложным узлом у него на шее. Всё бы ничего, но Илья не любил такие пышные удавки. Или он под ним засосы прячет, или же…

— Выдай Николаю Михайловичу все необходимые бумаги и поручение в Казначейство, а Роману Ивановичу подарок для валиде-султан. — Медленно проговорил я. — А потом ко мне на доклад.

— Слушаюсь, ваше величество, — Скворцов поклонился. — Разрешите войти Щедрову Климу Олеговичу? У него срочный доклад для вас, — говоря последнюю фразу, Илья тяжко вздохнул. Похоже, этот доклад был как-то связан с ним и платком на шее.

— Пропусти, — кивнул я, не напоминая, что Щедров, как начальник Московского отделения Службы Безопасности, имел право входить ко мне без доклада.

Карамзин с Багратионом поклонились и вышли из кабинета. При этом Карамзин выглядел крайне задумчивым, а Багратион крайне несчастным. Он и так был не в восторге от этой поездки. А стать прототипом главного героя в сентиментальном романе ему тем более не хотелось.

Щедров вошёл сразу же, даже дверь не успела закрыться. При этом он выглядел не менее озадаченным, чем Карамзин.

— Ваше величество, — он коротко поклонился и посмотрел на меня, явно не зная с чего начать. — У нас сложилась странная ситуация и я просто не знаю, что мне сейчас делать. Это касается трёх не слишком умных господ, имевших глупость напасть на вашего Скворцова. Ну не могу же я их действительно обвинить в измене, как мне посоветовал Розин.

— Та-а-а-к, — я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз. — Рассказывайте подробно, что произошло, а потом вместе подумаем, что будем делать.

Глава 11

— Саша, а разве сегодня граф Строганов не будет с нами завтракать? — спросила Екатерина, нарушив стоявшую за столом тишину, прерываемую лишь звуками столовых приборов.

— Видимо, нет, — я отложил вилку и посмотрел на сестру. — Я не давал ему специальных распоряжений. Павел Александрович не обязан завтракать с нами, он волен есть там, где ему хочется.

— Например, он в кои-то веки решил позавтракать с семьёй, — довольно резко добавила Мария Фёдоровна. — С тех пор как Павел всеми силами стремится вернуть расположение твоего брата, Екатерина, графиня Софья перестала его видеть дома. А ведь она снова на сносях. Даже странно, что, обладая такой внешностью, граф не обзавёлся парочкой любовниц. Или же он их весьма ловко скрывает. Саша, вы что-нибудь слышали об этом?

— А вам не кажется, матушка, что здесь не место для обсуждения подобных тем? — я невольно нахмурился. — За столом присутствуют дети.

— И я до сих пор не понимаю, почему вы позволяете им сидеть с нами за одним столом, — вдовствующая императрица так сжала вилку, что костяшки пальцев побелели. — Вы, по всей видимости, считаете, что ваши брат и сёстры достаточно взрослые, чтобы сидеть с нами за одним столом, а не завтракать в детской. В таком случае не нужно делать вид, что они всё ещё недостаточно взрослые, чтобы слушать наши разговоры.

Я ничего не ответил, только молча смотрел на неё. Мы научились поддерживать некое хрупкое подобие мира, но иногда ей было тяжело себя сдерживать, и тогда я вынужден был выслушивать подобные речи. Зато сейчас я был сам готов удавить Строганова за то, что тот не пришёл на завтрак.

Павел всегда приходил гораздо раньше, чем ему было назначено для доклада. Однажды утром я заметил, как он направляется в приёмную, и пригласил за наш стол. С тех пор Строганов три раза в неделю завтракал с нами. В его присутствии перепалки с Марией Фёдоровной сошли на нет, а Екатерина молча обстреливала красавца-графа глазами, не пытаясь оспаривать каждое моё решение.

— Я не слышала, чтобы у Павла Строганова была любовница, — вместо меня на вопрос Марии Фёдоровны ответила Елизавета. — И он не единственный верный муж в окружении его величества.

— Я всего лишь говорю, что это очень странно. Строгановское состояние и красота делают Павла желанным гостем почти в любом будуаре, — ядовито произнесла вдовствующая императрица.

— Надеюсь, я доживу до того времени, когда будуар будут ассоциировать всего лишь с комнатой, а не с домом терпимости. — Я поднялся из-за стола. — Наверное, нужно всё-таки приказать Павлу Александровичу находить время для завтрака с нами, иначе мы будем выходить из-за стола голодными.

Я поцеловал руку жене и быстро вышел из столовой, направляясь к своему кабинету в довольно мерзком настроении.

В приёмной сидел Строганов и смотрел на Скворцова. Илья с невозмутимым видом вскрывал письма и, после ознакомления, раскладывал их по разным стопкам.

— Что ты, Паша, здесь делаешь? — я удивлённо взглянул на Строганова.

— Вчера поздно вечером прибыл гонец из Парижа с посланием от князя Куракина. — Строганов вскочил на ноги, как только заметил меня. — Я не смог бы удержаться и не рассказать новости. А озвучивать то, что было в послании перед её величеством Марией Фёдоровной, — не слишком хорошая идея.

— Вот как. Заинтриговал, — совершенно искренне ответил я и указал ему на дверь кабинета. — Пройдём, раз ты так боишься посторонних ушей.

Павел вошёл в кабинет впереди меня. У него просто не оставалось другого выбора, так как я настойчиво указывал ему на дверь. Перед тем как войти вслед за Строгановым, я посмотрел на Скворцова. Илья в ответ на невысказанный вопрос только головой покачал. Понятно. Павел даже с ним не поделился полученными известиями. Интересно, какие такие важные новости сообщил ему Куракин, что они привели довольно сдержанного Строгонова в такое замешательство.

Дверь за мной закрылась, и Павел, развернувшись, с ходу задал мне весьма неожиданный вопрос.

— Ваше величество, объясните мне, ради бога, как я могу выполнять свои обязанности, если не введён в курс дела по множеству важных вопросов? Я же не знаю, как на них реагировать и что делать, — Строганов развёл руками.

— Что конкретно тебе не передали, Паша? — спросил я нетерпеливо.

— Например, что конкретно Куракин должен уточнить о землях Франции в Америке, — ответил Павел.

— Вот оно что, — я задумчиво прошёлся по кабинету. Действительно, ещё до коронации я просил Куракина осторожно узнать насчёт Луизианы. — И что же ответил Наполеон, скорее даже Талейран? — Я остановился у стола и опёрся на него бёдрами, неотрывно глядя при этом на Строганова.

— Ответил всё-таки Наполеон в приватной беседе с князем. Сказал, что уже обдумывал этот вопрос, — Павел выглядел напряжённым. — Вы же знаете, что Великобритания хочет купить Новый Орлеан? Только Новый Орлеан, другие территории Георгу пока не нужны.

— Да, и я тоже хочу Новый Орлеан, — я невольно нахмурился. — Зачем нам Луизиана без него?

— Наполеон согласен продать земли в Америке. Все земли. Ни на какие половинчатые сделки он не пойдёт, — выпалил Строганов, не ответив на мой вопрос. — Ему нужны деньги, и не хочется держать там солдат, способных половину Европы завоевать.

— Это весьма логично, — я потёр подбородок. — И вопрос сейчас в том, а нам это нужно? Так, мне нужно наглядно посмотреть. Паша, помоги, — я вытащил из шкафа нужную карту и расстелил её на столе, придавив с двух сторон наборами для письма. Мы вместе со Строгановым склонились над картой. — Так, что здесь у нас?

Франции принадлежали большие территории. Да что уж там, эти территории были как бы не побольше теперешних Соединённых Штатов. Оклахома, Небраска, Колорадо, Луизиана с её жемчужиной — Новым Орлеаном и часть Техаса. Вопрос в том, сможем ли мы всё это удержать?

Как только Наполеон получит деньги, Великобритании станет резко не до захвата новых территорий в Америке. Новая Мексика и оставшаяся часть Техаса принадлежат Испании. Пока принадлежат. Как только Наполеон получит деньги, испанцам тоже станет резко не до Мексики. Чем последняя обязательно воспользуется. Это надо быть клиническим идиотом, чтобы в таких условиях не попытаться сменить власть, отхватив при этом кусок пожирнее.

В Калифорнии есть золото. Об этом знаю я, и пока никто. Так же, как и про то, что на Аляске есть золото. Павел Кутузов отправился в ссылку, пардон, с величайшим поручением как раз на Аляску. Поручение было, кстати, вполне выполнимое: укрепиться и найти это золото. С ним поехало достаточно казаков и пара десятков старателей, чтобы выполнить и то и другое. Всё как обычно: по слухам, прямо в реках, бери лопату и черпай. Но золото там есть и его немало, вот что самое главное. И оно-то нам поможет в итоге много чего сделать.

Так, Саша, не о том думаешь. Где ты сейчас деньги найдёшь? И сможешь ли удержать территории?

— Сколько он хочет за эти земли? — спросил я, чувствуя, что голос звучит глухо.

— По семь сантимов за сто ар, — немного поколебавшись, ответил Строганов. — Всего на двадцать четыре миллиона франков.

— Ну, в принципе, если мы как можно скорее произведём сокращение двора до приемлемых размеров, чтобы и не стыдно, и отвечало всем запросам, и сократим количество придворных увеселений, то только за счёт этого за год возместим эту сумму, — я не отрывал взгляда от карты. — Потому что уже через год никто нам даже за такие деньги эти земли не отдаст.

— Вы и так не проводите практически никаких увеселений, — заметил Строганов. — Домашние вечера, которые устраивает её величество Мария Фёдоровна не в счёт.

— У меня траур, Паша, какие увеселения, ты в своём уме? — я удивлённо посмотрел на него.

— Глубокий траур к этому времени снимают уже даже самые набожные люди, — парировал Строганов.

— Конечно, вот поэтому мы с Елизаветой Алексеевной выезжаем время от времени, посещаем салоны, театры. — Я всё ещё смотрел на него недоумённо. — Никто не запрещает нашим подданным веселиться. Ты прав, время глубокого траура уже прошло.

— Я так и подумал, — и этот паразит ухмыльнулся. — Я могу дать вам совет, ваше величество? — спросил он, и я кивнул, разрешая ему продолжить. — Мне как никому другому известно, что реформы, которые вы весьма осторожно начали проводить, стоят очень дорого. И эти двадцать четыре миллиона лучше пустить на что-нибудь более важное. На эти проклятые дороги, например. А вот эти земли можно выкупить, используя вклады купцов.

— Не совсем понимаю, — я помотал головой. Это же твоя тема, Саша, врубайся быстрее!

— Эм, назовём это продажей обязательства на право торговли. — Сдержанно пояснил Строганов. — Освобождение от налогов и беспошлинное открытие торговли на вновь приобретённых территориях. Стоимость обязательства, скажем, три миллиона рублей. В Российской империи найдется достаточно купцов и промышленников, которые будут готовы вложить средства. Под государственные гарантии, разумеется. Новый Орлеан — это действительно очень неплохое место для торговли, что ни говори. А самое главное — это порт. Да что уж там, я сам готов приобрести такое обязательство. Если всё правильно рассчитать, прибыль может пойти уже через пять лет.

— Торговлю всё равно надо развивать, — я задумался. Ну, система откатов была придумана не сегодня, чего уж там. Строганов же пытался придать ей более цивилизованный вид. К тому же купцов все равно придётся на первое время освобождать от налогов, чтобы они укрепиться смогли. «Обязательства», как их назвал Строганов — это просто откат с целью застолбить место, которое в перспективе может стать очень лакомым куском. — Одно условие, Паша.

— Какое? — Строганов тут же посмотрел на меня честными глазами.

— Вы на всей территории открываете русские школы и помогаете нашим попам церкви возвести, — я испытывающе смотрел на него.

— Это нормальное требование, — после минутного раздумья сказал Строганов. — Думаю, что все в итоге согласятся.

— Ну что же, тогда вместе с Куракиным начинайте готовить сделку. Васильева Алексея Ивановича привлекайте, он что-нибудь умное вам посоветует. Тем более что я именно ему отдам распоряжение о подготовке обязательств. — Я принял решение и уже потянулся, чтобы освободить карту и убрать её обратно в шкаф, как дверь открылась.

— Ваше величество, — на пороге застыл Скворцов. — Прибыл Ушаков Фёдор Фёдорович. Спрашивает, примите ли вы его сегодня или придется подождать какое-то время?

— Ну наконец-то! — не сдержавшись, воскликнул я. — Зови его сейчас сюда. И прикажи, чтобы нам приготовили кофе. Паша, оставайся. Вместе поговорим, в том числе и об этих землях, — и я указал на стол.

В кабинет зашёл прославленный адмирал. Он поклонился и покосился на развёрнутую на столе карту.

— Ваше величество, я прибыл сюда сразу же, как только привёл все дела в полный порядок, — негромко проговорил Ушаков.

— Почему вы не прибыли на коронацию, Фёдор Фёдорович? — спросил я, разглядывая этого легендарного человека.

— До меня дошли слухи, ваше величество, что я не вернусь больше в Севастополь в качестве командующего флотом, — спокойно ответил Ушаков. — Разумеется, я постарался оставить все свои дела в порядке, чтобы тот, кто меня сменит, мог сразу во всём разобраться.

— И куда же вы должны будете отправиться, согласно этим слухам? — я продолжал изучать его. Ушаков был очень мало похож на просоленного морского волка. Если бы я его встретил где-то, не зная, кто он, то, вероятно, принял бы за преподавателя университета.

— В Балтийское море командовать галерным флотом, — вздохнул Ушаков.

— Вы знаете Балтийское море? — я даже удивился. Перебрасывать командира, знающего Чёрное и Средиземные моря как собственную баню, в неизвестные ему воды лично мне казалось просто несусветной глупостью.

— А разве это имеет значение? — Ушаков махнул рукой. — Узнаю, что мне ещё делать остаётся.

— Значит, вы готовы идти на галеры? — уточнил я. Строганов тем временем постарался встать таким образом, чтобы его не было из-за меня видно. Всё-таки не просто так это семейство обладает одним из самых значительных капиталов в Российской империи, ой не зря. Паша своего точно не упустит. И это мне в нём, как ни странно, нравилось. Он мне чем-то меня самого прежнего напоминал.

— Если ваше величество решит, что моё место на галерном флоте, то так тому и быть, — твёрдо произнёс адмирал.

— Хм, — я задумчиво посмотрел на карту, а потом перевёл взгляд обратно на Ушакова. — Фёдор Фёдорович, я пока вас ожидал, столько всего про вас наслушался, что даже и не знаю, где там правда, а где выдумки, бабьи сказки.

— Про всех мало-мальски известных людей постоянно болтают. Языки у людей без костей, вот и собирают сплетни всякие, — Ушаков поморщился. — А о чём говорят-то?

— О том, что вы неплохо ладили с вице-адмиралом Горацием Нельсоном, например, — ответил я на вопрос адмирала.

— В общем-то ладить с ним было легко, — немного подумав, заявил Ушаков. — Но иной раз в нём начинало возобладать чванство и гордыня, и Гораций переставал слушать чужих советов. В его оправдание могу сказать, что все мы когда-то грешим подобным.

— Вы разговаривали с ним об Америке? — я посторонился, давая Ушакову взглянуть на карту. Он на неё старательно косился, но не подходил ближе.

— Да, разумеется, но, ваше величество, Лисянский Юрий Фёдорович много раз ходил в Америку в составе английского флота. Насколько мне известно, Резанов Николай Петрович, как представитель Российско-Американской компании, готовит кругосветную экспедицию. Её согласился возглавить Иван Фёдорович Крузенштерн, и Лисянский тоже будет принимать участие в этом путешествии. — Ушаков, наконец, подошёл к карте.

— Кругосветное плавание — это хорошо, — я посмотрел на Строганова, но тот развёл руками, показывая, что не в курсе этих планов компании. — А когда в нём принимает участие государство — ещё лучше. Паша, позови Скворцова, — Строганов сразу же направился к двери, а я повернулся к Ушакову. — Наполеон хочет продать французские земли в Америке. Я собираюсь их купить. Теперь внимание, вопрос: каким образом мы будем сообщаться с этими землями? Как наладим снабжение и будем осуществлять контроль?

— Эм, — протянул Ушаков, принявшись разглядывать карту. — Нам нужен будет флот, способный постоянно пересекать океан, — наконец, сказал он.

— Да, скорее всего, вы правы. — Я отошёл к окну. В кабинет вернулся Строганов, и проскользнул Илья, вставший неподалёку от меня и приготовившийся писать. — Как ваше здоровье, Фёдор Фёдорович?

— Не жалуюсь, ваше величество, — Ушаков оторвался от разглядывания карты и посмотревший на меня. — Вы хотите, чтобы я сходил в порт Нового Орлеана?

— Вы схватываете всё на лету, Фёдор Фёдорович, — я посмотрел на Скворцова. — Как только вернёмся в Петербург, пригласи ко мне на встречу Крузенштерна Ивана Фёдоровича и Лисянского Юрия Фёдоровича. Мне нужно будет у них кое-что уточнить. — Скворцов записал и деловито спросил:

— Что-то ещё, ваше величество?

— Нет, пока только это, — Илья поклонился и вышел, я же снова посмотрел на Ушакова. — Вы очень опытный и необыкновенно талантливый флотоводец, Фёдор Фёдорович. Балтийское море поскучает без вас, на нём достаточно моряков. А вот вам предстоит проявить свои таланты не только как адмирала, не проигравшего ни одного сражения. Подумайте и скажите сразу, вы сможете оценить во время похода, сколько нам понадобится кораблей и какого класса должны быть эти корабли, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности в океанах?

— Я, — Ушаков запнулся, а потом решительно продолжил, — я постараюсь, ваше величество. И да, вы правы, мы с Нельсоном обсуждали путешествия по океанам. Он довольно охотно делился кое-какой информацией. Во-первых, эта информация уже не является секретной, ну и, во-вторых, Нельсон не верит, что Российская империя когда-то выберется из своих морей в океаны. Я сейчас про военное присутствие говорю.

— Я это понял, Фёдор Фёдорович, — жёстко улыбнувшись, я скатал, наконец, карту и убрал её в шкаф. — Ну что, докажем вице-адмиралу Нельсону, что он ошибается?

— Я был бы рад доказать ему это, ваше величество. — Ушаков коротко поклонился.

— Леди Гамильтон действительно так хороша, как о ней говорят? — мой вопрос ввёл Ушакова в лёгкий ступор. — Ну что вы на меня так смотрите, мне действительно интересно.

— Она, хм, действительно полна очарования. — Очень уклончиво ответил Ушаков.

— Почему-то в последнее время я сравниваю её с княгиней Багратион. К чему бы это? — вошёл слуга и принялся расставлять на столе кофейные принадлежности. Когда он вышел, я снова обратился к Ушакову. — Выпьете со мной кофе, Фёдор Фёдорович? Павел Александрович, хватит прятаться у меня за спиной, ты меня нервируешь. Думаю, раз уж ты не завтракал сегодня, то немного кофе не повредит.

— Почему вы сравнили Эмму Гамильтон с княгиней Багратион, ваше величество? — после довольно продолжительной паузы спросил Ушаков. — Дочь кузнеца и содержанку сравнивать с дамой благородного происхождения не слишком правильно.

— Когда две дамы, рождённые в столь разных слоях общества, начинают вести себя примерно одинаково, их грех не сравнить. Но это ведёт к принижению того самого благородного происхождения, о котором вы говорили, Фёдор Фёдорович. Об этом стоит как минимум задуматься, не так ли? Но в таком случае я не понимаю скандала, разразившегося в связи с женитьбой лорда Гамильтона на Эмме. — Я поставил пустую чашку на стол. — Если бы связь Нельсона с леди Гамильтон была чем-то тайным, безумным, я бы даже, возможно, посочувствовал им. Но вот так открыто… Это пошло и некрасиво. Это вульгарно, в конце концов.

— Мы сплетничаем, ваше величество? — осторожно спросил Строганов.

— А разве мужчины не могут слегка отдохнуть и посплетничать о прелестницах? — я усмехнулся, а потом добавил. — Паша, напиши письмо Воронцову Семёну Романовичу. Пускай на досуге навестит леди Нельсон. Бедняжка, наверняка, нуждается в утешении. Такое предательство мужа сложно пережить без горечи в сердце. Пускай спросит, может быть, она в чём-то нуждается?

— Ваше величество, — Строганов осёкся и быстро поклонился. — Да, ваше величество, я всё сделаю. Леди Нельсон действительно оказалась в ужасном положении и заслуживает сострадания.

— Я рад, Паша, что мы друг друга понимаем. — Ответил я, откинувшись на спинку кресла. В это время Ушаков поставил чашку на стол и посмотрел на меня.

— Я представлял вас, э-э-э, другим, ваше величество, — медленно проговорил Фёдор Фёдорович.

— Это хорошо или плохо? — спросил я.

— Это странно, но не могу сказать, что меня такое положение дел не устраивает. Полагаю, вы не стали бы награждать Эмму Гамильтон мальтийским орденом? — Ушаков пристально смотрел на меня.

— Ну почему же? Её интрижка с Нельсоном — это их личное дело. Если бы она действительно внесла неоценимый вклад в победу, то, безусловно, наградил бы, — невозмутимо ответил я.

— Я рад, что вы были со мной откровенны, ваше величество, — и Ушаков поклонился.

Я поднялся из-за стола и отпустил обоих, задумчиво глядя на кофейный осадок в чашке. Решительно взяв её в руки, перевернул на блюдце. Вошедший в кабинет Скворцов удивлённо посмотрел на меня.

— Ты умеешь гадать на кофейной гуще? — спросил я его, внимательно разглядывая потёки кофе на стенках чашки. — Как думаешь, что здесь видно?

— Не могу разглядеть, ваше величество, — покачал головой Илья.

— Правда? Очень жаль. А вот я почему-то вижу солнце. Да, определённо похоже на солнце. Как думаешь, это хороший знак? — я поставил чашку на стол и протёр лицо руками. — Поехали. Сначала к твоей Васильевой, а потом на Лубянку.

— Я распорядился заложить карету, — ответил Скворцов.

— Ты в курсе, что добавил мне хлопот? Как будто других мало. — И я протянул назад руки, а Илья ловко надел на меня шинель. — Вот ей-богу, если не получится что-то решить, я просто разрублю этот узел. Женю тебя на Васильевой, и дальше все её проблемы станут твоими проблемами.

— Это не решит трудности сотен женщин, вроде неё, — возразил Илья.

— Нет, не решит. Поэтому поехали, нечего время тянуть.

Глава 12

Клим Олегович Щедров вошёл в дознавательскую и сел за стол, сочувственно глядя на сидящего напротив человека.

— Ну что, Пётр Афанасьевич, вы готовы побеседовать со мной, раз уж мои следователи вас чем-то не устраивают? — спросил Щедров, всем своим видом демонстрируя участие к Васильеву.

— Понятия не имею, кто вы и почему я с вами должен разговаривать, — довольно резко ответил Васильев, неприязненно глядя на молодого щёголя, сидевшего перед ним. — Как не понимаю, за что меня арестовали. И следователям я всё рассказал. Всё, о чём меня спрашивали!

— Простите, Пётр Афанасьевич, — Щедров всплеснул руками. — Почему-то мне показалось, что я представился вам, когда вошёл. Щедров Клим Олегович, начальник Московского отделения Службы Безопасности. Так непривычно государь переименовал нашу службу… — он на мгновение задумался, а потом радостно добавил, — но мне очень нравится. А вам как? Только послушайте: Служба Безопасности! Ну, звучит же. И отражает суть. Мы же этим и занимаемся, оберегаем нашу страну от больших потрясений, чтобы безопасно у нас в Российской империи было.

— А я здесь при чём? У меня и в помыслах не было в каких-либо заговорах участие принимать! — Васильев закрыл лицо руками.

— Ну как же в помыслах не было, — Щедров покачал головой. — И это не вы с друзьями грозились убить личного секретаря его императорского величества? Илья Афанасьевич, пришедший в гости к Дарье Ивановне Васильевой, прямо утверждает, что так оно и было. И что грозились, и что удавить пытались. И лейб-медик Мудров подтверждает, что пытались-таки удавить, Пётр Афанасьевич. А уж когда у соседей спрашивать архаровцы начали, так и вовсе такие страсти узнали, что следователь Крынкин Лев Фроймович капли пить начал.

— Я не… — Васильев попытался что-то сказать, но Щедров его перебил.

— А ведь Дарью Ивановну ещё и обокрали, представляете? — Щедров сложил пальцы рук домиком и упёр в них подбородок. — И соседка одна, как её… не припомню, но у Крынкина записано, так что неважно, — он глубоко задумался, а потом добавил: — Да, неважно. В общем, хозяйка та как раз с посиделок возвращалась ночью. У кумы сидела, да не заметила, как ночь наступила, — доверительным тоном сообщил Васильеву Щедров, улыбнулся и продолжил: — Так вот, соседка эта очень интересные вещи Крынкину рассказала. Он у Архарова мужчина видный, красавец, и обходительный, жуть просто. Женщины так и млеют, когда он с ними беседует о разном.

— Вы зачем мне это всё рассказываете? — прошептал Васильев, вытирая рукой внезапно вспотевшую шею. Хотя в этой дознавательской тепло точно не было.

