Каринн Джейд

Дом астролога

© Я. К. Забелина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Иэну, Люку и Кайлер.

Ни один дом, даже «Дом астролога», не будет настоящим домом без вас.

Спасибо за каждый день и за каждую авантюру.

Все, что не осознается, возвращается к нам в виде судьбы.

Карл Густав Юнг

Воскресенье. Последний день

В доме царит беспорядок.

На кухне над миской с гниющими фруктами на столе жужжит муха. Кофеварка эспрессо залита кофейной гущей. Дверца холодильника приоткрыта, о чем он сигнализирует неприятным писком.

Посреди прихожей валяется кроссовка «Голден гус» седьмого размера, ее шнурки растянуты и в узлах. Она выделяется из стройного ряда лоферов для вождения и туфель на танкетке, аккуратно расставленных возле двери.

На одной из полок любовно собранной библиотеки зияет дыра – выдернули целую стопку книг. Дорожка из романов, словно слезы, тянется из библиотеки в гостиную. На диване, будто конфетти, валяются вырванные из корешка страницы. Окна дребезжат от ветра.

За стенами викторианского дома бушует шторм. Молния, быстрая и пронзительная, как прозрение, прошивает небо до самой земли. Раздается раскат грома, яростный, как битва, которая кипит снаружи.

Их осталось шестеро. Они пробираются по заднему двору, словно в плохо поставленном балете, на цыпочках преодолевая свои запутанные желания, ненадежные привязанности и переменчивые эмоции. Хаос бури ничто по сравнению с охватившей их яростью. Эти люди куда опаснее погоды.

Все признаки указывают на то, что жизнь изменится в следующее мгновение, но астролог вряд ли с этим согласилась бы. Она сказала бы, что все, что произошло в 16:44 в воскресенье, 25 августа, развивалось, набирало силу и обретало форму на протяжении долгого времени. С момента их приезда прошло два дня. С того рокового звонка – шесть месяцев. И завершились десять лет боли.

Жизнь не изменилась в тот миг. Просто наступил момент. Момент, который подтолкнул одного из них к убийству.

Двумя днями ранее. Пятница. День приезда

Рини

Еще в детском саду, до того как я узнала о натальных картах и предопределенности смерти, когда у меня были мама, папа и старшая сестра, я усвоила важный жизненный урок: бери, что досталось, и будь довольна.

Тот, кто готов заплатить по моим расценкам за астрологический ретрит в «Звездной гавани», вероятно, никогда не слышал эту простую истину. В частности, группа выходного дня, которую я жду, скорее всего, получила противоположный урок.

В своем кабинете в главном доме я раскладываю на столе папки с документами на каждого из гостей и зажигаю ванильно-имбирную свечу, чтобы сведения об этих восьми мужчинах и женщинах стали частью моего собственного знания.

Адам и его сестра Марго учились в школе Хораса Манна, затем в Йеле, потом в Колумбийском университете: она – на юридическом, он – на журналистском. Я представляю, как их преподаватели бойко читают лекции о том, что не обязательно принимать то, что дает тебе мир. Что они могут – нет, должны – продолжать разрабатывать стратегии и вести переговоры, пока не получат именно то, что хотят. Carpe diem[1].

Они даже не представляют, какая это привилегия – жить так.

Жизненные пути жены Адама, Эйми, и мужа Марго, Теда, схожи. Эйми родилась и выросла на Манхэттене. А Тед, выходец из рабочего класса, напрочь позабыл о своих корнях двадцать один год назад, когда поступил в Йельский университет, а благодаря удачному браку достиг высот, на которые не смог бы взобраться в одиночку.

Тед работает в банке «Голдман Сакс» вместе с другим гостем, Риком. Жена Рика, Иден, велнес-инфлюенсер, специалист по оздоровлению богатых и знаменитых, к ней прислушиваются все актрисы, когда-либо получавшие «Оскар». Можно подумать, будто регулярное употребление свежевыжатого сока гарантирует получение золотой статуэтки.

Следующая гостья – женщина по имени Фарах, довольно известный акушер-гинеколог, о чем я и понятия не имела. Она не так популярна, как Иден, но исследования показали, что она принимала роды у тех, чье семейное состояние больше, чем у девяносто девяти процентов работающих взрослых в стране. После утробы матери, где зреет следующее поколение обладателей привилегий, Фарах – первая, кому позволено их коснуться. Ее муж Джо – местный политик, нацеленный на Белый дом. Судя по новостям, он настолько харизматичен, насколько и безжалостен.

Возможно, это самая влиятельная группа, которую я когда-либо принимала, и все же это не меняет моих планов на выходные.

Телефон писком информирует о новом сообщении, и я слишком быстро хватаюсь за него, роняя на пол ручку. Она откатывается на шесть дюймов к востоку. Если бы моя старшая сестра Энди была здесь, то спросила бы, почему я до сих пор не позвала Эрика и не попросила его осмотреть пол. Наклон может указывать на прогнившую балку, – я это знаю. Энди бы отметила, что знать о проблеме – не значит решить ее. Правда, статус Эрика, не только моего подрядчика, но и моего бывшего парня, все осложняет.

Немного нервничая, я поднимаю ручку и просматриваю сообщение от Марго, организатора группы:

Подтвердите, что подушки из полиэстера (или лучше из латекса), у моего брата аллергия на перья.

Если бы Марго и ее команда усвоили правильные уроки в тех престижных школах, то подумали бы о своем долге сделать мир лучше, чем он есть на самом деле. Вместо этого они узнали, что лучше спят на гипоаллергенных подушках. Я оставляю ее сообщение непрочитанным. Мы разберемся с этим, когда она приедет.

Кем бы ни были мои гости, я всегда сохраняю приятную улыбку и ровный тон. Это негласный кодекс поведения хозяйки. Гости чего-то требуют, я киваю, и мы называем это «отдыхом», а не «исполнением договора о предоставлении услуг». Большинство гостей обычно самостоятельно решают свои мелкие проблемы, но, похоже, к Марго мне придется применить правило: лимит – три запроса в день.

Думаю, я за всю жизнь вряд ли трижды обращалась к кому-либо с просьбой, не говоря уже о трех за один день. Я начала подрабатывать в шестнадцать лет, используя удостоверение личности Энди, и вскоре бросила школу, чтобы помогать оплачивать счета. Два года спустя, утром в день моего восемнадцатилетия, мама вручила мне купчую на три акра прибрежной собственности в Норт-Форке на Лонг-Айленде. Собственность была передана в доверительное управление для Энди и меня нашим отсутствующим отцом, что стало его самым грандиозным жестом раскаяния.

В тот день я сказалась больной в закусочной, где работала, и мы с Энди поехали осматривать участок. Не нужно было быть строительным инспектором, чтобы понять: дом площадью 7500 квадратных футов непригоден для жилья. Окна разбиты, крыша покосилась, а бóльшая часть черепицы и сайдинга отсутствовала.

Бери, что досталось, и будь довольна.

Я больше никогда не слышала об отце. По закону я, его младшая дочь, была совершеннолетней. Его обязательства по поддержке, какими бы незначительными они ни были, закончились. С днем рождения меня!

Я не стала продавать дом как земельный участок, хотя именно это предлагал нанятый моим отцом юрист, занимавшийся переоформлением имущества. Я даже не рассматривала это предложение, потому что в этой развалюхе увидела билет в лучшую жизнь для нас с Энди. Я сняла все деньги, которые заработала и не отдала матери, и потратила их на переезд в Гринпорт и ремонт, необходимый для того, чтобы превратить разрушающуюся красоту в арендуемый загородный дом.

Быстро выяснив, что моих сбережений недостаточно, я проявила в новом городе старую черту характера – подсуетилась. И устроилась официанткой в ресторан морепродуктов «У Клаудио». Я работала, а Энди смотрела на YouTube обучающие ролики по сантехнике и гипсокартону. Мы выживали на двадцати различных видах пасты, а в свободное время листали Pinterest в поисках идей для отделки и декора.

Благодаря упорству и поддержке, со многими ошибками и одним подрядчиком, ставшим моим бойфрендом, мы восстановили дом в его оригинальном викторианском стиле. За три года мы добавили современные и практичные элементы, такие как система кондиционирования и окна от пола до потолка, из которых открывается вид на море. Однако всего этого оказалось недостаточно.

Я вынашивала такие радужные планы, так усердно трудилась и вкладывала душу в ремонт, что была разочарована, когда мои буколические снимки принесли лишь заказы на выходные. В то первое лето, когда мы начали работать, нам так и не удалось свести концы с концами, и к четвертому июля мне пришлось возвращаться в ресторан «У Клаудио» и выпрашивать свои смены обратно. Но стало еще хуже.

Той зимой в доме прорвало трубу, хлынул поток, грозивший затопить подвал. Требовался большой ремонт, с которым мы не могли справиться, а с деньгами было туго. Я позвонила добрейшему сантехнику и предложила ему составить астрологический прогноз – эту дисциплину я изучала с четырнадцати лет – в обмен на работу. Он отмахнулся и повесил трубку, но через час перезвонил и сказал, что, если я смогу наскрести денег на запчасти, он готов взяться при одном условии: я должна произвести впечатление на его жену. После девяностоминутного сеанса она объявила меня ведьмой (очевидно, хорошей) и тут же отправила ко мне всех своих подруг.

Остаток зимы я работала официанткой на полставки, была астрологом для местных жителей и сдавала комнаты туристам. В шутку я объединила свои роли в одну. В стоимость проживания на три ночи и более я включила астрологический обед, а тем, кто останавливался на более короткое время, предлагала приобрести астрологический прогноз по 250 долларов с человека. Тем, вторым нашим летом дом не пустовал ни дня. Несколько лет спустя одна знаменитость посетила астрологический ретрит в «Звездной гавани», и мое предприятие получило официальное признание.

Я построила успешную карьеру, располагая всего лишь обветшалым домом, интересом к астрологии и опытом работы в сфере обслуживания. Я научилась преодолевать трудности, с которыми не справился бы ни один из моих гостей. Я игнорировала послания Вселенной о том, что мне следует свернуться калачиком и отказаться от своей мечты. Я закалила свой дух. Но эти выходные станут испытанием пределов моей веры в космическое взаимодействие судьбы и свободной воли. Что произойдет и что я могу с этим поделать?

Звонкий стук входных ворот оповещает меня о прибытии первых гостей.

Я не собираюсь сдаваться.

Марго

Именно так выглядит мой рай: мягкое кресло «Адирондак» возле гигантского викторианского дома в Норт-Форке на Лонг-Айленде, где днем из каждой комнаты открывается потрясающий вид на океан, а вечером, после того как мы полюбуемся закатом, нас согреет тепло дровяного камина, умело разожженного владелицей дома, чтобы уберечь нас от заноз. Гарантированные уютные вечера, как и обещала хозяйка рая Рини.

– Разве это не потрясающе? – Я сую свой смартфон мужу.

– Марго, мы будем там через пять минут, – говорит Тед.

– Ненавижу ждать, – раздражаюсь я, закрываю Instagram[2] и бросаю телефон в сумочку, но на заблокированном экране успевает высветиться дата. – Не могу поверить, что в эти выходные исполняется двадцать семь лет с тех пор, как умерли мои родители.

Тед отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть, как там я.

– Это долгий срок, но в то же время и нет?

Я киваю. Прошло двадцать семь лет, а я все еще вижу, как мой отец смеется над моими не по годам мудрыми монологами о жизни. Прошло двадцать семь лет, а я все еще задаюсь вопросом, может ли моя мама гордиться мной.

– Странно, этот год кажется мне трудным. Двадцать семь лет – это так непримечательно.

– Горе не подчиняется временнóй шкале.

Мой многострадальный муж улыбается, не отрывая взгляда от дороги. Его высокая коренастая фигура и эмоциональная стабильность – якоря в нашем неспокойном море. В последнее время нас здорово потрепало. В эти выходные ситуация изменится.

Об астрологическом ретрите в «Звездной гавани» я узнала благодаря случайной рекламе в социальных сетях. И после очередного месяца неудачных тестов на беременность я импульсивно забронировала его на последние выходные лета, которые стали доступны из-за неожиданной отмены. Каким-то образом у нас у всех эти дни оказались свободными. Это было похоже на судьбу.

Судьба. В свои двадцать с небольшим я бы заявила, что судьба – это отговорка для лентяев, которые не хотят трудиться, чтобы получить желаемое. Однако, по мере того как я становлюсь старше и совпадения перестают казаться случайными, меня то и дело посещает мысль, не упускаю ли я из виду что-то неосязаемое, но необходимое для достижения цели. Возможно, ответ кроется в звездах, как обещает Рини.

Я все еще не уверена, что верю в астрологию, но я близка к отчаянию. У меня накопились вопросы, на которые мне нужны ответы. Отзывы о «Звездной гавани», полные восхищения астрологической точностью Рини, для меня так же важны, как сияние закатного солнца над водой. Те, кто приезжал туда, хвастались, что возвращаются из года в год, чтобы в равной степени расслабиться и понять смысл жизни. Тед считал, что включенные в программу астрологические чтения – не более чем салонный трюк, но я отнеслась к этому серьезно.

В эти выходные я обеспечу свое будущее: услышу, что рожу ребенка и верну брата.

Навигатор в машине предупреждает нас, что пункт назначения находится в тысяче футов впереди. Тед сворачивает налево на подъездную дорожку с указателем «Звездная гавань. Астрологический ретрит». Он сжимает мою ладонь, пока мы ждем, глядя, как медленно открываются буковые ворота.

– Это чтобы в сад не проникли олени, – сообщаю я, повторяя слова хозяйки.

– Хорошо, поскольку больше они ни на что не годятся, – говорит он, целуя тыльную сторону моей ладони.

Ворота высокие, но непрочные, механика у них не сложнее рычага с задвижкой. Кажется, они разлетятся вдребезги, если Тед нажмет на газ и пронесется прямо сквозь них. А мы ездим на очень скромной «ауди».

За воротами видна длинная красивая подъездная дорожка, посыпанная гравием, – речка из мелкой белой гальки с коричневыми крапинками, похожая на мои любимые жареные маршмеллоу. Края выложены кирпичами из светло-серого камня.

Тед едва успевает снять ногу с тормоза, как ворота полностью раздвигаются, и мы видим пышную растительность. Вскоре вдали, словно вырастая из сверкающего океана, появляется белый дом в викторианском стиле. Строение с черными ставнями, черной крышей и круглыми башенками. Рассматривая его в телефоне по дороге на восток, я была слегка разочарована тем, что «Звездная гавань» не окрашена в цвета пасхального яйца – бирюзовый и фиолетовый с солнечно-желтым оттенком, – как некоторые другие дома, которые мы проезжали. Но, по правде говоря, я предпочитаю сочетание черного с белым.

После трех с половиной часов в дороге мои ноги прилипли к кожаному сиденью, но я распахиваю дверцу и выбираюсь из машины. Поднимаю руки над головой и вытягиваюсь во весь рост. Позади нас стоит крошечный коттедж, в котором, вероятно, живет хозяйка.

– Обернись и полюбуйся видом, – говорит Тед.

Ухоженная лужайка простирается на сотни ярдов до сверкающей голубой воды. Вечнозеленые деревья на востоке и западе заслоняют соседей. До далекой береговой линии Коннектикута двадцать три морские мили. Тед обнимает меня за талию, и я прижимаюсь к нему. Кажется, мы единственные люди на земле.

– Здравствуйте, – окликает нас молодая женщина.

Она стоит у парадного входа в дом. Двойные двери сделаны из темного дерева с рельефными стеклянными панелями, на которых выгравирован мотив виноградной лозы. Над ними красуется навес, увитый зеленью. Он еще более потрясающий, чем на фотографиях.

– Рини?

– Да. Ри-ни, сокращенно от Серены, – говорит она.

По телефону я представляла себе чопорную, надменную женщину, которая считает себя «утонченной». И если бы мне пришлось угадывать, я сказала бы, что ей больше моих тридцати семи. Что она намного старше. Опустевшее гнездо. Но реальная Рини выглядит так, будто едва ли может легально покупать алкоголь.

– Добро пожаловать в «Звездную гавань», мистер и миссис Флинн, – говорит она.

Я оформляла заказ, поэтому она думает, что моя фамилия – это и фамилия Теда тоже.

– Пожалуйста, зовите нас Тед и Марго, – прошу я, стараясь держаться непринужденно.

Рини открывает входную дверь и ждет, пока мы не войдем. Мой взгляд поднимается к люстре в виде канделябра, свисающей с двадцатифутового потолка. Под ней находится витая лестница, похожая на нить ДНК. Пол выложен широкой елочкой из светлого дерева. Очень элегантно.

– Здесь чудесно! – восклицаю я.

– Я проведу для вас небольшую экскурсию, а потом вы сможете устраиваться, – говорит Рини.

Мы проходим мимо широкой лестницы слева, а справа – уникальная круглая библиотека, которую я видела в посте на BookTok. Заставленная книгами всех цветов радуги от пола до потолка, она похожа на кондитерскую лавку.

– Тут наверняка понравится Адаму, – говорю я Теду, кивая на стоящие на полке книги моего брата-писателя.

Рини показывает нам классическую белую кухню с забитым продуктами холодильником, а затем величественный кабинет, где пахнет кожей и старыми учебниками.

– Здесь будут проходить приватные астрологические чтения, – объясняет Рини.

Тед заявляет, что его любимое место – игровой зал, потому что там есть бильярд и шаффлборд, а также настоящие игровые автоматы «Мисс Пакман» и «Фроггер».

Я пока не могу выбрать. Каждая комната на втором этаже оформлена в драгоценных тонах: изумрудно-зеленом, рубиново-красном, сапфирово-синем и цитриново-желтом, как в настоящем доме из игры «Клуэдо». Я замечаю, что некоторые окна маленькие и с толстыми стеклами, в то время как другие куда больше, они явно недешевые и без рам. Я спрашиваю Рини о разительном отличии.

– Эти комнаты относятся к самой старой части дома, построенной в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, – говорит она. – В этом районе Лонг-Айленда летом бывают бури, а в сезон ураганов – сильные ветры. Сейчас есть более эффективные методы защиты, но тогда у них не было другого выбора, кроме как делать окна поменьше.

Рини ведет нас мимо столовой в еще одну гостиную.