— Поболтать захотелось, — снова улыбнулся Щедров, но уже спустя мгновение улыбка слетела с его лица. Оно стало жёстким, даже жестоким. Колючим взглядом он обвёл Васильева и холодно произнёс: — Какие вы цели преследовали, Пётр Афанасьевич, кроме ограбления вашей мачехи? А может быть, вы хотели таким образом выманить господина Скворцова? Откуда-то прознали, что он хочет проследить за ходом расследования, и организовали это самое расследование?

— Да что вы такое говорите, — Васильев отшатнулся так, что едва не упал вместе со стулом. — Я не… У меня и в мыслях не было! Я просто взял своё!

— Ну, допустим, — Щедров откинулся на стуле. — Батюшка покойный вас наследством обделил, всё молодой жене оставил. Вот и захотелось справедливость восстановить. Такое бывает, чего уж там. Только вот мне непонятно, а саму Дарью Ивановну вы тоже за имущество, коим вас батюшка обделил, приняли? Илья Афанасьевич сначала даже убедился, что в комнате, кроме мужчин, нет никого, когда рассказывал о том, какими вы срамными предложениями несчастную вдову крыли.

— Она сама виновата! — Васильев вскочил со стула. — Так и крутилась передо мной, ещё когда папенька жив был!

— Сядьте, — Щедров хлопнул ладонью по столу. — Значит, она сама виновата, — добавил он задумчиво. — Ну что же, так тоже бывает. Но всё это не объясняет того, почему вы хотели убить личного секретаря его величества.

Дверь в дознавательскую открылась, и в полутёмную холодную комнату вошли двое. Щедров, разглядев, кто вошёл, вскочил со стула и поклонился. Васильев же не смог разглядеть посетителей, потому что сидел к ним спиной. Один из вошедших обошёл стол и встал рядом с Климом. Васильев сразу же узнал в нём того самого молодого человека, который был у Дашки дома.

— Да, это тот самый, который задавить меня пытался, — сказал Скворцов, потирая шею, на которой даже в царящем полумраке были видны синяки от пальцев.

— Вот значит как, — к Скворцову и всё ещё стоящему навытяжку Щедрову подошёл второй посетитель. Когда Васильев его разглядел, то едва со стула не свалился, выпучив глаза и что-то невразумительное промычав. — Как-то мелковат он для заговорщика, Клим Олегович, — проговорил император задумчиво. — Вот в прошлый раз заговорщики были так заговорщики, любо-дорого посмотреть. Один Пален чего стоил. Таким и проиграть не так позорно было бы. Кто это?

— Титулярный советник Васильев Пётр Афанасьевич, — представил его Щедров. — Ваше величество, уж извините, но какой есть заговорщик.

— Ага, других не подвезли ещё, — еле слышно пробормотал Александр, а затем чуть громче добавил: — А может быть, всё гораздо проще? Может титулярный советник Васильев Пётр Афанасьевич тебя, Илья, удавить хотел не с целью очередного заговора, а просто чтобы у меня место секретаря освободилось? Сперанского я очень скоро сниму с этой должности, а как мне без секретаря? Никак. Я без секретаря как без рук. И всем уже известно, что я ценю в людях этакую изюминку, а такая целеустремлённость на пути к получению должности могла привлечь моё внимание.

— Кха-кха, — Щедров закашлялся, а Васильев готов был сознание потерять.

— Что с вами, Клим Олегович? Вы не заболели? — заботливо спросил Александр у Щедрова. В ответ тот отрицательно замотал головой. — Я мог бы вас, кстати, забрать к себе. Просто, чтобы Сперанского позлить, — и Александр мило улыбнулся. — Но, боюсь, Макаров Александр Семёнович мне этого не простит. Так, вернёмся к нашим заговорщикам. Удалось выяснить, какие истинные цели они преследовали?

— Нет, ваше величество, — прокашлявшись, ответил Щедров. — Молчат, запираются. Не иначе кого-то высокопоставленного покрывают. Мне самому пришлось дознание вести, как видите, отодвинув все дела.

— М-да, — Александр внимательно осмотрел Васильева. — А может быть, взаправду не заговорщики это? А кража — это всего лишь кража. Да и Илья к вдовушке просто не вовремя зашёл?

— Я тоже начинаю склоняться к подобным мыслям, ваше величество, — склонил голову Щедров. — Вы правы, не похожи эти, хм, господа на заговорщиков, вот совсем не похожи.

— Так отдавайте их Архарову. Нечего дела за Николая Петровича делать, — хмуро ответил Александр. — Пускай уж разберётся во всём, а потом мне доложит, как положено.

И Александр вместе со Скворцовым вышли из дознавательской. Щедров выскочил из-за стола и побежал за ними. А Васильев остался сидеть один, мотая головой и не понимая, за что с ним всё это произошло. Он ведь ничего особенного не делал. А Дашка сама во всём виновата!

В коридоре Александр остановился. Стоящий возле двери в дознавательскую гвардеец скосил на него взгляд и отступил в сторону, пропуская выбежавшего из комнаты Щедрова.

— Можно обратиться к вам, ваше величество, — Щедров остановился рядом с Александром. Смотрел он прямо, взгляда не отводил. Его никто не предупреждал, что император решит сегодня заглянуть к нему. И держался Клим вполне достойно.

— Говори, — кивнул Александр.

— Не могли бы вы, ваше величество, внушение вашим адъютантам сделать? — попросил Щедров. — А то они приволокли ко мне этих… — он махнул на дознавательскую рукой. — Я же действительно сначала думал, что это заговорщики какие.

— Я им передам, чтобы думали в следующий раз, прежде чем что-то такое делать, — Александр задумчиво посмотрел на Клима. — Как вы думаете, Клим Олегович, что нужно сделать, чтобы хоть как-то защитить таких вот вдовушек, как эта Васильева? Что-то я сомневаюсь, что подобное не случается гораздо чаще, чем мы думаем.

— Не знаю, ваше величество, — честно признался Щедров. — Да разве всех защитишь?

— Нет, но попробовать стоит, — император задумался. — Ладно, отправляй их к Архарову. Пускай дело в суд готовит. Кража, нападение на Илью, порча имущества. Они же окно выбили, чуть дверь не вышибли. Боюсь, правда, штрафом отделаются. Так что припугни их здесь напоследок так, чтобы подобные мысли в головы вообще никогда больше не забредали.

— Я всё сделаю, ваше величество, — Щедров снова поклонился.

— Поехали, Илья, к Дарье Ивановне, побеседуем. Может быть, она нам что-нибудь подскажет. Не надо нас провожать, Клим Олегович, сами дорогу найдём, — и император пошёл к выходу, что-то обдумывая про себя.

Щедров долго смотрел ему вслед, а когда Александр скрылся, он повернулся к гвардейцу и вполголоса спросил:

— А чего приходил-то? Приказать, чтобы я Васильева запугал? Так его и пугать особо не надо, его и так скоро удар хватит, — и Щедров решительно направился в дознавательскую. Когда он мимо проходил, то услышал, как гвардеец пробормотал себе под нос:

— Да кто ж его знает, зачем приходил? Только вот, просто так его величество не приходит. Значит, для чего-то это было надо.

Щедров внутренне согласился с гвардейцем и пошёл к своему столу, чтобы продолжать пугать Васильева по высочайшему повелению.

* * *

Михаил Михайлович Сперанский выскочил из экипажа, затормозившего у городской управы. Ему нужно было встретиться с Вороновым, заместителем Архарова здесь в Петербурге и одним из авторов проводимой полицейской реформы.

Управа изменилась. В большом холле появился стол прямо напротив двери, за которым сидел полицейский.

— К кому вам? — спросил он, оглядывая Сперанского с ног до головы.

— К Павлу Алексеевичу, — ответил Михаил, рассматривая, в свою очередь, полицейского.

— Подождите, — и охранник повернулся, заорав. — Митька! Митька, сукин кот, а ну, сюда беги!

Из бокового коридора выскочил мальчишка лет десяти-двенадцати на вид.

— Чего тебе, дядя Архип? — спросил он и шмыгнул, вытерев нос рукавом. Сперанский поморщился, но ничего не сказал.

— Павлу Алексеевичу скажи, что к нему господин Сперанский пришёл. И спроси, пускать или нет, — пояснил охранник и повернулся к Михаилу. — Такие вот сейчас правила. Павел Алексеевич вместе с Макаровым Александром Семёновичем, этот, как его, эспиримент проводят.

— Эксперимент? — переспросил Михаил.

— Да-да, он самый, — ответил полицейский, нахмурившись. — Проверяют, значит, что будет, ежели кто-то будет здесь сидеть и спрашивать, куда кому надобно. А то и провожать, к следователю, например. Чтобы никто по управе не болтался.

— Хорошая задумка, — Сперанский задумался. — И что, Александр Семёнович тоже вот такого бравого молодца у себя в Петропавловской крепости перед дверью посадил?

— Да кто же по своей воле туда сунется? — полицейский искренне удивился, когда Сперанский предположил нечто подобное.

— Действительно, — Михаил улыбнулся кончиками губ. — Добровольно к Макарову никто не пойдёт. А чтобы силой тащить, охранник на входе не требуется.

— Михаил Михайлович, — из бокового коридора, куда убежал Митька, вышел Воронов, застёгивая на ходу мундир. — Проходите, нечего здесь стоять. Вот ведь, и идея вроде бы неплохая, а иногда такие вот казусы случаются. Спрашивается, зачем вас здесь держать, вы же всё здесь уже знаете и точно придёте, куда вам надобно. А нет, приходится вам стоять, а мне бежать встречать. На Митьку надежды мало, обязательно всё переврёт.

— А вы бумажки заведите, — посоветовал Сперанский. — Такие, как приглашения. Для таких, как я, или ещё для кого. Где имя будет указано, и куда господин направляется. Да на каждую конторку или стол номер прилепите, как на дома, чтобы точно не заблудился никто.

— Я думал об этом, — задумчиво проговорил Воронов. — Увидел, как вы с Михаилом Илларионовичем на Зимний дворец табличку приколачиваете, так и подумал. Правда, странно это выглядит на самом деле: Дворцовая площадь, дом номер два. А почему не один-то?

— Сторона улицы не та, — вздохнул Сперанский. — Но его величество знает об этом и не возражает. Не разрешил ради дворца расположение номеров менять.

— Ну так-то да, — кивнул Воронов. — Иначе вся система нарушится. А вы, Михаил Михайлович, по какому делу пришли?

— Да посоветоваться хочу, — Сперанский нахмурился. Он нервничал, и это было довольно необычно, во всяком случае Воронов его никогда даже слегка возбуждённым не видел. — Мне его величество кое-что поручил, и я тут придумал, теперь показать кому-нибудь хочу, чтобы к возвращению двора в порядок всё успеть привести.

— А почему мне хотите свои идеи показать, Михаил Михайлович? — Воронов невольно нахмурился. Он так и оставил мундир не застёгнутым на несколько пуговиц. На самом деле визит Сперанского застал его врасплох. Павел думал, что секретарь императора приехал сюда в его вотчину с очередной проверкой, а ему посоветоваться захотелось.

— Мне некому больше, — тихо ответил Сперанский. — Михаил Илларионович с Апраксиным скоро друг дружке глотки перегрызут. Макаров дал понять, что ему некогда меня слушать, а с вами, Павел Алексеевич, мы вроде бы нашли общий язык. Одно дело, как никак, делаем.

— Пройдёмте ко мне, что же мы в холле всё стоим? — Воронов посторонился, пропуская Сперанского вперёд, а сам повернулся в развесившему уши полицейскому. — Вот что, Максимов, ты Митьку своего получше подучи, а то он испугал меня, с воплями прибежав, что за мной чуть ли не Макаров лично явился, чтобы в свою крепость утащить.

— Дак я же ему русским языком сказал, что господин Сперанский пожаловал. И спросить велел, приметите ли вы его, — Максимов покачал головой, но, столкнувшись с пристальным взглядом Воронова, вздохнул. — Сделаю, ваше благородие. Только не гоните отсюда мальчонку. Здесь он хоть при деле. Глядишь, и обучится чему-нибудь путному.

— Так я и не гоню. Я тебе, Максимов, говорю, чтобы начал обучать, а не просто по коридорам гонял, — и Воронов поспешил вслед за ушедшим к его кабинету Сперанским.

Расположившись в кабинете друг напротив друга, Павел и Михаил почти минуту молчали, а потом Сперанский вытащил из небольшого сундучка пачку исписанной бумаги и положил её на стол.

— Его величество попросил меня продумать вертикаль власти, начиная с министерств, — начал Сперанский. — Время для их создания пришло. Кому будут подчиняться сами министерства, пока не обговаривалось, но, думаю, у его величества есть какие-то задумки на этот счёт.

— Я так понимаю, начинать его величество будет постепенно. Заменяя экспедиции одну за другой, где-то укрупняя, где-то, наоборот, из одной экспедиции делая не одно министерство, а несколько, — задумчиво проговорил Воронов.

— Скорее всего, — Сперанский смотрел перед собой. — Мы пока не говорили об этом. Но думаю, Александр Павлович хочет сделать переход как можно более безболезненным. А может быть, будет жёстко действовать, как с этими проклятыми табличками на домах.

— Ну, поживём-увидим, — философски заметил Воронов. — Думаю, недолго ждать осталось. Так что там с вертикалью? Полагаю, как обычно: министерство — губернатор, или назначенное лицо в губернии. Что тут ещё можно придумать?

— Нет, немного сложнее, — Сперанский ткнул пальцем в лист. — Вот, смотри, Павел Алексеевич, — он перешёл на «ты», и Павел кивнул, принимая правила игры, а Михаил продолжил. — Я думаю, что нужно будет назначить ответственных людей на местах, и не только в губерниях, но и в уездах и волостях. Так можно увеличить контроль за исполнением тех или иных приказов. Губернаторы, конечно, будут в курсе их деятельности, но подчиняться они будут непосредственно своим министрам.

— Ну, пока всё звучит логично, — осторожно проговорил Воронов. — На местах дворянство побурчит и замолкнет. Вы ведь не об этом хотели поговорить?

— Нет, — Сперанский вздохнул. — В своём Меморандуме, его величество, кроме всего прочего, упомянул о равенстве перед законом. В общем, чтобы он выполнил этот пункт, нужно менять судебную систему. И добиваться, чтобы никто не признавался виновным в преступлении огульно. Только после решения суда. И это должны быть именно суды, а не слово помещика. И суды должны быть разных уровней: от Верховного до волостного. И все они должны подчиняться, ну, скажем, Сенату. Это я просто пример привёл, может ведь быть и другое подчинение. Но не губернатору и не кому бы то ни было ещё, кроме Сената.

— Так, а вот это уже серьёзнее, — Павел нахмурился. — Ты никому это не показывал?

— Пока нет, — Михаил вздохнул. — Когда его величество приедет, я ему покажу. Это же только намётки. Просто мне нужно знать, куда двигаться дальше.

— Не знаю, — покачал головой Воронов. — Дождись действительно, что скажет Александр Павлович. Потому что, сдаётся мне, если твои намётки пустят в дело, то такой визг поднимется… Ты ещё предложи, чтобы чиновников принимали на службу, только если их образование это будет позволять.

— Ну, это было бы правильно… — начал Сперанский, но Воронов его остановил, подняв руку вверх.

— Нет, я даже слушать ничего об этом не хочу. Давай сначала с министерствами закончим, а уж потом ты будешь с его величеством свои безумные идеи обсуждать, потому что я не хочу иметь с ними ничего общего, — и Павел перевёл дух, посмотрев на Сперанского сочувственно.

— Я тебе оставлю свои записи, — Сперанский поднялся со стула и указал на бумаги, лежавшие на столе. — Если время будет позволять, то просмотри их. Может быть, что-то сочтёшь полезным.

— Ну, хорошо, — неохотно ответил Воронов. — Но, Миша, я ничего тебе не обещаю.

— Просто посмотри, — Сперанский слабо улыбнулся и направился к двери.

Выйдя в коридор, он наткнулся на того мальчишку, Митьку, которого отправляли сообщить о нём Воронову. Мальчик смотрел на Михаила настороженно, готовый каждую секунду сорваться с места и убежать. Сперанский задумчиво посмотрел на Митьку, а затем спросил:

— Тебя ведь Дмитрий зовут?

— Чего? — мальчишка нахмурился. — Нет, я Митька.

— Но ведь Митя — это… — начал Михаил, а затем махнул рукой. — Неважно. Ты читать умеешь? — В ответ Митька отрицательно помотал головой. — А хотел бы научиться?

— Не знаю, — растерянно проговорил мальчик.

— Пошли, — и Сперанский решительно протянул ему руку. — Я тебя читать и писать научу, а там посмотрим. — Он сам не понимал, что его побудило это сделать. Михаил действительно нервничал и думал, что все его проекты раскритикуют и заставят выбросить в выгребную яму. А так у него будет чем заняться, пока его величество не вернётся в столицу. Хотя бы этого мальчишку хоть чему-нибудь научит.

* * *

— Зачем мы ездили на Лубянку? — спросил меня Илья, когда мы уже подъезжали к дому Васильевой.

— Я хотел посмотреть, как Щедров справляется в нетипичной ситуации, — ответил я задумчиво. — А ситуация была очень нетипичная. По этому Васильеву же видно, что никакой он не заговорщик, а просто дурак и подонок. Но Клим Олегович молодцом держался. Александр Семёнович не ошибся с выбором начальника Московского отделения. Посмотрим, как он на жалобы будет реагировать.

— Жалобы? — Скворцов недоумённо посмотрел на меня.

— А ты думал, что Пётр Афанасьевич, как только в себя немного придёт, не начнёт жаловаться, что его безвинно оболгали и вообще! Понимать надо, Илюша, — и я тихонько рассмеялся. — Нет, я бы понял и даже принял бы его позицию, если бы он параллельно на тебя жалобу написал. Но господин Васильев на тебя не напишет, побоится. А на Щедрова можно. Он же не личный секретарь императора. И даже не Макаров. Тут сам бог велел за справедливостью отправляться. Клима пока никто не воспринимает всерьёз, вот я и хочу посмотреть, как он на это отреагирует.

— А почему вы думаете, ваше величество, что Васильева не осудят? — Илья нахмурился.

— Я не думаю, Илья, я практически уверен, — экипаж начал останавливаться. Ага, приехали. Повернувшись к Скворцову, добавил: — Максимум, за что его можно осудить по существующим законам — это за кражу. Но тут, как говорится, бес попутал. Тем более что Васильев фактически из отчего дома ценности вынес. Что выкрал, вернёт, может, штраф заплатит, и всё на этом.

— Но… — начал Илья и запнулся. — Это несправедливо.

— Жизнь вообще довольно дерьмовая штука, — ответил я задумчиво. — А ты думал, почему я взялся именно за полицейскую реформу, сделав её едва ли не главной? После неё придёт время судебной. И дело здесь вовсе не в справедливости.

— Ваше величество, — я уже собрался выходить, но Илья меня остановил. — Вы же будете убирать крепостное право?

— Да, скорее всего, да, но не сию минуту. И не в ближайшее время, — ответил я, внимательно посмотрев на него. Почему Скворцов именно сейчас задался этим вопросом?

— Почему? — он продолжал хмуриться. — Я просто пытаюсь понять, чтобы продолжать работать хорошо.

— Потому что я не знаю, как это сделать правильно, — признался я ему. — Пока не знаю. У меня есть несколько идей, но сначала нужно начатые реформы если не завершить, то сделать так, чтобы они развернулись, и их было бы не остановить. Главное — не дать втянуть себя в бессмысленную войну.

— Вы хотите избежать войны? — Илья приподнял брови.

— Мне не удастся этого сделать, — я покачал головой. — Но я постараюсь оттянуть её начало.

— Союзники могут начать требовать помощь, — осторожно сказал Илья. Ну правильно, он же все письма вскрывает и уже видел кое-какие пошлые намёки, приведшие в итоге к небу над Аустерлицем.

— Пускай требуют, — я приоткрыл дверь экипажа. — У нас реформа армии полным ходом идёт, какие войска? Кутузов с Аракчеевым скоро глотки друг другу вырвут, а Барклай будет прыгать на их поверженных телах. Пускай ругаются, дерутся, что хотят делают, но они должны прийти ко мне с планом реформы, который устроит всех. И меня в том числе. Вот когда мои генералы придут к единому мнению, тогда и будем разговаривать. А пока нам бы с артиллерией разобраться.

— Не очень то вы торопитесь к порядку их призвать, — сварливо заметил Илья.

— Я Багратиона зачем с ревизией по стране отправил? Вот вернётся Пётр Иванович, тогда мы всех и соберём вместе. А сейчас смысла нет трепыхаться раньше времени, — и я первым выпрыгнул из кареты.

Нет, я даже тебе не стану говорить, что буду затягивать это безобразие сколько смогу. Армия у нас вполне боеспособная, но на бумагах — реформа! Что здесь непонятного? Мы погоны изобретаем, какой Аустерлиц без погон? Понимать же надо! А потихоньку будем новшества внедрять, которые на общей боеспособности отразятся положительно, но будут не слишком заметны. Вроде повышения гигиены, кипячения воды, походные бани, периодические осмотры медиками и тому подобное.

Кроме артиллерии. Она-то как раз сдвинулась с мёртвой точки. Аракчеев хорошо спелся с Эйлерами, и они своей могучей кучкой продавили Кутузова. Как ни странно, но к ним присоединился Барклай де Толли. Но тот любое начинание поддержит, лишь бы в пику Кутузову. И что их мир не берёт? Запереть их в одной камере, что ли. Макарову намекнуть, что оба гнусные заговорщики, и на отдых в Петропавловскую крепость на пару недель. Может, в изоляции сумеют договориться, хотя бы для того, чтобы чисто теоретически на каторгу не отправиться? Утрирую, конечно, про Макарова, но что-то делать надо. Не знаю, надо думать.

Тем временем мы подошли к входу в дом Дарьи Васильевой. Я заметил выбитое окно, кое-как заделанное подушкой, чтобы не пропускало холод. Покачав головой, отступил в сторону, пропуская Илью вперёд. Сзади меня шёл Челищев, командующий сегодня моей охраной.

Дверь приоткрылась, и в щель высунулась женская головка. Осмотрев Скворцова, она повернулась внутрь дома.

— Дарья Ивановна, к вам мужчина, э-э-э, мужчины, — добавила она неуверенно.

За дверью послышалась какая-то возня, а потом она распахнулась, и в проёме появилась стройная женская фигурка. Женщина была молодая и довольно миловидная. Она куталась в шаль и, казалось, видела только одного Скворцова.

— О, Илья Афанасьевич, — Дарья просто расцвела, глядя на моего секретаря. Я не удержался и хмыкнул. И тут она перевела взгляд на меня. Пару раз моргнула и побледнела. — Ваше величество, — то ли спросила, то ли поздоровалась Васильева довольно неуверенно.

— Вы позволите нам войти? — спросил я, когда молчание затянулось. — Нет, мы, конечно, можем и здесь поговорить, но, думаю, в доме за чашкой чая будет удобнее.

— Да-да, конечно, — Дарья засуетилась, отходя от двери.

Мы вошли в маленький холл. Подбежавшая служанка, открывшая нам дверь, помогла раздеться. После чего куда-то умчалась. Подозреваю, что на кухню, чтобы чай заварить. Васильева провела нас в небольшую гостиную. Мы с Ильёй сели в кресла, а вот Челищев остался стоять возле двери, отрицательно покачав головой, когда Дарья предложила ему к нам присоединиться. Правильно, он на службе, а от охраны толку мало, если она будет чаи распивать.

— Дарья Ивановна, Илья рассказал мне о вашем бедственном положении, и я решил предложить вам помощь, — сказал я, не дожидаясь, когда принесут чай.

— Илья Афанасьевич, а вы разве… — она испуганно посмотрела на Скворцова. Похоже, он ей не говорил, где служит. Быстро справившись с волнением, Дарья перевела взгляд на меня. — Ваше величество, я так понимаю, помощь не будет включать просто выделение определённой суммы денег? Иначе вы бы не приехали сюда.

— Верно, — я улыбнулся. Умная, храбрая женщина, да ещё и красивая — убийственное сочетание. Кажется, начинаю понимать этого придурка Васильева, так сильно помешанного на ней. — Я не верю в благотворительность. Точнее, я искренне верю, что необходимо помогать людям, которые не могут о себе позаботиться по каким-то причинам. А вот вы вполне способны это сделать.

— У женщин мало возможностей в нашем мире, — Дарья прямо смотрела на меня. — Я думала над тем, чтобы пойти работать гувернанткой или компаньонкой к знатной пожилой даме. Но пока не настолько отчаялась.

— И, тем не менее, я хочу предложить вам службу, — она вскинулась было, но я поднял руку, не давая ей высказать своё мнение, основанное на неверных предпосылках. — Здесь, в Москве, открывается школа для девочек. Для дочерей не слишком богатых купцов, чиновников, нетитулованных дворянок. Школа не будет готовить фрейлин, нам для этого Института благородных девиц хватит. Она будет бесплатной, полностью на государственном финансировании. Но её выпускницы после окончания будут обязаны в течение пяти лет отработать учителями в женских гимназиях, которые будут к первому выпуску открыты, по крайней мере, в крупных городах.

— Вы хотите, чтобы я учила девочек? — Дарья моргнула.

— Да, — просто ответил я. — Кроме того, у нас всё ещё не занято место начальницы школы и не сформирован штат учителей. Думаю, в Москве немало образованных женщин, попавших в такое же затруднительное положение, что и вы. И некоторые из них не будут возражать против такой службы. Самое главное, вам не придётся жить не в своём доме. Кроме разве что дежурств. Кто-то из классных дам будет обязан оставаться ночью в школе.

— Я не совсем понимаю… — Дарья продолжала смотреть на меня, не отводя взгляда.

— Эти школы курирует её величество Елизавета Алексеевна. Завтра в полдень она будет ждать вас, чтобы обговорить все детали. Думаю, вам хватит ума и мужества сделать так, чтобы школа открылась к сентябрю и приняла первых учениц, — и я снова улыбнулся. — В конце концов, вы спасли моего секретаря, вступив в схватку с мужчинами.

— Ваше величество, — её глаза распахнулись, и Дарья вспыхнула, словно я только что сказал нечто постыдное.

— Завтра в полдень, Дарья Ивановна. А теперь я бы попил чайку, но боюсь, вашу горничную похитили, — я не успел договорить, как Васильева подскочила с дивана и побежала выяснять, куда действительно подевалась служанка. Я же задумчиво смотрел ей вслед, думая о том, что не только артиллерия сдвинулась наконец с мёртвой точки.

Глава 13

— Ваше высочество, Генри Дандас виконт Мелвилл и Уильям Питт нижайше просят принять их, — дворецкий склонил голову в поклоне, обращаясь к принцу.

Георг поднял голову от письма, которое он писал своей давней любовнице леди Джерси, и смерил стоящего перед ним человека неодобрительным взглядом.

— Как узник этого замка может что-то разрешать? И как его можно о чём-то спрашивать? — принц Уэльский скривился, глядя как преданный слуга бросил на него укоризненный взгляд. — Я приму их прямо сейчас. Может быть, парламентские сплетни хоть немного развеют мою скуку.

Дворецкий снова склонил голову и вышел, а буквально через несколько секунд дверь в кабинет снова открылась, и вошли Мелвилл с Питтом. При этом оба окинули Георга пристальными взглядами, словно пытаясь что-то для себя понять.

— Ваше высочество, — оба синхронно поклонились, и Питт продолжил говорить. — Мы чрезвычайно рады видеть вас в добром здравии.

— О, видели бы вы меня неделю назад, — Георг откинулся на спинку кресла. — Когда я выходил из Тауэра, чтобы сесть в карету, мой слуга Джон едва сознание не потерял. Сказал, что совершенно меня не узнаёт. Всё благодаря стараниям моего отца. Ну, ничего, у него ещё много сыновей и дочерей, всегда можно меня кем-то заменить, — и принц сардонически рассмеялся.

— Мы не думаем, ваше высочество, что его величество планирует вас кем-то «заменить», — впервые в жизни Питт растерялся и не знал, что говорить. А ведь они пришли сюда с весьма определённой целью. — Но мы как раз и приехали, чтобы обсудить с вами здоровье его величества.

— Я никогда не питал иллюзий по поводу душевного здоровья моего отца, — принц Уэльский поджал губы. — Что можно говорить о его здоровье, если он обвинил меня в покушении на свою жизнь, а теперь ещё и Каролину, принцессу Уэльскую, отправил сюда, в Виндзорский замок. Только полный безумец может рассчитывать, что в заточении между мной и моей женой возникнет симпатия, и мы подарим ему наследника.

— Об этом мы и хотим поговорить, ваше высочество, — Питт улыбнулся. — До нас дошли слухи, что в связи с вашей, хм, опалой, те, кого вы считали своими лучшими друзьями, вроде лорда Мойра, отвернулись от вас. Никто из них ни разу не навестил вас ни в этом замке, ни в Тауэре. Хотя ваше заключение не было столь строгим, и вам можно было принимать посетителей.

— Я прекрасно об этом осведомлён, — ядовито ответил Георг. — И даже могу предположить, что вы пришли предложить мне регентство над моим отцом. Устраивайтесь, господа, я вас выслушаю, хотя это и попахивает изменой, — он указал на стулья, и Питт с Дандасом сели напротив него.

— Боюсь, что скоро у нас не останется выбора, — Питт покачал головой. — Его величество болен, и это подтверждается его последними решениями, которые наглядно показывают, что принимал он их, находясь далеко не в ясном рассудке. Один из примеров, заключение Амьенского мира с Францией, от чего я всё ещё пребываю в сильнейшем смятении. Как будто этого было мало, так вчера в частной беседе с одним господином, с которым я поддерживаю дружеские отношения, Аддингтон намекнул, что будет подниматься вопрос об оставлении Мальты!

— Согласно заключённому миру, мы и так должны оставить Мальту, — мрачно заявил Георг.

— Ну неужели кто-то всерьёз рассматривал этот вопрос? — Питт вскочил со стула и заметался по комнате. — Эта безумная политика Аддингтона поставит под сомнение наше положение в мире. Вы же понимаете, ваше высочество, что этого нельзя допустить! А здоровье его величества не позволяет рассуждать здраво.

— Я не могу признать своего отца сумасшедшим, вы же это понимаете? — Георг прищурился. — Это могут сделать только заслуживающие доверия доктора. А потом парламент должен вынести решение…

— Аддингтон не может влиять на парламент, — остановившись, заявил Питт. — Большинство палаты пэров и почти две трети палаты общин видят, что мы катимся в пропасть. Самое время вам, ваше высочество, взять власть в свои руки. Иначе последствия могут быть очень плачевными.

— Учитывая состояние здоровья его величества, вам пора предъявить свои права на престол и Шотландия поддержит вас в этом, — подал голос молчавший до этого Дандас.

— Поддержит в чём? — очень искренне удивился принц Уэльский, прямо глядя на заговорщиков. — Я ни на что не претендую. Как хороший сын, я выполняю волю своего отца со всем смирением и терплю лишения без малейшего упрёка. Единственное, о чём я молюсь ежедневно, чтобы господь вернул моему бедному отцу разум.

— Конечно, ваше высочество, — Питт улыбнулся, глядя на Георга. — Разумеется, вы все верные подданные короны, но не пойдём против воли докторов и парламента, и если, я подчёркиваю, если король будет признан недееспособным, вы с тем же смирением, что переносите свалившиеся на вас тяготы, примете регентство?

— Если такова будет воля большинства, — теперь уже улыбался и сам Георг. — Вот только, лорд Мелвилл, когда вы отказались от дружбы с Аддингтоном? Если мне пока память не изменяет, именно премьер-министру удалось уговорить вас принять титул виконта?

— Когда он только принял пост премьер-министра, его действия показались мне разумными. Сейчас — нет. Людям свойственно ошибаться, — пожал плечами Дандас, словно не видя ничего особенного в своём двойном предательстве, когда он сначала предал Питта, переметнувшись к Аддингтону, а теперь вот пришёл к Георгу с Питтом.

— Вы правы, всем людям свойственно ошибаться, — проговорил Георг, глядя, как его странные гости уходят. А ведь не так давно он ни с одним из них не мог найти общего языка в некоторых вопросах.

Поднявшись из кресла, Георг подошёл к окну. На улице было пасмурно, и в стекле отразилась его фигура. Как бы то ни было, а арест пошёл ему в какой-то степени на пользу. Он сильно похудел, так как то, что он ел в заключении не отличалось изысканностью, да и порции были заметно меньше, чем те, к которым он привык. У него ни разу не было приступа подагры с того момента, как его, как какого-то простолюдина, швырнули в Тауэр. И он не задыхался, поднимаясь на второй этаж Виндзорского замка.

— Неужели дело действительно в еде? — задумчиво проговорил принц Уэльский, не без удовольствия разглядывая повисшую на нём одежду. — Да, нет, быть того не может, — он махнул рукой. Ему оставалось только ждать, чтобы принять уже регентство над полубезумным отцом и аннулировать уже этот позорный мир с Наполеоном. Вот только война с колониями обескровила Англию. И в одиночку им не выстоять против Корсиканского выскочки. Нужны союзники. — Нужно пригласить графа Воронцова навестить несчастного узника, — пробормотал Георг, быстро отходя от окна и садясь за стол, чтобы написать графу письмо.

* * *

— Ну что, Александр Дмитриевич, вот мы и приехали в Баден, — Крюков выскочил из экипажа, в котором они путешествовали, и посмотрел на постоялый двор, где им предстояло поселиться. — Неплохо. Чисто. Может быть, нам повезёт, и постели не будут кишеть клопами, — резюмировал бывший марвихер, глядя, как к вознице подбежал мальчишка, чтобы пристроить экипаж, а лошадь и самого возницу определить на конюшню.

— Александр Дмитриевич, — неожиданно из-за спины раздался шум подъезжающей кареты и смутно знакомый мужской голос.

Краснов обернулся как раз в тот момент, когда из подъехавшей кареты выскочил невысокий, подвижный человек, на ходу надевающий двууголку, чтобы защититься от пронизывающего ветра.

— Александр Николаевич, ты ли это? — Краснов быстро опознал в подошедшем к ним человеке князя Голицына. Они с князем часто встречались в салонах, да и при дворе, и уже давно перешли на «ты». — Какими судьбами здесь?

— Так, на воды приехал, а то что-то подагра начала мучить. У меня здесь дом неплохой имеется. Вот и выпросился у его величества Александра Павловича полечиться, — улыбнулся князь.

— И тебя отпустили? Сейчас-то выехать за границу без высочайшего позволения никак нельзя, — Краснова никто не предупреждал, что они в Бадене могут с Голицыным встретиться, известным эпикурейцем и бабником. И сейчас он быстро соображал, что же делать?

— Его величество был милостив, — Голицын продолжал улыбаться. — А когда я подорожную получал, то секретарь государев Скворцов намекнул, что доигрался ты, Александр Дмитриевич, и твои шуточки в салонах дошли до ушей государя, очень его огорчив. Вот и отправил тебя его величество в Баден полечить твою дурную голову, так сказать, с глаз долой.

Краснов даже крякнул, услышав, как, оказывается, восприняли в свете его отъезд. Крюков же хохотнул, но тут же отвернулся, изобразив кашель. Саше же стало интересно, а как присутствие Лёни Голицын сам себе объяснит. Князь тем временем продолжал, делая знак мальчишке, чтобы тот убирался и оставил экипаж с возницей в покое.

— Но ничего, это нормально. И даже не опала. Пока здесь местных дам развлекать будешь, твои шуточки забудутся, да и его величество остынет и простит тебе твои шалости. Думаю, сразу после Нового года призовёт к себе обратно, соскучившись. Если не раньше, — Голицын повернулся к Крюкову и внимательно осмотрел неизвестного ему молодого франта. — Вот что, даже и не думай оставаться в этом клоповнике. У меня прекрасный дом, и ты, дорогой мой Александр Дмитриевич, вместе с другом совсем меня не стесните. Так что, поедемте уже. Мой повар нынче расстарался, обед получился выше всяких похвал.

— А как ты узнал, Александр Николаевич, что мы вот-вот приехать должны? — спросил Голицына Краснов, не спеша воспользоваться столь заманчивым предложением.

— Так ведь мальчишку поставил караулить, как же ещё, — пожал плечами князь. — Здесь же больше негде остановиться приличным людям. Вот он и прибежал, чтобы сообщить, что русские господа прибыли. Сейчас это редкость. Никак не могу понять, отчего Александр Павлович всех в стране держит? Ладно бы подле себя, как тебя, Александр Дмитриевич, приблизил. Так ведь нет, — и князь развёл руками. — Может быть, ты что-нибудь слышал? А то меня спрашивают, как приятеля его величества по детским шалостям, а я и не знаю, что и ответить.

— Не знаю, что ты хочешь услышать, Александр Николаевич, — Краснов бросил быстрый взгляд на Крюкова. Марвихер понял, что адъютант императора просит помощи, и вышел вперёд.

— Разрешите представиться, Крюков Леонид Иванович, — он изящно поклонился, мило улыбаясь при этом. — Саша упросил меня составить ему компанию в своём, хм, временном изгнании, уверяя, что здесь в Бадене нас ждёт блестящее общество. Уж не обманул ли он меня, чтобы самому не скучать, давясь местными водами?

— Зимой, конечно, в Бадене не столь насыщенная жизнь, как летом, но развлечения всегда найдутся, — Голицын благосклонно посмотрел на Крюкова. — Вот, например, послезавтра его высочество герцог Энгиенский устраивает вечер. Я приглашён и с радостью похлопочу за вас. Думаю, его высочество мне не откажет. И вы познакомитесь со всем высшем обществом Бадена, да и внесете некую новизну в местный бомонд. Всё-таки новые лица — это всегда интересно, особенно дамам. Да что же мы всё болтаем здесь, поехали уже, а то обед остынет, и Антуан мне этого никогда не простит. Следуйте за мной, господа, — и Голицын резво запрыгнул в свою карету, в то время как молодые люди внимательно смотрели ему вслед.

Уже в карете Краснов внимательно посмотрел на Крюкова и немного растерянно произнёс:

— Тебе не кажется, что для обострившейся подагры князь Голицын очень шустро бегает?

— Мне кажется, что он очень выразительно хромал перед его величеством, — хохотнул Крюков. — Чем больше я узнаю высший свет, тем больше поражаюсь, если честно. А вообще хорошо, что всё так получилось, — и Лёня принялся смотреть в окно.

— Нет, я, конечно, знал, что нас воспринимают как фаворитов, — угрюмо сказал Саша. — Но никогда не думал, что князь Голицын будет мальчишку гонять, чтобы проверить, когда я приеду.

— Да ладно тебе, — Крюков ухмыльнулся. — Однажды до всех дойдёт, что быть любимцем его величества — это не так уж и хорошо на самом деле. Но, конечно, странно смотреть, как целый князь с простым офицером расшаркивается. Видимо, хочет, чтобы ты за него словечко перед Александром Павловичем замолвил.

— А Скворцов, какой жук, вот уж не думал я… — Краснов внезапно замер, а потом расхохотался, прикусив костяшки пальцев.

— Что? — Крюков нахмурился, глядя на упавшего на подушку Краснова, и практически сразу его лицо разгладилось. — Уж не хочешь ли ты сказать, что его величество примерно предполагал, что всё так получится с князем Голицыным, и только поэтому разрешил тому сбежать на воды посреди зимы, подагру лечить? А ведь так и вышло, как он предполагал, — добавил он тихо. — И до чего же хорошо всё сладилось. И жить нам предстоит почитай в роскоши, да и герцогу Энгиенскому мы уже послезавтра будем представлены. И не надо изгаляться, придумывая, как именно с ним знакомиться будем. М-да-а, это мне, считай, несказанно повезло, что я Макарову понадобился, ой как повезло, — карета между тем начала останавливаться у слишком большого, с претензией на роскошь дома…

— Пойдём, друг мой, Лёня, — пафосно произнёс Краснов. — Нам сейчас придётся потчевать князя и его гостей придворными сплетнями. Ты меня одергивай, если опять заносить начнёт. И так вон все уже думают, что из-за языка длинного меня сюда сослали. — И Саша первым легко выпрыгнул из экипажа, с любопытством оглядываясь по сторонам.

* * *

Я устало посмотрел на Эдувиля и не удержался — потер переносицу.

— Я никак не могу понять, что вы хотите от меня, господин посол? — мне уже надоело слушать его. Уже полчаса прошло, а мы никак не можем подойти к сути вопроса, из-за которого он ко мне явился.

— Хочу не я, ваше величество. Я всего лишь озвучиваю волю его величества Наполеона, — терпеливо повторил француз уже в десятый раз. — Дело касается Мальты.

— Вот этот момент я как раз понял, — я снова потёр переносицу. — И какое отношение к Мальте имеет Российская империя? Ну, кроме того, что мой отец зачем-то вполне официально наградил леди Гамильтон за помощь при взятии Мальты адмиралом Нельсоном. Я, признаться, плохо понимаю, как именно она ему помогала, — я заложил руки за спину, глядя на Эдувиля немного сочувственно. — Хотя здесь, конечно, возможны варианты, от самых безумных до самых пикантных. Ну да бог с ней, с леди Гамильтон. Так какое отношение Россия имеет к Мальте?

— Не Российская империя, а именно вы, ваше величество, — поправил меня Эдувиль. — Его величество Наполеон уточнил этот момент отдельно, — он споткнулся, когда называл Наполеона величеством. Ещё не привык, надо же. Ничего, привыкнешь. Все привыкнут, не к такому привыкали. — Как вы знаете, англичане не ушли с Мальты, хотя по результатам Амьенского мира обязаны были это сделать.

— Вы сейчас о том мире, заключив который Англия фактически предала своих союзников? При полном одобрении Франции? — мило улыбаясь, уточнил я.

— Франция не предавала вас, ваше величество, — быстро ответил Эдувиль.

— Разумеется. Вы действовали в своих интересах, и это правильно на самом деле. На месте Наполеона я поступил бы также, — вот сейчас я говорил абсолютно серьёзно. — Так что хочет от меня господин Наполеон? — я намеренно не называл его величеством. Просто я ещё официально не признал его императором, а это значит, что никаким «царственным собратом» он для меня не является.

— Его величество, — на этот раз Эдувиль не колебался, когда называл его величеством, — просил ваше величество стать третейским судьёй в его споре с его величеством Георгом насчёт Мальты.

— Нет, — просто ответил я. — Вы хотели обсудить ещё какой-нибудь вопрос?

— Но почему? — Эдувиль заметно растерялся. Он был готов к уговорам, к торгу, к тому, что придётся чем-то поступиться, а может быть, и нет. Ведь молодому императору должно быть лестно, что его попросили оказать такую весьма почётную услугу.

— Как мы недавно выяснили, затруднению, которое испытывает ваша страна, предшествовало предательство моей страны Англией. Я даже не обижаюсь на Георга, для Англии такое поведение совершенно нормально, — я поднял руку, прерывая Эдувиля, хотевшего что-то мне сказать. — Если я стану третейским судьёй в споре между вашими странами, то я буду в любом случае предвзят. И приму решение не в пользу короля Георга. А теперь скажите мне, господин Эдувиль, не на это ли рассчитывал Наполеон, делая мне подобное предложение?

— Эм, — промычал посол, а затем быстро проговорил: — Ваше величество, вы не думали о союзе Российской империи с Францией?

— Думал, — не стал я скрывать очевидного. — Но в данный момент я не планирую никаких союзов. Мы начали грандиозную реорганизацию армии, и, пока не закончим, я не смогу гарантировать своим союзникам участие в военных кампаниях.

— О, — протянул Эдувиль. — Я, конечно, слышал о реформе, но не думал, что… В таком случае не буду больше вам надоедать, ваше величество.

Он раскланялся и вышел из кабинета, я же только покачал головой. Ну что же, сегодня курьеры поскачут в разные стороны, неся подтверждение из первых уст о том, что, возможно, Российская армия пока не слишком обороноспособна. Но это ерунда. Тот же Наполеон не идиот, и сумеет всё просчитать. Тем более что сам Эдувиль не слишком впечатлился, но отреагировать обязан. Работа у него такая, на вскользь сказанные слова реагировать.

Я сказал это, чтобы облегчить работу Макарову и Щедрову. Вот кто из высших офицеров прибежит ко мне с перекошенной мордой, тот, значит, в посольствах принят и обласкан. Иначе откуда они информацию возьмут? А они прибегут. Во-первых, потому, что их попросят такие хорошие друзья из посольств уточнить, что значит — русская армия не придёт им помогать в случае чего? Во-вторых, они сами захотят узнать, на каком основании я мешаю им помогать таким хорошим друзьям.

Но я добрый император, мешать никому не буду, а роту из таких вот баранов соберу, да и отправлю под Аустерлиц. И все договорённости таким образом будут соблюдены. Нигде же не написано, в каком именно объёме должна быть помощь предоставлена. Я, можно сказать, лучшее отдам, цвет нации, мать их.

А англичане хороши, вцепились в Мальту как клещ, хрен оторвёшь. И это невзирая на прямые, прямее уже некуда, договорённости. Вот Наполеон охренел, наверное, когда это произошло. Он-то войска с Эльбы убрал и отовсюду, где в договоре прописано. Но, это нормально, они так всегда поступают. Не помню ни одного договора, который бы англичане, а следом за ними их бывшие колонии, не нарушили бы. Круче англичан только турецкий диван юлить может. Ничего, привыкнет новый французский император. У него выбора нет.

Не удивлюсь, если ко мне в скором времени посланник от Георга приедет с тайным посланием. Чтобы заново союз заключить взамен похеренному. И я больше чем уверен, что никто даже не подумает извиниться.

— Ваше величество, — в кабинет заглянул Скворцов.

— Да, Илья, что-то срочное? — спросил я, подняв на него взгляд.

— Нет, ничего, — он улыбнулся. — Я зашёл, чтобы свечи зажечь.

Надо же, ещё даже не вечер, а уже темнеть начало. Бросив взгляд на стол, на котором лежало не так уж и много бумаг, я покачал головой.

— Не нужно. Пожалуй, сегодня можно уже отдохнуть, — и я решительно направился к двери.

Скворцов вышел вслед за мной, прикрыв дверь кабинета. Он-то ещё какое-то время проведёт здесь, вдруг кого нелёгкая принесёт, нужно же будет встретить и узнать, в чём дело.

— Ты сегодня вечером никуда не собираешься? — спросил я его, подходя к столу секретаря и поднимая одно из писем, которое Илья вскрыл, но не передал мне, не посчитал слишком срочным. Это было приглашение на какой-то очередной литературный вечер. И адресовано оно было как раз Скворцову. — Княгиня Дашкова решила устроить вечер?

— Она пребывает в меланхолии из-за того, что так и не смогла подарить князю наследника, — спокойно ответил Илья. — В то время как от своей любовницы у князя уже третий ребёнок родился. Так что Анна Семёновна решила хоть немного развеяться. И это далеко не редкость в наши дни, — добавил он, бросив на меня быстрый взгляд. Я уже умел расшифровывать такие вот его взгляды. Конкретно этот говорил о том, что он рад моим наладившимся отношениям с Елизаветой. Потому что в противном случае меня могло ждать то же самое, что и князя Дашкова, если не хуже.

— Да, такое бывает, — я бросил приглашение на стол и направился к выходу. Вопрос о том, примет Илья это приглашение или нет, так и остался не заданным.

Постояв некоторое время в коридоре, тем самым нервируя гвардейца охраны, я решительно направился в комнаты Елизаветы. Она снова была одна. Расположившись на диване, Лиза читала какую-то книгу.

— Не могу понять одного, — сказал я, заходя в комнату и закрывая за собой дверь, — где постоянно черти носят твоих фрейлин?

— Я так и знала, что ты заходишь ко мне в течение дня, чтобы пофлиртовать с моими фрейлинами, — она скорчила гримаску.

— Не ревнуй, милая, ты в любом случае вне конкуренции, — я улыбнулся, видя, как осветилось её личико.

— Я отправила их осмотреть здание, приглянувшееся госпоже Васильевой. С ними отправила Павла Киселёва, — Лиза протянула мне руку, которую я прижал к губам.

— Как он тебе? — спросил я, садясь рядом с ней на диван.

— Очень серьёзный, — ответила Елизавета, на мгновение задумавшись. — Разве можно быть таким серьёзным в столь юном возрасте?

— У Киселёва пытливый ум и гибкое мышление. Думаю, из него выйдет толк, — я провёл рукой по бедру жены, и Лиза хихикнула. — Как ты думаешь, мы успеем немного похулиганить, пока твои дамы с уже находящимся в предобморочном состоянии Киселёвым не вернулись?

— Не думаю, что стоит рисковать, — Елизавета с сожалением покачала головой. — Если только ты не хочешь, чтобы нас застукали.

— Боюсь, в этом случае мы точно потеряем Киселёва, а я не хочу его терять, — я покачал головой.

— За завтраком граф Строганов намекал на то, что Наполеон скоро может начать свататься к одной из девочек, — Лиза серьёзно посмотрела на меня. — Это правда?

— Развод не быстрый процесс, — я снова провёл рукой по бедру жены, но теперь уже просто задумавшись. — Пока рано о чём-то говорить.

— Мария Фёдоровна была недовольна…

— О, я прекрасно расслышал, насколько матушка была недовольна даже намёком на возможный брак, — ядовито процедил я, перебив Елизавету. — Или она продолжила возмущаться?

— Продолжила, — вздохнула Лиза. — Я думала, что от её возмущения у меня голова лопнет.

— Это в любом случае решать не ей, — довольно резко ответил я и извиняюще улыбнулся. — Прости.

— Тебе не за что извиняться, — она положила руку на мою, и я уже подумал, что, может, чёрт с ним с Киселёвым, пускай просветится, в случае чего, но тут дверь открылась, и в будуар влетела стайка девушек. Последним зашёл красный Киселёв. Похоже, на нём оттачивали науку флирта за неимением более подходящей кандидатуры.

Заметив меня, девушки очень синхронно поклонились, я же неохотно поднялся с дивана, приветствуя их. После чего перевёл взгляд на Киселёва.