– Ух ты! – восклицаем мы с Тедом в унисон.

Главное украшение «Звездной гавани» – окна от пола до потолка. Создается впечатление, что во время прилива океан может ворваться внутрь.

– Ирония судьбы, не правда ли? Современные штрихи выгодно подчеркивают многовековую красоту природы.

– Это Атлантический океан? – спрашивает Тед.

– Пролив Лонг-Айленд, эстуарий Атлантики, – отвечает Рини. – Может, поднимемся в апартаменты?

Задняя часть дома также может похвастаться двадцатифутовыми потолками, есть там и вторая лестница, встроенная в стену в колониальном стиле, замаскированная.

– Это была лестница для прислуги? – уточняю я.

– Вы же знаете старые дома! – улыбается Рини. – Мы сохранили ее, желая проявить деликатность. Есть ли что-нибудь более неприглядное, чем тележка для уборки, загораживающая вашу комнату? Здесь вы этого не увидите.

Мы следуем за Рини к парадной лестнице в передней части дома. Я провожу рукой по гладкому мореному дереву. Наверху мы оказываемся на роскошном кремовом ковре.

– Я устрою вас в номере «Близнецы», – говорит Рини. – Уверяю вас, он лучший в доме.

Мы с Тедом киваем. Он поверит ей на слово и просто рухнет на кровать. А я удовлетворю свое любопытство, заглянув в каждую комнату до появления остальных гостей.

– На случай, если вы захотите осмотреть дом, напоминаю, что комнаты в крыле с восточной стороны лестницы закрыты для вашей группы.

– Почему? – невинно спрашиваю я.

– Потому что в этом крыле есть все, что вам нужно, – отвечает Рини с улыбкой и открывает дверь с надписью «Близнецы» и символом под ней.

Стены выкрашены в цвет морской пены, на шторах вьется яркий желто-зеленый узор. Изголовье кровати, на которой лежит пуховое одеяло цвета слоновой кости, обрамлено золотыми планками. Сделано со вкусом, в сдержанном версальском стиле, но окажись все это у вас дома, вы утомились бы от пестроты и цветов через несколько месяцев.

– Я оставлю вас здесь, мистер и миссис Флинн.

Я прочищаю горло и сообщаю:

– Вообще-то, Марго Флинн и Тед Уильямс.

Я замечаю, что Рини бросает взгляд на мой безымянный палец.

– Будет иначе, когда у вас появятся дети, – заявляет она.

– Я так не думаю, – ласково, но твердо произносит Тед.

– Все в порядке, – перебиваю я.

В обычной ситуации я ввязалась бы в длительную дискуссию, опровергая устаревшие представления о фамилиях, подкрепляющих отношение к женщинам как к собственности. Или попыталась бы выяснить, насколько обиден этот комментарий для человека, столкнувшегося с бесплодием. Но в данную поездку не приглашены ни Марго-адвокат, ни Марго-тщетно-пытающаяся-забеременеть.

К тому же Рини не незнакомка с улицы, предлагающая непрошеные советы. Ее комментарий мог быть намеком. В конце концов, она астролог, составившая мой гороскоп. Вероятно, что-то в нем вынудило ее осмелеть и сказать о моих будущих детях. Это, должно быть, хороший знак.

После того как Рини выходит из комнаты, я распахиваю дверь на французский балкон, с которого открывается вид на пролив Лонг-Айленд. Стая гусей с криками взмывает в безоблачное голубое небо.

– Я схожу за багажом, – предлагает Тед. – А тебе стоит спуститься туда и отдохнуть. Я вижу кресло «Адирондак» с твоим именем на нем.

Я кладу сумочку на стол в нашей комнате, беру библиотечную книгу, выхожу и поворачиваю налево по коридору. Иду мимо других номеров: «Овен», «Козерог» и «Рак». Все двери закрыты, но я заглядываю внутрь. Интерьер «Овна» интригует огненно-красными оттенками, для «Козерога» характерны цвета земли. Номер темный и задумчивый. А «Рак» выкрашен в успокаивающий синий цвет, но на дальней стене висит безвкусный пластиковый моллюск. Рини права: нам достался лучший номер.

Я сбегаю вниз по черной лестнице, и меня встречает вид из безупречных окон от пола до потолка. Я прохожу через раздвижные стеклянные двери и опускаюсь в кресло, обращенное к воде, неподвижной, как стекло. Я уже собираюсь открыть книгу, когда замечаю, что Тед двумя пальцами открывает заднюю дверь. В одной руке он держит пиво для себя, а в другой – стакан чая со льдом для меня. Я встаю и встречаю его на полпути через лужайку.

– Спасибо, милый. – Чуть наклонившись, я обнимаю Теда и кладу голову ему на грудь.

Он обхватывает меня за плечи, прижимая к моей спине банку с прохладным пивом, касается моего подбородка, и я поднимаю на Теда глаза. Он целует меня, и я вздрагиваю, хотя нас ласкает теплое солнце. Я жестом приглашаю его занять кресло рядом с моим.

Уик-энд – идеальное время для того, чтобы поговорить на сложную тему, и наша хозяйка предоставила мне прекрасную возможность. Тед наклоняется и целует меня в макушку. Я прижимаюсь ухом к его плечу.

– Знаешь, мне бы хотелось, чтобы у наших детей была моя фамилия, – говорю я ему в рубашку, не поднимая глаз.

– В самом деле? Мы вместе уже больше десяти лет, но я в первый раз слышу об этом. Мне нравится, что ты до сих пор удивляешь меня.

Рини этого не понять – она может даже презирать меня, считая помешанной на сомнительном прогрессе манхэттенской выскочкой, – но мы с братом – последние Флинны в нашем роду. У Адама три дочери, и я посею в них семя ответственности, чтобы они сохранили свою фамилию, как это сделала я. Но мне хотелось бы приложить еще больше усилий.

Семья для меня – это все. Мы с Адамом трагически потеряли родителей, когда учились в начальной школе. Нас вырастила бабушка, и ей повезло увидеть, как мы заканчиваем старшую школу, но она скончалась, когда мне было двадцать. Мой брат долго был для меня всем миром. Потом появился Тед и спас меня от самой себя. Теперь у меня растут три замечательные племянницы. Последним, самым совершенным произведением станут мои собственные дети.

– Мы должны решить прямо сейчас? – спрашивает Тед.

– Немедленно! Так да или нет? – Я напускаю на себя подчеркнуто серьезный вид, чтобы показать, что шучу, и мы смеемся вместе.

Это момент, за который я хочу ухватиться. Я была так сосредоточена на своих клиентах, беременности и странном поведении брата, что растеряла и самообладание, и лучшие стороны себя. Мне хочется все вернуть. Я откидываюсь на спинку кресла «Адирондак», о котором мечтала, и подставляю лицо солнцу.

Несколько минут мы с Тедом сидим в уютной тишине, но мой мозг лихорадочно работает. Когда я чувствую себя хорошо, мои мысли обращаются к будущему. Прошло две недели с момента моей последней овуляции, которая отслеживалась как на моем браслете Ava, так и в приложении Ovia. А не беременна ли я прямо сейчас?

Я обещала Теду не брать с собой никаких тестов – это же всего один уик-энд! – но передумала. Когда Адам приедет, мы улизнем в один из «7-Элевен» на главной дороге. Адам пойдет со мной за пачкой сигарет, его собственным контрабандным товаром.

Смартфон вибрирует в кармане. Я достаю его и вижу на экране мигающий номер Адама. Провожу пальцем вправо и интересуюсь:

– Ты уже съехал с автострады? Вот там-то и начинается настоящее движение.

– Ух… – выдыхает Адам.

Мое сердце пускается в бешеный галоп без всякой осознанной причины. Отмахиваться от оправданий брата вошло в привычку.

– Адам, только не говори мне, что ты застрял на работе, или тебе нужно почистить сточные канавы, или дождаться доставки мебели. Я не стану выслушивать твои паршивые доводы. Только не в эти выходные!

Депрессия у Адама обычно проходит через месяц или два, но в этот раз он откровенно игнорировал меня в течение полугода. Я понятия не имею, что нашло на брата, но этому пора положить конец. Мне нужно серьезно поговорить с ним наедине. И я не смогу этого сделать, если его здесь не будет!

– Успокойся, я еду, – сообщает Адам.

Несмотря на мои резкие слова, он, похоже, в хорошем настроении и поддразнивает меня ради забавы. Он продолжает говорить, но я улавливаю только каждое пятое слово. Что-то о поезде. Или он сказал «дождь»? Ни то ни другое не имеет смысла. Светит солнце, и он должен быть в своей машине.

Рини обещала, что этот дом поможет нам отвлечься от повседневной суеты, но я думала, что она имеет в виду красивые виды, экскурсии с выпивкой и дружеские соревнования у костра, а не отсутствие вышек сотовой связи.

Я вхожу в раздвижную дверь, надеясь, что внутри ловится лучше. Через окна на противоположной стороне дома я замечаю машину брата, внедорожник «акура», уже припаркованный перед домом. Заканчиваю разговор и распахиваю входную дверь, багажник машины медленно поднимается.

К своему ужасу, я слышу голоса Эйми и Фарах.

– Почему ты ездишь на машине моего брата?! – возмущаюсь я.

– Это ведь и машина Эйми тоже, – замечает Фарах.

– Пробок почти не было. А как вы доехали? – спрашивает Эйми, ловко меняя тему.

Фарах и Эйми одновременно хватают свои сумки. Эйми одета в яркий кобальтово-синий комбинезон, который буквально кричит: «Я здесь для того, чтобы повеселиться!» Фарах, напротив, надела льняные брюки и сшитую на заказ белую рубашку с эффектным ожерельем и излучает утонченную элегантность. Фарах покровительственно относится к выкрутасам Эйми в выходные без детей. Несмотря ни на что, эти две женщины неразлучны. Я каждый год приглашаю Фарах на наш семейный отдых не только потому, что ее мальчики – лучшие друзья моих племянниц, – ее общество благотворно действует на Эйми. Когда Фарах рядом, невестка не злится на мои шутки и на проделки Адама. Но, честно говоря, меня пугают обе. Разве нормальная женщина будет дружить со своим акушером-гинекологом?

– Адам звонил, но нас прервали, прежде чем он успел сказать, когда приедет. Я подумала, что ты – это он, – говорю я Эйми.

– Понятно, – кивает Фарах и, видя, как Эйми борется со своей сумкой на колесиках на гравии, ловко подхватывает ее.

– Ему пришлось остаться в городе. Важная встреча с литагентом, – поясняет Эйми.

По последним подсчетам, Адам отстал от графика написания новой книги по меньшей мере на тридцать тысяч слов. Выволочка от литагента – не лучшее начало наших совместных выходных.

– Так он уже в пути? – пытаюсь я выяснить, жалея, что не расслышала слов Адама, когда он звонил: теперь не пришлось бы полагаться на Эйми.

Фарах проскальзывает мимо меня, а Эйми не проявляет желания ускорить шаг.

– Он сказал, что поедет на поезде, – отвечает она.

– Уже едет или только собирается? Ваш сеанс «Совместимость пар» начнется через два часа.

Эйми кладет руку мне на плечо и наваливается всем своим весом.

– Тебе лучше знать, чем мне, – беззаботно роняет она.

Я нервно тереблю кутикулу на ногте. Достаю из кармана смартфон и отправляю Адаму сообщение:

Ты в поезде? На восток ходит только один поезд в день. Ты что, издеваешься?

Я нажимаю кнопку вызова, но сразу попадаю на голосовую почту: «Это не моя вина, Марго. Я приеду завтра».

Завтра утром?

Я сердито тыкаю в вопросительный знак. Мое сердце разрывается.

Проходит минута. Вторая. Ответа нет.

Экран расплывается от моих слез.

Меня захлестывает ярость, быстрая и серебристая, как ртуть. Но я не осознаю этого, пока не швыряю телефон себе под ноги. Я смотрю в окно, чтобы проверить, не заметили ли мою вспышку Эйми или Фарах, но вижу лишь собственное отражение. Безумные глаза и нахмуренные брови пугают меня, но они такие знакомые. Я похожа на мать.

Я наклоняюсь, чтобы поднять телефон. Он стоит под углом на идеальной лужайке, словно топор, воткнутый в стену в безвкусном концептуальном баре. Счищая с него грязь и траву, я замечаю вдалеке Рини. Она наблюдает за мной.

Я машу ей, сообщая, что все в порядке.

А Рини не машет мне в ответ.

Эйми

Мы с Фарах ставим наши сумки на землю у ступенек, и я сбрасываю обувь, чтобы побродить по густой зеленой лужайке. Мы вместе обходим дом и идем к океану.

– Хотела бы я разлить по бутылкам этот аромат свежего воздуха и соленой воды, – говорю я Фарах.

– Уже планируешь следующее путешествие? – Фарах ехидно усмехается.

Трехчасовая поездка на астрологический ретрит в «Звездной гавани» заняла почти четыре часа, так как несколько раз я заставляла Фарах съезжать на обочину дороги, чтобы запечатлеть моменты, достойные Instagram.

У идиллической маленькой фермы я выпрыгнула из машины, перепачкав в пыли грунтовой дороги свои шлепанцы, и вывернула шею в поисках малыша, которого могла бы выдать за одну из своих трех девочек.

– Она слишком высокая, чтобы быть Дилан?

– Нет, но слишком светловолосая, – покачала головой Фарах. – Но вот та, в платьице в голубую полоску, похожа на Клару.

Тут и я заметила возле вывески «Собери клубнику сам» маленькую девочку.

– Ты гений, – сказала я Фарах и наклонила свой телефон, чтобы сделать несколько снимков, на которых я улыбаюсь из-за спины маленькой девочки, сидящей на корточках в отдалении с корзинкой ягод.

– Разве вы не планируете провести эти выходные в романтическом уединении, а не как обычно – в семейном отпуске? – спросила Фарах.

Горечь в ее голосе удивила меня, но обычно я не привлекаю Фарах к фотосессиям: у нее не хватает терпения выслушивать банальности.

– Я не собираюсь публиковать их сейчас. Они появятся на следующей неделе. Это называется планированием контента, – пояснила я.

– Жаль, я не могу принять роды заранее, чтобы у меня была небольшая передышка на следующей неделе.

– Последний снимок, я обещаю.

Оставшуюся часть пути до «Звездной гавани» я чувствовала себя немного расстроенной. Мои посты кажутся Фарах легкомысленными, но за кулисами идет большая кропотливая работа по созданию прибыльного контента.

С тех пор как я ушла из женского журнала, где начинала свою карьеру, я зарабатываю на жизнь публикациями в социальных сетях о второстепенных аспектах материнства: о том, как вывести пятна от кетчупа, как тренироваться во сне, как приготовить идеальные торты для празднования дня рождения в классе. Но в том, чтобы быть матерью, нет ничего второстепенного. Не для меня. Это самый лучший способ самопознания, какой я только знаю.

Фарах не разделяет моих взглядов на материнство как на призвание и на социальные сети как на работу. Фарах – врач, у нее самая традиционная профессия. Она понятия не имеет о проблемах, с которыми сталкивается инфлюенсер в сфере воспитания детей. Мне приходится следить за новейшими тенденциями в одежде и аксессуарах, собирать тысячи восхитительных снимков в неделю, хотя мои персонажи бóльшую часть дня капризничают, и составлять для моих спонсоров график регулярных публикаций, вплоть до указания идеального времени суток, чтобы максимально использовать алгоритм.

Но различие сближает нас с Фарах, а не отталкивает. Мы обе уважаем наш выбор. Так что я знаю: Фарах беспокоилась по дороге не из-за моей продолжительной фотосессии для Instagram. Она казалась напряженной и измотанной, когда лавировала в потоке машин. И я не стала засыпать ее вопросами, которые роились у меня в голове, а дала ей время разобраться в себе.

Теперь, когда мы смотрим на океан, она выглядит более спокойной и расслабленной. И я спрашиваю:

– Эй, у тебя все хорошо?

Фарах бросает взгляд на меня, а затем снова на горизонт.

– Вчера Беккет выскочил под колеса машины, – после паузы отвечает она. – Я сажала Коула в его автокресло, а Беккет побежал через улицу. Мимо проносился «мерседес», но в нем сработала аварийная система, и он остановился на обочине.

– Беккет пострадал? – в ужасе спрашиваю я.

– Нет, но заплакал, потому что увидел пикап с мороженым, а затем тот исчез. Не потому заплакал, что он, знаешь ли, чуть не умер, – иронично продолжает Фарах.

Я не могу удержаться от смеха. Кажется, Фарах довольна разрядкой напряженности.

– С ним все в порядке, со мной все в порядке, со всеми все в порядке. Джо поинтересовался, не болтала ли я по телефону. Он думает, что это я проглядела.

– Джо – политик, он по умолчанию обвиняет других людей.

Фарах молчит. Она явно чувствует себя виноватой. Мнение, которое она приписала Джо, может быть проекцией ее собственной вины.

– Наверное, это было ужасно, – говорю я.

Фарах кивает:

– Я все еще слышу визг шин в своей голове…

Я выдерживаю паузу. Взгляд Фарах устремлен на океан. Я знаю, это еще не все, но верю, что она расскажет мне, когда придет время.

– Не пора ли нам встретиться с этой дамой-астрологом? Ты погуглила ее? – спрашивает Фарах, меняя тему.

– Ну, от тебя ничего подобного ожидать не приходится.

– У меня нет времени на такую чепуху, – отмахивается Фарах.

– Хорошо, и как ты ее себе представляешь?

– Морщинистая старуха в муумуу[3].

– Ответ предсказуемый. Но она молодая, и на ней симпатичные брючки. – Я показываю фотографию Рини на ее веб-сайте.

Блестящие каштановые волосы астролога перекинуты через плечо. Закутанная в красную куртку-бушлат, она сидит на крыльце черно-белого викторианского дома, глядя прямо в небо, с загадочной улыбкой на губах.

– Она выглядит такой обычной. Как она стала астрологом? – удивляется Фарах.

– Это работа, о которой мечтает каждый двадцатилетний, – говорю я.