— Ну что, Павел Дмитриевич, рассказывай, как прошла ваша поездка, — сказал я, указав ему на стол, за которым планировал расположиться.

Глава 14

Новороссийский военный губернатор Иван Иванович Михельсон выскочил из кареты и огляделся по сторонам. Коломенский дворец был ему не знаком, он ни разу здесь не был и теперь рассматривал его с нескрываемым любопытством.

— Добрый день, Иван Иванович, — к нему подошёл щеголевато одетый молодой человек и представился. — Щедров Клим Олегович.

— Александр Семёнович Макаров сказал мне, что именно вы встретите нас в Москве, — улыбнулся Михельсон. — Но я не совсем понимаю, почему нам приказали ехать прямиком сюда, в Коломенское?

— Его величество Александр Павлович велел сразу же доставить к нему этих шалунов, — Щедров улыбнулся и кивком указал на карету. — Как вы доехали? Проблем у вас с ними не было?

— Нет, молчали всю дорогу, — Михельсон только головой покачал. — Друг к другу через меня обращались, представляете?

— Как это? — Щедров с удивлением посмотрел на него.

— А вот так: «Не соизволите ли, Иван Иванович, передать Алексею Андреевичу, что он был не прав и что ему стоит извиниться за свои слова?». «Иван Иванович, передайте Михаилу Богдановичу, что это он должен извиниться, и тогда, возможно, я возьму свои слова обратно», — Михельсон покачал головой. — Как дети малые, ей-богу. И это офицеры! Тьфу, срамота! Не удивительно, что его величество рассердился.

— О, «рассердился» — это не то слово, Иван Иванович. Его величество в ярости, — любезно пояснил ему Щедров. — Настолько, что меня вот пригласил. Я-то в приёмной тихонько посижу, пока он этих идиотов воспитывать будет. И дай бог, так и уйду потихоньку, внимания не привлекая. Потому что при дурном раскладе придется мне их забирать с собой на Лубянку, — Клим покачал головой. — И что им приспичило так сцепиться, да еще и прилюдно?

— Кто бы знал? — один из командующих, подавивших восстание Пугачёва, только рукой махнул.

В этот момент к ним подошёл Зимин. Хмуро посмотрев на Михельсона, он поздоровался и требовательно протянул руку.

— Оружие господ офицеров. Своё отдадите Боброву. На выходе его вам вернут, — коротко сообщил он, не опуская руки.

— Вот нет у тебя совести, Василий Иванович, — Михельсон снял саблю, как у всех кавалеристов притороченную к поясу, и протянул подскочившему Боброву. Сам же подошёл к сундуку, стоящему на запятках кареты, и вытащил из него ещё две портупеи, на которых были прикреплены ножны с оружием. — Зачем ты оружие у офицеров отбираешь? Ты же нас почти голыми выставляешь перед государем.

— Мне совесть по должности не положено иметь, — ответил ему Зимин, забирая портупеи. — А рядом с его величеством только я и вон, Бобров, может с оружием находиться. Ну, и адъютанты. Мы же не совсем без понятия, чтобы даже адъютантов оружия лишать. Вот назначит его величество тебя, Иван Иванович, адъютантом, так сразу будешь своей саблей пол мраморный портить. А пока вот так.

— Я провожу Ивана Ивановича и его подопечных в приёмную государя, — Щедров полюбовался на насупленную рожу Михельсона и сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, господа.

Из кареты вышли Аракчеев и Барклай де Толли. Они злобно посмотрели друг на друга и подошли к ожидающим их Щедрову и Михельсону. Последний посмотрел на обоих, тяжело вздохнул и махнул рукой, призывая следовать за Климом Олеговичем. Щедров, смотревшийся среди офицеров довольно странно в своей щегольской гражданской одежде, но выглядевший при этом вполне уверенно, отметил, что синяк у Аракчеева сошёл ещё не полностью, усмехнулся и направился к входу во дворец.

Их небольшой отряд добрался до приёмной довольно быстро. Когда они прошли в массивные двери между двумя гвардейцами охраны, Скворцов, сидевший за столом, привстал со своего места. Внимательно осмотрев прибывших, Илья указал им на довольно удобные диванчики, стоящие у стен.

— Ожидайте, когда его величество освободится, я вас приглашу войти, — сказав это, он словно потерял к ним интерес и сел на своё место, беря в руки очередное письмо.

Михельсон, сев на диванчик, откинулся на спинку и коснулся затылком стены. Он так устал следить за этими упрямыми баранами, что не сумел удержаться и прикрыл глаза. Скоро нужно будет держать ответ перед государем, и Иван Иванович постарался в мельчайших подробностях вспомнить, что же привело их всех из Петербурга в Москву.

* * *

Михельсон вошел в кабинет, где вокруг стола столпились несколько офицеров. В дверях он столкнулся с Александром Эйлером, сосредоточенно что-то обдумывающим и оттого не обратившим на Михельсона никакого внимания.

— О, Иван Иванович, проходи, мы все тебя как раз и ждали, — раздался голос Кутузова, и Михельсон увидел Михаила Илларионовича, махнувшего ему рукой. — Гадаешь, поди, почему тебя в Петербург отозвали?

— Не без этого, — Михельсон приблизился к столу. Сначала он думал, что офицеры склонились над картой, изучая её, но, когда приблизился, увидел, что они сосредоточенно расставляют на ней солдатиков с пушками. Кроме игрушечных артиллеристов, отдельной кучкой лежали драгуны на лошадях. Солдатиков других родов войск видно не было. — А вы что это в игрушки удумали играть?

— Так нагляднее, — мрачно прервал его стоявший напротив Аракчеева Барклай.

— Да, Михаил Богданович прав, — подтвердил задумчивый Кутузов. — Еще до своего отъезда в Москву его величество попросил нас показать, как сейчас дела в армии обстоят. Он принёс коробку с этими солдатиками и приказал: «Показывайте». Вот мы и игрались весь день, зато сами много недочётов увидели, не без этого. А на бумаге как напишешь, так и будет, она обычно всё стерпеть может.

— Так, а меня зачем вызвали? — Михельсон спрашивал рассеянно, осматривая расставленные по карте фигурки.

— Да хотим идею Платона Зубова о создании конной артиллерии использовать. Вот и понадобилось мнение кавалериста с твоим опытом. Я включил тебя, Иван Иванович, в наш комитет вместе с Алексеем Петровичем Мелиссино, — Кутузов потёр гладко выбритый подбородок. — Правда, Алексей Андреевич против, но тут уж ничего не поделаешь. Не единолично он, к нашему счастью, решения принимает.

— Я не вижу смысла в этих войсках, — довольно резко ответил Аракчеев. — Нам нужно все орудия свести к единому калибру, и провести стрельбы, чтобы убедиться — свинец никуда не годен. Другую картечь нужно использовать, другую!

— И какую же? — Барклай вперил неприязненный взгляд в Алексея Андреевича.

— Не знаю, смотреть нужно, — Аракчеев повторил жест Кутузова и потёр подбородок. — Чугун как вариант. И конную артиллерию его величество Павел Петрович опробовал у себя в Гатчине…

— И счёл приемлемой, — перебил его Кутузов. — Лёша, давай на чистоту уже говорить. Тогда ещё его высочество сильно задело, что Платон выдал его идею за свою. И когда он взошёл на престол, то отменил нововведение, не разобравшись, потворствуя своей обиде. Отец Алексея Петровича Мелиссино стоит у истоков конного артиллерийского лейб-гвардейского полка Павла Петровича. И он же создал для Платона те пять батарей, кои потом расформировали.

Это был давний спор. И Михельсон, прибывший на собрание комитета по артиллерии впервые, был поражён той откровенностью, которая уже давно возникла между другими членами.

— Да что ты пытаешься ему доказать, Михаил Илларионович, этому тупому солдафону, который только и мечтает, чтобы солдаты целыми днями по плацу маршировали. А сам ни разу пороха не нюхал, — выпалил Барклай, выпрямившись и сложив руки на груди.

— Ну куда уж мне, — Аракчеев усмехнулся. — Если вы не понимаете смысла муштры, то я никак не смогу объяснить. Не привык, знаете ли, метать бисер перед… — он осёкся, а на лице Барклая сыграли желваки.

— Что же ты замолчал, Алексей Андреевич? Договаривай. И поведай нам, идиотам необразованным, зачем всё это нужно, кроме того, чтобы пускать пыль в глаза? — процедил Барклай, не обращая внимания на нахмурившегося Кутузова, которого тоже не слишком уважал.

— Да чтобы дисциплина была в войсках! — рявкнул Аракчеев. — Дис-цип-ли-на! — повторил он по слогам. — Когда ты отдаёшь приказ на поле боя, ты должен быть уверен, что его исполнят, а не потеряют время, задавая дурацкие вопросы, что-то уточняя, колеблясь и подвергая сомнению каждое слово командира. И относится это прежде всего не к простым солдатам, а к младшим офицерам! Это армия, Михаил Богданович! И необходимо полностью ликвидировать все брожения, постоянно приводящие к заговорам и бунтам! Если ты, конечно, этого ещё не забыл или сам не принимаешь участия в офицерских посиделках и кружках. Не нужно путать регулярные войска с борделями…

Договорить он не успел. Взбешённый Барклай бросился вперёд и ударил его кулаком по морде. Голова Аракчеева мотнулась, и он отступил, но не упал, а выхватил саблю. К ним бросились другие офицеры. Кутузов обхватил Аракчеева за талию и попытался оттащить от Барклая, в то время как генерал-адъютант Пётр Александрович Толстой и Михельсон схватили Барклая.

Наконец, противников удалось развести по углам, и Кутузов тяжело прошёлся по кабинету.

— Хватит, — наконец, произнёс Михаил Илларионович. — Я сегодня же отпишу его величеству и поставлю в известность Макарова. Мы между собой договориться не можем, а всё туда же, реформу армии делать, новые рода войск создавать. Пускай его величество решает, что с вами делать, я умываю руки. Ваше оружие, — и он требовательно протянул руку. — Посидите пока под арестом. Иван Иванович, — Кутузов повернулся к Михельсону. — Не в службу, а в дружбу, если его величество захочет посмотреть на эти гнусные морды, сопроводишь их до Москвы?

— Почему я? — Михельсон невольно нахмурился.

— Потому что у тебя есть опыт сопровождения смутьянов, — ответил Кутузов скривившись. — Вот же черти, окаянные. Да, я не забуду упомянуть, что из-за вас работа по созданию артиллерийских будет временно прекращена. Отдуваться перед государем за вас я не намерен.

И он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, унося с собой портупеи с саблями.

А через две недели из Москвы вернулся гонец с приказом незамедлительно доставить Барклая де Толли и Аракчеева к его величеству Александру Павловичу.

* * *

Дверь кабинета открылась, и оттуда выскочил красный Кочубей. Вдогонку ему донёсся раздражённый голос.

— Я больше не хочу слышать эти наивные рассуждения легковерного мечтателя, Витя! И если ты не отнесёшься к порученной тебе работе с должным старанием, то я на тебе и твоих крепостных испытаю предложенный тобой метод!

Дверь закрылась, а Иван Иванович встрепенулся и сел прямо. Кочубей же подошёл к Скворцову, бросив на стол перед секретарём стопку бумаг.

— Вот, сохрани, — процедил он, сжимая и разжимая кулаки.

— Не стоило, Виктор Павлович, прожекты показывать, пока Большая ревизия не вернулась, — спокойно ответил ему Илья, забирая бумаги, чтобы убрать в отдельную папку.

— Я понимаю, просто надоело ждать. А ведь я всего лишь расписал то, о чём мы так много и долго говорили, — Кочубей немного успокоился. — Ненавижу ждать.

— Его величество тоже, — Скворцов улыбнулся кончиками губ. — Настолько, что велел подготовить приказы об освобождении первых двадцати пяти придворных от должностей. А ведь хотел подождать до возвращения в Петербург.

— Да что ты, — Кочубей на мгновение замер и обернулся, посмотрев на ожидающих аудиенцию офицеров и внимательно наблюдающего за ним Щедрова. Он очень хотел увидеть список, но понимал, что прямо сейчас просить Скворцова показать его невозможно.

Илья тем временем поднялся из-за стола и направился в кабинет императора, чтобы доложить о прибывших офицерах.

Кочубей ещё с минуту постоял, глядя на стол секретаря, а потом развернулся и вышел из приёмной, чтобы не подвергаться соблазну. Сегодня Толстые устраивают вечер, и вроде бы он слышал, что Скворцов хотел прийти. Вот там он и поинтересуется, кого именно в скором времени попросят освободить придворную должность.

* * *

Сегодняшнее утро началось для меня с небольшого происшествия. Не успел я позавтракать с семьёй и ловко примазавшимся к нашим завтракам Строгановым, как приехал Ростопчин. Московский генерал-губернатор смотрел на меня взглядом побитой собаки, и явно не решался высказаться.

— Что, Фёдор Васильевич? — спросил я его, поторапливая с ответом. — Да не молчи! Что случилось?

— Табличку с номером резиденции генерал-губернатора сорвал кто-то ночью, ваше величество. Это уже пятый раз за неполные три недели происходит, и есть у меня подозрение, что кто-то из своих руку прикладывает и пакостит исподтишка, — быстро ответил Ростопчин.

— Тьфу, — я на мгновение глаза прикрыл. — А я-то уже действительно подумал, что произошло что-то непоправимое. Вы меня, Фёдор Васильевич, больше так не пугайте.

— Я и не стремился вас напугать, ваше величество. Просто я должен своим примером демонстрировать выполнение указов о нумерации домов. И делать это неукоснительно, а здесь такое, — и он сложил руки в молитвенном жесте.

— Что там такого на той табличке, что от неё пытаются всеми силами избавиться? — спросил я, краем глаза отмечая, что из столовой начали выходить мои домочадцы. Ростопчин-то меня со своими табличками прямо на выходе из столовой поймал. А так как в Москве он мог ко мне заваливаться без доклада, то понятно, почему мы всё ещё торчали в коридоре.

— Дом под номером тринадцать, — поморщившись, ответил Ростопчин. — И Архаров отказывается своих сыщиков посылать, чтобы это преступление расследовать! И это после всего того, что я пытаюсь для него делать!

— И я его понимаю, — пробормотал я, начиная двигаться в направлении кабинета. Ростопчин вынужден был идти следом за мной. — Фёдор Васильевич, что вы от меня хотите? Чтобы я лично по ночам караулил вашу табличку? Или чтобы Скворцова с Раевским отправил? Я не понимаю.

— Я хочу просить ваше величество. Нет, я хочу умолять вас: прибейте эту чёртову табличку собственноручно. И тогда ни одна морда не осмелится её сорвать. А ежели сорвёт, то Николай Петрович будет вынужден искать гниду, посмевшую сотворить такое, — Ростопчин слегка обогнал меня и теперь бежал, пытаясь заглянуть в лицо.

— Фёдор Васильевич, — я чуть не запнулся о собственную ногу, когда его услышал. — Вы в своём уме?

— Конечно, — он смотрел вовсе не заискивающе. — И кому как не вам, ваше величество, стоять на защите закона? А закон гласит однозначно: каждому участку под домом должен быть присвоен номер, и этот номер должен отображаться на табличке, приколоченной к дому. Здесь же речь идёт о казённом доме, не просто о какой-то там хибаре. Кстати, на хибары мы тоже таблички приколотили. Деньги из городской казны выделили, чтобы полностью всё в соответствие привести. Не у всех есть возможность тратиться на таблички, когда на хлеб иной раз не хватает.

— О, ваше величество, я случайно услышала ваш разговор с Фёдором Васильевичем, — голос жены из-за спины прозвучал довольно неожиданно. Как оказалось, меня догнала Лиза. Я остановился, не дойдя до кабинета пятнадцати шагов. Вокруг меня начала образовываться небольшая толпа. — По-моему, мы вполне можем поехать на прогулку и приколотить табличку.

— Саша, мы едем табличку приколачивать? — мне под руку влез Николай. Его тёмные глаза блестели с любопытством.

— Эм, — протянул я, глядя на Ростопчина с плохо скрываемым раздражением. — Не думаю, что это хорошая…

— А по-моему, идея замечательная, — Лиза подхватила меня под руку, на мгновение прижавшись грудью.

— Ладно, хорошо, собирайтесь, поедем с Фёдором Васильевичем табличку к дому приколачивать, — я махнул рукой. — Юра! — Рядом со мной тут же материализовался Бобров. — Прикажи седлать Марса. И приготовьте сани для её величества и детей. Сопровождать меня будешь ты, и найди Филиппа Розина.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бобров коротко поклонился и побежал выполнять распоряжение.

Я же повернулся к Новикову и графине Ливен, воспитателям моих младших братьев и сестёр.

— Полагаю, Мише и Анне тоже будет интересно посмотреть, как я прибиваю табличку. Так что собирайте ваших воспитанников на эту спонтанную прогулку, и собирайтесь сами. А то боюсь, ее величеству будет сложно уследить за таким количеством весьма активных детей, — распорядился я и пошёл одеваться.

День был солнечным и морозным. Когда я вышел на крыльцо, поправляя на голове двууголку, отороченную мехом, достаточно тёплую, чтобы уши не замёрзли, то увидел, как в массивные сани, где уже сидела Елизавета с самыми младшими детьми, взбирается Екатерина.

— Ты решила составить нам компанию, Катя? — я подошёл к саням, пристально глядя на младшую сестру, в которой подростковое бунтарство вышло на какой-то космический уровень. Подозреваю, что в этом виновата мать, с которой Екатерина была очень близка.

— Я тоже хочу посмотреть, Саша, как ты что-то приколачиваешь, — она ослепительно мне улыбнулась, а я лишь покачал головой.

В этот момент ко мне подвели Марса, и я вскочил в седло, дав отмашку трогаться.

В итоге табличку прибивали чуть ли не всем семейством. Она оказалась огромной, и я просто не мог одновременно и удерживать ее, и прибивать. Помогали мне Николай, Екатерина и Елизавета. В стороне прыгали и хлопали в ладоши Миша с Анной, а вокруг нас бегал Растопчин и больше мешал, чем помогал. Лиза с Катей смеялись и из-за этого табличка постоянно сдвигалась. И лишь один Коля отнесся к порученному делу ответственно.

— Так, хватит, — я прекратил этот балаган после того, как едва не саданул молотком себе по пальцам. — Филипп, Бобров, смените её высочество и её величество. Вы что, не видите, наши дамы устали, — процедил я и повернулся к Ростопчину. — Фёдор Васильевич, ты зачем такую огромную сделал? — после пятнадцати минут безуспешной работы я уже не мог заставить себя обращаться к нему на «вы».

— Ну как же, ваше величество… — и наш градоначальник развёл руками. — Чтобы выглядело солидно и красиво.

— Или чтобы воры замучились её отдирать? — я снова поднял молоток. — Только, по-моему, она ещё больше внимания привлекает.

До стандартизации было ещё очень далеко, сомневаюсь, что я при своей жизни смогу её ввести в обиход. Поэтому все изгалялись кто во что горазд, в том числе и с этими табличками. Только те, которые на хибары за казённый счёт пошли, были небольшими, скромными и мне нравились гораздо больше, чем вот такие огромные и вычурные.

С помощью Розина и Боброва дело пошло веселее. Николая я не отослал, и он гордо придерживал эту проклятую табличку за самый краешек. Когда я, наконец, вбил последний гвоздь и протянул молоток Ростопчину, то выдохнул с облегчением.

— Всё, Фёдор Васильевич, вот ваша табличка. Дальше, будьте так добры, сами разбирайтесь, — и я направился к Марсу, махнув рукой, чтобы уезжаем.

А вообще, поездка удалась. Мне было приятно видеть весёлые и довольные лица своих домочадцев. Лиза так вообще словно светилась изнутри, я даже залюбовался, когда скакал рядом с её санями. Она прикрыла лицо пушистой муфтой и стрельнула в меня томным взглядом. Ух ты, моя жена со мной флиртует? Что-то даже как-то жарковато стало. Всё-таки я правильно сделал, что согласился на эту нелепую поездку, пусть она Зимина чуть до инфаркта не довела. Не любил Василий Иванович таких вот спонтанных выездов. Но это уже его личные трудности.

Но весь день так хорошо продолжаться не мог. Как только я вошёл в кабинет, притащился Кочубей. Он всех ревизоров разослал по городам и весям нашей необъятной, и теперь откровенно скучал, ожидая, когда они начнут присылать донесения о первых результатах проверок.

— Что-то случилось, Витя? — спросил я у него, поднимая взгляд от бумаг с отчётом Васильева, снова назначенного на место казначея.

— До меня дошли слухи, что король Георг сильно болен. И что принц Уэльский недолго будет находиться под арестом, — сказал Кочубей, садясь напротив меня, когда я сделал разрешающий знак.

— Печальные слухи, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Вот же, проклятье. Мне проще было бы, если бы Георг, поддавшись своей шизоидной паранойе, втихаря удавил сыночка. Ну а там партии сцепились бы друг с другом за такой ценный приз, как королевский трон, точнее, за влияние на следующего принца Уэльского, и им стало бы резко не до России. Пока, во всяком случае.

— Возможно, следует подумать о том, чтобы заключить союз с Англией? — как бы невзначай добавил Кочубей. А, ну да, он же в известной мне истории топил за этот союз и даже разругался с Александром после заключения Тильзитского мира.

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Они нас предали, Витя. Ты же понимаешь, что король Георг, как бы сильно он ни был болен, не самостоятельно принимал это решение. Так что, нет. Что-то ещё?

— Да, я думал над отменой крепостного права, — немного меланхолично произнёс он. — Ведь в итоге мы хотим прийти именно к этой реформе?

— Это и не скрывалось, когда затевалась большая проверка, — я продолжал внимательно смотреть на него. — И что же ты придумал?

— Крестьян нельзя освобождать из крепости без земли, — начал он. — Я думаю, нужно проверить, как это работает в Эстляндии…

— Нет, — я покачал головой. — И нет на все твои предложения. Мы не будем ничего делить и создавать какие-то особые экономические зоны. Также мы не будем освобождать крестьян вместе с землёй. Земля земле рознь, и полностью сделать счастливыми абсолютно всех, ни у тебя, ни у меня не получится. Обязательно останутся недовольные.

— Это, неправильно…

— Это правда жизни. Нам и так придется столкнуться с недовольством аристократии. Как бы бунты теперь уже дворянские не начались. Они же до сих пор богатство в душах измеряют. И ты в том числе, Витя. Перестраиваться всегда сложно. Именно поэтому мы сначала будем заставлять всех таблички к домам приколачивать. Потом что-нибудь посложнее сделаем. Например, я обязую Горголи начать массовую проверку противопожарной безопасности. И одновременно начнут в большем объёме функционировать начальные школы и медицинские избы. А вот потом, очень постепенно мы подойдём к отмене крепостного права.

Я не стал ему говорить, что для более безболезненной отмены нам нужна будет война. Я не смогу предотвратить нападение Наполеона. Не тот он человек, чтобы устоять перед богатствами Российской империи. Но постараюсь сделать это максимально на своих условиях, чтобы свести жертвы и разрушения к минимуму. Я не благородный аристократ, и честь в том понимании, в котором она сейчас культивируется, мне чужда. Собственно, как и Наполеону. Это будет даже в какой-то мере интересно. Наверное.

И Париж я в итоге возьму. Только вот память оставлю не в «бистро», вот это я могу себе гарантировать. А на фоне всеобщей эйфории мы и запустим нашу грандиозную реформу.

Декабристам больше десяти лет после окончания войны понадобилось, чтобы «дозреть» до бессмысленного бунта. Вот и направим их энергию в мирное русло. Они же вроде как раз за отмену крепостного права топили. Вот, пускай на своём примере героическом и покажут, как справляться с внезапным обломом нужно. Потому что для помещиков — это будет грандиозный облом. И нужно приучать их к потере большей части привилегий постепенно. Например, окончательно утвердив проект Павла Петровича по трёхдневной барщине.

— Но почему такое категорическое «нет», ваше величество? — Кочубей нахмурился. — Ведь крестьяне с землёй…

— Витя, что в моих словах тебе непонятно? — я почувствовал, что начинаю злиться. — Это исключено! Максимум, что мы можем предложить, это наделы, хорошие наделы, для желающих на новых территориях: в Сибири и в Америке. Потому что Луизиану я у Наполеона куплю, и это не обсуждается. А там ещё Аляска не до конца исследована. Про освоена — я промолчу.

— Но, ваше величество, мы же обсуждали…

— Витя, пошёл вон, — спокойно произнёс я, поднимаюсь. — Иди и подумай о том, что я тебе только что сказал, а потом мы поговорим. Ты сейчас не в состоянии воспринимать аргументацию, потому что тебя заклинило на одной идее. У нас война, мать твою, на носу, и хорошо, если не на три фронта! Вот прямо сейчас мы ничего делать не будем, чтобы не начались брожения! И даже не заикайся про союз с Англией. Не сейчас.

— Ваше величество, вы ломаете на ходу всё то, о чём мы мечтали, — в сердцах воскликнул Кочубей, вскакивая с кресла. — Если вам так претят мои измышления, то я прошу отставку, чтобы не смущать вас своим присутствием.

— Витя, если ты сейчас не уйдёшь, то не в отставку пойдёшь, а с Павлом Кутузовым Аляску поднимать. Вот там любые эксперименты можешь проводить, я тебе своё высочайшее позволение на это дам, — ну что за упрямый баран!

Быстро же он очухался после первоначальной порки. Похоже, судьба Палена сотоварищи уже начала забываться. Вот же не было печали. Только бесконечных заговоров мне не хватает. Гадство-то какое.

А ведь как хорошо попаданцам было в тех историях, которые я когда-то читал. Пришёл, сказал, все тебя слушают, в рот заглядывают, и паровозы сами собой строятся, и войны с полпинка и башенкой на танках выигрываются, и дамы падают к ногам… Ну с одной весьма привлекательной дамой мне, конечно, повезло, а вот всё остальное… Неправильный ты какой-то попаданец, Сашка. Всё тебе зубами выгрызать приходится, каждую, сука, мелочь, даже эти трижды проклятые таблички на домах!

Высказав напоследок Кочубею, что устрою ему индивидуальную Эстляндию в его собственных поместьях, если он не заткнётся и не начнёт уже голову включать, я сел, обхватив руками голову. Ведь есть в его башке мозги, есть. Так почему же… А, ладно. Поди, переломается. Ну а если нет, то заменю на кого-нибудь. Вопрос только, на кого?

— Ваше величество, — я поднял голову и посмотрел на вошедшего в кабинет Скворцова. — Михельсон прибыл. Сопровождает находящихся под арестом Аракчеева и Барклая де Толли.

— Твою мать, — я выругался и с ненавистью посмотрел на отчёт будущего первого министра финансов, в котором говорилось, насколько у нас всё плохо. — Через минуту пригласишь. — Илья не уходил, и тогда я добавил. — Что-то ещё?

— Я намекнул Виктору Павловичу, что вы подписали приказ об освобождении двадцати пяти придворных должностей, — сказал Илья, глядя на меня вопросительно.

— Если будет спрашивать, кого выгоняем, скажи, — я кивнул собственным мыслям.

Приказ был пока подписан на непонятную прорву камер-юнкеров. К тому же это скоро и так будет известно, поэтому скрывать имена я не видел смысла. Из молодых людей был оставлен небольшой костяк, вроде Киселёва, из которых я намеревался начать делать истинную элиту империи. Но это в качестве этакого социального эксперимента. Куда он нас в итоге заведёт, будем посмотреть, как говорится.

Илья вышел из кабинета, а через минуту в него вошли господа офицеры. Барклай и Аракчеев так демонстративно не смотрели друг на друга, что я плюнул и даже не стал интересоваться, что же между ними произошло.

— Вот что, мне плевать, кто из вас кому в кашу плюнул, и кто у кого любовницу увёл, — сказал я, хмуро глядя на обоих. — Мне надоело, что мои офицеры, как пауки в банке постоянно грызутся друг с другом. Тем более что никаких заметных результатов этой грызни я так до сих пор и не увидел.

— Ваше величество, — начал говорить сопровождающий этих уродов Михельсон, но я прервал его, подняв руку.

С каким бы удовольствием я обоих отослал в деревни коровам хвосты крутить… Но они оба были мне нужны. Оба нужны со своими тараканами и придурью, но своего рода гении, ворвавшиеся в историю. Не хотелось бы, чтобы моя история их похоронила.

— Полагаю, ваши разногласия происходят из-за различных взглядов на необходимые преобразования в войсках? — я задал весьма риторический вопрос. — Думаю, мы проведём эксперимент. Есть два полка, с которыми очень сложно что-то сделать в плане преобразований. Это Семёновский и Преображенский. Каждый из вас возьмёт по одному и проведёт те преобразования, которые считает правильными. Я даю вам именно эти элитные подразделения, потому что в них очень легко всё откатить назад. Они слишком консервативны, если можно так сказать.

— Ваше величество… — сейчас пасть попытался открыть Аракчеев, но я его заткнул одним взглядом.

— У вас есть полгода. Если за эти полгода вы не предоставите мне нормальных результатов: то есть, если в полках не будет никаких изменений повлияющих в итоге на их боеспособность в положительную сторону, разумеется, не обижайтесь. Один из вас поедет укреплять наши восточные границы, а второй — самые западные. Последнего на место службы, так уж и быть, доставит Ушаков. Кто куда поедет, разрешу решить самим. Можете даже дуэль по этому поводу устроить, мне всё равно. Приказ ясен? Выполнять. Оружие вам вернут на выходе. Иван Иванович, останьтесь. Расскажите мне, что решили всё-таки с артиллерией, пока это безобразное происшествие не произошло, — высказавшись, я отвернулся к окну, показывая, что разговор закончен.

Они потоптались с минуту, а затем молча вышли из кабинета. Когда дверь закрылась, я повернулся к Михельсону, но не успел я указать ему на стул возле стола, как в кабинет вошёл Илья.

— Ваше величество, — он закусил губу, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. — Фёдор Васильевич Ростопчин прислал нарочного… Ту табличку, которую вы собственноручно приколотили, спёрли. Унесли среди белого дня вместе с гвоздями. И даже молоток утащили.

— Твою мать, — я медленно провёл ладонью по лицу, а потом махнул на стол. — Присаживайтесь, Иван Иванович. Илья, принеси нам кофе. Нам тут долгая работа предстоит. И да, я сегодня больше никого не принимаю, если только что-то слишком важное произойдёт, — и я первым направился к столу, чтобы уже начать разбираться с артиллерией, а самое главное, сколько все преобразования будут стоить.

Глава 15

Ермолов прошёлся по длинным коридорам Метехского замка в Тифлисе и остановился возле двери, ведущей в покои Кнорринга Карла Фёдоровича, назначенного ещё Павлом Петровичем инспектором на Кавказ. Алексей Петрович постучался, но в этот момент где-то в глубине дворца раздался сильный грохот, заставивший его поморщиться. Было крайне сомнительно, что хозяин покоев расслышал стук в царящем вокруг шуме.

— Входите, — глухой голос за дверью показал Ермолову, что Кнорринг всё-таки расслышал, что к нему пришёл посетитель. Не колеблясь больше ни секунды, Ермолов вошёл в небольшую гостиную.

Стоявший возле окна Карл Федорович, даже не посмотрел на вошедшего, продолжая надиктовывать письмо сидевшему за столом секретарю.

Ермолов остановился у двери, явно не зная, куда ему пройти. Он не перебивал Кнорринга, давая тому закончить говорить. Прислушавшись, Ермолов сумел понять, что письмо было адресовано кому-то из грузинской знати и в нём Кнорринг интересовался мнением князя о вхождении Картли-Кахетинского царства в подданство России.

— Всё на этом, Павел, — Кнорринг, наконец, отвернулся от окна, подошёл к столу, быстро пробежался взглядом по письму и поставил размашистую подпись. После чего жестом отпустил секретаря и повернулся к Ермолову. — Доброе утро, Алексей Петрович, что вас привело сегодня сюда ко мне?

Ермолов хотел уже ответить, но тут раздался очередной грохот, и он промолчал, ожидая, когда станет потише.

— Что у вас здесь творится, Карл Фёдорович? — поморщившись, спросил Ермолов, когда убедился, что Кнорринг его услышит.

— Перестройка этого дворца, — ответил императорский инспектор и глубоко вздохнул. — Так что вас привело сюда? — повторил он вопрос.

— Вы, случайно, не знаете, где сейчас может находиться его высочество Константин Павлович? — спросил Ермолов. — Я уже неделю как прибыл и никак не могу добиться аудиенции.

— Его высочество гостит у князя Гарсевана Ревазовича Чавчавадзе, — ответив, Кнорринг неодобрительно поморщился. — Князь — очень хлебосольный и гостеприимный хозяин, так что его высочество часто остаётся ночевать в его доме… из-за усталости и переутомления.

— Понятно. И ведь не сказать, что Константин Павлович не пытается сблизиться с местной знатью, — Ермолов задумчиво посмотрел в сторону окна. Ему было не совсем понятно, с какой стороны браться за поручение его величества. Даже здесь, в Грузии, он постоянно встречал недовольство присутствием русской армии на территории царства. А что будет, когда и царство-то прекратит своё существование, и станет всего лишь одной из губерний. — Вы что-нибудь сообщали его величеству? — спросил он, снова посмотрев на Кнорринга.

— Я сообщил, что большинство аристократов и даже простых людей прекрасно понимают, что присоединение к Российской империи — это их единственный шанс уцелеть. Потому что в противном случае их присоединит к себе Порта, или Персия. Россия в этом плане предпочтительней, хотя бы из-за того, что большинство её жителей не проповедует ислам, — Кнорринг развёл руками. — С другой стороны, несколько царевичей, сыновей царя Ираклия, не разделяют чаяний своего старшего брата Георгия и скрылись, чтобы организовать восстание несогласных.

— Это почти нормально, — Ермолов пожал плечами. — Никогда не бывает, что абсолютно все довольны сложившимся положением дел. Тем более что династия так или иначе прервётся.

— Это ещё что, — Кнорринг махнул рукой. — Царица Мариам Георгиевна настроена против, да ещё своих детей пытается направить по неверному пути. Но, я всё равно рекомендовал его величеству не тянуть с объявлением манифеста. Чем дольше он колеблется, тем больше нехороших мыслей начнёт появляться в головах местных жителей.

— Полагаю, наведение порядка необходимо начать с сыновей Ираклия, — в который раз вздохнул Ермолов и потёр переносицу. — А ведь нам предстоит и с лезгинами воевать, и с персами, да и с турками, как ни крути.

— Вы этого опасаетесь? — осторожно спросил Кнорринг молодого военачальника, гадая, когда тот успел столько нагрешить, что на него свалилось все это.

— Я боюсь надорваться, — Ермолов покачал головой. — К тому же я пока не понимаю, как нужно действовать правильно. Всё равно Платова и его казаков нужно дождаться, тогда и будем решать. А пока я, пожалуй, по заветам Петра Великого, заявлюсь без приглашения к князю Чавчавадзе. И его высочество, наконец-то увижу, и дай бог побеседую, да и сам посмотрю, чем местные князья живут.

— Не загоститесь только, Алексей Петрович, — скептически хмыкнул Кнорринг. — Здешние князья столь гостеприимны, что можно легко потерять счет времени.

— Уж будьте уверены, Карл Фёдорович, не загощусь, — Ермолов невольно нахмурился. Возвращаться снова в Кострому ему не хотелось, так что он будет стараться выполнить повеление государя наилучшим образом.

Коротко поклонившись, Алексей Петрович вышел из гостиной и направился к отведенным ему покоям, где его ожидал Давыдов. Вскочивший при появлении Ермолова парень, поморщился, услышав грохот идущий, казалось, отовсюду.

— Уж лучше в лагере ночевать, чем в таком шуме постоянно находиться, — проворчал Давыдов, а Ермолов чуть заметно усмехнулся.

— Денис, собирайся. Мы сейчас по гостям пойдём, да город более внимательно осмотрим. А потом я составлю подробнейший отчёт его величеству, и ты его увезёшь. Тебе в сопровождение выделю роту солдат. Места здесь неспокойные, — ответил Алексей на невысказанный вопрос своего юного адъютанта.

— Я? — Денис так уставился на него, что глаза заняли пол-лица.

— Да, ты. А со мной пойдёшь, чтобы на вопросы его величества ответить, коли такие возникнут, — и Ермолов подошёл к зеркалу. Посмотрев на себя и решив, что выглядит вполне прилично для нанесения визитов, повернулся к Давыдову. — В одном Кнорринг прав: нельзя дольше тянуть, чтобы не оказаться в братоубийственную войну втянутыми. Так что, пойдём, Денис. Заодно вырвем его высочество из лап местного гостеприимства.

И Ермолов первым вышел из комнаты, лишь ненамного опередив чуть замешкавшегося Давыдова.

* * *

Князь Голицын зашёл в холл элегантного дома и с улыбкой поклонился вышедшему навстречу хозяину.

— Ваше высочество, позвольте представить вам гостей Бадена, приехавших поправить слегка пошатнувшееся здоровье, — объявил он, делая шаг назад, чтобы дать дорогу Краснову и Крюкову. — Полковник Александр Краснов, адъютант его величества Александра, и его друг Леонид Крюков.

Краснов и Крюков поклонились. При этом элегантный молодой человек, представленный как Крюков, сделал это очень изысканно, в то время как Краснов ограничился тем, что склонил голову и сразу же прямо посмотрел в глаза герцогу Энгиенскому.

— Рад видеть вас в моём скромном жилище, господа, — поприветствовал их герцог. — Надеюсь, ваш недуг, из-за которого вы приехали на воды, не столь серьёзен, чтобы помешать вам веселиться.

Герцог сделал приглашающий жест, предлагая им пройти дальше. К ним тут же присоединился слуга и пошел впереди, чтобы гости ненароком не заблудились и прошли в салон, а не отправились бродить по дому.

— Я готов поспорить, что наш любезный князь сейчас объяснит герцогу, что причиной твоей болезни, из-за которой ты прибыл сюда, стал твой слишком длинный язык, — Лёня широко улыбнулся, глядя на кислую мину Краснова.

— А я даже спорить с тобой не буду, — ответил Саша. — Надеюсь, что подобная слава нам как-то поможет. Хотя, хоть убей, не понимаю, каким именно образом предупредить герцога. Да так, чтобы он нам поверил.

— Это-то как раз несложно, — Крюков кивнул слуге, отворившему перед ними двери, и они вошли в большой зал. Людей здесь было немного и почти никто не обратил внимания на вновь прибывших. — Сложнее попытаться сделать так, чтобы герцог не реагировал на провокации. Или перед нами такой задачи не стоит?

— Его величество сказал предупредить. И добавил, что тащить герцога в Россию не нужно, — вздохнул Краснов. — Лёня, я не понимаю, зачем нас сюда послали. Предупредить герцога его величество мог и сам, направив письмо… — он на мгновение замер, а потом добавил. — Если только его величество не хочет, чтобы кто-то понял, что это именно его приказ.

— Как ни странно, но это похоже на правду, — задумчиво проговорил Крюков. — Не знаю, зачем ему это нужно, но, полагаю, что я здесь не для того, чтобы учиться.

— И для чего же ещё? — Краснов покосился на Лёню. Он не понимал не только почему находится здесь, но и зачем ему навязали марвихера.

— Для того чтобы проследить, что не сболтнёшь лишнего, а заодно убедить сомневающихся, в том числе и герцога, что в твоей ссылке и различного рода предупреждениях есть много общего, — и он ослепительно улыбнулся двинувшейся им навстречу даме, уже не обращая внимания на яростный взгляд, брошенный на него Красновым. — Ваше высочество, я безумно счастлив вас видеть. А уж как счастлив Александр Дмитриевич, просто словами не передать.

Краснов слушал, как легко Крюков перешёл на французский язык, и только головой покачал. Внезапно он встрепенулся, принцесса де Тарант, здесь в Бадене? Но ведь на той встрече, на почтовой станции, она говорила его величеству, что возвращается в Париж и не собирается заезжать в Баден.

— Ваше высочество, — Краснов поклонился и припал к ручке принцессы. Луиза слабо улыбнулась ему и произнесла.

— Господин Краснов, господин Крюков, встретить здесь вас — так неожиданно. Уж не повлияло ли на ваше изгнание то весёлое настроение на почтовой станции, которое не разделил его величество?

— Эм, — протянул Краснов и бросил взгляд на Лёню, но тот только едва заметно пожал плечами. Ну кто бы мог подумать, что принцесса решит обратить внимание на молодого офицера, а не на дамского угодника и щёголя Крюкова. — Нет, ваше высочество, вовсе нет. Его величество милостиво позволил мне съездить на воды. Что-то меня стал в последнее время немного беспокоить старый перелом… — Саша замолчал, а Луиза посмотрела на него сочувственно.

— Давайте пройдёмся, — сказала она, предложила она и Краснов сразу же предложил ей локоть, который она благосклонно приняла. При этом де Тарант так улыбнулась, что и Крюков, и сам Краснов поняли — она ему не поверила.

— И что же привело вас сюда, ваше высочество? — Саша проследил взглядом за Лёней, уже вовсю раскланивающимся с гостями герцога Энгиенского.

— Ах, его величество был прав, мне действительно нужно было увидеться с моим мужем. Де ла Тремуль бывает таким гадким, когда речь заходит о выделении мне содержания. Это на самом деле ужасно, — и она медленно провела кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Саша был без перчаток и сейчас очень сожалел, что не надел их. Такой натиск был для него непривычен, и он растерялся, не зная, как на него реагировать.

— Да, это ужасно, — поддакнул Краснов и снова посмотрел в сторону Крюкова. Лёня в этот момент повернулся к нему, и в его глазах промелькнула насмешка.

— Особенно когда император Александр пересмотрел содержание всех несчастных изгнанников, — добавила она и остановилась. Краснов вынужден был встать рядом с ней. Они находились возле окна, но принцесса не любовалась видами прекрасного парка, а повернулась и пристально изучала стоящего перед ней молодого человека. — Я видела, что его величество привязан к вам. Полагаю, что его немилость скоро пройдёт, и он вернёт вас к себе.

— Если бы вы, ваше высочество, не направлялись в Париж, я бы решил, что вы хотите попросить меня узнать у его величества, не намеривается ли он вернуть хотя бы часть содержания жертвам террора, — медленно проговорил Краснов, проклиная себя за косноязычие, частенько его посещавшее, стоило ему заговорить с женщиной.

— Это было бы чересчур самонадеянно с моей стороны. Но я не могу исключать, что однажды вернусь в Россию. Слишком уж я привязалась к её просторам, да и буду скучать по моим милым подругам, — она слабо улыбнулась. — Разрешите, господин Краснов, я представлю вас моему мужу. Он давно хотел познакомиться с офицером, близким к императору Александру. Да, и если вам интересно, я предупредила Людовика о тех жутких слухах, которые ходят о намерениях этого корсиканского чудовища избавиться от одного из последних оставшихся в живых Бурбонов.

Краснов ещё раз бросил взгляд на Крюкова и позволил увести себя от окна к герцогу де ля Тремулю. При этом он думал про себя, что раз уж его миссию выполнила принцесса де Тарант, то он вполне может попытаться выяснить, какие слухи гуляют по местным салонам, чтобы было что доложить его величеству.

* * *

— До меня дошли слухи о совершенно безобразном скандале, разразившемся здесь, в Москве, — как бы невзначай заявила Мария Фёдоровна, когда завтрак подходил к концу. — Даже странно, что подобная новость так долго оставалась почти что тайной.

— И что же это за новость, матушка? — я отложил в сторону нож и посмотрел на вдовствующую императрицу с изрядным любопытством. Уж если она со мной решила поделиться, значит, скандал был ещё тот.

— Этот негодный князь Голицын Александр Николаевич проиграл в карты графу Разумовскому Льву Кирилловичу свою жену Марию Григорьевну, — Мария Фёдоровна ханжески поджала губы. — Её поставили на кон, как какую-то дворовую девку. Совершенно возмутительно.

— То-то Голицыну так внезапно заплохело, и он рванул в Баден, — процедил я, бросая салфетку на стол. — Кто из них предложил такую ставку?

— Насколько мне известно, Разумовский, — вздохнул сидящий за столом Строганов. — Хотя не понимаю, зачем ему это было нужно. Его связь с Марией Григорьевной была на тот момент давней, и никакого секрета из неё ни для кого не было.

— Как же мне всё это надоело, — я резко поднялся из-за стола. — У меня только один вопрос, Паша. Почему я только что услышал об этом возмутительном происшествии?

— Мне казалось, что оно не стоит внимания вашего величества, — тут же проговорил Строганов и вскочил вслед за мной. — К тому же вы бы всё равно скоро узнали об этом происшествии, потому что Мария Григорьевна хочет обратиться к вам напрямую, чтобы вы дали согласие на её развод.

— И я его с удовольствием удовлетворю, — процедил я и посмотрел на Марию Фёдоровну. — Матушка, можете передать придворным, что я больше не потерплю этого вертепа, по крайней мере, при дворе. И так как я хочу в любом случае, так или иначе, упразднить множество придворных должностей, то начну, пожалуй, именно с самых отъявленных распутниц и распутников. Пускай свои адюльтеры крутят где-нибудь подальше от двора, а я подобные новости буду получать исключительно в качестве пикантных слухов и анекдотов. У меня нет времени ещё и эти конюшни разгребать. А ведь мне придётся сейчас разбираться, а так ли уж нужен развод Марии Голицыной, чтобы ходатайствовать за неё перед Священным Синодом. Или, может быть, это она всё организовала, чтобы бросить опостылевшего мужа и уйти к любовнику на вполне законных основаниях.

— Александр, но вы не можете… — ахнула вдовствующая императрица, я же практически сразу перебил её.

— Даже если мне придётся выгнать всех, — сказал я с милой улыбкой. — Кроме Раевского. Коля совершенно немодный тип. И, пожалуй, всех остальных своих адъютантов, они пока неженаты. Кто ещё… — я задумался, а потом быстро добавил. — Камер-пажи Чернышёв с Киселёвым точно останутся. Но там, по причине молодости, они просто пока неинтересны дамам, да и тоже ещё не женаты. Пока навскидку я больше никого не могу припомнить, но уверяю, что выкрою время и ознакомлюсь с подноготной каждого из придворных.

— Макарова своего мерзкого привлечёшь? — ядовито заметила Мария Фёдоровна. Она, похоже, не думала, что её пересказ пикантной сплетни будет иметь далекоидущие последствия.

— Если придётся, то да, — и я покинул столовую.

Настроение было испорчено. Да ещё и новый мундир, подогнанный по фигуре, сковывал движения. Я-то уже успел привыкнуть к вещам, сидевшим на мне чуть мешковато. Пройдя мимо Скворцова с каменным выражением на лице, зашёл в свой кабинет и принялся расстёгивать тугие пуговицы.

— Кто придумал этот идиотский покрой? — раздражённо спросил я вслух, снимая мундир и бросая его на кресло. — Ни даму как следует потискать, ни развернуться. Всех достоинств — красивый.

Немного подумав, под удивлёнными взглядами Строганова и забежавшего вместе с нами в кабинет Скворцова, я набросил мундир на плечи, но надевать его не стал.

— Ваше величество? — осторожно спросил Илья. — С вами всё в порядке?

— Нет, не в порядке, — ответил я и потёр шею. После чего вытащил из кармана две изрядно помятые бумаги и бросил их на стол.

Это были короткие справки о состоянии обучения нашего дворянства на сегодняшний день. Одна от этого упёртого старого пня Шишкова, известного тем, что ненавидит всё иностранное и топит за чуть ли не драконовскую цензуру. Вторая — от наставника Николая и Миши Новикова Николая Ивановича. И хотя написаны они были по-разному и указывали на разные положения вещей, но в одном сходились вплоть до последней буквы: дворяне в Российской империи не стремились отдавать детей в русские школы. Самыми престижными считались немецкие, французские и парочка английских. Да и потом дитятки уезжали по заграницам, и очень редко поступали хотя бы в Московский университет.

Строганов переглянулся с Ильёй, и они вместе потянулись за бумагами. Я же подошёл к окну, придерживая мундир на плечах, чтобы он не свалился.

— А потом мы удивляемся, что русские аристократы плохо говорят по-русски, а то и вовсе не говорят, и понятия не имеют, что нужно делать со своими вотчинами, — я покачал головой.

— Боюсь, что самодурство уходит корнями как раз вглубь, в провинции… — попытался что-то мне возразить Строганов, но я его перебил.

— Ты неправ, Паша. Почему-то как-то так оказывается, что самые, хм, озверелые помещики выходят как раз из тех господ, которые в этих немецких и французских пансионатах учатся. Разве Салтыкову можно назвать неграмотной боярыней? А Каменский? Вот кто скорбный умом стал, а говорят, что и был, — процедил я, вспоминая недавнее разбирательство.

На Макарова та взбучка у кельи Салтычихи произвела сильное впечатление, и он перестал игнорировать жалобы подобного толка даже на таких прославленных офицеров, как Каменский. В итоге он разобрался, а у меня скулы сводило, когда я читал о художествах этого графа. В отличие от Салтычихи, он допёк даже своих соседей, а офицеры, служившие под его началом, сдали своего бывшего командира с потрохами.

Лично я хотел его удавить втихую и до сих пор хочу, а потом свалить всё на модный в этом времени удар. Ну а что, вон даже Павел Петрович от удара скончался, чем граф хуже? Макаров меня отговорил. Сейчас Каменский жил в своём поместье вместе с людьми, призванными наблюдать за ним и бить по рукам в случае чего. А ещё у них был приказ об устранении, если совсем всё плохо будет и их подопечный станет неуправляемым. И отдал я такой приказ, как раз из-за былых заслуг. В противном случае его бы судили и, скорее всего, казнили бы.

А вот над Львом Измайловым я, пожалуй проведу показательный суд. Он богатый, влиятельный и знатный полнейший отморозок. Его так же, как и Каменского, заперли в поместье под тотальным контролем, и Макаров приступил к разбирательствам. Дела таких высокопоставленных преступников он вёл лично, чтобы избежать давления на следствие. Наказание этому мерзавцу я еще не определил, оно будет адекватно степени его вины. И боюсь, что это только начало.