В дни, предшествовавшие поездке, я как одержимая искала астролога в Google и теперь, открыв несколько самых интересных заголовков, читаю их вслух:

– «Молодая предпринимательница возрождает гостиничный бизнес в Норт-Форке, а изменения в законе о зонировании мешают ее конкурентам». «Есть ли хоть что-то, чего она не умеет? Успех у влиятельных и знаменитых». Она выглядит невинной девицей, а я потратила свою молодость на вечеринки и написание статей с кликабельными заголовками по тридцать баксов за штуку.

Фарах касается моей руки кончиками пальцев:

– О, Эйми, ты все еще молода.

Как всегда, Фарах видит меня насквозь.

– Сорок не за горами, – возражаю я.

– Через три года.

Игнорируя настойчивость Фарах, я сосредоточиваюсь на фотографии Рини. Не только ее молодость не дает мне покоя. Я увеличиваю изображение большим и указательным пальцами – нет, я не знаю ее, но странное ощущение смутного узнавания не оставляет меня.

– Что ж, я рада, что мы здесь. Дом, безусловно, красивый, – говорит Фарах. – Может, заселимся?

На современный роскошный курорт наше пристанище не похоже, но оно очаровательно. Викторианский дом на утесе. Зеленые ухоженные лужайки. Океан на заднем плане. Посыпанная гравием дорожка, ведущая к дому, обрамлена высокими узловатыми деревьями с раскидистыми ветвями.

У этого дома есть характер. Кажется, он собственной персоной встречает нас вместе с астрологом, которая стоит в дверях и представляется.

– Это прекрасное место, – произношу я, убеждаясь, что прежде никогда не видела Рини.

Она водит нас по первому этажу, показывая удобства и помещения различного назначения с отработанным мастерством. Я замечаю, что в библиотеке собраны все напечатанные романы Одры Роуз, и улыбаюсь про себя: Рини, возможно, не в курсе, что под этим псевдонимом пишет мой Адам. Но сам он точно придет в восторг, когда увидит, что его тринадцать опубликованных романов выставлены на всеобщее обозрение, как сокровище.

Мы поднимаемся по парадной лестнице на второй этаж, где Рини объясняет, что нам запрещено пользоваться какой-либо из комнат в другом крыле, если мы не хотим понести непомерную плату за уборку. Фарах упивается этим, она любит правила.

– А как насчет башенок? – спрашивает Фарах.

– К ним нет доступа, – коротко отвечает Рини, будто ей задавали этот вопрос миллион раз.

– Очень жаль! Держу пари, оттуда открывается потрясающий вид!

Рини заговорщицки наклоняется ко мне:

– Вы умеете хранить секреты? – (Мы с Фарах киваем одновременно. Фарах, может, и сдержанна, но я-то непроницаема, как сейф.) – Они декоративные, – заявляет Рини.

– Почему? Это такая расточительность, – заявляю я.

– В соответствии с кодексом зонирования здание классифицировали бы как трехэтажный дом категории «B&B», а не как двухэтажный дом для сдачи в аренду помещений на короткое время, не добавив ни одной спальни для увеличения вместимости. Мне пришлось бы заполнять больше бумаг. И больше платить налогов.

– Судя по отзывам в прессе, вы правильно сделали, что остались на хорошем счету у властей, отвечающих за зонирование, – говорит Фарах.

Рини сцепляет руки за спиной, и я задаюсь вопросом: учат ли этому на курсе «Гостеприимство 101»?

– Ну, на сегодня все. Хотите что-нибудь спросить?

– Нет, спасибо, – роняет Фарах.

– Вообще-то, да, – произношу я одновременно с ней. – Моя подруга – акушер-гинеколог. По дороге мы останавливались у фермы, и она сказала кое-что, что меня зацепило.

– Что я сказала? – удивляется Фарах.

– Ты сказала, что хотела бы иметь возможность знать заранее, когда ребенок появится на свет.

– Это была шутка.

– Я догадалась, что ты меня поддразниваешь, но подумала: «Так ведь способ есть – это плановое кесарево сечение»!

– Нет. И рассуждать об этом совсем не то же самое, что собирать контент для TikTok.

– Я не хотела спорить о своей «работе», – говорю я, ставя воздушные кавычки вокруг слова, как это делает она.

– Дамы? – вмешивается Рини.

Я взглядом прошу Фарах набраться терпения, как сама всегда поступаю, выслушивая ее, и поворачиваюсь к Рини с объяснением:

– Когда мы заполняли анкеты, вы попросили указать дату и время нашего рождения. Как вы думаете, если роды планируются заранее, это может повлиять на судьбу ребенка? Или как насчет судьбы матери?

Прежняя Эйми высмеяла бы идею о том, что наша судьба предопределена какой-то невидимой силой. Прежняя Эйми знала, чего хочет от жизни, и делала все возможное, чтобы добиться этого: от сдачи дополнительных зачетов для получения более высоких оценок в школе до разрыва с Адамом, когда он не сделал ей предложение в нужный срок. И меня приняли в Колумбийский университет, а Адам появился на следующей неделе с бриллиантовым кольцом. Ничто не могло увлечь меня туда, куда я не хотела идти. И ничто не могло помешать мне добраться туда, куда я наметила.

И все же в последние несколько лет я все больше верю во всякие бредовые штуки вроде судьбы и кармы. Даже сам этот разговор кажется мне доказательством их существования. Сколько раз Фарах смотрела мои посты обо мне и девочках в социальных сетях именно в ту минуту, когда мы обедали возле ее офиса? Достаточно, чтобы знать, что я планирую контент заранее, и она ни разу не сказала, что хотела бы знать заранее, когда родится ребенок. Только в тот момент, когда у меня есть возможность спросить эксперта. Должно быть, действует невидимая сила.

– Эйми, тебе никогда не делали кесарево сечение, – растерянно бормочет Фарах.

Она совершенно права, но мой вопрос – это метафора. Могла ли я давным-давно сделать выбор, который изменил этот самый момент. А я идиотка, которая думает, что все еще рулит своим автобусом? Неужели наше будущее определяется нашим прошлым? Я не в силах задать прямой вопрос, поэтому спрашиваю про кесарево сечение.

– Какой интересный вопрос. – Рини испытующе смотрит на меня.

Я улыбаюсь.

Все, чего я когда-либо хотела, – это идеальной жизни. Мой рецепт: много тяжелой работы на съемочной площадке, десятки попыток довести изображение до идеала и хорошее освещение.

Поставьте рядом со мной преданного мужа, автора популярных романов. Щелчок. Один достойный журнала дуплекс в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена. Щелчок. Один аппетитный малыш. Щелчок. Еще одна девочка-ангелочек. Щелчок. Третья идеальная дочь. Щелчок.

Я впереди и в центре. Лучший свет, лучший ракурс. Щелчок.

В последнее время я боюсь, что в следующий раз, когда сделаю снимок, затвор камеры закроется и – пуф! – все пропадет. Я проваливаюсь в тартарары под тяжестью ошибки, настолько старой, что она появилась еще до Instagram Stories. Выбор, который не исчезнет через двадцать четыре часа, как бы я ни пыталась его заархивировать.

Фарах

Скрывать что-либо от Эйми для меня так же неестественно, как публиковать посты в социальных сетях. Я становлюсь неуклюжей и косноязычной. Так было и будет всегда. Поездка в Гринпорт вдвоем с Эйми должна была стать главным событием моих выходных, и все же я чувствую, как у меня в животе завязывается узел, который я не смогу распутать без нее.

Материнская интуиция отличается от других внутренних реакций. Это то, что нельзя проверить, пока у вас не появятся собственные дети. Я не ожидала, что моя материнская интуиция будет сильной, ведь я слишком рассудочна, чтобы прислушиваться к каким-то смутным «ощущениям». Но я также не ожидала, что буду начисто лишена этой интуиции. Уже восемь лет, как я стала матерью, но не разбираюсь в вещах так, как Эйми. При мне она посмотрела на Клару через стол и бросилась за миской, чтобы подставить ее девочке под подбородок в тот самый момент, когда ту вырвало. А я видела только, как Клара ела, играла и смеялась. Что недоступное мне знала Эйми? Каким геном, которого нет у меня, она обладает?

Эйми сразу поняла, что я не все рассказала ей о выбежавшем на дорогу Беккете, но она понятия не имеет, о сколь многом еще я умалчиваю. Вот почему я приветствую наш с ней экзистенциальный спор в холле дома астролога. Когда мы говорим о кесаревом сечении и судьбе, мне не нужно сдерживаться из опасений проговориться.

– Ты хочешь сказать, что мы все разыгрываем какой-то заранее определенный сценарий, как в домашнем театре? – усмехаюсь я.

Я не верю в судьбу, а даже если бы и верила, планировать кесарево сечение для моей работы – это не игра со Вселенной. У матери такая же свобода выбора даты и времени, как и у меня. Жизнь состоит из серии конкретных решений.

– Я спрашиваю, определяет ли прошлое наше будущее. И я спрашиваю Рини, – хмурится Эйми.

Мы обе смотрим на Рини, на губах которой играет легкая улыбка.

– Почему бы нам не продолжить этот разговор в моем кабинете? – предлагает она.

Интересно, не ставим ли мы ее в неловкое положение своими мелкими перебранками и не пытается ли она нас спрятать?

Кабинет Рини удивительно похож на мой рабочий кабинет. Два зеленых кожаных кресла стоят перед массивным письменным столом из орехового дерева. У боковой стены разместился диван с мягкой обивкой. Пространство позади Рини, устроившейся за своим столом, заполнено сотнями книг. Здесь пахнет знанием: древесный аромат с оттенком ванили, приправленный запахом старой бумаги. Мы с Эйми сидим в креслах напротив Рини.

– Я хочу попытаться ответить на ваш, Эйми, вопрос. Я уверена, что рост числа кесаревых сечений окажет долгосрочное влияние на общество, – говорит Рини.

– Каким образом? – бросаю я вызов.

– Солнце является основным источником сознания для людей, рожденных в светлое время суток, в то время как те, кто появился на свет после захода Солнца, управляются Луной. Проще говоря, Солнце олицетворяет отца, а Луна – мать.

– Она назначает кесарево сечение между десятью и четырьмя часами дня. – Эйми кивает на меня.

– Я старший врач. И сама могу назначать удобные для меня часы работы.

– Я просто хочу сказать, что это светлое время суток даже зимой, – продолжает Эйми.

Этот разговор начинает казаться мне неправильным, он не отвлекает, а заманивает в ловушку.

– Результатом станет поколение, для которого отцы будут играть все более важную роль, к добру это или к худу. Их отсутствие будет сильнее ощущаться детьми, или, с положительной стороны, их вклад окажет более благотворное влияние, – утверждает Рини.

– Вам не кажется, что это заслуга науки? Контроль над рождаемостью позволяет матерям не только рожать детей, но и заниматься ими. А благодаря социальному прогрессу компании создают матерям более благоприятные условия для этого. И все это никак не связано с плановыми кесаревыми сечениями.

– Значит, несмотря ни на что, в будущем матери будут играть все меньшую роль в жизни своих детей? Это ужасно! – восклицает Эйми.

Рини внимательно и отстраненно наблюдала за тем, как мы с Эйми перекидывались словами в холле, а теперь она улыбается нам. И смотрит так, что мне становится не по себе. Нет, она не осуждает нас, как мне показалось, она нас действительно видит. Это пугает меня.

– Как вы знаете, первое астрологическое событие этих выходных – определение совместимости, – говорит Рини.

– Мы с Адамом вызвались первыми, – кивает Эйми.

– Я никогда этого не делаю, но что, если мы сравним ваши таблицы прямо сейчас? – спрашивает Рини и складывает руки на своих бумагах, будто в предвкушении.

У меня такое чувство, будто она с не меньшим энтузиазмом относится к нарушению собственных правил, как и ко всему остальному.

– Вы имеете в виду нас с Фарах? – уточняет Эйми. – Это было бы так забавно!

– Забавно? Я бы сказала, неуместно. Мы не пара! – Мое лицо вспыхивает от смущения.

– Совместимость не ограничивается романтическими отношениями. На самом деле я провожу консультации в компаниях из списка «Форчун 500», – сообщает Рини.

– И что, из-за вас увольняют людей с неподходящими астрологическими знаками? – подкалываю ее я.

– Плохих астрологических знаков не бывает. Я учу людей внимательнее относиться друг к другу и общаться.

– Фарах, расслабься, – говорит Эйми. – Но вы ведь не собираетесь из-за этого сеанса повысить оплату с группы, правда? Марго придет в ярость.

– Нет, и это даже не будет полноценным опытом. Но, наблюдая за вами обеими, я совершенно очарована вашей динамикой. Вы позволите объединить ваши графики?

Взволнованная Эйми энергично кивает.

Что мне делать, сказать «нет»? Я бормочу слова согласия.

– Я всегда говорила, что наша дружба предопределена самой судьбой, – добавляет Эйми.

Мы с Эйми поладили на ее первом приеме у акушера-гинеколога почти десять лет назад. Я была на четвертом месяце, забеременела на шесть недель раньше, чем она. Мы сблизились из-за того, что у нас был совершенно разный опыт вынашивания ребенка на ранних сроках. Она чувствовала усталость, а я была полна энергии. Ей хотелось сладкого, а у меня слюнки текли от кислого. Наш первый прием продолжался больше часа, и никто из нас не хотел, чтобы он заканчивался.

Я с сожалением сообщила ей, что буду в декретном отпуске, когда у нее начнутся роды, но в итоге все сложилось иначе. В течение шести недель, сидя с ребенком дома, я была как на иголках и по сокращенному графику вернулась в клинику. И по счастливой случайности, именно страдальческое лицо Эйми я увидела, когда в первый раз после отпуска вошла в родильное отделение. Все в моей жизни перевернулось с ног на голову: мое тело, мой распорядок дня, мой брак, даже сам процесс рождения ребенка ощущался по-другому. Стоя в изножье кровати Эйми, я стонала вместе с ней во время каждого резкого толчка, когда сердцебиение ребенка замедлялось. Я была так глубоко вовлечена в процесс, будто и мой собственный план заключался в немедикаментозных родах, в родоразрешении без медицинского вмешательства, чего, кстати, не было.

Когда я кричала Эйми, что она справится, то обращалась не столько к ней, сколько к самой себе. Меня буквально переполняли эмоции. Когда малышка появилась на свет и громко всхлипнула, по моей щеке скатилась одинокая слезинка. К счастью, в тот момент на меня никто не смотрел. Это произошло со мной впервые, и больше я себе такого не позволяла. Я сдерживаю свои эмоции не только на работе, просто я такая. Я не проронила ни слезинки, когда из моей утробы извлекали моих собственных сыновей. Тот день пробудил во мне нечто доселе мне неизвестное, и время показало, что это произошло благодаря Эйми, а не само собой. Она влияет на меня, причем значительнее, чем я хотела бы признать, и, как сейчас выясняется, все дело в астрологической совместимости.

– Эйми, вы – Солнце в Раке, а Фарах – Дева. Это секстиль и очевидное совпадение. Кроме того, обе ваши Луны находятся в знаке Весов. Но настоящая магия ваших графиков заключается в расположении Северного и Южного узлов.

– Что все это значит? – недоумевает Эйми.

– Во-первых, Фарах, вам, возможно, немного обидно, что Эйми задала мне такой важный и глубокий вопрос, хотя вы обе, очевидно, никогда его не обсуждали.

– Ни в коем случае. Я удивилась, вот и все. Она знает, что у меня самой было два плановых кесаревых сечения, и она никогда не спрашивала меня о судьбе.

– Не принимайте это на свой счет, она была захвачена моментом. Но думаю, она вскоре обязательно заговорила бы с вами на эту тему. – Рини обращает свое внимание на Эйми. – Вам не кажется, что она слишком замкнутая?

– Да, она такая, но мне нравится открывать ее, – говорит Эйми с улыбкой в голосе.

Я чувствую, что краснею, и почесываю шею, стараясь скрыть пятна, выступающие на коже.

– Вы говорите обо всем на свете и, несмотря на ваши различия, всегда готовы выслушать и услышать друг друга. Вы всегда на связи, – добавляет Рини.

– Так это не из-за «Маргариты»? – смеется Эйми.

– Эйми, как вы упомянули, Раки могут побудить Дев расслабиться и настроиться на поток своей интуиции, в то время как Девы предлагают Ракам заземление, которое им не в тягость.

– Это так похоже на нас, – улыбается Эйми.

Рини выключает ноутбук и смотрит на часы:

– Мне нужно достать поющую чашу и подготовиться к общей встрече.

– О, и это все? – разочарованно вздыхает Эйми. – Вы раздразнили наше любопытство.

– Она же сказала, что это будет кусочек сеанса, – говорю я в защиту Рини.

Рини закрывает папку, решительно отодвигает свое кресло от стола и замирает.

– Да, все так, но я не могу уйти, не объяснив вашу синастрию[4] Северного и Южного узлов. Это важно для лучших подруг. – (Я жду пояснения, поскольку единственные узлы, которые мне известны, – часть иммунной системы в форме боба.) – Северный узел символизирует дальнейшую траекторию этой жизни. Он указывает на черты характера или энергию, которые человеку необходимы для выполнения миссии его души. Южный узел символизирует то, что некоторые люди называют кармой прошлых жизней. Опыт, знания и багаж, с которыми каждый из нас родился.

– У нас они одинаковые?

– Нет, они противоположные. Вот почему невероятно, что вы нашли друг друга.

– Почему? – спрашивает Эйми.

У меня в горле застрял тот же вопрос.

– Северный узел Фарах – это ваш Южный узел, а ваш Северный узел – это Южный узел Фарах. Можно сказать и по-другому: вы приносите в эту жизнь то, чему ей нужно научиться, а она – то, чему нужно научиться вам. Не у каждого из нас есть такой наставник.

– Дружба – это союз родственных душ. – Эйми берет меня за руку, и я пытаюсь улыбнуться.

– Спасибо вам, дамы, – произносит Рини, вставая.

– За что? – уточняет Эйми.

– Вы дали мне шанс нарушить мои правила. Это было здорово.

Рини открывает дверь, и мы слышим голоса Иден и Рика. Эйми мрачнеет. Она ненавидит их обоих, Рика-банкира и Иден – велнес-инфлюенсера. По-моему, они ничего и подходят друг другу, но Эйми отталкивает их способ зарабатывать и тратить. По словам Эйми, носить одежду от Александра Маккуина, обувь от Стеллы Маккартни и сумки «Клоэ» просто отвратительно. Рини уводит жертв моды на экскурсию по дому, оставляя нас с Эйми наедине.