— Я понять не могу, почему так происходит, — нарушил я воцарившееся в кабинете напряжённое молчание. — Вот, вроде бы, французских просветителей читает барин, а по вечерам крепостных на конюшне запарывает до смерти, да девок молодых насильничает. А самое главное, стоит мне только заикнуться об отмене крепостного права, не гипотетически, а вполне конкретно, меня наше доблестное и безусловно просвещённое дворянство на вилы поднимет. Вырвут из рук собственных крестьян и поднимут, — я поправил на плечах мундир.

— Я не… я не против крестьянской реформы, — наконец, твёрдо сказал Строганов. — Но я против того, чтобы делать это сразу.

— Ты, Паша, имеешь уникальный опыт, которого мало у кого из нашего дворянства имеется, — я обернулся к нему. — Ты с Робеспьером за ручку здоровался и Бастилию брал. Пусть ненамеренно, а под влиянием обстоятельств, но в штурме участвовал, — когда я сказал последнюю фразу, Строганов покраснел и вскинул на меня возмущённый взгляд.

— Это не объясняет…

— Это объясняет всё! — я немного повысил голос. — Тебе не нужно объяснять, на что способна опьянённая кровью толпа, которой к тому же умело управляют. Но стоит мне хотя бы выбросить на помойку этот проклятый мундир и заставить всех господ офицеров его снять уже к чёртовой матери, вой такой поднимется, что волки в лесах заткнутся. И плевать, что неудобно, что стесняет движения, которые так нужны в бою и на марше. Главное, чтобы ярко, красиво и нравится дамам. Честное слово, не офицеры, а павлины какие-то, — я снова отвернулся к окну.

— Но вы всё равно его поменяете на не такой красивый, но удобный, — Строганов хмурился, обдумывая мои слова.

— Конечно, — я пожал плечами. — Когда война начнётся. Тогда того, кто взвизгнет о красоте, я собственноручно пристрелю, как изменщика и падлу, продавшуюся неприятелю за тридцать сребреников, мечтающего, чтобы русские войска были разбиты наголову. Потому что я не представляю, каким образом в таких мундирах те же артиллеристы могут быстро разворачиваться сами, не говоря уже об орудиях. Мы уже с князем Багратионом думаем над этим вопросом. Он, кстати, меня всячески поддерживает. И у него, конечно, другой опыт, в отличие от твоего, Паша, но тоже довольно болезненный.

— И я даже знаю, какой, — хмуро усмехнулся Павел. — Прекрасная Екатерина Павловна. Глядя на неё, Пётр Иванович, скорее всего, хочет в дерюгу завернуться, чтобы соответствовать тому образу, которым она его всегда перед всеми выставляла.

— Возможно, — я продолжал смотреть в окно. День был ясный и морозный. В Петербурге практически не бывает таких солнечных дней. Может быть, в Москве остаться?

— Как вы хотите запретить учиться в иностранных пансионатах? — немного помолчав, спросил Строганов.

— Никак. Я не собираюсь никому ничего запрещать. Я просто не буду предоставлять службу окончившим эти пансионаты молодым людям. Скоро начнут открываться лицеи для знати, Сперанский достаточно взяток насобирал для первичной подготовки, так что у наших Министерств будет выбор, кого брать на службу. А уж Александр Семёнович проследит, чтобы эти нехитрые требования выполнялись, — я повернулся к нему. — У тебя есть что доложить?

— Да, ваше величество, — Строганов глубоко вздохнул. — Сегодня рано утром получил послание от графа Воронцова. Похоже, герцог Уэльский почти решился на свержение отца по причине его нездоровья.

— И премьер-министр Аддингтон тут же вылетит из своего кресла, — задумчиво проговорил я. — Ну какой же Георг сумасшедший? Сумасшедший прибил бы сына, а он проявляет иной раз несвойственное душевнобольным милосердие и недальновидность. Кого прочат на место Аддингтона?

— Питта, — Строганов ещё раз тяжело вздохнул.

— Чёрт, — я так сжал руки на мундире, что костяшки пальцев побелели. — Вот что, пускай Семён Романович делает что хочет, но он должен быть рядом с принцем. Пускай даже пообещает, что будет пытаться меня уговорить на очередной бессмысленный союз с Англией. Но какое-то время он должен быть рядом с ним и с Питтом. Это вообще возможно?

— Думаю, да. Собственно, для того, чтобы заручиться его поддержкой, графа и пригласили «навестить» принца, — ответил Строганов.

— Хорошо, — я кивнул собственным мыслям. Не понимаю, почему эти краткие отчёты так вывели меня из себя. Я же прекрасно представлял, как обстоит дело, и уже понемногу начал это дело исправлять, хотя бы тем, что запретил открытие новых школ. Ничего, сами справимся. Главное, Наполеона далеко вглубь страны не пустить, чтобы потом в восстановлении не увязнуть.

— Я могу идти, чтобы подготовить ответ графу Воронцову? — спросил Строганов.

— Да, Паша, можешь идти. Как ответ будет готов, покажешь его мне, — и я снова повернулся к окну.

— Ваше величество, — внезапно проговорил Павел, судя по отдаляющемуся голосу, уже подходя к двери. — Разрешите задать вопрос.

— Задавай, — я немного повернулся, чтобы видеть его боковым зрением.

— Что там случилось с табличкой на доме у Ростопчина? — спросил он, слегка разрядив атмосферу.

— Не спрашивай меня об этой проклятой табличке, — я только глаза закатил. — Думаю, что проблема в номере тринадцать. Надеюсь, с помощью Архарова вора удастся поймать.

— А разве сам генерал-губернатор не может организовать засаду? — совершенно искренне удивился Строганов.

— Паша, ну как ты себе это представляешь? — протянул я. — Эту табличку кто-то из своих постоянно сдирает, потому что в последний раз и молоток прихватили, а он в доме хранился. Естественно, никто не будет ничего сдирать, если Ростопчин силами своих людей попытается вора поймать. Не исключено, что сам вор в этот момент в засаде будет сидеть. Как ты понимаешь, сам себя он ловить точно не будет, — и я покачал головой, переводя взгляд на вошедшего в кабинет Скворцова.

— Ваше величество, Франц Павлович де Воллан прибыл с проектом дорог, кои по методу Макадама будет строить, — сообщил Илья. — Он ещё предварительную карту дорог составил, пока что от западных границ до Урала. Дальше не замахивался. Говорит, что на его жизнь и этих дорог хватит. А ещё он хочет с вами обговорить смешивание верхнего слоя грунта с битумом. Утверждает, что проверил у себя в поместье и результат ему показался вполне приемлемым. А ещё он хочет поговорить с вами о строительстве нескольких каналов.

— Зачем он всё это говорил тебе? — я удивлённо приподнял брови, глядя на своего секретаря. Строганов тем временем тихо вышел из кабинета.

— Понятия не имею, — и Илья развёл руками. — Так вы его примете? Его на сегодня не приглашали, но у вас вообще на сегодня не назначено встреч, так что я подумал…

— Приму, — и я пошёл к столу, потому что карты, как ни крути, лучше всё-таки рассматривать именно за столом.

Глава 16

Хлопнула входная дверь, и маленькая девочка, вырвавшись из рук няни, бросилась к входящему в дом молодому мужчине.

— Папенька! — закричала она, и Михаил Сперанский подхватил её на руки.

В последнее время он стал замечать, что его отношение к дочери заметно улучшилось. Михаил сам не знал, что могло на это повлиять, возможно, наблюдение за тем, как Александр возится с младшими братьями и сёстрами. Наверное, ему тоже однажды захотелось, чтобы и к нему навстречу бросались с радостными воплями. И вот когда это наконец произошло, секретарь императора заметно растерялся.

— Что-то случилось, Лизонька? — спросил Михаил, заглядывая дочери в лицо.

Ему было двадцать шесть лет, когда он женился на Елизавете Стивенс. Всего год они прожили вместе, и она умерла, оставив его одного с новорождённой дочерью на руках. Это случилось три года назад, а он так и не пришёл в себя окончательно. Но хорошо, что нашёл в себе силы проявлять интерес к Елизавете, так сильно похожей на мать. Михаил подозревал, что даже император не был в курсе, что у него есть ребёнок.

— Нет, — и девочка замотала головой, после чего несмело обхватила отца за шею и прижалась к нему.

— Это хорошо, что ничего не случилось, но давай, я сейчас разденусь, а потом мы с тобой поужинаем в детской, и ты расскажешь мне, как прошёл твой день, — вздохнул Сперанский, опуская Елизавету на пол.

Михаил не успел раздеться, когда в дверь постучали. Сперанский недоумённо глянул, как старый слуга открывает замок. Он никого не ждал, поэтому ощутил самое настоящее беспокойство. Повернувшись к молчаливой няне, он легонько подтолкнул в её сторону Лизу, которая всё это время крутилась возле него, нетерпеливо ожидая, когда же папа разденется и они все вместе пойдут в детскую.

— Анастасия Сергеевна, уведите Лизу в детскую, — попросил он напряжённым голосом и посмотрел на дочь. — Лизонька, иди с Анастасией Сергеевной. Я поговорю с гостем и приду к вам.

Няня кивнула и подхватила девочку на руки. Так можно было уйти гораздо быстрее, чем ждать, когда малышка поднимется по лестнице на второй этаж.

Слуга Арсений тем временем открыл дверь. В маленькую, довольно тесную прихожую ворвался холодный воздух, и вошёл высокий человек, оттряхивая снег с серой шинели.

— Ну что за погода, Михаил Михайлович, — наконец, гость посмотрел на Сперанского. — Извини, что так поздно к тебе заявился, да ещё и без приглашения, но поговорить мне с тобой надобно.

— И что же за дело тебя ко мне привело, Павел Алексеевич? — Сперанский сложил руки на груди и нахмурился. Воронова он точно не ожидал сегодня увидеть.

— Так ведь посмотрел я твой проект, Михаил Михайлович, — он покачал головой. — Толково, нечего сказать. Вот только… Ты это серьёзно предлагаешь чиновников наших проверять, экзамены им устраивать перед получением звания коллежского асессора?

— Или предоставление документов об окончании Российского университета, — добавил Сперанский. — Потомственное дворянство должно хоть к чему-то обязывать, — он вздохнул. — Я, кроме всего прочего, участвую в организации лицея для подготовки чиновников, чтобы они смогли с легкостью выдержать этот экзамен. А ещё его величество поручил мне придумать, как лицей можно будет объединить со школой для мальчиков, принадлежащих к аристократии, потому что постепенно иностранные школы будут закрываться.

— Я правильно понял, в лицее будут обучаться отроки из разных сословий? — Воронов посмотрел на Сперанского с удивлением.

— Да, — Михаил наконец-то разделся, но Арсений не спешил уходить, вопросительно глядя на Воронова. — Это обязательное условие. Его величество сказал, что они должны уметь разговаривать на одном языке.

— И под одним языком Александр Павлович подразумевал не только русский, — проговорил Воронов задумчиво, стягивая шинель, и передал её стоявшему рядом Арсению. — А создать единый лицей не проще?

— Нет, не проще, — Сперанский покачал головой. — У выпускников будут разные задачи и разная служба. Но вот сделать одно общежитие на всех мальчиков с одинаковыми условиями проживания, одни комнаты для самостоятельных занятий и для спортивных занятий вполне можно. Так они будут многому учить друг друга. Дети более непосредственны, чем взрослые, и вдали от родственников могут более широко смотреть на этот мир. Его величество предложил подумать над созданием в лицее разных факультетов. Он отдаёт под эти цели свою резиденцию в Царском Селе.

— Мне даже интересно стало, что в итоге из этого получится, — Воронов прошёл вслед за хозяином дома в кабинет. — Его величество наказал тебе что-то ещё?

— Да, — Сперанский остановился возле стола и бездумно принялся перебирать бумаги. — Александр Павлович заявил, что нужно так составить расписание мальчиков, чтобы им некогда было голову поднять и дух перевести.

— Зачем? — Воронов удивлённо посмотрел на него.

— Его величество считает, что все вольнодумства, толкающие молодёжь на глупые заговоры, происходят из-за горячей крови, общего скудоумия, подверженности чужому влиянию и просто потому, что им некуда девать энергию, — Сперанский вздохнул. — Они пока мозгов не имеют, чтобы остановиться и подумать. Вместо этого весело прут на баррикады брать Бастилию и убивать в большинстве своём совершенно невинных людей. И тем самым губят не только души безвинные, но и в большей степени самих себя. Потому что судьям, в том числе самому государю, будет в итоге плевать на то, что они молоды, подвержены чужому влиянию и у них нет мозгов, зато очень много нерастраченной энергии. — Он снова вздохнул. — Это не я так думаю, Павел Алексеевич, это я тебе цитирую государя.

— М-да, дела, — Воронов потёр подбородок, на котором уже появилась щетина. — Полагаю, что основная трудность заключается в том, чтобы подобрать таких учителей, кто не допустит, чтобы их воспитанники рванули на баррикады?

— Да, — просто ответил Сперанский. — А ты чего всё-таки пришёл, Павел Алексеевич?

— Так с просьбой я пришёл, — Воронов протёр лицо. — Курьер прискакал сегодня. Его величество приказал поднимать все указы и начинать составлять свод законов. А то он в чём-то попытался разобраться, и чуть сердечный приступ не получил, найдя два разных закона, каждый из которых напрочь противоречит другому. Поможешь разобраться? Я уже выделил трех человек, которые потихоньку перетаскивают из архива все приказы. Надо будет их пока что рассортировать: те, что ещё можно использовать — в одну кучу, а совсем дурацкие, но по какой-то причине не отменённые, — в другую.

— Помогу, почему не помочь-то? — Сперанский кивнул. Всё-таки он считал себя не совсем загруженным, раз мальчика взял на обучение и воспитание. Он даже для себя решил, что Митька будет одним из первых поступать в лицей. И вот теперь Воронов предложил поучаствовать в труде, кошмарном по своим объёмам. — Мы одни будем это делать?

— Упаси Боже, — Воронов скривился. — После возвращения Александр Павлович рабочую группу организовать хочет, или даже комитет, ежели кому слишком этого захочется. Вот этот комитет и будет окончательные решения уже принимать, чем пользоваться продолжать, а что в утиль отправлять или в топку, как пожелают. Но окончательное решение будет принимать его величество, после ознакомления с выводами комитета, не без этого.

— Вот что, — Сперанский посмотрел на часы. — Я дочери обещал поужинать с ней. Составишь нам компанию в детской?

— У тебя есть дочь? — Воронов посмотрел на него с удивлением.

— Да, а у тебя дети есть? — Сператнский посмотрел на него с любопытством. За последнее время они начали стремительно сближаться, и их отношения постепенно становились вполне дружескими. Но, как оказалось, они много не знали друг о друге.

— Нет, да и не женат я пока, Господь миловал, — и Воронов рассмеялся. — Но предложение твоё, Миша, приму. Кто его знает, вдруг паду жертвой прекрасных глаз, вот тогда такая наука и мне пригодится.

И они направились в детскую, чтобы порадовать уже расстроившуюся Елизавету.

* * *

Я читал отчёт Макарова, принесённый мне Скворцовым, периодически поглядывая на часы. Уже очень скоро должен был прийти мой казначей Васильев Алексей Иванович. Он грозился притащить с собой какого-то Канкрина Егора Францевича, и хорошо ещё, что предупредил о нём заранее, потому что в противном случае Зимин просто не пропустил бы во дворец непонятного немца.

Сегодня мы с Васильевым должны были окончательно определиться в стратегии, которая позволит нам уменьшить внешний долг и хоть немного наполнить казну. Проектов предстоит много, и копить долги перед началом их реализации я никак не мог себе позволить.

В очередной раз посмотрев на часы, я вернулся к отчёту. Александр Семёнович писал, что всё относительно спокойно. Вот только ему такое спокойствие не нравится, напоминает затишье перед бурей. И он уже начал пристальное наблюдение за придворными, которые в ближайшее время покинут свои должности. Это сейчас им некогда, они интригуют друг против друга, пытаются подкупить членов моей семьи и приближённых лиц, но очень скоро времени на различные гадости у них будет очень много, и нужно успеть предотвратить катастрофу.

— Вот даже нисколько не сомневаюсь, что бузить начнут, — пробормотал я, откладывая отчёт в сторону. — И для того, чтобы усложнить Макарову задачу, но надеюсь всё-таки, что упрощу, порекомендуем-ка мы, чтобы отстраненные от должности дворяне отправлялись в свои родовые вотчины и готовили их, эти вотчины, к ревизии. — Я задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. — Да, так и сделаю. А уж Макаров пускай в каждое дворянское собрание своего человека запустит, чтобы понаблюдать за нашими аристократами, когда они будут максимально в ярости пребывать.

Дверь в кабинет отворилась, и зашёл Илья.

— Васильев со своим протеже прибыл, — сообщил он мне, убирая со стола кофейные принадлежности. После завтрака я всегда пил кофе, чтобы настроиться на рабочий лад.

— Приглашай их, — я встал из-за стола и подошёл к стене, где висела карта будущих дорог, как её видит Франц де Воллан. На ней уже были видны изменения, и, полагаю, их ещё будет немало.

Скворцов вышел, и практически сразу в кабинет вошли двое мужчин. Я обернулся, с интересом посмотрев на Канкрина. Молодой немец, одетый довольно скромно, смотрел на меня, он смотрел на меня открыто, без намёка на робость. После положенных приветствий Васильев подошёл ко мне. Канкрина он тащил за собой на фарватере.

— Ваше величество, я могу поинтересоваться, что это? — Васильев указал на карту.

— А на что это похоже? — я проследил за его взглядом.

— Карта дорог? — ответил Васильев неуверенно.

— Да, точно, дорог, — я поднял руку и провёл по одной нитке пальцем. — Это то, что находится у меня на одном из первых мест в плане реализации. И у вас оно тоже должно стоять на первом месте, потому что финансирование будет исключительно за счёт государства.

— Но, почему? — Васильев почесал висок.

— Потому что дорога — это одна из основ национальной безопасности, — жёстко ответил я. — Погодите, я ещё до рек доберусь. Каналы кое-где будем рыть, дно чистить, бурлаков разгоним к чёртовой матери… — и я, усмехнувшись, полюбовался его вытянувшимся лицом. — Вместо этих артелей будет создана вполне государственная служба. Опять же доход казне будет идти. Но это пока только в планах, как и эта карта. Первый отрезок, вот этот, — и я указал на нитку от Петербурга до Москвы. — После Нового года начнётся подготовка. Разбивку на участки даже зимой можно делать. Как и сметы составлять и начинать материал подвозить.

— Я так полагаю, что план не окончательный? — Канкрин подошёл к карте, внимательно её разглядывая. По-русски он, кстати, говорил неплохо. Только небольшой акцент выдавал в нём иностранца.

— Нет, разумеется, — я быстро взглянул на него. — Это не план, это всего лишь предполагаемая карта. Даже не факт, что в итоге дороги будут отсыпаны именно там, где они сейчас нарисованы. Но главное ведь начать, не так ли?

— Да, разумеется, ваше величество, — Васильев закатил глаза, похоже, мысленно прикидывая, во сколько всё это выльется.

— Ну что же, давайте уже поговорим, что вы придумали, чтобы вытащить нас из той финансовой ямы, в которой мы сейчас находимся, — и я указал рукой на стол и стоящие возле него стулья. Сам же направился к своему креслу. — Но прежде, Алексей Иванович, расскажите, где вы нашли Егора Францевича и почему решили представить его мне.

— Егора Францевича мне порекомендовал Остерман, — ответил Васильев. — Выполняя ваше поручение, ваше величество, я встречался со своими давними приятелями в надежде, что они смогут натолкнуть меня на какую-нибудь дельную мысль. В итоге Иван Андреевич показал мне записки господина Канкрина. Вы ведь знаете, ваше величество, что Остерман является председателем Вольного экономического общества, и к нему на стол часто попадают записки с идеями молодых финансистов?

— Да, я в курсе, — ответив, я посмотрел на Канкрина.

— Поговорив с Егором Францевичем, я решил рискнуть и представить его вашему величеству, потому что его идеи заслуживают того, чтобы быть по крайней мере выслушанными, — и Васильев откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что теперь я буду решать, выслушать непосредственно этого странного немца или же предоставить слово казначею.

— Говорите, Егор Францевич, чем вы так заинтересовали Алексея Ивановича, — и я перевёл взгляд на Канкрина и больше не отводил его от бесстрастного лица.

Канкрин вытащил бумаги и принялся говорить, лишь изредка сверяясь с собственными записями. Я слушал очень внимательно. Это было моё поле. Если с военными я откровенно «плавал», потому что мне было вообще без разницы какой там замок на спусковом механизме стоит, я всё равно в этом ни хрена не понимал, то вот экономика — это было то, в чём я разбирался, во всяком случае в той, другой жизни.

По мере того как Канкрин говорил, я чувствовал, как мои глаза постепенно расширяются. Потому что он озвучивал сейчас денежную реформу Витте. Внезапно я его вспомнил. Он был министром финансов какое-то время. И именно он изъял из обращения ассигнации, заменив их на государственные кредитные билеты, обеспеченные в его случае серебром. Витте просто пошёл дальше. Он приравнял один рубль кредитного билета к одному золотому рублю. Конечно, это очень поверхностное объяснение, там было всё гораздо глубже, но принцип примерно такой.

Канкрин замолчал, а я сидел, переваривая то, что сейчас услышал. Я ведь хотел как-то Васильеву намекнуть на подобный ход, не знал, правда, как это сделать. А оказывается, и придумывать ничего не нужно было. Пауза начала затягиваться, и оба финансиста уже начали посматривать на меня с некоторой опаской. Я же решил, что ничем не рискую, и принялся развивать его идею, мысленно попросив прощения у Витте.

— А что если мы обеспечим этот ваш кредитный билет не серебром, а золотом? — спросил я, глядя только на Канкрина. На Васильева я пока не смотрел. — Допустим, выпустим золотые рубли и приравняем их стоимость к кредитным билетам?

— У нас в таком случае должен быть достаточный неприкосновенный запас золота, ваше величество, — Канкрин нахмурился, — чтобы обеспечить эту ставку.

— Алексей Иванович, мы сможем создать такой запас? — вот теперь я повернулся к Васильеву, который в этот момент что-то напряжённо обдумывал.

— Думаю, да, ваше величество, — Васильев ответил почти через минуту. — Если ограничить расчёты с иностранцами в золоте и перейти на серебро, да и внутренние расчёты ограничить. Только вот, согласятся ли?

— А мы ввозные пошлины повысим, — я прищурился. — Пора уже собственную промышленность подстегнуть, это, во-первых. Ну а, во-вторых, будем послабление делать тем, иностранным купцам, которые без воплей согласятся принимать расчёты, допустим, серебром.

— Эм, — Васильев и Канкрин переглянулись, а затем Васильев осторожно добавил. — Да, это может сработать. Я подготовлю проект приказа и принесу вам на ознакомление, ваше величество.

— Очень хорошо, — я кивнул и снова посмотрел на Канкрина. — Какие ещё идеи посетили вашу светлую голову, Егор Францевич?

— Ну, если только как улучшить разведение овец, ваше величество, — он развёл руками. — Ну и ещё, я считаю, что нужно улучшить финансовую отчётность. Я не знаю, как обстоит дело в том же Казначействе, но, работая у Перетца Абрама Израилевича, являющегося поставщиком армии и флота Российской империи, могу только за голову хвататься.

— Займитесь этим, Егор Францевич, — я повернулся к Васильеву. — Что, Алексей Иванович, примете господина Канкрина к себе помощником?

— Отчего же не принять, — Васильев пожал плечами. — Я Егора Францевича не просто так сюда приволок, чуть ли не с боем у Перетца вырвав.

— Ну вот и отлично. Начинайте изымать из обращения ассигнации. Особое внимание уделите внешним займам. И разработайте вменяемую систему повышения таможенных пошлин, с одновременным исключением из оборота золота. Золото будет в ходу исключительно в виде золотых рублей, когда мы перейдём на кредитные билеты, — отдал я распоряжение. Увидев некоторое затруднение на лице Васильева, как бы ненароком придвинул ему стопку бумаг и чернильницу с пером. Алексей Иванович посмотрел на меня с благодарностью и принялся записывать.

— А что всё-таки делать мне? — немного растерянно протянул Канкрин.

— Я уже сказал, разработайте нормальную систему отчётности, — я изучающе посмотрел на него. Он молод, слишком молод, почти такой же молодой, как Сперанский. Чуть постарше меня, но вряд ли отметил тридцатилетие. — Сколько вам лет, Егор Францевич?

— Двадцать восемь, — ответил он, глядя на меня настороженно. — Я закончил Марбургский университет и имею степень доктора…

— Я не сомневаюсь, что у вас блестящее образование, — прервал я его. — Свяжитесь с моим секретарём Сперанским. Михаил Михайлович сейчас находится в Петербурге. Он, конечно, сильно занят, но не откажется вам помочь на первых порах.

— Хорошо, ваше величество, я так и сделаю, — Канкрин наклонил голову.

— В таком случае не смею вас больше задерживать, господа, — они поднялись, но я тоже встал и жестом остановил их. — Да, что вы думаете о прогрессивном налоге? Я тут подумал, что как бы мы ни увеличивали налоги, с тех же крестьян попросту нечего брать. К тому же им даже собственная жизнь не принадлежит. Так что нужно пересмотреть налоги так, чтобы налоговое бремя в большей степени касалось тех, кто сможет его платить без особого ущерба образу жизни, к которому они привыкли.

— Эм, — снова протянул Васильев. — Это очень, хм, революционная идея.

— Вот такой я смутьян, — и я усмехнулся. — Обдумайте такой вариант со всех сторон. Особенно вы, Егор Францевич. Вот именно сейчас я прекрасно вижу все плюсы того, что вы молоды и что вы немец.

— Почему? — Канкрин удивлённо моргнул.

— Потому что у вас нет пиетета к нашим князьям, вот почему. Жду вас с проектами. Надеюсь, увидеть хотя бы предварительные до Нового года.

— Слушаюсь, ваше величество, — Васильев поклонился. — Мы постараемся выполнить всё точно в срок.

Они вышли, но не успел я снова сесть за стол, как в кабинет быстро вошёл Илья.

— Ваше величество, в приёмной её величества Елизаветы Алексеевны творится нечто невообразимое, — произнёс он. — Фрейлины её величества Марии Фёдоровны пытаются получить от государыни ответ, почему их выгоняют, и, кажется, её величество не справляется с ситуацией.

— Откуда ты знаешь? — я вышел из-за стола, и, хмурясь, направился к выходу из кабинета.

— Камер-паж Киселёв прибежал и доложил. Павла Дмитриевича её величество часто привлекает к делам. Она даёт ему много мелких поручений…

— Кого матушка послала к Елизавете Алексеевне? — процедил я сквозь зубы.

— Елизавету Михайловну Кутузову и Екатерину Семёновну Воронцову, — выдохнул Илья.

— Так, — я остановился и потёр лоб. — Елизавета Михайловна — дочь Михаила Илларионовича. Здесь понятно, на что давит матушка, на то, что Михаил Илларионович довольно близок ко мне. А вот Екатерина Семёновна… Кто это вообще?

— Дочь графа Воронцова Семёна Романовича, — любезно просветил меня Скворцов. — Ей был пожалован фрейлинский шифр, и она была назначена фрейлиной Марии Фёдоровны, но в Росси практически не проживает. Её отец предпочитает, чтобы Катенька находилась рядом с ним в Англии. Сюда же, в Москву, она приехала навестить брата Михаила. Как только двор переедет в Петербург, Екатерина Семёновна уедет обратно к отцу.

— Продолжая числиться фрейлиной двора вдовствующей императрицы, — медленно проговорил я. — И много у нас таких вот «мёртвых душ»? — я рывком открыл дверь и чуть не столкнулся с Киселёвым, растерянно стоявшим в приёмной и явно не понимающим, что ему делать дальше.

— Я не совсем понимаю, ваше величество. Вы имеете в виду тех придворных, кои только занимают должности, но не появляются при дворе? — переспросил Илья, нахмурившись.

— Да, именно это я имею в виду, — ответил я ему, не сводя пристального взгляда с нервничающего Киселёва.

— Хватает, — пожал плечами Скворцов. — Но что касается Воронцовой, наш климат не подходит Екатерине, и…

— Я так и понял, — перебил я его. — Списки мне таких господ и дам на стол. Чтобы через час были готовы! Мало того, что они жалование совершенно нескромное получают, так ещё и не считают нужным появляться при дворе. Замечательно. Я всё больше и больше становлюсь поклонником Людовика XIV. Помяни моё слово, Илья, я уже не шучу. Павел Дмитриевич, идёмте. Её величеству нельзя сейчас волноваться, а кому, как не преданному мужу, подставлять плечо жене, когда она в этом так нуждается.

Глава 17

— Дарья Ивановна, — Даша обернулась на звук знакомого голоса. К ней быстрым шагом подходил секретарь императора Илья Скворцов. — Вы уже уходите?

— Да, мы с её величеством более двух часов обговаривали все детали, — она искренне улыбнулась. — После Рождества начнём занятия. Пока что среди таких вот неудачливых женщин, как я. Чтобы уровень полученных знаний мог соответствовать требованиям, предъявляемым гувернанткам. А также наставницам в женских гимназиях, кои планируются открываться уже в сентябре. Пока что, конечно, только в больших городах.

— Это хорошо, — Илья улыбнулся. — Но у меня вопрос внезапно образовался, а как вы приехали сюда в Коломенское? Потому что я не помню, что у вас есть свой экипаж.

— Я наняла извозчика, — она невольно нахмурилась.

— Дарья Ивановна, вы же не сказали её величеству, что вам будет проблематично до дома добираться? — Илья покачал головой. — Здесь, возле дворца, нет извозчиков. А если и были, то Зимин их всех извёл.

— Я не хотела сваливать свои проблемы на её величество, — Дарья прижала ладонь ко лбу. — Ей с утра нездоровилось, и я правда не думала… Тем более, мне выплатили первое жалование. Представляете, мне сейчас платят жалование за то, что я делаю…

— Представляю, — Илья внимательно слушал её, невольно хмурясь, когда она говорила о нездоровье императрицы. — Но проблему экипажа это не решает. К счастью, я знал, что вам назначена встреча на сегодняшний день, и его величество позволил мне разобраться с вашим затруднением. Идёмте, я отвезу вас домой.

Дарья только кивнула. Она даже не подозревала, что попала в такую ситуацию. По-хорошему, нужно было отказаться. Илья и так столько для неё сделал, что продолжать пользоваться его добротой Даша считала попросту неприличным. Но и представить себе, как будет пешком добираться до Москвы, она тоже не могла.

Как оказалось, Илья уже успел отдать приказ, чтобы приготовили экипаж, так что ждать практически не пришлось. Скворцов галантно помог Даше забраться внутрь, после чего запрыгнул в карету сам.

— Трогай, — коротко сказал он и захлопнул дверь.

В карете было холодно, никто ради какой-то непонятной Дарьи грелок сюда не натаскал. А Илья вроде не требовал к себе особого внимания. Так ведь понятно, сам не так давно из комнатных слуг в императорскую приёмную перебрался. То ли из-за холода, то ли из-за чего-то ещё, но разговор не клеился. Когда они уже въезжали в Москву, Даша потёрла руки, чтобы хоть немного согреться. Муфты у неё не было — её утащил вор, когда забрался к ней в дом, — а купить новую она не решилась, экономя каждую копейку.

— Дарья Ивановна, — очень тихо сказал Илья, накрывая её холодные руки своими. В отличие от неё, он не слишком замёрз, сказывалась привычка. Она распахнула глаза, но рук не отдёрнула, и тогда он поднёс их к губам и выдохнул, согревая своим дыханием.

— Илья Афанасьевич… — она не договорила, потому что в этот момент экипаж резко остановился и раздался крик возницы.

Дверь приоткрылась, и на них обрушилась целая какофония звуков. Ржание лошадей, крики, чьи-то зычные маты прозвучали совсем близко.

— Пожар, барин! — в карету заглянул возница. — Не проехать дальше. Всё молодцы Горголи перекрыли. Да ещё и с архаровцами. Только это, барин. Это же тот дом горит, куда мы ехали…

— Что? — Даша побледнела как полотно и бросилась из кареты.

Зацепившись за подножку, она упала. К счастью, экипаж остановился у большого сугроба, и она не пострадала. Вскочив на ноги, Даша бросилась прямо к оцеплению, никого не пропускавшему к объятому пламенем дому.

— Ну куда, барышня, и не думайте даже — не пущу, — добродушно пробасил один из пожарных, перехватив отчаянно вырывающуюся Дашу.

— Дарья Ивановна, жива, голубушка наша, — к ним подбежала горничная и старый слуга, отрывая Дашу от пожарного.

Матрёна подняла подушку, в которую вцепилась мёртвой хваткой. Это было единственное, что она успела схватить, выбираясь из охваченного огнём дома. Сева кутался в тулуп, не отрывая взгляда от уже затухающего пожара. В их глазах поселилось отчаянье, никто из них не понимал, куда теперь им идти. Да ещё посреди зимы.

Илья подбежал к Даше, когда она без сил опустилась на снег. Переведя на него взгляд, она спросила очень спокойно, без единой эмоции в голосе:

— Что же мне сейчас делать?

— Сейчас вы вернётесь в карету, — Илья судорожно соображал, как лучше поступить. Притащить погорельцев во дворец? Александр Павлович вряд ли позволит им остаться. Если только… — Дарья Ивановна, к вам никто не сватался? Может быть, есть мужчина, который хотел бы видеть вас своей женой? Тогда я отвезу вас к нему, — он сам удивился, насколько не хотелось ему это делать, но другого выхода он не видел. Женщина была очень уязвима, особенно если её не защищает титул и огромное состояние. У Дарьи Васильевой и с домом-то было мало шансов на достойную жизнь, а сейчас их и вовсе не осталось.

— Нет, — она покачала головой, а потом горько рассмеялась. — Если только вы меня захотите. И я сейчас не о замужестве говорю. Кому я нужна? — и она закрыла лицо руками.

Илья поднял её и передал в руки очухавшемуся Севе.

— Идите в карету. Я сейчас подойду, — и он направился прямиком к пожарным. Точнее, к начальнику Московской службы, назначенному Горголи. — Ну что скажете, Игнат Семёнович? — спросил Скворцов у Маркова, наблюдающего, как работают его люди.

— Поджог это, Илья Афанасьевич, — сказал Марков, поворачиваясь к Скворцову. — Вот как пить дать, поджог.

— Это и так понятно, — хмуро ответил Илья. — С чего бы дому просто так загораться, да ещё так весело гореть, — он покачал головой. — Но сработали очень хорошо. Всё-таки Николай Петрович отлично придумал с разделением города на участки. Да и пожарные колодцы — вон они. И всего один дом и сгорел. Сейчас всё запишу, как есть, и отправлю Ивану Саввичу, пусть порадуется, что начинает работать его детище.

Марков улыбнулся и несильно стукнул Илью по плечу. Ему не было особого дела до погорельцев. Сколько таких вот, почитай, каждый день появляется. Всех жалеть — жалелки не хватит. А вот то, что система, придуманная Горголи, работает, и что пожар не распространился дальше — это очень хорошо, просто отлично!

Илья огляделся по сторонам. Слуги увели Дашу в карету: Матрёны не видно, наверное, утешает свою госпожу, а Сева о чём-то тихо разговаривал с возницей, который привёз их сюда. Илья ещё раз огляделся и увидел следователя Крынкина, того самого, который расследовал дело об ограблении Даши.

— Лев Фроймович, — Скворцов махнул рукой и подошёл к Крынкину. — Быстро вы здесь оказались.

— Так ведь сообщение пришло одновременно и в городскую управу, и Игнату Семёновичу, — ответил следователь. — Николай Петрович как услышал, чей дом горит, так меня сразу сюда и направил, говорит, что на одну бедную вдову не может столько напастей свалиться случайно.

— А где этот, отпрыск покойного мужа Дарьи Ивановны? — Илья тоже не думал, что этот пожар — случайность.

Здесь не нужно было обладать феноменальным нюхом Архарова, чтобы понять: кто-то сильно невзлюбил Дашу, раз пошёл на такие меры. Шутка ли, пожар устроить. А если бы Горголи в служебном рвении не преуспел и не наладил пожарную службу так, что не допустили пожарные распространения огня? Пол-улицы бы точно сгорело, пока бы пламя остановили. За такое на кол надо сажать. Не удивительно, что Архаров засуетился, вон Крынкина сразу на место пожара прислал.

— Понятия не имею, — после почти минутного раздумья ответил Крынкин. — Штраф заплатил две недели назад, и отпустили его. Да не переживай, Илья Афанасьевич, найдём и спросим со всей строгостью. Я-то тоже на Петра Афанасьевича сразу подумал, — он махнул рукой. — Как что-то узнаю, сразу же весточку пришлю.

— Хорошо, буду ждать, — Илья посмотрел на дом. — Ничего оттуда уже не вытащишь?

— Да кто же его знает, может, и сохранилось что, — Крынкин покачал головой. — Жар до утра точно не даст подойти. Ну а там можно будет и покопаться на пепелище, пока людишки не помогут, да не растащат всё, что только можно унести.

— Ладно, поеду я. Государю доклад сделаю, — и Илья пошёл к карете.

Ему предстояло не только доклад сделать, а ещё и упросить Александра Павловича позволить Даше пока во дворце остаться. Да хоть в его комнатах. Он же как секретарём стал, так ему сразу две комнатки выделили. Небольшие, но и этого бывшему слуге казалось много. Сам-то Илья неприхотлив, он и в приёмной сможет временно расположиться. Думать об этом пока не хотелось, нужно Дарью в тепло увезти, а там уж и делами заняться.

Бобров окинул погорельцев внимательным взглядом и посмотрел на Скворцова. Илья понял его без слов.

— Дом у Дарьи Ивановны сгорел, Юрий Александрович, — тихо сказал Илья. — В моих комнатах пока побудут они, а там, как его величество прикажет.

— Ладно, — Бобров недовольно нахмурился. — Предупреди, чтобы из комнат не выходили. Я гвардейца в то крыло отряжу, чтобы проследил.

— У Дарьи Ивановны есть допуск во дворец, — всё так же тихо произнёс Илья.

— А у слуг — нет, — отрезал Бобров. А потом добавил, чуть смягчившись. — Да не переживай, не выгонят на улицу твою протеже. Чай, не зверь государь, — Илья только кивнул и пошёл устраивать своих нежданных гостей.

* * *

Сегодняшнее утро началось со скандала. За завтраком мать не дождалась даже, пока мы все рассядемся на своих местах, начав сразу же обвинять меня во всех смертных грехах.

— Александр, — она вперила в меня почти ненавидящий взгляд. — Почему вы выгнали половину моих фрейлин? Даже не посоветовавшись со мной?

— Потому что я не собираюсь советоваться с вами в этих вопросах, матушка, — сухо ответил я, беря в руку ложку. — И не нужно драматизировать, я не отстранил от должности ни одну женщину, находящуюся подле вас. Приказ касается только тех дам, которые почему-то числятся вашими фрейлинами, но сами предпочитают находиться где угодно, но только не при дворе. А чаще всего даже не в России. Как, например, очаровательная Екатерина Семёновна Воронцова. Я же её впервые увидел, когда зашёл к Елизавете Алексеевне, чтобы узнать, что происходит и почему вопли из её гостиной до моего кабинета долетели.

— Вы постоянно утрируете, Александр, — Мария Фёдоровна поджала губы.

— Нет, матушка, я всего лишь констатирую факт. Если уж на то пошло, то ваши фрейлины должны наши взгляды радовать, а не взгляды английского двора. У короля Георга своих фрейлин для этого хватает, — отрезал я, приступив к завтраку. Но мать было уже не остановить.

— У меня складывается очень неприятное ощущение, Александр, что вы решили в итоге оставить меня вообще без двора, — процедила Мария Фёдоровна, а я сжал в руке вилку.

— Знаете, матушка, Костя тоже задал мне однажды подобный вопрос, — медленно ответил я. — Речь тогда шла о его адъютантах. Вы же в курсе, что меня хотели убить в его Мраморном дворце, и только решительные действия Зимина не позволили случиться непоправимому…

— Костя рассказал мне всё! — воскликнула мать. — Никто не хотел вас убивать, тем более этот несчастный, которого застрелил ваш Зимин!

— Мы этого не знаем, — мы смотрели друг другу в глаза, словно сидели за столом одни. Все остальные молчали, а Строганов вообще боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания. — Что касается ваших фрейлин, мы не знаем, чем они занимаются, когда по заграницам разъезжаются. Может так случиться, что они шпионят за всеми нами. В этом Александр Семёнович обещал мне разобраться самым тщательнейшим образом.

— Дожились, — мать прикрыла рукой глаза. — Я никогда не думала, что вы сдержите своё обещание, высказанное в порыве чувств, и действительно натравите на двор своего мерзкого Макарова. — Она резко встала. — Я что-то не голодна, прошу меня извинить.

Я не стал её задерживать, просто проводил пристальным взглядом, как вдовствующая императрица выходит из столовой. Чего она добивается, я не понимаю. Неужели до сих пор не поняла, что к решению важных вопросов я её не допущу. К дельному совету прислушаюсь, но принимать решение всё равно буду сам! Рука рефлекторно дёрнулась, и я дотронулся до табакерки, лежащей в кармане.

Думаю, что пора Марию Фёдоровну отправлять в её любимый Павловск. С небольшим двором и хорошим сопровождением из людей Макарова. Потому что меня эти бесконечные претензии начали уже утомлять. Ведь она же почти успокоилась. Что опять произошло? Скорее всего, кто-то из фаворитов на уши подсел. Может, и не заговорщик, а так, вечно всем недовольный. Или недовольная, как вариант, фрейлины тоже могут в любимицах у императриц ходить.

— Саша, я не поняла, почему матушка ушла? — тихо спросила Екатерина. Надо же, взрослеет сестрёнка, не бросилась, не глядя, на защиту матери. — Она ведь Катьку Воронцову терпеть не может, говорит, что её ей навязали.

— Это не тема для разговора за завтраком, Катя, — я смотрел в тарелку, чувствуя, что есть не хочу. — Ешьте, а я, пожалуй, пойду. Что-то сегодня у всех Романовых, похоже, нет аппетита.

Строганов дёрнулся было за мной, но я жестом остановил его. Пускай составит оставшимся дамам компанию, посплетничают вволю. Тем более что и Юлия, и Катя его просто обожают. Главное, чтобы это обожание никуда не привело. Но за Пашу я почти спокоен, он не будет рисковать с таким трудом налаженными со мной отношениями из-за чьих-то томных глаз. Он всё-таки Строганов, а они не заработали бы свои миллионы и не сохранили бы их, если бы не умели вовремя наступать на горло собственным желаниям.

Хорошо ещё, Лизы сегодня за завтраком не было. Она с утра чувствовала себя нехорошо, и я ещё из-за этого был немного на взводе.

Ближе к обеду Илья попросил у меня пару часов, чтобы проводить до дома Васильеву. Она приехала на встречу с Лизой в наёмном экипаже и даже не подумала о том, как будет добираться обратно. Я только рукой махнул, пускай идёт, понятно же, что вдовушка ему понравилась. Авось что-нибудь срастётся у них. Илья на графинь и княгинь насмотрелся, ему, похоже, на всю жизнь хватило. Это нормально, что его на кого-то попроще потянуло. Надо бы поинтересоваться, какие именно услуги он нашим дамам оказывал, когда ночным лакеем служил. Конечно же, не ради любопытства, а так, для расширения кругозора.

После того как Скворцов ушёл, я поднял доклад Ивана Ивановича Дмитриева о распределении различных законодательных норм в Российской империи. Попытался вникнуть в написанное, но внезапно понял, что не вижу ни одной строчки. Я вообще сегодня делаю вид, что работаю, а сам в это время жду Мудрова. Что он мне скажет? Что происходит с моей женой и ребёнком?

Понимая, что уже не могу даже делать вид, что работаю, я отшвырнул весьма объёмный доклад в сторону и вышел из-за стола. Подошёл к карте будущих дорог и принялся её разглядывать. А ведь совсем скоро нужно будет рельсы прокладывать.

Как только англичане свои паровозы обкатают и доведут до совершенства. Если бы их ещё не было, то можно было бы попробовать пободаться за первенство в этой области. А так… Пускай экспериментируют, от детских болячек избавляют, а там, может, своим и я что посоветую.

Тем более что Воронцов весьма недвусмысленный намёк получил, что я им недоволен. Ну а как он ещё может расшифровать увольнение родной кровиночки с места фрейлины её величества Марии Фёдоровны? Так что пускай старается, промышленный шпионаж во все времена существовал.

В приёмной послышалась какая-то возня. Ильи не было, и я невольно нахмурился, прислушиваясь к разговору. Кто-то явно хотел сюда ворваться, но его сдерживал… Судя по голосу, Челищев. Похоже, как только Скворцов покинул свой пост, его место занял дежурный офицер. Скорее всего, Челищев расположился в приёмной в кресле для посетителей, чтобы никто не воспользовался оказией и не просочился в кабинет без доклада и разрешения.

— Да поймите, господин де Ришелье, я не могу просто взять и пропустить вас к его величеству, — голос Челищева раздавался уже возле самой двери. Словно он встал перед ней, защищая святая святых чуть ли не грудью. — Нужно сначала доложить. Тем более что вы сами сказали, что вам не назначено.

— Так доложите! — я замер. Ришелье сказал это на русском языке. На очень скверном русском языке с чудовищным акцентом, но, тем не менее.

Я, кажется, догадываюсь, зачем он пришёл. И почему без предварительной записи на аудиенцию. Да потому что наконец-то решился продемонстрировать мне знания языка. Надо же. Он, похоже, действительно настолько любит Одессу, что готов на всё, лишь бы туда вернуться и продолжить доводить город до совершенства. Даже русский язык готов выучить ради этого.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл Челищев.

— Ваше величество, разрешите обратиться, — сказал он с порога.

— Что у вас там происходит, Николай Александрович? — я повернулся к нему, отмечая, что Челищев выглядит слегка взъерошенным. Он что, правда, Ришелье держал, чтобы тот в кабинет не вломился?

— Герцог де Ришелье очень хочет с вами встретиться, ваше величество, — ответил Челищев. — Вы его примете, или отправить прочь и сказать, что вы велели через Скворцова аудиенции добиваться?

Я едва не усмехнулся, услышав в его голосе надежду на второй вариант ответа. Но мне нужно было немного отвлечься — это ожидание действовало на нервы и откровенно выматывало.

— Пускай герцог зайдёт, — через почти минутную паузу произнёс я. Челищев скривился, но ничего не сказал, только коротко поклонился и вышел из кабинета.

Практически сразу дверь снова открылась, и вошёл Ришелье. Он склонился в придворном поклоне, а когда поднял голову, то сразу же заявил:

— Я выполнил ваше поручение, ваше величество, — говорил он медленно, часто останавливаясь, подбирая слова. — Конечно, мой русский ещё далёк от совершенства… Я не думал, что мне вообще придётся его учить. Практически все образованные люди в Российской империи говорят на французском языке…

— А не образованные? — я приподнял бровь, разглядывая его. — Разве вам не интересно знать, что о вас говорят, ну, к примеру, слуги?

— Эм, — протянул он и завис. Наверное, пытался найти в своём скудном словаре те слова, которые помогут объяснить мне, что слуги — это как бы и не люди, разве что с философской точки зрения.

— Господин де Ришелье, — я вздохнул. — Вы уже бежали от одной революции, и до сих пор не поняли, что чернь нужно хотя бы слышать? Я назначу вас генерал-губернатором Одессы. Если честно, не вижу других кандидатур, которые подошли бы лучше вас. Одесса — это ваше детище без прикрас. Единственное условие: вы продолжите совершенствовать русский язык. И я надеюсь, что через год получу от вас доклад, написанный собственноручно на моём родном языке.

— Ваше величество… — начал он, а потом просто поклонился. — Я невыразимо благодарен вам. Я…

— Поберегите ваше красноречие, — прервал я его, потому что в порыве чувств Ришелье перешёл на французский язык. — Надеюсь, вы сделаете этот город истинной жемчужиной Российской империи.

— Конечно, ваше величество, у меня уже есть план развития порта…

— Никаких послаблений в налогах, — снова прервал я его. — Вы развиваете порт, создаёте карантинную зону вокруг него. Моряки с иностранных судов не будут иметь права покидать эту зону. Те, кто захочет обеспечить их досуг, вроде кабачников и весёлых девок, не будут иметь права покидать эту зону, пока не просидят две недели в карантине.

— Но… ваше величество…

— Это приказ, герцог, — я посмотрел на него довольно жёстко. — В штате должны быть крысоловы. Чтобы ни одна крыса, сбежавшая с кораблей, не смогла проникнуть в город.

— Но зачем? — удалось вклиниться Ришелье.

— Потому что я так хочу, этот ответ вас устроит? — полюбовавшись на его насупленную физиономию, я усмехнулся. — На самом деле, это рекомендуют сделать медики. Они проанализировали, как шла чума, не так давно бушевавшая в Москве, и пришли к таким вот интересным выводам. Полноценные рекомендации вам выдаст доктор Мудров. И, я вас очень прошу, господин де Ришелье, не вздумайте саботировать эти рекомендации. Иначе так получится, что вы зря учили русский язык.

— Что-то ещё, ваше величество? — Арман поджал губы.

— Да, — я посмотрел на карту дорог, потом снова повернулся к нему. — Я не потерплю рядом с собой слугу двух господ. Если вы решите покинуть Одессу и Российскую империю и вернуться во Францию, вы покинете их навсегда.

— Это… приемлемое условие, — наконец, ответил Ришелье. — Тем более что у меня нет ни малейшего желания возвращаться во Францию.

— Это пока, — ответил я и снова повернулся к карте. — Через неделю прошу предоставить мне разумный план развития города и порта, с учётом тех мер, о которых я говорил. Если я сочту их приемлемыми, то вы получите приказ о назначении и можете сразу же отправляться к месту службы.