На данный момент единственные два человека, которых не будет в начале этого уик-энда, – наши мужья.

– Давай посмотрим, в какие неприятности мы можем вляпаться, – шепчет Эйми.

Она выбегает из кабинета, и я следую за ней, заставляя себя произнести что-нибудь привычное. Такое, что сказала бы прежняя я. Нормальная я. Я, которая никогда не слышала ничего из того, чем поделилась Рини.

– Может, нам стоит подняться и занять лучшие номера? – придумываю я наконец.

– Они уже распределены, – возражает Эйми.

Мы стоим бок о бок, любуясь видом за великолепными окнами от пола до потолка. На заднем дворе Марго кладет голову на плечо Теда, оба сидят рядом в креслах «Адирондак». Закрыв глаза, они нежатся в лучах теплого вечернего солнца. Это так мило. Я редко вижу Марго с ее мужем. Обычно мне приходится созерцать другую пару с участием Марго – ее и Адама, брата и сестру. Психологи – а на последнем курсе в университете я изучала эту дисциплину – еще не придумали названия для разлада между такими людьми, даже если они и брат с сестрой.

Мысли о Марго ненадолго отвлекают меня, но потом слова астролога вновь начинают звучать в моей голове. Вы говорите обо всем на свете и, несмотря на ваши различия, всегда готовы выслушать и услышать друг друга. Вы всегда на связи.

Так и было на протяжении большей части нашей долгой дружбы. Но в последнее время, несмотря на то что сказала Рини, я храню молчание. Сдерживаюсь. Вот простой пример. Эйми сказала, что инцидент с Беккетом напугал меня, и я согласилась, но не обмолвилась о причинах. Я больше не могу игнорировать импульсивность Беккета, особенно из-за других особенностей его поведения, от которых мы с Джо старательно отмахиваемся: сын постоянно отвлекается и что-то теряет, склонен к нервным срывам, с трудом концентрирует на чем-то внимание. Такие черты характера свойственны любому маленькому ребенку. «Особенно мальчику», – утверждает Джо. Тогда почему у меня такое чувство, будто я упускаю что-то, что находится прямо у меня перед носом?

Это постыдный секрет, которым я никогда не смогу поделиться с Эйми. И я не знаю, что делать. Я не знаю, относится ли все это к категории «нормально», не знаю, нуждается ли Беккет в коррекции поведения или в медикаментозном вмешательстве, не знаю, как добиться того или иного результата, не травмировав всех участников процесса, поскольку говорю не то и не так, как надо. Я не хочу относиться к сыну как к пациенту, я хочу заботиться о нем как о своем ребенке. Но я не представляю, как это делать. Мой аналитический мозг врача отвергает любые мысли о «нестандартных подходах» к воспитанию.

Я осознаю, что могу потерять Эйми, если буду держаться отстраненно. Беда в том, что скрываю я не только этот свой внутренний монолог о материнстве. Расстояние между нами увеличивается с каждой возможностью поделиться, которую я игнорирую. Маленькая трещина может быстро превратиться в непреодолимую пропасть. Но есть вероятность, может быть даже большая, что если я раскрою свои секреты, то все равно потеряю Эйми. Навсегда.

Рини

Стоя перед камином в передней гостиной, я держу в левой руке деревянный стик, а в правой – маленькую бронзовую поющую чашу. Я с силой прижимаю стик к внешнему краю и двигаю запястьем по кругу, создавая тихое гудение. Некоторые гости останавливаются и оглядываются, чтобы определить источник звука. Я провожу стиком вверх и вниз по окружности чаши, меняя тон с высокого на низкий. Звук все усиливается и усиливается. Наконец, когда все прекратили разговоры, я ударяю по краю чаши. Одиночный резкий звук эхом разносится по комнате.

– Добро пожаловать на астрологический ретрит в «Звездной гавани». Пожалуйста, присаживайтесь на диван, здесь хватит места для всех. – Я жду, пока все не займут свои места.

В центре полукруга, одна, сидит Марго. На ней хлопчатобумажный сарафан с пышной юбкой. Ее руки небрежно засунуты в карманы, но я знаю, что она не чувствует себя непринужденно. Тревога на ее лице заставляет меня начать.

Одетый в хаки и строгую черную рубашку «Бонобо», Тед устроился рядом со своим более ярким коллегой Риком в текстурированной рубашке верблюжьего цвета на пуговицах, которая больше подошла бы диджею. Рик по-хозяйски обнимает свою жену Иден, которая расслабляется в «Лулулемоне» с головы до ног. Эйми и Фарах, откинувшиеся на мягкие кремовые подушки спинки дивана, расположились правее, бокалы с вином опасно покачиваются в их руках.

– Насколько я вижу, не хватает еще двоих. Может, начнем чуть позже? Я предпочитаю подождать, пока не соберется вся компания, – объявляю я.

– Мне не терпится начать. Мы можем ввести Адама и Джо в курс дела, когда они приедут, – говорит Марго.

– Мы предпочитаем придерживаться графика, – добавляет Тед.

Глаза Марго светятся, как мне кажется, благодарностью за поддержку мужа. По ее гороскопу я знаю: хотя она любит командовать, ей трудно постоять за себя.

– Конечно. – Игнорируя укол раздражения, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить свое бешено колотящееся сердце. – Бери, что досталось, и будь доволен. Другими словами, нет смысла притворяться или искажать свою сущность.

– Но как мы узнаем, какие части нас самих определяются нашей идентичностью, а какие – выбором? – спрашивает Иден.

– Иден, позвольте мне привести пример взаимосвязи между вашей судьбой и вашей свободной волей. Ваш второй дом находится в Раке, и это означает, что вам суждено иметь нетрадиционные источники дохода.

Рик качает головой:

– Вы так говорите, поскольку знаете, что она основательница метода Иден Митчелл. Крутой инструктор по фитнесу и блестящий, глубоко мыслящий коуч!

– Велнес-инфлюенсер, – поправляет Иден.

– Рик, вашим вторым домом управляет Лев, – говорю я. – С детских лет вы мечтали о больших деньгах и успехе. Это напрямую связано с вашим чувством безопасности и самоуважения.

– Я инвестиционный банкир, – усмехается он. – Без риска в этом деле не обойтись.

Марго прочищает горло и повышает голос:

– Рик, мы здесь не для того, чтобы Рини доказывала тебе, что она мастер своего дела. Будь добр, умерь прыть и позволь ей продолжить объяснения.

Я киваю. Марго думает, что, вмешавшись, она спасла положение, но не понимает того, что в каждой группе первая встреча проходит в особом ритме. Скептик бросает мне вызов, а тип А[5] возвращает все в нужное русло. Я излагаю свою первоначальную точку зрения, обращаясь к Иден:

– Иден, когда вы родились, как я уже упоминала, было предрешено, что вы сможете зарабатывать только нетрадиционно. На момент вашего рождения не существовало профессии «велнес-инфлюенсер». Не было возможности работать на дому. Не существовало онлайн-сообществ в социальных сетях. А даже если что-то подобное и существовало, вы могли стать барменшей, которая решила бы продавать крафт-боксы для коктейлей онлайн, и это вполне удовлетворило бы вашу судьбу. Физические нагрузки и правильное питание – то, чем вы заинтересовались.

– У нас есть выбор, – заявляет Марго.

– И судьба, – роняет Эйми.

– Я здесь для того, чтобы раскрыть вашу сущность и выделить те области, над которыми вам стоит поработать в течение вашей жизни. Как вы это сделаете, зависит от вас.

– А если мы сталкиваемся с проблемами, которые не могли быть очевидны при рождении? – спрашивает Марго.

– Очень многое кажется очевидным, когда мы маленькие, но, став взрослыми, мы способны копаться глубоко внутри себя, а не искать виноватых во внешнем мире. Могу ли я объяснить свою нынешнюю ситуацию тем, кто я есть на самом деле? Если нет, то как преодолеть разрыв между тем, где я нахожусь, и тем, куда мне нужно идти? Этот вопрос поможет вам избежать повторения одних и тех же ошибок, перехода от одной ситуации к другой такой же.

Иден взволнованно подхватывает:

– Дело не только в работе и партнерах. Люди переключаются с пелотона на кроссфит, с безглютеновой диеты на палеодиету и совершают одни и те же ошибки. Другие диеты или физические упражнения, но один и тот же человек не желает видеть больше, чем цифры на дисплее.

Я вижу, как Фарах закатывает глаза, но не сбиваюсь с ритма.

– Люди всегда ищут ответы. – Я принимаюсь лихорадочно оглядываться по сторонам, широко раскрыв глаза. – Но, когда ты начинаешь что-то понимать… – я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и, сжав кулаки, вожу ими вверх-вниз вдоль тела, – путь вперед становится ясен.

– И как все это согласуется с «бери, что досталось, и будь доволен»? Я так понимаю, смысл в том, что спорить не стоит? – интересуется Фарах.

Я не могла бы найти лучшего ученика.

– Некоторые вещи высечены на скрижалях. Вы, Фарах, со всеми земными знаками в вашей карте никогда не будете импульсивны и радикальны. Для вас перемены всегда будут органичными и практичными. Но, в переносном смысле, любые горы можно сдвинуть. Медленно, обдуманно и – бесповоротно.

Марго беззвучно выпрямляется, излучая интенсивные вибрации «выбери меня».

– Вы, Марго, со своим стеллиумом[6] в Рыбах, никогда не сможете оторваться от дел и вести кочевой образ жизни. Если только не убедите всю свою семью поехать с вами. Потому что они нужны вам, как воздух в легких.

– А что я?.. – встревает Эйми.

– Для вас, с вашей Луной в Весах и Меркурием во Льве, важна внешность. Не только потому, что она привлекательна, но и потому, что вы верите: она влияет на то, что под ней скрывается. Аккуратно прибранный стол ведет к чистоте ума.

– Ну, я ничего не пишу за столом, но вас поняла.

– Спасибо. Именно это я и имела в виду. То, что я скажу вам в этот уик-энд в моем кабинете и на обедах, будет правдой. Я обещаю, так оно и есть. Но только вы можете решить, что это значит. В вашей ситуации, в вашей жизни.

Я позволяю им поразмыслить над моими словами. Ответы этой группы похожи на ответы всех остальных. Некоторые, как Рик, усерднее, чем когда-либо, закатывают глаза. Другие, как Марго, впиваются в меня взглядом, отчаянно желая услышать больше. Эйми пытается поймать взгляд Фарах, но та ничего не замечает, она погружена в себя.

– В этот уик-энд вас, даже тех, кто не верит в астрологию, ждут сюрпризы. Вы не можете контролировать окружающих вас людей. Эти чтения вызовут неожиданные эмоции, непредвиденные действия и еще более шокирующее послевкусие. Это нормальный результат, когда то, что скрыто, всплывает на поверхность. Некоторые из вас будут ошеломлены, другие почувствуют себя оправданными. Таковы ваши судьбы.

Гости начинают делиться впечатлениями. Их любопытство разогрето, они полны надежд и опасений.

Я беру поющую чашу и веду стиком по ее краю:

– Бери, что досталось, и будь доволен. Но вы можете и поквитаться.

Хлопает входная дверь, и через несколько секунд в комнату входит Адам с дорожной сумкой, перекинутой через плечо. На лице Марго появляется улыбка, которую она немедленно превращает в недовольную гримасу. Адам окидывает взглядом собрание и послушно усаживается в вольтеровское кресло рядом с барной тележкой.

– Лучше поздно, чем никогда, – говорит он.

Эйми вскакивает и шлепается на колени к мужу.

– Рини, вы имеете в виду реванш? – спрашивает она.

– Скорее проявление законов Ньютона. Каждому действию соответствует равное по силе противодействие. Карма исправится, если вы ликвидируете оставшиеся или имевшие место в прошлом дисбалансы. – Я бью стиком по чаше, на этот раз громко, сигнализируя об окончании церемонии приветствия. – Сеансы на совместимость будут проходить в гостиной, возле столовой. Будут предложены коктейли и закуски, и на эти чтения приглашаются все желающие. Вы ведь друзья, верно? – На этот раз я ловлю взгляды Фарах и Эйми; им многое сходит с рук, например дополнительный сеанс. – Увидимся через два часа.

Я выхожу из дома через парадный вход, зная, что произвела впечатление.

Сомневаюсь, что они заметили, какие семена были посеяны, но с нетерпением жду всходов в течение следующих двух дней.

Фарах

Рини отпускает нас, и все разбегаются.

Марго провожает Рини до входной двери, расспрашивая о тропическом шторме, который набирает силу в Карибском бассейне и продвижение которого, как заверяет Рини, она отслеживает. Адам хватает сумку и поднимается по лестнице в свой номер, а Рик и Тед направляются в игровой зал. Эйми, Иден и я остаемся.

– Вы видели свои гороскопы на день приезда? – интересуется Иден. – Наши лежали на подушках в номере.

– Мы еще не поднимались в комнаты, – отвечаю я.

– Ну и как, интересно? – спрашивает Эйми.

– Отчасти. Мой гороскоп настолько общий, что может подойти любому. – Иден достает открытку из кармана и читает: – «Добро пожаловать, Овен. Вы, первый знак зодиака, одновременно бунтарь и лидер, а это значит, что Вам не нужно ни перед кем оправдываться. Но Вы должны подавать хороший пример для подражания другим. Чтобы устанавливать собственные правила, нужна особая сила, так что не забывайте сами играть по ним».

– Звучит необычно. – Я знаю, что никогда и ни для чего не стала бы устанавливать собственные правила.

– А еще я нашла карту Таро, – добавляет Иден.

– Карту Таро? Да тут полно магических банальностей!

– И что это за карта? – любопытствует Эйми.

– «Влюбленные», но она лежала на полу рубашкой вверх, и пояснений никаких. Я подумала, что это странно, ее будто случайно обронили, – говорит Иден.

Бессмыслица какая-то. В этом доме все тщательно продумано.

– Мы идем купаться. Хочешь с нами? – к моему удивлению и разочарованию, предлагает Эйми Иден.

– Пожалуй, я немного почитаю, а потом приму душ, – отвечает Иден и направляется наверх.

– Значит, остались только мы. – Эйми потирает руки.

Она так возбуждена, что я не утруждаю себя указанием на очевидное: мы обе без купальников, у нас нет полотенец, и, хотя солнце греет, в воздухе над океаном чувствуется прохлада, да к тому же мы еще толком не устроились.

Ни о чем не заботясь, Эйми распахивает французское окно и устремляется к воде. Эйми нет дела до очевидного – ее это просто не волнует. Она бы сказала: «Фарах, ничто хорошее никогда не бывает очевидным». Я смотрю, как она бежит по прибрежной траве, не проверяя, иду ли за ней я. Но я пожалею, если не пойду.

Причал «Звездной гавани» выступает из раскинувшейся зеленой лужайки в виде буквы «Т». По центру над водой на пятьдесят футов тянутся прочные доски, удерживаемые переборками, выкрашенными в белый цвет. С правой стороны прикреплен пандус, удерживающий плавучий причал, который может подниматься и опускаться в зависимости от приливов и отливов, для спуска на воду небольшого быстроходного катера или рыболовного судна. Левая сторона «Т» – это прочный причал, предназначенный для доступа к паруснику или небольшой яхте. У нас ничего такого нет, но мне интересно, приплывают сюда другие гости или нет.

На бегу Эйми перепрыгивает с ноги на ногу, сбрасывая шлепанцы. Она оглядывается на меня и что-то говорит. Я не разбираю ее слов из-за ветра, но уверена – она хихикает. Она выпуталась из штанов того, что я считала цельным комбинезоном. Верхняя часть превращается в самое короткое платье на свете.

Я перехожу на бег, чтобы догнать ее.

Эйми спрыгивает с конца высокого причала, широко расставив ноги и вскинув руки над головой. На мгновение она замирает в воздухе, будто летит, и ее лицо озаряет совершенно детская радость. Затем гравитация берет верх, и Эйми с громким всплеском уходит под воду.

– Залезай! – вынырнув, зовет она. – Это так освежает!

– Это рыбья моча, – дразню я.

– Хорошо, Моана, – смиренно произносит она, намекая на хорошо знакомый нам обеим фильм.

За годы дружбы мы раз сорок усаживали наших детей перед диснеевской «Моаной», чтобы выкроить время для себя и поговорить.

– Ты беспокоишься о детях? – спрашиваю я.

Я оставляю своих мальчиков, уходя каждый день на работу, а еще они проводят без меня один уик-энд в месяц. Мне не настолько нужен отдых от детей, как Эйми, но ее стремление снять с себя обязанности матери на этот уик-энд воодушевило и меня. Теперь, глядя на воду, в которой мальчики с удовольствием бы поплескались, я начинаю сомневаться. Я и так провожу вдали от них слишком много времени.

Эйми делает несколько гребков брассом и переворачивается на спину, размахивая руками, как ветряная мельница:

– Я буквально парю. Похоже, что я беспокоюсь о детях?

Я со смешком качаю головой:

– Конечно нет.

– Ты, безусловно, не понимаешь. – Эйми улыбается из воды, сияние золотого часа озаряет ее кожу.

Она покачивается вверх-вниз на нежных волнах. Откашливаясь, я оглядываюсь на дом.

Фасад и задняя его часть выполнены в совершенно разных стилях. Фасад обшит белой фактурной вагонкой с маленькими одинаковыми окнами, тогда как задняя часть дома отделана деревянными досками, окрашенными в голубовато-серый цвет. Вся центральная часть застеклена. От центра отходят два крыла с французскими балконами, как в бутик-отеле. Это придает дому неожиданную выразительность. Оригинальный, а не построенный по шаблону. Я впечатлена выбором Марго.

Тишину нарушает вскрик Эйми:

– Что-то обвилось вокруг моей ноги! А-а-а!

Я шагаю с лужайки на причал, и мое сердце бешено колотится.

– Оно все еще там?

Возможно, это водоросли. Эйми склонна слишком остро реагировать.

– Да, там. Я чувствую его.

Она подплывает и хватается за плавучий причал, чтобы удержать равновесие и осмотреть ногу. С того места, где я стою, мне ничего не видно.

– Боже мой, это угорь! – вскрикивает она.

Эйми пытается забраться на плавучий причал, но безуспешно. Ей никак не удается как следует уцепиться за него. Она отталкивается изо всех сил, но ее ладони соскальзывают, и она плюхается обратно в воду.

– Ты должна доплыть до берега! – в ужасе кричу я; макушка Эйми под водой, мне ее больше не видно; я прикрываю рот ладонью. – Эйми, ты меня слышишь? Здесь нет лестницы, тебе сюда не забраться.

Я жду, но ничего не вижу. Вода слишком зеленая и мутная. Видимость пропадает в нескольких дюймах от поверхности. С каждой секундой моя тревога растет. Жизненно важно немедленно вытащить тонущего из воды. Я сбрасываю обувь и уже собираюсь нырнуть, когда Эйми, задыхаясь, показывается на поверхности.

– Помоги мне! – Эйми тянется ко мне, и я обхватываю обеими руками ее тонкое запястье.

– Упирайся ногами в борт причала, – советую я.

– Фарах, скорее! Они окружили меня! – В голосе Эйми слышны панические нотки.

На меня нисходит спокойствие, как это бывает всякий раз, когда я принимаю роды.

– Послушай меня. – Мой голос врача эхом отражается от воды. – Напрягись и используй ноги, помоги мне вытянуть тебя.

Эйми откидывается назад и просовывает пальцы ног между досками борта плавучего причала. Я приседаю и хватаю ее за вторую руку. Вместе мы напрягаем мышцы ног, и наконец Эйми в безопасном месте. Она прижимается щекой к теплому дереву, ее дыхание прерывистое. Я сажусь рядом:

– Как ты? В порядке?

Эйми кивает и встает, осматривая свое бедро. Зеленые скользкие водоросли прилипли к ее стройным ногам.

– Похоже, ты запуталась в какой-то растительности, – говорю я.

По воде рядом с причалом пробегает рябь от всплеска.

– Ты это видишь? – Эйми указывает на воду.

И действительно, под поверхностью извивается черный угорь.

– Отвратительно! – восклицаю я.

– Это не тот тип змеи в штанах, на которого я рассчитывала в этой поездке, если ты понимаешь, о чем я! – Она смеется.

Я качаю головой. Эйми обожает грубые шутки. После появления на свет двух девочек она настойчиво, горячо просила меня подтвердить, что ей действительно нужно подождать шесть недель, как рекомендовал врач, чтобы снова заняться сексом. Но после рождения третьей она вообще не спрашивала. Все, о чем она говорила, – это о том, что ребенку трудно сосать, а с двумя другими у нее никогда не было проблем с кормлением.

Несколько недель спустя за второй бутылкой вина, когда Эйми расстегнула рубашку и прикрепила к обеим грудям механический насос, чтобы сцеживаться, я узнала, что у них с Адамом не было секса с момента рождения ребенка. Но это было шесть или семь месяцев назад, теперь девочку нет нужды кормить по ночам, и я думала, что Эйми исправила ситуацию.

– Все еще?..

– Ага, – отвечает она.

Обычно я задаю вопросы. Вопросы врача. У тебя что-нибудь болит? Ты борешься с желанием? Или вопросы друга, например: это его выбор или твой? Но мне приходят на ум неуместные вопросы. Что изменилось, Эйми? Я чувствую то же самое?

Эйми откидывается назад, чтобы стряхнуть воду с волос, и я теряю дар речи и самообладание. Я не могу отвести от нее глаз. Ее раскрасневшиеся щеки. Ее длинная шея. Ее рубашка промокла и прилипла к телу. Ее соски встают торчком, и вместо того, чтобы игнорировать эту нормальную женскую реакцию на холод, я представляю, как наклоняюсь, прижимаюсь ртом к одному из них и нежно кусаю его, ощущая его вкус.

Видение возникает в мгновение ока и кажется реальным, но совсем не таким, каким, скажем, представляется прыжок с балкона, когда смотришь вниз с большой высоты. Я понимаю, что это подходящая визуальная метафора для соблазнения моей замужней лучшей подруги, в то время как я сама состою в браке с высокопоставленным чиновником. Наверное, я была бы в лучшей форме, если бы прыгнула с балкона.

– Ну, на этом поездка заканчивается, – говорит Эйми, поднимает свои брюки и встряхивает их на ветру.

– Я предупрежу прессу.

– О, не волнуйся, я справлюсь сама, – произносит она с улыбкой.

Я напрягаюсь и отвечаю на ее улыбку, проглатывая комок ревности, поднявшийся из желудка к горлу. Мы идем по лужайке к дому.

Впервые мысль, подобная той, что пришла мне в голову на причале, появилась три месяца назад. Я представила, что мы с Эйми прикоснулись друг к другу. И это был не привычный дружеский интимный жест, вроде одобрительного похлопывания по ноге или касания плечом, когда оказываешься слишком близко. Я представила, как она сосет мои пальцы, пока мы делаем «Маргариту». Это видение то появлялось, то исчезало, пока я выжимала лайм в наши бокалы, обрамленные по краю солью. Я была удивлена, приятно удивлена. Кто не хочет, чтобы к нему так прикасались? Правда, в последнее время Джо делал это гораздо реже. Секундное размышление вряд ли можно счесть изменой. И у меня никогда не было осознанного интереса к женщинам, я никогда не чувствовала себя обязанной что-то предпринимать на этот счет, а потому не восприняла эту игру воображения как нечто, грозящее перевернуть всю мою жизнь. Но с той поры подобные мысли посещали меня регулярно.

Если бы, кроме Эйми, у меня были друзья, которым я могла бы довериться, они бы сказали, что это ранний кризис среднего возраста. И дело не в моей профессиональной честности или твердой вере в моногамию. Но я знаю, что дело не во всем этом. Моя зарождающаяся одержимость связана с Эйми. Она так прочно вошла в мою жизнь, в мое сердце, в мои фантазии, что мне кажется: я скорее умру, чем проживу в разлуке с ней еще хотя бы один день.

Эйми

У импульсивных людей в голове нет места сожалениям. Последствия осознаются, а затем отбрасываются, как рубашка, в которой я прыгнула в ту мутную воду.

Кого волнует, что мои волосы ужасно воняют, как гараж механика на болоте? У меня определенно есть отметина от укуса этого отвратительного угря, но Google говорит, что он не опаснее укуса медузы. Я приму душ, намажу ногу мазью и открою бутылку розового вина. Все будет так, словно ничего не случилось. И только тело будет трепетать от восторга, вызванного моим порывом. Это потрясающее чувство – поддаваться чистому желанию.

– Не могу поверить, что ты это сделала, – говорит Фарах, когда мы идем через лужайку к черному ходу.

Она открывает дверь и игриво вталкивает меня в дом. Я спотыкаюсь о порог и вспоминаю, что это не наш дом. Я замираю.

– Что? – спрашивает она.

– Ты это слышишь? – шепчу я, и она качает головой, но послушно прислушивается. – Все верно. Здесь тихо. Ни слез, ни нытья, ни мелких ссор.

Фарах фыркает:

– Ты меня напугала.

Я обнимаю ее и сжимаю до тех пор, пока Фарах не начинает хихикать. Мы обнимаемся с радостью двух матерей, воссоединяющихся со своими прежними «я». Мы свободны от детей. Как и Иден с Марго. Правда, Иден сама выбрала этот статус, а Марго, если верить Адаму, изо всех сил пытается смириться с тем, что она, возможно, так и не станет матерью. Она моего возраста – не так уж и стара, чтобы сожалеть, что не забеременела десятью годами раньше, – но они с Тедом пытаются добиться успеха в течение многих лет. Фарах говорит, что это совсем иначе, когда пытаешься в первый раз. На самом деле она предупредила меня, что мое тело уже слишком хорошо знакомо с тем, как забеременеть, а поскольку я много лет не принимаю противозачаточные средства, то вполне может случиться четвертая беременность, если мы с Адамом не будем осторожны. Если мы не будем осторожны – и возобновим половую жизнь. Это важное условие.

Я действительно хочу иметь четвертого ребенка. Маленький мальчик был бы хорошим стимулом, но дело даже не в этом. Материнство – это изобилие тайн. Как вышло, что Клара прямо-таки физический двойник Адама, а ведет себя как я? И еще она любит нарядные платья и играть в грязи, а наша вторая дочь, Дилан, напротив, чистюля и аккуратистка. А малышка Го только начинает проявлять характер, но уже видно, что он совершенно отличается от характера обеих сестер. Каким будет четвертый ребенок? Но когда я высказала эту идею Адаму, он отмахнулся, заявив, что у меня и так дел по горло. Каждый отказ – это маленький нож в моей груди.

На верхней ступеньке лестницы мы с Фарах обсуждаем, в чем придем на обед, чтобы вышло гармонично, а потом расходимся по комнатам. Я обнаруживаю, что мои чемоданы уже прибыли в номер «Рак», хотя и не видела, чтобы посыльный или помощник по хозяйству их туда заносили. На моей тумбочке рядом с одинокой белой розой лежит плотная белая карточка. Я открываю ее.

Добро пожаловать, Рак! Этот астрологический знак отличается редкой двойственностью. Мы привыкли, что у рака под твердым панцирем скрывается сладкое нежное мясо, но обе эти стороны редко сочетаются друг с другом. Рак – один из самых злобных знаков Зодиака и в то же время один из самых заботливых. Общение с Вами не для всех, но люди, которые Вас понимают, остаются с Вами на всю жизнь.

Этот уик-энд принесет Вам важное осознание, но в Вашем стиле идти навстречу переменам боком. Не волнуйтесь. Вы окажетесь там, где и должны быть, даже если на это уйдет немного больше времени.

Я переворачиваю карточку. Гороскоп ненавязчивый и достаточно подробный, отчего создается впечатление, что его написали именно для меня, оказавшейся в этом месте здесь и сейчас. Я кладу карточку в книгу, лежащую на прикроватной тумбочке, и иду в душ.

В великолепной ванной, отделанной белым кафелем, я по достоинству оцениваю мастерство создателей этого дома. Одна из моих подруг по Instagram – у нее шестеро очаровательных детей – занимается ремонтом домов, и я просмотрела достаточно ее роликов, чтобы понять, что «Звездную гавань» не перестроили и не отремонтировали, а безупречно отреставрировали. Такие мелкие детали, как изящные плинтусы и раковина на подставке с золотыми ножками, указывают на оригинальный дизайн. Очень продуманный дизайн. Это ужасно дорого – и сама работа, и ноу-хау.

Принимая душ, я смываю остатки воспоминаний об импровизированном прыжке в воду. Фарах была права: идею хорошей не назовешь, но ошибки, которые я совершаю, не должны помешать мне быть счастливой. Быть собой.

Горячая вода обжигает мою кожу, как мне и нравится. Я намыливаю подмышки мылом с ароматом кокоса, когда слышу слабый плач. Плач ребенка. Я вытираю запотевшую стеклянную дверь. Именно такие звуки издает младенец, который не понимает, что его потребности вот-вот будут удовлетворены. Не понимает, что маме нужна чертова минута, чтобы вытереться или прикрыть набухшую грудь щитом скромности. Я выключаю воду. Тишина. Я стою, пока не начинаю дрожать, но плач не возобновляется. Я включаю воду и смываю остатки мыла, не пытаясь уговорить себя, что это выли трубы с горячей водой или что звук доносился из соседнего номера.

Я не в первый раз слышу плач фантома. Всегда в душе. Должно быть, это как-то связано с тем, что душ – единственное место, где я по-настоящему расслабляюсь. Мой сон едва ли можно назвать полноценным; он подкрадывается незаметно или накрывает меня, словно волна. Я не могу вспомнить ни одного сна, который приснился бы мне с тех пор, как восемь лет назад родилась Клара. Я выключаю воду во второй раз и встаю на толстый коврик. Плач стих, но я слышу, как в комнате щелкает молния. Я открываю дверь и вижу, что Адам роется в своем чемодане.

– Ты меня до смерти напугал, – говорю я. – Разве ты не собирался писать?

– Мне нужен перерыв, ладно? – Адам вздыхает.

– Конечно, ты заслуживаешь отдыха, милый.

Адам, не раздеваясь, забирается на кровать и подкладывает подушку под голову. Он вводит пароль и принимается привычно скроллить новости.

– Эй! – произношу я.

Адам не отрывает глаз от экрана. Не удостаивает меня ни единым взглядом. У нас не было секса с тех пор, как родился ребенок. Сказать, что это самый долгий период без секса в нашей жизни, – значит ничего не сказать. После рождения первых двух дочерей мы были близки спустя несколько недель. Через шесть – после Клары. Через четыре – после Дилан. Как только я узнаю правила, мне нравится их нарушать.

Я целый год не занималась сексом с мужем. Это так странно для меня. Когда я слышу свои мысли об этом, мне хочется открыть рот от удивления, как будто подруга только что раскрыла мне свой самый страшный секрет. «Я до материнства» дала бы пощечину «маме-мне» и велела бы взять себя в руки.

То есть я понимаю, почему он не поднимает глаз. Он давно перестал искать подсказки для соблазнения или возможности.

– Эй! – повторяю я.

Я щекочу его ногу, которая свисает с края кровати.

– Да, – произносит он, медленно водя большим пальцем по экрану телефона. – Что случилось?

Я развязываю узел на полотенце и роняю его на пол. Люди, которые вас понимают, остаются с вами на всю жизнь. Я позволяю сказанному в гороскопе поднять свою самооценку.

– Ты хочешь?.. – Я не заканчиваю вопрос, но заканчиваю мысль, подползая к нему на четвереньках.

Адам отрывает взгляд от телефона и делает вид, что шокирован. Но уголки его рта растягиваются в улыбке.

– Сейчас? – спрашивает он, оглядывая себя. – Я ехал в автобусе, кишащем микробами. Я знаю, ты это ненавидишь.

Годами я пыталась избавиться от одержимости моей матери микробами. Муж меня отвергает, да еще на меня же и сваливает?

– Это не наши простыни. Мне все равно. Давай сделаем это сейчас. – Я выхватываю телефон у него из рук и кладу на тумбочку. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его, и закидываю ногу ему на колени.

– В самом деле? – говорит он, не зная, куда деть руки.

Это медленное и неловкое начало, но я вызываю в памяти наш первый уик-энд. Он усыпал кровать лепестками роз. Мы долго принимали ванну с пеной, пили шампанское и говорили о наших мечтах. Это было романтическое представление, но оно подействовало, как заклинание. И оно переросло во что-то более реальное и в чем-то более чудесное.

Наши тела двигаются в знакомом ритме. Даже по прошествии года это похоже на езду на велосипеде. Я замечаю отстраненный взгляд Адама, будто его здесь нет. Вспоминает ли он то же, что и я? Или что-то другое? Или кого-то другого?

Меня охватывает отчаяние, и я издаю громкий стон, устраивая шоу, достойное премии «Эмми». Некоторые неодобрительно относятся к перформансам во время секса, но чувства, лежащие в его основе, реальны. Свобода вдали от девочек, разрядка стресса, шанс снова соединиться с Адамом. Разве имеет значение, что все слегка преувеличено? Усилено для эффекта? По-моему, это хорошо для меня.

Адам утыкается мне в шею, и меня охватывает торжество. Тяжело дыша, я скатываюсь с него и натягиваю простыню до подбородка. Касаюсь кончиком носа его плеча.

– Я в душ, – говорит он, отталкивая меня.

– Уже?

Меня переполняют эмоции, но я выплескиваю их, только когда слышу, как открывается и закрывается толстая стеклянная дверь душевой кабины. Адам включает воду, и призрачные крики раздаются снова, на этот раз слабее, но они все еще слышны. Моя идеальная жизнь сейчас не кажется такой уж идеальной. Где все пошло не так? Я могу потерять мужа? А девочки – отца?

Я была импульсивным человеком, в душе которого не было места для сожалений до рождения детей, но с тех пор поняла, что «я мать» может утонуть под тяжестью одного-единственного неверного решения.

Адам

Мне нужно жить любовью, о которой я пишу. Это то, что сделало мою карьеру писателя-романтика такой успешной, и то, что я считаю невозможным с тех пор, как Эйми забеременела нашим третьим ребенком. Вся жизнь Эйми, весь ее мир – это девочки. Даже ее карьера. Она прошла путь от автора женской газетенки («Как отсосать у парня десятью способами!») до мамы-инфлюенсера («Оцените эти безотказные приемы для полноценного сна!»). В течение последнего года не было никаких ночных мозговых штурмов по поводу сюжетов для моих романов. Не было романтических свиданий. Никаких отношений.

Эйми и Адам из нашей первой встречи были бы очень разочарованы.

Тринадцать лет назад, сразу после получения степени магистра изящных искусств, я писал тупую беллетристику о мрачном, ущербном человеке, одиноком в этом мире. Днем я выпивал в крохотных грязных барах, а в ушах у меня звенели отказы агентов. Я сидел в таком баре в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, когда она зашла туда с подругой.

Из древнего музыкального автомата, который не обновлялся с начала 2000-х, громко играла музыка. Бар ни в коем случае нельзя было назвать ночным клубом, по крайней мере до тех пор, пока Эйми и ее подруга не завизжали, услышав песню Dave Matthews Band. До этого никто не двигал плечом и не покачивал головой, не говоря уже о том, чтобы встать и начать танцевать, как эти двое. Сказать, что они выглядели здесь неуместно, было бы преуменьшением. Особенно Эйми. Она была прекрасна и знала это. Половина парней в зале слетелись на нее, как мухи на гнилой банан, но я остался на месте, изображая невозмутимость.

Я болтал с барменом о финале НБА, не обращая на нее внимания. Эйми подошла ко мне и отхлебнула моего пива.

– Я играла в баскетбол, – сообщила она.

– О, правда?

Она была того же роста, что и я, когда сидел на барном стуле, а так во мне шесть футов. У нее – пять футов четыре дюйма, не больше.

– Это было в колледже?

– В начальной школе, – совершенно серьезно ответила она. – Я была разыгрывающей.

Я подавил смех, а она махнула рукой вверх-вниз, отбивая воображаемый баскетбольный мяч. Я наблюдал за ней со смесью растерянности и благоговения. Должно быть, ей понравилось выражение моего лица, так как она пригнулась, продолжая вести воображаемый мяч, и стала пробираться сквозь толпу, будто это были игроки команды противника на площадке. Она пригнулась так низко, что я потерял ее голову из виду, но мог проследить ее путь по покачнувшимся людям, которых эта девушка-вихрь толкнула в спину.

Она вернулась на место за барной стойкой рядом со мной, ее лицо раскраснелось от возбуждения. Я был ошеломлен, задаваясь вопросом, кем эта девица себя возомнила.

– Мне знакомо чувство, которое вы сейчас испытываете, – заявила она.

– Вы не представляете, что я сейчас чувствую, – ответил я, – потому что я сам этого не понимаю.

Она взяла у меня бокал с пивом и покачала головой, утверждая, что я ошибаюсь в своих мыслях и чувствах.

– Я могу помочь вам назвать это.

– Хорошо. – Я махнул бармену. – Давайте нальем пива и вам.

Эйми вернула мне полупустой бокал со словами:

– Значит так: вы глубоко заинтригованы.

– Давайте погуглим, чтобы убедиться, что это именно то слово, – предложил я.

– О, это именно то слово.

– «Интриговать, – прочитал я в телефоне. – Первое: вызывать любопытство или интерес; очаровывать. Синонимы: дразнить, поглощать, очаровывать, пленять. Антоним: скучать».

– Точно, – согласилась она.

– Но подождите, есть и второе определение, – сказал я.

– Давайте послушаем.

Бармен принес ей пиво, и она сразу отпила.

– Итак, «интриговать, второе: строить тайные планы, намереваясь сделать что-то незаконное с кем-то».

Эйми улыбнулась мне:

– Не лгите. Именно это вы и почувствовали.

Я откинул голову и разразился смехом, который копился с тех пор, как она сказала, что играла в баскетбол в начальной школе. Она улыбнулась еще шире.

– И это. – Ее глаза сверкнули в тусклом освещении бара. – Вот этот смех.

– И что же это? – спросил я.

– Это любовь, – ответила она.

В тот вечер я не поверил ей, но меня очаровал ее необычный комментарий. В итоге она оказалась права на все сто процентов. Я влюбился в нее во время того самого первого обмена репликами. Только спустя годы я понял почему. Эйми могущественнее меня. Мир не прогибается под нее; скорее, она заставляет его делать то, что ей нужно. Никто из таких могущественных людей никогда не выбирал меня.

Но ее власть надо мной слабеет.

Когда я выхожу из душа, Эйми ждет меня на кровати. Я быстро одеваюсь, не обращая внимания на выражение ее лица, умоляющего об объятиях.

– Я собираюсь вернуться к работе. – Я беру свой ноутбук и записную книжку.

– О, ладно, удачи, – произносит она, раскидывая волосы по подушке.

Эйми считает, что именно благодаря ей я добился успеха и популярности. Это она предложила мне начать писать романы о любви. «Почему бы тебе не сделать главной героиней девушку вроде меня? – пошутила она после особенно жесткого отказа агента. – Ты безнадежный романтик».

Да, именно ее предложение заставило меня поглощать все подряд – от современных любовных романов с эротическим подтекстом до «долго и счастливо» для несимпатичных женщин, но читать все это я начал только потому, что в моем творчестве наметилась некая пауза. Однако, признаюсь, я был очарован всем этим разнообразием. И впечатлен. Я просто не знал, сколько мастерства вложено в эти милые истории, сколько существует поджанров, сколько нюансов дополняют теперь базовые сценарии. В магистратуре мы не уделяли внимания подобного рода литературе, а она оказалась весьма интересной. И можно сказать, вкусной.

Когда я начал писать в этом жанре, все детали моего прошлого встали на свои места. Я переписывал трагедию собственной жизни, начиная с раннего детства. Когда-то психотерапевт сказал бабушке, что для меня это лучший способ примириться со смертью моих родителей. Чтобы убить отца, как дракона, которого я в нем видел. Чтобы спасти свою мать, которая умерла, и сестру, которая уже никогда не будет прежней. Я писал, чтобы дать им новую жизнь, которой мы все заслуживаем. Так я строил свою писательскую карьеру.

Эйми была моей музой, но те времена прошли. Она не читала мою последнюю опубликованную книгу и не спрашивала о том, над чем я работаю сейчас. Когда-то Эйми была моей первой читательницей, и я ценил ее весьма уместные замечания. Она помогала мне латать сюжетные дыры, улучшала сексуальные сцены так, что они не только возбуждали, но и развивали сюжет. Эйми сделала частью своей работы создание контента в нашей реальной жизни, который стал благодатной почвой для моих романов.

Пока этот творческий колодец не иссяк. Нет, это неточная метафора. Эйми построила плотину. Она стала отводить всю воду нашим девочкам, а я остался лежать на дне обмелевшего русла. Она выделяла мне самый минимум, чтобы я не умер от обезвоживания. Именно об этом и шла речь в сцене в нашем номере. Впервые почти за год у нас был секс.

Она думает, что секс за один раз все исправит? А где же близость? Где душевный вклад? Если она хочет, чтобы ее простили за то, что она закрыла глаза после рождения ребенка, потребуется нечто большее, чем прыжки на кровати. Больше, чем секс на ее условиях, возможный только потому, что девочек здесь нет. Это не настоящая жизнь. И это не настоящая любовь.

Я беру банку пива из забитого до отказа холодильника и прохаживаюсь по дому в поисках библиотеки, о которой упоминала Марго, но виды за окнами отвлекают меня. Солнце огромное и круглое, оно плавает над водой. Небо пылает оранжевым и розовым. Я оставляю ноутбук и записную книжку на столе в столовой и открываю французское окно. Снаружи воздух пахнет морем и свежестью. Я иду к причалу под стрекот ранних сверчков, подбираю брошенную чайкой раковину моллюска и пускаю ее по темной воде.

Краем глаза я вижу, как из маленького коттеджа к югу от главного здания выходит женщина. Предполагая, что это хозяйка, я машу ей. Женщина замечает меня, но не отвечает на мой дружеский жест. Я опускаю руку и потираю голову, чтобы скрыть неприятие. Скверное отношение ко мне может стать причиной ужасной смерти этой особы в моей следующей книге, возможно в качестве невинного свидетеля, которого прикончат, пока мой герой спасает свою возлюбленную.

На причале я пытаюсь насладиться прекрасным закатом, который вытащил меня на улицу, но донимают москиты.

– Привет, приятель!

Я слышу за спиной голос своего шурина и понимаю, что я не один. Я пинаю ногой еще одну разбитую ракушку – та с громким шлепком падает в воду.

– Привет, Тед, – отвечаю я.

Тед идет следом за своим лучшим другом Риком. Оба несут по деревянной платформе с маленьким круглым отверстием и ножками в верхней части. От этого зрелища у меня меняется настроение.

– Ребята, вы играете в корнхолл?[7] – спрашиваю я.

– Не совсем, – мотает головой Тед.

– Но выглядит похоже.

– Тед имеет в виду, что мы по очереди то пьем пиво, то кидаем мешочки с кукурузой. Не ведем счет. Ничего соревновательного, – поясняет Рик.

– И никакого веселья? – ухмыляюсь я.

Я должен сидеть в библиотеке и писать книгу, которую нужно сдать через несколько недель, но возможность поиграть в корнхолл кажется мне более привлекательной. Не слишком дружеская игра против одного из самых фальшивых мачо, которых я знаю, – Рика, выставляющего напоказ свои мускулы, чтобы скомпенсировать свои жалкие пять футов семь дюймов роста. Это идеальный выход для моего сдерживаемого разочарования.

– Как насчет скоростного раунда по пять бросков? Побеждает тот, кто наберет больше очков, – предлагаю я.

Рик смотрит на Теда, тот пожимает плечами.

– Вы играйте, а я принесу еще пива, – говорит Тед.

Мне приятно швырять мешочки через лужайку, мысленно отсчитывая броски. Это помогает направить и сфокусировать мой гнев, не давая ему выплеснуться наружу. Я делаю два броска подряд. Бросок Рика короткий и медленный, в точности как он сам.

Я смеюсь над собственной шуткой, когда бросаю третий мешочек. Он падает рядом с доской. Следующий приземляется почти как надо, но зависает над краем отверстия. Я направляю всю свою энергию на последний бросок. Этот мешочек попадает в предыдущий, и оба они проскальзывают внутрь.

– Да! – восклицаю я, размахивая кулаком; подошедший Тед открывает банку с пивом и протягивает мне. – Спасибо, чувак. – Я делаю глоток и ставлю банку у своих ног.

Я уже сделал все броски и не хочу волноваться. И сохраняю спокойствие, пока Рик не делает еще один бросок. Поскольку все мои мешочки валяются под доской и возле нее, я вынужден идти через лужайку и собирать их. Когда я торопливо возвращаюсь к месту броска, жена Рика, Иден, выходит через французское окно в задней части дома.

– Милый, ты не знаешь, где мое зеленое платье? Не могу его найти, – жалуется она.

– Оно висит в шкафу в моем чехле для одежды, застегнутом на молнию. – Рик бросает мешочек, который проваливается в отверстие.

– Хорошо, спасибо, – щебечет Иден.

– Нет, детка, останься, – просит Рик. – Ты мой талисман на удачу. Мне нужен еще один.

– Мне тоже, – говорю я. – Мне тоже нужен еще один.

Иден не смотрит в мою сторону.

– Победителя определит тай-брейк, – заявляет Тед.

Рик делает бросок, но торопится и промахивается. Теперь собирать свои мешочки приходится ему, и у меня есть время настроиться на бросок. Я разминаю один из мешочков, чтобы потом, похлопывая, превратить его в красивый плоский летающий блок.

– Какой бы захватывающей ни была эта игра, у меня нет времени смотреть. Мне нужно принять душ, – говорит Иден.

– Люблю тебя, детка, – отвечает Рик.

Я кидаю мешочек и с того момента, как он отрывается от моей ладони, чувствую, что это победный бросок. Я прослеживаю описываемую им идеальную дугу в предвкушении, что он попадет точно в цель. Рик останавливается на полпути, чтобы понаблюдать за происходящим, его руки заняты собранными мешочками. Мой удар был идеально выверен по дистанции, но чертов мешочек падает немного левее отверстия.

– Не вини ветер, – поддразнивает меня Тед.

– Ты же видел, правда? Этот порыв ветра возник из ниоткуда!

– Что вы делаете, мужественные мужчины? – кричит Эйми с балкона.

Она в халате, держит в руке бокал с вином. Спрашивает и делает глоток. Рядом с ней появляется Фарах.

– Мы стрижем газон, – отвечаю я.

Эйми слишком громко смеется над моей шуткой. Когда-то я обожал ее буйство, а теперь оно вызывает у меня отвратительное раздражение.

Я игнорирую Эйми и пускаю в полет еще один мешочек, но промахиваюсь мимо цели на два фута. Наконец-то она осыпает меня чрезмерной лаской, которой я жаждал последний год, но почему-то это только расстраивает меня. Вероятно, я единственный парень, которому после того, как он перепихнулся с собственной женой, нужно снять напряжение.

Готовый выжать все до последнего из оставшихся двух мешочков, я наблюдаю, как Рик выбирает цель. Он делает тренировочный взмах, разогревая руку. Потом мы оба одновременно отпускаем мешочки. Брошенный Риком с воображаемым свистом пролетает через отверстие, а мой беззвучно падает в траву.

– Вот это игра! – улыбается Рик, допивая пиво.

– Это была хорошая игра, – соглашается Тед.

– Матч-реванш! – кричит Эйми. – Милый, на этот раз ты одолеешь его! Давайте еще раз!

– Нет, мы закончили, – говорит Рик.

– В чем дело? Ты боишься, Рик? – дразнит его Эйми.

– Прекрати, Эйми! – прошу я.

Похоже, прозвучало излишне резко, но я не извиняюсь.

Эйми исчезает с балкона, а я опускаю взгляд на скомканный мешочек в своей ладони. Хотя игра окончена, я решительным броском отправляю его в полет. Смотрю, как он описывает дугу, и на долю секунды представляю, что именно так вышвыриваю из своей жизни Эйми.

Марго

Нет, меня не привело в восторг внезапное появление Адама. Но разве я злюсь на него за то, что он сказал, будто опоздал на поезд, а на самом деле ехал в автобусе? Конечно нет. Я так рада, что мой брат здесь – даже почти забыла, как, обменявшись с ним сообщениями, швырнула телефон в траву.

Я думаю, это очень мило, что Адам заботится о том, чтобы сделать мне сюрприз. Он понимает, как важен для нас этот уик-энд. Он приложил усилия, чтобы приехать сюда, хотя для этого ему пришлось применить план Б. Любовь, связывающая меня и моего старшего брата, очень глубока.

Адам всегда был принцем в нашей семье, а мой отец – королем. Мы с мамой испытывали некоторое напряжение, соперничая за внимание одних и тех же мужчин каким-то странным образом, но я редко зацикливалась на странности этих взаимоотношений с тех пор, как родителей не стало.

Я родилась через пятнадцать месяцев после Адама, и, как говорят, мы были неразлучны с самого первого дня. Стали лучшими друзьями и доверенными лицами. Не все братья и сестры такие. Некоторые дети ревнуют к новому человеку в семье. Но только не Адам. Некоторые младшие братья и сестры считают, что их затмевает старший. Но только не я.

Однако это не значит, что Адам регулярно не выводит меня из себя, к тому же он никогда не стесняется сказать мне, когда я ему досаждаю, а это бывает довольно часто, поскольку он считает помощь и наставления раздражающими, если они исходят от младшей сестры.

Мы не застрахованы от разрывов, которые возникают между братьями и сестрами, но наши родители умерли, когда Адаму было девять, а мне – восемь, и после этого мы слились воедино, как две половинки. Это был не выбор, а выживание. Так было с того дня, когда мы переехали из нашего дома в округе Уэстчестер в таунхаус нашей бабушки на Манхэттене.

До того трагического дня нас с Адамом десятки раз отправляли к бабушке – чтобы родители могли устроить романтическое свидание или, напротив, по словам Адама, чтобы они могли подраться, не нанеся нам увечий. Возможно, и то и другое по одному и тому же поводу. Но когда мы приехали в первый раз после того, как бабушка получила единоличную опеку, Адам настоял, чтобы все было по-другому. Только я и он.

Мы выскользнули через открытую входную дверь, спрятавшись между грузчиками, которые выносили кресла в стиле короля Людовика, чтобы освободить место для наших мягких игрушек и одинаковых кроватей. Пока мы спускались по известняковым ступеням, Адам держал меня за руку, прижав подбородок к груди, а я крепко стиснула зубы.

Через несколько минут мы нажали кнопку звонка у входной двери, будто были незнакомцами. Нам открыла бабушка, раздраженная, ведь она искала нас внутри.

– Пожалуйста, добрая госпожа, мы маленькие сироты, которым некуда идти. Не могли бы вы найти в своем сердце немного доброты, чтобы приютить нас? – сказал Адам.

Я склонила голову, чтобы скрыть распиравший меня смех. Адам ударил меня по ноге.

– Мы могли бы помогать вам мыть посуду и вытирать пыль, – продолжила я, уступая брату. – И у нас так много любви, которую мы можем вам подарить.

Бабушка стояла молча, словно и не замечала наше выступление. Мы ожидали, что она рассмеется или отругает нас за то, что мы занесли грязь в дом. Вместо этого бабуля коснулась наших голов и покачала своей. Ее глаза заблестели. Я услышала, как у нее запершило в горле, когда она велела нам войти и вымыть руки, так как обед скоро будет готов.

Она пыталась вести себя как обычно, но я знала, мы сделали что-то не так. Я обхватила руками ее живот и крепко обняла, прежде чем пробежать мимо. Потом я поняла: в тот момент я впервые почувствовала, что, несмотря на всю невыносимость моей потери, мне придется всю жизнь провести, ощущая неловкость, которую в моем обществе испытывают люди, когда слышат, что я осиротела во втором классе. Адам обрел новую жизнь, описывая в своих романах фрагменты нашей истории, а я, как хорошая девочка, держала все это в себе.

– Я так рада, что Адам успел к обеду, – говорю я Теду, когда он выходит из ванной, обернув полотенце вокруг пояса, наклоняю голову набок и вставляю в ухо сережку.

– Да, мы по-быстрому поиграли в корнхолл, пока ты плескалась в душе. – Тед копается в своем чемодане в поисках боксеров.

– Нет сил ждать, когда смогу наконец потусоваться с братом, – продолжаю я, приглаживая волосы на затылке.

– Эта рубашка подходит для обеда? – Тед держит в руках голубую рубашку на пуговицах, и я киваю. – Что вообще такое астрологический обед? Мы будем есть блюда по знаку зодиака?

– Крабы для Рака, – отвечаю я.

– Разве Рыбы – это не рыба?

– Именно! Вот она я, твоя холодная рыба.

– Вовсе нет, – возражает Тед, обнимая меня.

Он ненавидит мои негативные высказывания о себе. Я целую его в губы, чтобы исправить настроение. Я не собираюсь ныть. Марго-на-уик-энде пробивается на поверхность.

– Немного мясца для Тельца? – шучу я. – О, великолепный хрустальный кувшин для воды для Водолея.

– А нам можно заниматься сексом без овуляции? – Тед тыкается носом мне в шею.

– Попозже, вечером. Уже начало седьмого, и я хочу узнать, совместимы Адам и Эйми или нет.

– Немножко контролируемого волшебства, да? – ухмыляется Тед.

Я беру его под руку, и мы вместе идем к лестнице.

Мне нравится приходить на общественные мероприятия с модным опозданием. Люди выпьют по бокалу вина, расслабятся, пообщаются в своем кругу, а потом им захочется чего-нибудь новенького, например поболтать с тем, кто только что пришел. Сплошное удовольствие, непринужденность и ненавязчивость.

Мы с Тедом спускаемся по витой лестнице и входим в большую гостиную «Звездной гавани». Мой брат стоит, облокотившись на барную стойку, и потягивает красное вино. Эйми и Фарах устроились на диванчике, перед ними на маленьком столике бутылка розового. Иден сидит, закинув ногу на ногу, на вращающемся стуле, потягивая тоже что-то розового цвета и покачивая ногой. Рик стоит позади нее.

Рини, с прямой спиной, сидит в центре круглой кушетки кремового цвета, ее ноги твердо стоят на плюшевом ковре.

– Вот и они, наша первая пара. Мы поговорим о совместимости, – начинает Рини.

– Я думала, мой брат окажется первым.

– Я вызвалась, но Адам не в настроении, – оправдывается Эйми, оглядываясь на мужа. – Мы договорились на завтра. Кроме того, мы с Рини уже пообщались, она рассказала кое-что интересное обо мне. Она хороша.

Тед делает шаг вперед и подает мне руку, чтобы я не поскользнулась на поблескивающем деревянном полу на своих каблуках.

– Когда же вы успели? – с некоторым подозрением интересуюсь я.

– Рини проводила для нас экскурсию по дому, и мы поговорили. Ничего такого, – объясняет Фарах.

– Вовсе нет. Она сказала, что мы с тобой родственные души и наша связь продлится всю жизнь. Как ты можешь говорить, что это не имеет большого значения?

Рини хлопает по кушетке рядом с собой, приглашая нас сесть там. И мы с Тедом устраиваемся на огромной подушке с левой стороны. Появляется официант и спрашивает, что бы мы хотели выпить.

– Поскольку вы родственные души, может, теперь ты перестанешь использовать ее в качестве своего врача, – говорю я Эйми, радуясь, что моя реплика кажется шутливой, поскольку с некоторым осуждением отношусь к дружбе моей невестки и Фарах и это трудно скрыть.

– Эйми вовсе не моя пациентка, – как ни в чем не бывало заявляет Фарах.

Кажется, из-за этого их разговора с Рини она чувствует себя более уверенно.

– Я была в больнице, когда вы принимали Клару, – отвечаю я в замешательстве.

– Да, и после тех родов мы стали лучшими подругами. Поэтому я предложила Эйми перейти к другому врачу из нашей клиники. Я не общаюсь с ней профессионально более восьми лет.

Я рассматриваю Эйми, которая отказывается встречаться со мной взглядом. Она медленно, прямо-таки осторожно пьет вино. Я знаю, что я не сумасшедшая.

– Но ты говорила такие вещи… И я поверила, что она до сих пор твой гинеколог. Ты же знала, что я сочла это… странным.

Фарах отводит бокал от губ Эйми и хитро улыбается.

– Иногда ты такая наивная, Марго, – смеется Эйми.

– Судя по гороскопу, я бы сказала, что Марго искренняя, – произносит Рини, и ее доброжелательность меняет энергетику в комнате.

– А Эйми действительно нравится выставлять себя хуже, чем она есть на самом деле. Она лает громче, чем кусается, – добавляет Фарах.

– Ха! – Адам ставит свой бокал с вином на стойку с оглушительным звоном. – Ну и кто из нас наивный? – выдыхает он.

Адам отпускает колкость, не обращая внимания на Фарах и Эйми. Он смотрит на меня. Его внимание успокаивает. Официант приносит текилу с содовой для меня и пиво для Теда.

– Пора начинать, – говорит Рини. – Марго и Тед. На первый взгляд может показаться, что противоположности притягиваются: Водолеи известны как независимые и амбициозные, а Рыбы – эмоциональные и мечтательные, но вас объединяют трудолюбивые, никогда не сдающиеся Луны Козерогов. Это очень правильное сочетание качеств.

– Оно работает уже более десяти лет, – говорит Тед, поглаживая мое колено.

Мы с Тедом познакомились, когда я первый год работала юристом в компании «Ганнетт, Хорват, Свайн и Мур». После того как мы завершили мероприятие юридической фирмы в ресторане, я завалилась в «Дорианс» на Манхэттене, где сидел Адам, совершавший ежегодный поход по барам выпускников Йельского университета, и пожаловалась ему, что мой курс не устраивает импровизированных встреч выпускников. И тут вмешался Тед:

– Если хочешь, организуй вечеринку сама.

– Марго, это Тед, – представил его Адам.

Я кивнула Теду и отпила джин с тоником через маленькую черную трубочку. Я видела, что он порывается пожать мне руку, как, возможно, учил его отец, взрастивший сына на кукурузе, или любимый школьный учитель. Однако Тед все же благоразумно воздержался. Он хорошо читал социальные сигналы.

Адам отошел к бару, а мы с Тедом встали возле маленького столика с высокой столешницей. Музыка была громкой, а толпа – громоподобной.

– Ты выглядишь женщиной, которая может сделать это, если захочет, – заявил Тед.

– Ну, я занята делами куда более важными, чем организация вечеринки в баре.

– Например?

Я наклонилась к нему поближе и поверх смешанного запаха отбеливателя и алкоголя уловила аромат его одеколона. Я вдохнула так глубоко, что у меня закружилась голова, но я не потеряла ход мыслей. И выдохнула свой ответ:

– Я планирую стать самым молодым партнером в своей фирме, а к пятидесяти годам – ведущим специалистом. И параллельно, не сбавляя темпа, – страстной молодой супругой и матерью четверых детей.

– Амбициозность и ориентация на семью – редкое сочетание, – заметил Тед.

– Правда?

– Если только детей не заводят для развлечения и из тщеславия, не собираясь проводить с ними время.

– Всех четверых?

– Верно подмечено. Но может, ты перегибаешь палку?

В устах другого мужчины это могло бы означать «слишком много всего», но по блеску в глазах Теда я поняла, что это был вызов. Он решил, что я для него слишком много значу. Его нелегко напугать.

– Семья для меня – это все, – сказала я.

– Что ж, тогда ты отвечаешь всем моим критериям. Я нашел себе пару.

– Вопрос в том, нашла ли я? – сказала я, кокетничая. – Ты тоже юрист?

– Инвестиционный банкир. «Морган Стэнли».

– И ты хочешь четверых детей?

– Я единственный ребенок в семье, и это часть моей дыры в форме Бога.

– Твоей чего?

Он похлопал по карману своего костюма и кивнул. Я последовала за ним под плоским телевизором, свисающим с потолка, к красной табличке «Выход» на боковой двери. Была великолепная летняя ночь, из тех, когда чувствуешь, что люди весь день просидели взаперти, купаясь в кондиционированном воздухе своих офисных зданий, ожидая момента, когда их кожи коснется теплый, тугой ветерок и они снова вспомнят, что, в сущности, не сильно отличаются от первобытных предков.

Снаружи было почти так же шумно, как и внутри, только без неумолимых басов музыки.

– Надеюсь, ты привел меня сюда не для того, чтобы показать мне какую-нибудь дырочку на своем теле?

Тед улыбнулся и достал из нагрудного кармана вейп-ручку. Сначала он протянул ее мне.

– Что это? – спросила я, зная, что не приму ее, независимо от ответа.

– Немного травки.

– Травка – для лентяев, – отрезала я.

– А кокаин – для гангстеров?

Туше. Клише на клише. На самом деле я не употребляла никаких веществ, чтобы не потерять над собой контроль.

– Я было подумал, что ты собираешься меня арестовать, – сказал Тед.

– Это то, чем, по-твоему, занимаются адвокаты?

– Я не идиот, просто пытаюсь с тобой флиртовать.

Тед затянулся и уставился на людей в пиццерии на другой стороне улицы. Я коснулась его руки и подождала, пока он не посмотрит на меня:

– Я тоже. Мы отклонились от темы. Ты любишь Бога, ты это хочешь сказать?

Тед пожал плечами:

– Я не говорил буквально. Это метафора.

– Метафора чего?

Тед выдохнул струйку дыма, направив ее в небо. Она парила у него над головой, как мыльный пузырь. Пожалуй, он был заинтригован моей настойчивостью, моей готовностью пойти с ним, но ему нужно было рассчитать, как много он хочет рассказать и как скоро.

– Я из простой, надежной семьи синих воротничков в Мичигане. Родители до сих пор вместе. Никакого хаоса. Никакой бедности. Никакого насилия. А меня пробивает на крайности.

– Так ты экстремал?

Тед рассмеялся. У него был приятный смех.

– Для тебя – скорее всего, нет. Но, по словам моих родителей и всех, с кем я вырос в моем городе, я такой и есть. Они хотят жить хорошо, ну, зажиточно. А я хочу всего сразу. Успеха, денег, семьи, любви. Большой, необъятной жизни. Не выдуманной, а реальной. Даже если на создание всего этого потребуется время.

После той ночи мы быстро и крепко влюбились друг в друга. С тех пор каждые выходные начинались с вечера свиданий в четверг, и мы не отходили друг от друга до утра понедельника, даже если проводили его в кругу друзей. Этот уик-энд в «Звездной гавани» – естественное продолжение тех ранних лет.

– Я знал, что она умна и яростно предана семье, но, когда выяснилось, что она еще и забавная, сразу пропал, – объясняет Тед Рини.

– И с вами случилось то же самое? – спрашивает меня Рини.

Я краснею:

– Не совсем так.

– А, конечно, добавилась сексуальная совместимость. Ваши знаки Венеры хорошо сочетаются.

– Не знал, что в тебе это есть, приятель, – говорит Рик, хлопая Теда по спине.

– Вот что я скажу, – начинаю я. – Он мне понравился не только своей надежностью, тем, что стал опорой в трудные времена, но и тем, что иногда его захлестывали эмоции, опьяняющие чувства. И он с ними справлялся.

– В постели, – встревает Рик.

– Это его Меркурий в Скорпионе, – объясняет Рини. – Тед решает проблемы в интимной обстановке. Секс раскрывает его желания, его страхи, его планы на будущее – все, через что он проходит. А вот у вас, Марго, есть проблемы с общением. Вы не только Солнце в знаке Рыб, но и ваши Юпитер, Меркурий и Венера находятся в знаке Рыб. Это стеллиум.

– Что это значит?

– Это очень многое определяет в вашей жизни. Например, вы большей частью пребываете в мире фантазий, а реальность редко оправдывает ваши ожидания.

– Верно, но я быстро адаптируюсь. Что еще?

– Это также значит, что боль других людей – ваша боль, а радость других людей – ваша радость.

– Разве это не называется любовью? Разделять с близкими и хорошие, и плохие времена.

– Это верно. Но вы испытываете подобные чувства и к незнакомцам. Этот уровень сопереживания кармический. На самом деле я бы даже сказала, что вы чувствуете все в десять раз глубже и сильнее, чем человек, испытывающий это на собственном опыте. – (У меня слезы наворачиваются на глаза, когда Рини делится этой горькой правдой.) – Проблема в том, что вы держите все это внутри. Вы хранилище эмоций. Людям это в вас нравится. Вы и словом не обмолвитесь о том, что услышали и испытали. Но вам жизненно необходимо делиться.

– «Необходимо» – слишком сильное слово, – говорю я.

Моя попытка пошутить не удалась.

– Это правильное слово, – произносит Рини.

Я улыбаюсь и пытаюсь вести себя непринужденно, но она права. Нет предела боли, которую я могу вынести. Это отвлекает меня от моей собственной.

Адам

Рини сидит за столом в просторном богемном платье, сложив руки на стопке бумаг, и мне интересно, что она там прячет. Она выглядит отчужденной и незаинтересованной – возможно, специально, чтобы заставить меня выложить все начистоту.

Я прохаживаюсь по кабинету, рассматривая сотни книг, которые стоят в шкафу у нее за спиной.

– Так-так, похоже, вам нравится менять мои планы… – произносит Рини.

Предполагалось, что мой сеанс начнется только через час, после обеда, но я не успел проголодаться, поэтому спросил, нельзя ли с этим разобраться пораньше. И я впервые увидел Рини взволнованной, но она согласилась без колебаний.

– Спасибо за гибкость, – говорю я, подмигивая.

– Вообще-то, я удивлена, что вы вообще не отказались от сеанса, – заявляет она, игнорируя мое обаяние.

– В самом деле? Почему?

– Вы двойной Скорпион, Солнечный и Лунный. Очень скрытный. И уверена, вы не раскроетесь за тридцать минут.

– Да ну? И кто это сказал?

– Древняя мудрость.

Она права, но я не собираюсь переворачиваться на живот в первые же пять минут. Отодвигаю кресло и сажусь напротив нее.

– Секреты и секретики – движущая сила хорошей истории. Нас оповещают, что у героя есть тайна, и мы листаем страницы, стремясь постичь ее, а заодно выяснить, как этот самый герой преодолеет причины скрывать ее.

– Мои выкладки показывают, что ваши секреты разрушают и меняют вашу судьбу, – говорит Рини.

Судьба. Я обходился без этого слова, пока не встретил девушку в ярко-красном платье. А после уже не мог не верить в судьбу.

– А если я не хочу больше таиться? – спрашиваю я. – Или, вы полагаете, мне всегда будет что скрывать, потому что я родился в ноябре?

– Я сказала, что вы скрытный человек, – это черта вашего характера. А проявляться она может по-разному: как застенчивость, нелюдимость или отчужденность. Разговор о секретах завели вы.

Она опять права, и мне это не нравится. Я и так уже выдал ей слишком много информации. Закинув ногу на ногу, я принимаюсь качать ногой, мой лофер тихо постукивает по краю стола Рини.

– Траекторию вашего дальнейшего жизненного пути определяют поступки, совершенные вами в прошлом. Вы далеко не продвинетесь, пока тащите с собой этот груз, – произносит Рини, низко опустив голову, словно читает сценарий.

– Вы хотите сказать, что я… э-э-э… тащу с собой что-то из прошлого? Вы видите это там, в своих точках?

– Соединения Марса и Плутона, которое мы наблюдаем на этой неделе, не было уже десять лет. Раны, нанесенные вами тогда, – это прошлое, за которое вам нужно заплатить.

– Десять лет? – переспрашиваю я.

Что за чушь?! Да, была одна история между мной и Эйми. Но я не вспоминаю об этом, и она тоже. И никакой ретроградный Плутон или Дональд Дак этого не изменят.

– Ну, вы все неправильно поняли. Я даже заплатил больше, чем следовало. Все мои долги погашены.

– Возможно, вы заплатили не тому человеку. Потому что я вижу проблему ясно как божий день. У вас есть незаконченное дело, и нужно позаботиться, чтобы его последствия не застали вас врасплох. – У Рини расстроенное лицо, и вспышка дежавю тревожит меня.

– Десять лет, – повторяю я.

Именно тогда я опубликовал первый роман. Этот разговор – еще одно напоминание о том, что лучшие моменты моей жизни скрыты, в том числе и работа всей моей жизни. Но теперь мне это не по душе. То был старый выбор, сделанный еще древним Адамом.

– Допустим, я покончил с секретами, но есть другие вовлеченные в них люди. И они ожидают, что факты останутся в тайне.

– Я вижу, что это непростая задача, – соглашается Рини.

– Так что же мне делать?

– Вы можете контролировать только себя. Но если вы намереваетесь раскрыть свои секреты, то вам придется заплатить за нанесенные раны. Ваше будущее останется в плену у прошлого, пока вы его не исправите.

Я выскальзываю из кабинета астролога. Ваше будущее останется в плену у прошлого, пока вы его не исправите. Она говорит о том, что мне нужно отпустить Эйми и только тогда я смогу полностью открыться моей Скарлетт, моей девушке в красном платье.

Несколько месяцев назад мы с Тедом решили устроить «счастливый час»[8]. Тед, как всегда, ограничился одной порцией и ушел, но мне требовалось куда больше времени, чтобы, набравшись мужества, переступить порог моего дома, превратившегося в логово хаоса. Мне не в тягость выпивать в одиночестве. Из всех баров Манхэттена она выбрала именно этот. В тот раз на ней было соблазнительное красное платье, и она стояла посреди моря весенних цветов. Мы знакомы несколько лет, но прежде вряд ли когда-либо могли всерьез поговорить тет-а-тет. Воздух между нами искрился от электричества. Никто из нас не хотел, чтобы вечер заканчивался, но мы знали, что не сможем и дальше сидеть в баре «У Лилиан», где я был завсегдатаем.

– Ты готов? – спросила она, когда такси притормозило перед ее любимым баром в Вест-Виллидже.

Я кивнул, полностью осознавая, что не готов ни к чему из того, что собиралась сделать эта девушка.

Когда мы вышли из такси, она взяла меня за руку и повела в темную, пропитанную эротизмом забегаловку. Там было многолюдно, но, похоже, у каждого из присутствующих на уме было только одно. Мы сели на обитый бархатом диванчик и заказали напитки. Она улыбнулась, как бы успокаивая меня, но напряжение нарастало. Я согласился отдать святость своего брака в ее нежные руки. Что должно было произойти? Это не имело значения. Не было другого выбора, кроме как позволить нашему желанию вести нас за собой.

– Я всегда считала эту песню чертовски романтичной, – призналась она.

Я навострил уши: группа «Radiohead» умоляла девушку замечать, когда нет рядом того, кто ее любит.

– Я с детства мечтал быть особенным, – сказал я.

Не отводя глаз, она поставила свой бокал между нами, притянула мое лицо к своему и одарила меня поцелуем из всех поцелуев. Губы у нее оказались более пухлые, чем у Эйми, а язычок – проворнее. Мое сердце бешено колотилось от прекрасного ощущения новизны.

В ту ночь мы долго и страстно целовались – это простительно по большинству критериев супружеской неверности, – но я знал: мы перешли черту, обратно за которую уже не шагнешь. Я бы не стал, даже если бы мог. Особенно из-за того, что наговорила мне какая-то астроведьма.

За пределами кабинета Рини дом неприветлив, впечатление такое же, как от этого разочаровавшего меня сеанса. Закуски из морепродуктов обветрились, от них тянет вонью мелководья. Но хуже запахов – звуки. Марго в бешенстве, она из-за чего-то сцепилась с Иден. Не знаю, о чем они спорят, и мне все равно. Я хочу выпить, но бармен куда-то подевался. Я захожу за стойку и наливаю себе очень большую порцию виски «Джек Дэниэлс». Перебранка продолжается. Я потягиваю свой напиток, но этого недостаточно, чтобы сравниться с возбуждением Марго и Иден, которые, похоже, готовы поубивать друг друга.

– Эй!

В комнате сразу же воцаряется тишина. Облегчение.

– Успокойся, Марго, – говорю я.

Марго выходит из гостиной. Иден проскальзывает в кабинет астролога. Я спокойно допиваю свой виски и пытаюсь понять, как разгрести кашу, в которую вляпался.

Марго

В дамской комнате я рассматриваю свое отражение в зеркале. Я держу все в себе, не так ли?

Адам никогда не упускал случая «поддержать» меня подобным образом. Конечно, он сидел у астролога и пропустил мой спор с Иден, но советовать мне успокоиться все равно было неуместно.

Мы с Иден не близки. Терпим друг друга ради наших мужей, хотя, когда мы собираемся пообедать вчетвером, всегда приятно проводим время. Но сегодня вечером, в присутствии всей компании, она, казалось, хотела что-то доказать.

Я наблюдаю за выражением своего лица, пытаясь восстановить в памяти, почему разговор пошел не так, как надо.

Это должен был быть прекрасный обед. Как организатор группы, я задержалась возле деревянного обеденного стола в деревенском стиле, ожидая, пока все не рассядутся и не приступят к еде. Из тихой кухни доносилось шипение рыбьей кожи. Запах чеснока, витавший в воздухе, усиливал аромат разливаемого по бокалам мерло. Официант в перчатках поставил на стол блюдо с сочным лососем, желтыми и зелеными кабачками и карамелизированными коричневыми запеченными моллюсками. Люстра над головой светила вполнакала.

– Сегодня все выглядят потрясающе, – сказала я.

Хотя этот уик-энд обещал быть более непринужденным, чем предыдущий в Плайя-дель-Кармен, все оделись очень нарядно. Приталенное платье Фарах с глубоким V-образным вырезом едва прикрывало ее грудь, многослойные изящные ожерелья-шармы Иден прекрасно дополняли ее топ-бандо. Брючный костюм Эйми с открытой спиной заставил меня почувствовать себя монахиней в моем элегантном изумрудном платье с запáхом. Эта компания любила вволю покрасоваться на первом обеде уик-энда.

В такой идеальной обстановке мне было достаточно легко забыть о приложениях для отслеживания овуляции, о печали в годовщину смерти моих родителей, о трещине, разделившей нас с братом. Я держала все это в себе. И оно там, внутри, прекрасно разместилось.

И все же маленькие острые кусочки продолжали торчать. Я не понимала, почему брат обманул меня: заявил, что не приедет сегодня вечером, а потом появился почти вовремя, в конце приветственной речи Рини. Решил покрасоваться? Меня унизили, назвав наивной, так как я считала Фарах гинекологом Эйми. Неужели Эйми поддразнивала меня, чтобы развлечь Фарах? Меня смутила проницательность Рини, которая заявила, что я чувствую глубже, чем люди, которые решили со мной поделиться. Это было сказано ради сущего драматизма?

– Еда потрясающая и обслуживание выше всяких похвал, – сказала Фарах.

– Надеюсь, никто не станет это есть, – поморщилась Иден, зачерпнув салат из миски и поковыряв его на своей тарелке вилкой. – Видите, как он блестит? Явный избыток масла, даже если оно обогащено омега-шесть жирными кислотами. И голубой сыр, самый токсичный из сыров.

– Иден, ты свободна от дежурства в этот уик-энд, – одернула ее Фарах. – Не нужно следить за нашей едой.

Фарах явно наговорила бы больше, но прикусила язык из уважения к Эйми, мамочке-инфлюенсеру, хотя, я готова поспорить, у нее возникли те же вопросы о компетенции Иден, что и у меня. Сегодня утром Иден опубликовала в своих социальных сетях новую «сертификацию», и я вслух поинтересовалась у Теда: «Неужели люди думают, что Иден имеет право давать медицинские консультации?» Я бы не удивилась, если бы они поцапались с Фарах.

– И какие же надежды вы связываете с Рини? – спросила я, стараясь соответствовать роли добросовестного организатора.

Сначала никто не ответил.

– Ну, ты, конечно, собираешься расспросить о ребенке, – объявила Эйми.

– Зачем ты говоришь за меня? – Вероятно, только напряженный тон выдавал мое истинное состояние, но я пыталась сохранять хладнокровие.

– Да ладно, все здесь знают, что ты пытаешься забеременеть, – непримиримо заявила Эйми.

Да, мне тоже казалось, все знают, что мы пытаемся зачать ребенка на протяжении пяти лет. Пяти долгих, мучительных лет. Но нет.

– В первый раз слышу, – удивилась Иден.

Я поискала глазами Теда на другом конце стола. Он бы точно пришел мне на помощь, но место пустовало. Должно быть, они с Риком вышли.

– Бесчисленные врачи, – Эйми скорчила рожу Фарах, – не дали им никаких ответов. Я уверена, Марго надеется, что астролог окажется более проницательной.

– Кто бы мог подумать, что я встречусь с тем, кто заглянет в мои мысли, – неискренне сказала я.

– Астрологи не являются экстрасенсами, – вмешалась Иден.

– Нет. Но они могут предсказать жизненные события на следующий год, изучив расположение планет в определенных домах звездной карты человека, – пояснила я.

– А если она скажет тебе, что в этом году у тебя не будет ребенка? – спросила Иден.

– Тогда впереди следующий год, – ответила я с деланой беспечностью и небрежно потерла большим пальцем запотевшую стенку бокала, мечтая, чтобы Иден замолчала.

– Внешнее вмешательство больше не позорное клеймо, – вздохнула Фарах. – Даже для такой традиционалистки, как ты, Марго.

Фарах, конечно, права. Мой лечащий врач тоже задается вопросом, почему я не решилась на ЭКО по прошествии этих кошмарных пяти лет. Только Рини способна меня понять. Она говорила, что я живу в мире фантазий, но я сама называю его рукотворной утопией. В моем идеальном мире зачатие – чудо, не требующее медицинского вмешательства. Я хочу пожить там еще немного, хотя и понимаю, что в моем возрасте не могу позволить себе задерживаться надолго. Я улыбнулась Фарах за ее искреннее участие. Она наверняка встречала пациенток, настолько же пропитанных отчаянием, которое я тщетно пытаюсь скрыть.

– Спасибо за совет, – вслух поблагодарила я Фарах.

– Что ж, даже при наличии медицинской помощи ты не имеешь права на ребенка, потому что излишне хочешь его иметь, – изрекает Иден.

Я наколола на вилку помидор черри, политый бальзамическим уксусом, сунула его во внезапно пересохший рот и с трудом проглотила.

– Похоже, ты принимаешь мое желание за что-то другое, – возразила я Иден.

– Похоже, ты считаешь, что заслуживаешь этого, – сказала Иден. – Считаешь, что имеешь право подчинить себе природу.

– А как насчет тебя, Эйми? – спросила я, пытаясь вернуть разговор к исходной точке.

– Я? Я беременею каждый раз, когда Адам смотрит на меня. – Она рассмеялась, не уловив смысла моей реплики.

– Годами ты устанавливала правила, чтобы не забеременеть. А теперь щелкаешь выключателем и не понимаешь, почему это не срабатывает, – подняла брови Иден.

– У меня стабильная работа, прекрасные отношения и любящий дом – подходящие условия для того, чтобы зачать новую жизнь.

– Если бы ты сердцем признала свое право, это могло бы освободить тебя. Возможно, ты бы действительно забеременела, – уверенно произнесла Иден.

Адам вернулся с сеанса и подошел к барной стойке. Его присутствие придало мне смелости. Иден пыталась меня спровоцировать, но ей не удалось заставить меня сорваться. Самообладание жизненно важно для моей карьеры юриста.

– Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем муже, ни о моей семье, – сказала я Иден.

– Эй! – Это вмешался Адам, и я выжидательно посмотрела на него, надеясь, что он поддержит меня, но он обронил: – Успокойся, Марго.

Я встала, поправила платье и со словами:

– Извините меня, – покинула столовую.

Сейчас я прячусь в дамской комнате, сдерживаемые чувства нависают надо мной, густые и тяжелые, как грозовая туча. Иден – лицемерка, что ей следовало бы признать, ведь вся ее карьера построена на проблемах женщин с искаженным образом тела. Она впихивает им в уши лженаучную чушь о здоровье. Какое ей дело до того, что после многолетних попыток забеременеть я настолько отчаялась, что захотела услышать от астролога, что у меня будет ребенок?!

– Если бы ты сердцем признала свое право, это могло бы освободить тебя, – с издевкой повторяю я слова Иден.

Ты принимаешь мое желание за что-то другое.

За требование.

Ты принимаешь мое спокойствие за что-то другое.

За высокомерие.

Я отворачиваюсь от зеркала, не в силах больше смотреть на себя. Все эти эмоции отвратительны. Я спускаю воду в туалете на случай, если кто-нибудь подслушивает. Но она не уносит мои гнев и обиду.

Я хочу вернуться и сказать Иден, что люди, считающие, будто мир им чего-то должен, не прилагают столько усилий. Они просто ожидают желаемого результата. Они не отслеживают каждый день своего цикла. За последние пять лет я прочитала больше статей, чем за все время учебы на юридическом факультете, и изучила лучшие практики. Я очень хочу ребенка и готова на все, чтобы это стало реальностью.

Я вовсе не предъявляю миру претензии. Иден о таком и понятия не имеет.

Рядом с раковиной я замечаю полотенце для рук, украшенное цветами фуксии, экрю и лаванды. Я его ненавижу. Ненавижу эти красивые, радостные цветы и идеальные складки.

Я запихиваю в рот край изящного прямоугольника, закусываю его так сильно, как только могу, и кричу.

Рини

Иден входит в кабинет, и я улавливаю исходящие от нее волны ярости, но не испытываю тревоги и не чувствую необходимости поддерживать светскую беседу или увещевать ее. Мне нужно обрести спокойствие и контроль над собственными эмоциями, и ее чувства придут в норму сами собой.

Сидя в кресле напротив меня, она всем телом наклоняется к двери. Ее взгляд поверх моего плеча скользит по томикам в кожаных переплетах в шкафу, но я могу поклясться, что она скорее слушает, чем рассматривает книги.

– Сюда не долетают звуки застольных разговоров. – Я знаю, что мой кабинет – единственное помещение, не связанное вентиляцией или кухонным лифтом с другими частями дома. – И никто снаружи не услышит, что вы говорите.

Иден выдыхает, поворачивается ко мне лицом и садится поудобнее.

– Марго свято чтит традиции, и это выводит меня из себя, – начинает она.

Я киваю, привычно радуясь, когда гость первым идет на контакт, и поясняю:

– Вашу личность определяет Марс в первом доме. Вас не пугают новые идеи – вы играете с ними. Если вас что-то вдохновляет, вы немедленно начинаете действовать.

Иден наклоняется вперед, энергично кивая:

– Она волк в овечьей шкуре. Она строит карьеру, как феминистка, говорит, как феминистка, но чем больше времени я провожу с ней, тем больше вижу, как ее созависимость от брата повлияла на ее мировоззрение. Она настолько пропитана патриархатом, что не видит себя в отрыве от него.

– Как рыба, которая не знает, что такое вода, – дополняю я.

– Между тем, насколько я могу судить, Адам в аналогичной ситуации. Душевная травма сделала его зависимым от сестры, только он свято чтит матриархат. Марго всегда говорит о его чрезмерно романтической натуре, проявлявшей себя во всем, начиная с его первого свидания и заканчивая помолвкой. Однако он олицетворяет собой традиции, в которых мир нуждается больше, чем в яде Марго. Я теряю над собой контроль, когда слышу, что она старается завести детей, дабы передать им свои семейные ценности.

– Вас буквально оскорбляет любое бездумное следование традициям. В вашем гороскопе есть и идейный лидер, и бунтарь. Положение Солнца в Овне четко указывает на это.

– В самом деле? Я такой родилась?

– Да. И для вас совершенно естественно иметь сразу несколько любовников, – говорю я без осуждения и вуайеристского любопытства.

Эмоциональная тупость, реальная или благоприобретенная, полезна для астролога.

– И все это в моем гороскопе?

– Стрелец в седьмом доме – квинтэссенция свободы. И вам нравится исследовать мир, не просто путешествовать, а раздвигать границы.

Иден качает головой:

– Я убедила себя выслушать вас с открытым сердцем, но и представить не могла, что вы прочтете мои самые сокровенные мысли. У нас с Риком с самого начала были полиаморные[9] отношения.

Иден объясняет, что они, когда познакомились, были свободными, но не потому, что их прельщало одиночество. Просто все, с кем они прежде встречались, ожидали моногамных отношений, а когда выяснялось, что это невозможно, взаимной симпатии приходил конец.

Они были сыты по горло желанием других привязать их к себе, но в то же время чувствовали давление, заставлявшее их уступить моногамии или хотя бы ее видимости, чтобы иметь шанс на любовь. А потом они – два человека, объединенные искренними чувствами, однако достаточно уверенные в себе, чтобы позволить своим партнерам и себе оставаться открытыми для других связей, – нашли друг друга. Я никогда не слышала более убедительного довода в пользу полиамории. Тем более приятного, что количество изменяющих друг другу натуралов, которые спрашивают у меня совета, кого им следует выбрать – супруга или любовника, просто зашкаливает.

– Мы поженились через шесть недель после того, как познакомились. Мы знали друг о друге самое важное. Будущее казалось просто идеальным, – завершает свой рассказ Иден.

Но я вижу по гороскопу и по выражению ее лица, что это еще не все.

– Но прямо сейчас существует противостояние между Венерой, планетой взаимодействия между людьми, и положением Венеры в вашем гороскопе. И вы начинаете сомневаться, так ли хорош присущий вам широкий взгляд на партнерство.

– Ну… его зовут не Венера, а сомнения меня одолевают, да. Мы познакомились на свадьбе. Он явился в смокинге, что взбесило меня… Впрочем, вас это вряд ли удивит: вы ведь знаете, как я ненавижу традиции.

– Вы не ненавидите традиции, вы просто хотите устанавливать собственные правила. И если смокинги вас заводят, значит это ваш конек.

– Возможно. И он, похоже, это знал. В своем воображении он был Джеймсом Бондом, горячим и крутым. Но уже через две минуты разговора стало ясно, что он никогда не сможет проткнуть шпиона гостиничной авторучкой. Он не скрывал своих чувств, по крайней мере со мной. Не поймите меня неправильно, он достаточно привлекателен, чтобы сыграть Джеймса Бонда, но в нем чувствовалась мягкая ранимость. Мальчик, нуждающийся в любви.

– Понятно, хотя остается загадкой, что же вас тревожит. Появление очередного партнера отлично вписывается в ваши с мужем договоренности.

– Только на первый взгляд. Так могло бы быть, если бы не я.

– Что вы имеете в виду?

– Мы с Риком выработали свои правила относительно того, с кем мы связываемся, как мы относимся к новичкам, что мы делаем для основного партнера. Я нарушила их все.

– Иден, что на самом деле привело вас в мой кабинет? Чем я могу помочь?

– Мне нужен знак. Должна ли я признаться Рику?

Я не из тех, кто верит, что нужно говорить правду вслепую. Даже когда это звучит просто и ясно, «правда» часто бывает туманной, а ее разглашение влечет за собой непредсказуемые последствия.

Расскажи правду.

Я неоднократно утаивала важную информацию от людей, которых люблю больше всего на свете. Порой правду безопаснее держать в себе, иначе разразится катастрофа. Мне нужно убедить Иден принять решение самостоятельно.

– Все зависит от вас. От вашей свободной воли. В гороскопе на этот счет никаких указаний нет. Поэтому я задам очевидный вопрос: почему вы до сих пор не признались мужу во всем?

– Если я расскажу Рику, он потребует, чтобы я немедленно завершила этот роман. Я не раз мысленно проигрывала наш диалог, и Рик всегда представлялся мне похожим на одного из тех мужчин, от которых я пыталась убежать, когда выходила за него замуж. Человек, желающий навязать мне свою волю, запретить делать то, чего я хочу.

– Но ведь вы оба руководствуетесь правилами.

– И оба нарушали их, но старались быть честны друг с другом. Открытость – важнейшая составляющая полиамории. А теперь я чувствую себя пошлой мошенницей.

– И все же решение есть. Более того, вы можете положить конец этому обману несколькими способами.

– Что-то внутри меня мешает. Я знаю, что должна, но…

– И что кроется под этим «но»?

Мы с Иден так разговорились и сблизились, что мне с трудом удается держать свое разочарование в тайне. У Иден есть выбор. Она совершает ошибки и пытается их исправить. У меня больше нет такой роскоши.

– В отличие от Рика, он первый мужчина, общества которого мне достаточно. Очень внимательный, но на мое личное пространство не посягает. Кажется, теперь я понимаю, что такое моногамия.

Я вздыхаю с облегчением. Теперь мне ясно, на что нужно смотреть в ее гороскопе. Я обращаюсь к ее двенадцатому дому, невидимому, – к подсознанию.

– Ваш отказ от моногамии может быть вызван страхом быть отвергнутой. Расскажите о своих родителях, – прошу я.

– Я единственный ребенок в семье. Меня боготворили. Купали в любви. Я никогда не встречала мужчину, который любил бы меня так сильно, как мои родители. Всегда ощущалась ледяная струйка неприятия, даже когда мы были просто по уши влюблены друг в друга.

– И я полагаю, для того чтобы воспроизвести эту сильную любовь, вам требовались отношения с несколькими партнерами?

Иден торжественно кивает. Я обдумываю ее откровения в тишине, перебирая букет собственных эмоций, связанных с любовью и отторжением, честностью и опасениями. Я излучаю оптимизм.

– Что ж, у меня хорошие новости. Вы выбираете не одного из двух парней, а одну из двух версий самой себя. Вы разрываетесь между верностью прошлому решению и перспективой нового. Какой Иден вы хотите быть? – Как только я заканчиваю вопрос, ее лицо озаряется. – Думаю, вы уже знаете.

После ухода Иден я задумалась о своем поведении. Какой Рини я хочу быть? Бери, что досталось, и будь довольна. Но это не значит, что у тебя нет выбора. Я никогда не хотела быть человеком, который опускает руки и сдается, если считает, что точно знает, что произойдет. Где место для сюрпризов? Где место для роста? Я не ограничивала себя при строительстве «Звездной гавани» или планировании гостей на этот уик-энд, так почему же я сделала это с Эриком, любовью всей моей жизни? Я отказалась не только от своей свободы