— Благодарю вас, ваше величество, — он поклонился и направился к двери, правильно поняв, что аудиенция закончена.

— А я когда-нибудь обязательно посещу Одессу, — пробормотал я, как только дверь за герцогом закрылась. — Надо не забыть Мудрова напрячь, чтобы он составил мне сборник карантинных мероприятий. Пора уже начать их соблюдать. У нас и так людей не так чтобы много. Если ещё в эпидемиях их терять, то мы никогда наши земли не заселим и не освоим.

Мудров пришёл через десять минут. Он был на редкость серьёзен, и я сразу же понял: что-то произошло.

— Что с ними? — спросил я с порога.

— Ваше величество, не нужно так переживать, — Мудров мягко улыбнулся. — Её величество в порядке, с ребёнком тоже ничего, что вызвало бы тревогу, не происходит.

— Тогда почему у вас такое лицо… — я щёлкнул пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово, не заботясь о том, как это выглядит.

— Просто раздумываю, как донести до вашего величества, что вам лучше остаться в Москве до рождения вашего сына или дочери, — он вздохнул. — У её величества слегка повышен тонус. Не критично, нет, но длительная поездка может усугубить состояние, и вот тогда будет плохо.

— Ну, это не страшно, — я выдохнул с облегчением. — Ничего не случится, если мы задержимся здесь. Или есть что-то ещё?

— Да, — Мудров замялся, явно не зная, как до меня донести свою следующую рекомендацию. — В общем, вам лучше ночевать в отдельной спальне, — наконец, выпалил он.

— Та-а-а-к, — протянул я, с подозрением глядя на медика. — Матвей Яковлевич, а вы говорили об этом её величеству?

— Нет, — он для наглядности даже головой покачал. — Я деликатно промолчал и решил сообщить вашему величеству.

— Просто отлично, — я почувствовал, как на меня начинает накатывать самая аристократичная болезнь в мире — мигрень. — Матвей Яковлевич, у меня для вас задание. Вы должны чётко и понятно расписать правила создания карантинных зон. По пунктам. Например, первое — оградить карантинную зону вокруг портов; второе — запретить иностранным морякам покидать эту карантинную зону и так далее. Надеюсь, составляя эти правила, вы не будете ни о чём деликатно умалчивать, — добавил я деловито.

— Разумеется, ваше величество, всё будет сделано, — Мудров задумался, а потом решил спросить. — А зачем вам нужны такие рекомендации, да ещё и написанные простым языком?

— Чтобы губернаторам выслать, особенно в пограничные губернии, — любезно ответил я. — А так как они люди в основном военные, то рекомендации должны быть оформлены в форме приказа и не иметь двойного толкования.

— Вы шутите, ваше величество, — Мудров нахмурился.

— Ну что вы, Матвей Яковлевич, какие тут могут быть шутки? К тому же вы сами говорили, что уже разработали простые и доступные правила, которые помогут нам избежать эпидемий, — я сложил руки за спиной, сцепив пальцы.

— Да, разумеется. Так я пойду, ваше величество? — спросил он, покосившись на дверь. Наверное, ему мой тон всё-таки не слишком понравился.

— Идите, я вас не задерживаю, — и я в очередной раз мило улыбнулся. Дверь за ним закрылась, и я интенсивно протёр лицо руками, простонав: — Что за хренов день.

Я направился к двери, когда вошёл Илья. По его лицу я сразу понял, что он хочет меня добить. Всё оказалось страшно для Васильевой, но не страшно для меня. Я даже разрешил выделить ей две комнаты во дворце.

— Спасибо, ваше величество, — тихо поблагодарил меня Скворцов.

— Брось, у этой дамы есть связи, секретарь императора ей благоволит, — ответил я и усмехнулся. Илья немного покраснел, но ничего не сказал. — Что насчёт пожара думаешь?

— Мы с Крынкиным думаем, что это пасынок Дарьи Ивановны дом поджёг, — мрачно сказал Илья.

— Возможно, — я задумался. — А может быть, и нет. Надеюсь, вы разберётесь. Иди устраивай свою подопечную, а то как-то неудобно получается. Я радею за нравственность, а мой секретарь очаровательную вдовушку в своих комнатах селит. Ну а мне нужно будет сейчас каким-то образом объяснить любимой женщине, почему мы должны будем спать раздельно и не испортить при этом отношения.

Глава 18

— Саша, вы слышали новость? — князь Голицын приветствовал вошедшего в столовую Краснова. — Хотя откуда, вы же не были вчера на вечере у принцессы де Тарант.

— И что за новости, Александр Николаевич? — спросил вошедший следом за Красновым Крюков. Он вчера тоже остался дома, имитируя бурную заботу о внезапно заболевшем друге. Потому что только внезапной болезнью Саша мог отговориться от настойчивых приглашений принцессы.

— О, присаживайтесь, омлет сегодня как никогда удался, — быстро заговорил Голицын. — Да, Саша, с вами всё в порядке? Ваша болезнь…

— Всё в полном порядке, — перебил его Краснов. — Небольшой насморк, но всё уже к ночи прошло, а крепкий сон вылечил меня окончательно. Так что за новости?

— Герцог Энгиенский собирается ехать в Бельфор, — заговорщицким голосом ответил Голицын.

— Зачем? — Краснов невольно нахмурился.

— Я не знаю подробностей, но поговаривают, что его высочество пребывал в последние пару дней в сильнейшем волнении. Опять-таки, по слухам, его возлюбленную похитили с целью выкупа, и он сейчас хочет мчаться к ней на выручку, — Голицын сел прямо и потянулся за кофе.

— Которую из его возлюбленных похитили? — Крюков, наоборот, подался вперёд, а Голицын внезапно замер, наморщил лоб, а потом развёл руками.

— Я не знаю, Леонид. Это на самом деле так странно. Уж не думаете же вы, что это как-то связано с теми слухами, которые распускает принцесса де Тарант о том, что герцога планируют похитить и казнить? — Голицын невольно нахмурился.

— Я никак не могу понять, чем нам будет грозить смерть одного из Бурбонов, — простонал Краснов, схватившись за голову.

Все эти интриги были выше его понимания. Так хорошо было быть простым военным офицером… Он выпрямился. Нет, не для того он поехал вопреки приказам старших офицеров сопровождать его величество в ту страшную ночь, когда скончался Павел Петрович. Он не просто декоративное украшение при императоре, как про него злословят злые языки.

— Это навсегда рассорит Наполеона с Бурбонами, — медленно произнёс Крюков, что-то просчитывая, нахмурившись.

— А ещё даст повод принцу Уэльскому создать новую коалицию против Франции, — сказал Голицын, кивнув своим мыслям. — И его величество Александр Павлович не сможет игнорировать это гнусное преступление.

— Допустим, его величеству сильно наплевать на этого герцога, которого он в глаза не видел, — пробормотал Краснов себе под нос и добавил мысленно: «Но зачем-то он меня сюда отправил?».

— Если всё так очевидно, зачем Наполеон идёт на это? — Крюков хмуро посмотрел на Краснова. — Он же должен понимать, чем всё может закончиться. Тем более что этот герцог только и делает, что балы устраивает да за юбками волочится.

— Говорят, что они соперники в любовных отношениях, — заметил Голицын.

— Что за чушь, — Краснов отмахнулся от этого предположения. — Если только герцог наставил Наполеону рога с Жозефиной. Но это вряд ли. В этом случае он до Бадена бы не доехал. Вот что, мы с Лёней, пожалуй, съездим до Бельфора. Полюбуемся видами. Мне жутко интересно посмотреть на возлюбленную герцога, ради которой он решился на подобный… эм… подвиг, да, подвиг.

— Да, мне тоже интересно, какая именно из возлюбленных герцога удостоилась чести быть похищенной, — почти пропел Крюков, намазывая хлеб маслом. — Вот сразу после завтрака и поедем.

Они ещё не поели, как князь Голицын попрощался с ними и вышел из столовой. Краснов и Крюков остались одни.

— Что конкретно приказал тебе его величество? — напряжённо спросил Лёня.

— Если ты сейчас о том, должен ли я спасать герцога, то нет, не должен, — Краснов покачал головой. — Я правда не знаю, что нам делать.

— Поедем, а там посмотрим, — махнул рукой Крюков. — Им явно нужна причина, чтобы провести задержание. Герцог — это загулявший поручик. Уж какие-никакие бумаги у похитителей должны быть. — И он, мечтательно улыбнувшись, щёлкнул суставами пальцев. — В конце концов, Макаров меня за этим и помиловал, чтобы я его разными важными бумагами снабжал, а Александр Семёнович не мог заскучать ненароком. Вот и посмотрим, на что я годен.

Краснов на это ничего не сказал, только внимательно посмотрел на своего попутчика. Он до конца не верил, что его сопровождает вор, но именно сейчас начал понимать, возможно, это правда. И он надеялся, что ещё до приезда в Бельфор им удастся понять, на что же рассчитывал Александр Павлович, посылая их в Баден.

* * *

Следователь Московской Городской управы Крынкин Лев Фроймович вошёл в дом сына покойного мужа Дарьи Васильевой. Открыл ему нестарый ещё слуга, настороженно поглядывая на мужчину, представившегося следователем. Только вот следователь это или нет, ему-то, Степану, откуда знать? У господина Крынкина на лбу не написано, что он следователь. Вот он сам, Степан, вполне может личным слугой государя-императора назваться, но это же не значит, что так оно и есть.

Всё это крупными буквами было написано на лице стоявшего перед Крынкиным слуги, и Лев Фроймович поймал себя на мысли, что нужно какой-то отличительный знак придумать, чтобы все, даже неграмотные крестьяне, увидев этот знак, знали точно — перед ними именно полицейский. Надо будет Архарову эту задумку рассказать. Николай Петрович ой как охоч до всего нового, что позволит ему наладить работу полиции. Крынкин знал, что единственное, чего боялся Архаров — не успеть. Старым он себя считал, вот и торопился сделать побольше. Так что идея со знаком полицейским долго в столе лежать и пылиться точно не будет.

Крынкин уже успел себе представить, как будет этот знак выглядеть, а слуга всё ещё стоял столбом перед ним и не делал ни малейшего движения, чтобы хозяину доложить о посетителе. В конце концов, Крынкин не выдержал.

— Ну, и долго мы ещё будем вот так стоять и смотреть друг на друга? — резко спросил он у попятившегося слуги. — Хозяину доложи обо мне.

— Так ведь Пётр Афанасьевич ночью уже заявился, еле на ногах держался, — ответил ему Степан. — Пригрозил в морду дать, ежели разбужу его.

— А разве ему на службу сегодня не нужно? — поджав губы спросил Крынкин.

— Ну, так он часто так остаётся. Потом больным сказывается, — пробормотал Степан.

— Где его спальня? — Крынкину надоел этот разговор, и этот Васильев. У него было очень много своих дел, и больным перед Архаровым сказаться не получится. Если только мёртвым, да и то не факт, что добрым словом Николай Петрович помянет за то, что службу вот так бросил.

— Так ведь… — начал Степан, но тут Крынкин схватил его за шиворот и прошипел:

— Веди меня к хозяину в спальню, или богом клянусь, в следующий раз я выпрошу у Щедрова Клима Олеговича роту гвардейцев и уже с ними приду сюда Петра Афанасьевича из постели вытаскивать. Не веришь?

— Верю, барин, как не поверить-то, — запричитал Степан и резво побежал в направлении хозяйской спальни.

Крынкин пошёл за ним, едва поспевая. В спальне, находящейся в конце тёмного коридора, стоял тяжёлый запах перегара. Следователь отпустил Степана и вошёл, с брезгливой гримасой на лице разглядывая лежащее на кровати тело. Васильев как пришёл домой ночью, так и упал лицом в подушку, даже не раздевшись. Пётр издавал храп и на появление в комнате постороннего человека никак не отреагировал. Тогда Крынкин подошёл к окнам и рывком отодвинул тяжёлые шторы, а после и вовсе приоткрыл окно, запуская в комнату немного света и морозного свежего воздуха.

Тело на кровати зашевелилось, когда солнечный лучик пробежал по его лицу. Васильев приоткрыл один глаз и тут же потянулся за кружкой рассола, стоявшей на табурете рядом с кроватью. Выпив содержимое кружки, он со стуком поставил её на стол и просипел:

— Стёпка, сукин сын, я же приказывал не будить меня!

— Вас разбудил не Степан, — холодно ответил ему Крынкин. — Напротив, ваш Степан всеми силами пытался меня удержать от столь раннего визита.

— О, господин Крынкин, — протянул Васильев. — Какими судьбами? Я ещё не все штрафы заплатил?

— Боюсь, Пётр Афанасьевич, вы на этот раз не отделаетесь штрафом, — покачал головой следователь. — Поджог в самом центре Москвы, это я вам скажу… И хорошо ещё, что никто не пострадал, и пожарные Ивана Саввича не позволили огню на соседний дом перекинуться. Так что, найдите в себе жизненные силы и поднимайтесь. В Городскую управу поедем, чтобы и Николай Петрович Архаров мог к нашей беседе присоединиться, ежели на то его воля будет.

— Какой пожар? О чём вы говорите? — Васильев подорвался с кровати, но тут же рухнул на неё, хватаясь за голову. — Я ни о каком пожаре не знаю!

— То есть, вы утверждаете, что не поджигали вчера дом вдовы вашего отца? — Крынкин невольно нахмурился. Он-то считал, что это дело не будет висеть на нём мёртвым грузом, и раскроется быстро с предоставлением преступника в суд. Но что-то в голосе ещё не до конца протрезвевшего Васильева заставляло как минимум прислушиваться к его словам.

— А что, у Дашки дом сгорел? — в голосе Петра слышалась паника напополам со злорадством. — Так я ни при чём, — он развёл руками. — Не мог я дом этот проклятущий поджечь. Я с друзьями провёл весь вечер и часть ночи в Московском благородном собрании за игрой в твист. Даже до ветру отлучался лишь дважды и быстро возвращался. Мне дико везло, и я сумел отыграть всё то, что пришлось из-за козней этой змеи отдать, которая меня обвинила во всех смертных грехах!

— А, так это не вы ворвались в дом, разбив окно, и напали на Илью Афанасьевича, это вас мачеха оболгала, — Крынкин покачал головой. — Собирайтесь, поедем в Городскую управу. Я проверю ваши слова. Если всё это соответствует действительности, то вы поедете домой отсыпаться, ну а если нет, то не обессудьте, — и Крынкин развёл руками.

— А зачем мне куда-то ехать? — голос Васильева задребезжал от страха. — Я и здесь подождать могу…

— Что не сбежали вы, Пётр Афанасьевич, зачем же ещё? — ласково улыбнулся Крынкин. — У меня дел по горло, и я не собираюсь тратить редкие минуты отдыха, гоняясь за вами. Или вы сразу к Климу Олеговичу хотите отправиться? Поздороваться, о ваших общих делах вспомнить?

Услышав про Щедрова, Васильев вздрогнул, и сразу же поднялся на ноги, выражая полную готовность следовать за Крынкиным. При этом он чувствовал за собой правду и боялся только одного, что никто не станет ничего выяснять, а попросту обвинят, повесив на него всех собак. Но обошлось. Для Васильева всё обошлось. Крынкин в течение двух часов всё проверил и отпустил Петра Афанасьевича восвояси.

— Так, что же это получается? — Лев Фроймович сидел за столом в глубокой задумчивости и рисовал пером горящий дом. — Если не Васильев виноват, то кто? Кому понадобилось сжигать дом молодой вдовы? Неудачливый поклонник, решивший, что у неё не будет выбора, кроме как прийти к нему жить? Так, стоп, — Крынкин выпрямился. — Дарья переехала во дворец. О том, что Скворцов к ней по каким-то вопросам частенько наведывается, знает половина Москвы. И есть большая вероятность, что Илья похлопочет у императора за временное размещение погорелицы. Да, нет, бред, — он помотал головой, но червячок сомнения всё-таки засел в голове. — Надо со Скворцовым поговорить, — наконец, принял решение Крынкин, решительно поднялся из-за стола, чтобы поехать в Коломенское.

* * *

Я собирался в театр Шереметьева в Останкино. Граф прислал приглашение на премьеру заказанного мною спектакля, хоть и пребывал в уверенности, что она полностью и безоговорочно провалится. Поэтому я решил принять это приглашение, чтобы всем своим видом выражать восторг, добавляя пьесе популярности. Ну а как же? Если император стоя хлопает и кричит: «Браво!», то наверняка в этом что-то есть, не правда ли?

— Как я и предсказывал, ваше величество, иностранные купцы начали орать из-за изъятия золотых монет. Говорят, что это нечестно и что мы так не договаривались, — пока мой личный слуга Кириллов помогал мне надевать очередной мундир, от которых меня уже тошнить начинает, мой казначей с постной миной совершал вечерний доклад. Это был последний доклад на сегодня, и я решил совместить его со сборами в театр.

— Эти договорённости были зафиксированы при составлении договоров? — спросил я, разглядывая себя в зеркале.

— Нет, ваше величество, тем более что подобное не вполне законно…

— Тогда о чём вообще может идти речь? — я чуть сместился, чтобы видеть в зеркале ещё и его. — Если расчёт исключительно золотом нигде официально не указан, а расчёт конкретным золотом считается слегка противозаконным?

— Проблема в стоимости серебра, — быстро ответил Алексей Иванович. — Она в Европе существенно ниже, чем у нас. Купцы теряют существенную часть прибыли. Да ещё и таможенные тарифы поднялись. Многие грозят, что не будут товары поставлять…

— Я предложил им прекрасный вариант компенсации, — прервал я его. — Если они заткнутся и перестанут ныть о золоте и ещё до прохождения таможни подпишут согласие на то, что будут получать расчёт в серебре, то тариф для них останется прежним, ну а нет… Кто виноват в этом случае в их утерянной прибыли? — наши глаза в зеркале встретились. — И, знаете, Алексей Иванович, кто предпочитает золоту серебро? Цинцы. Может быть, пора каким-то образом начать расширять торговлю с Китаем? Они наши восточные соседи, как-никак. В Индию нас англичане не пустят, это понятно. Но с Китаем-то можно попробовать договориться об увеличении объёмов? Или у нас с Сибири предприимчивых купцов мало?

— Уж кто-кто, а слишком предприимчивые купцы в Сибири точно найдутся, — хмыкнул Алексей Иванович. — Продукция разная. И в той же Англии она лучше по качеству.

— Это да, тут не поспоришь, — я потёр подбородок. — Скажи мне, только честно, ничего не утаивая, а в изготовлении чего мы не сможем того же качества добиться, что и англичане?

— Сукно, — он махнул рукой. — Сталь опять же. Ну а остальное… Да чёрт его знает. Если секрет изготовление той же стали будет известен.

— А почему он нам неизвестен, Алексей Иванович? — я так улыбнулся, что Васильев отшатнулся. — Почему у нас нет по десятку молодых и глазастых парней на каждой английской мануфактуре, которая хоть что-то собой представляет? Почему рядом с каждым промышленником не трётся приказчик, внимающий каждому его слову, аккуратно всё записывающий, и только мечтающий о том, как бы вернуться на родину и передать эти драгоценные сведения?

— Ну, это… Как-то это звучит… Да кто же вообще на такую подлость идёт? — он закатил глаза.

— Все, — резко ответил я. — На такую подлость идут все, кто не хочет в итоге покупать сталь втридорога, чеканя незаконные монеты с большим содержанием золота. И нет, я не думаю, что в производстве тех же англичан есть что-то очень сложное и невыполнимое настолько, что мы не сможем это повторить. И это касается не только англичан, Алексей Иванович. Может, хватит уже пытаться привлекать к себе иностранцев с сомнительной репутацией и непонятными талантами? Пётр Великий для чего молодёжь отправлял учиться?

— Это очень хороший вопрос, но, наверное, больше философский, — пробормотал Васильев, я только покосился на него.

— В общем, так, Алексей Иванович, составьте список тех товаров, без которых мы ну никак не сможем пока обойтись. Вот вообще никак. Каждый пункт отдельно рассмотрим. И по каждому будем решать, что делать и как поступить. Но золото должно быть изъято из расчётов полностью! Надеюсь, вы понимаете, что только подготовка к денежной реформе займёт годы, а то и десятки лет. Но когда она завершится, нам не нужно будет чеканить непонятные золотые дукаты, наши монеты будут и так с радостью принимать. А если всё совсем правильно сделаем, то не только монеты, но и наши кредитные билеты будет с не меньшей радостью принимать к расчётам, и не устраивать истерик! — Высказавшись, я зло одёрнул мундир.

— Но что будем делать с теми, кто отказывается…

— Посылать лесом, — твёрдо сказал я. — В данной ситуации это им более важно что-то нам продать, чем нам что-то купить. Возьмём, к примеру, чай. На кой-чёрт нам покупать английский чай, который никакого отношения к Англии не имеет? Китай, Алексей Иванович, только Китай.

— Но Англия — наш союзник…

— С каких это пор? — я скривился. — После того как они, не сказав ни слова, разорвали все договорённости и заключили союз с Францией, у кого-то хватит наглости назвать короля Георга моим союзником?

— Повышение пошлин, отказ рассчитываться золотом, запрет на ввоз чая, — начал перечислять Васильев. — Вам не кажется, что англичане подумают, что это своеобразная месть за этот союз с Францией?

— Почему кажется, когда я знаю, что именно так они и подумают? — я пожал плечами.

— А они в ответ не поднимут тарифы на нашу пеньку? — он смотрел на меня прищурившись.

— Пускай поднимают, — я пожал плечами. — А мы поднимем цены. У нас пенька и так самая дешёвая. Англичане или сделают вид, что всё нормально и ничего не происходит, или будут покупать пеньку по более высокой цене, или искать других продавцов. В последних двух случаях их корабли станут гораздо дороже. А им, как ни крути, корабли нужны гораздо больше, чем нам сукно отменного качества. Мы-то можем потерпеть, пока всё не уляжется, а вот та же Индия терпеть не будет и мигом избавится от их навязчивого внимания. И, Алексей Иванович, не забудьте людишек послать шпионами за промышленными тонкостями. Я в это даже деньгами впишусь, но мне нужен будет результат, сами понимаете.

— Слушаюсь, ваше величество, — в голосе Алексея Ивановича звучала изрядная доля скепсиса.

— Алексей Иванович, а вы, случайно, не являетесь родственником протеже Скворцова Васильевой Дарьи Ивановны? — спросил я, поворачиваясь к нему лицом.

— Эм, не припомню, — он развёл руками. — Васильевых много, может, в каком-то колене и родственники, а что?

— Да так, ничего, — я подошёл к столу, взял с него письмо и протянул Васильеву. — Полюбуйтесь, что мне Мертенс Александр Андреевич отписал. Пишет, что откупщики последний стыд потеряли и пытаются ему, генерал-губернатору Тверской губернии, указывать, что делать. А всё потому, что чуть ли не миллионами ворочают.

— Эм, — протянул Васильев. — И что же вы хотите сделать, ваше величество?

— Я? — я удивлённо посмотрел на него. — Я хочу, Алексей Иванович, чтобы вы посчитали и показали бы мне, сколько мы получаем с откупщиков, и сколько могли бы получать, продавая алкоголь напрямую.

— Но от монополии на алкоголь ушли при вашей венценосной бабке, Екатерине Алексеевне…

— Я не спрашиваю, когда она была отменена, я спрашиваю, как будет выгоднее казне, — в который раз перебил я Васильева. — Если так окажется, что откупщики выгоднее государству, то стоит подумать о дополнительном налоге для них, вы не находите? Потому что у меня как-то плохо укладываются в голове эти два понятия: откупщик и получаемые им миллионы, благодаря которым они пасть открывают и поучают генерал-губернаторов. Я ясно выражаюсь?

— Да, ваше величество, — Васильев опустил голову.

— Отлично, в таком случае не смею вас больше задерживать, Алексей Иванович.

Васильев убрался, а я настроился на то, чтобы насладиться вечером в обществе жены. Лиза восприняла новость о том, что мы будем спать раздельно, без энтузиазма, но и без истерик. Она, похоже, прекрасно понимала, что так для ребёнка будет лучше.

Мы снова расположились в роскошной ложе. Первый акт подходил к концу, и я даже увлёкся, надо сказать. Мне особенно бравый следователь Тайной экспедиции понравился. Этакая смесь Д’Артаньяна и комиссара Мегрэ. Зрители не знали, как реагировать на представление, и часто оборачивались к нашей ложе. Но, видя мою заинтересованность, начали посматривать на сцену с большим любопытством.

И тут в середине зала со стула вскочил какой-то поручик и что-то заорал, а потом поднял руку и… Выстрел, благодаря прекрасной акустике, было слышно очень хорошо. Но я даже сначала не понял, что произошло. Просто что-то горячее пролетело мимо, задев кожу на щеке и вонзившись в стену позади меня. Лиза закричала и вскочила, но тут же упала на пол, куда её завалил дюжий гвардеец. Второй сбил меня со стула, навалившись всем телом, а где-то в коридоре орал Бобров.

У меня же в голове билась только одна мысль: почему именно сейчас? Я же ещё практически ничего не успел сделать? Почему, мать вашу, сейчас?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Александр. Том 3

Content

Александр. Том 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene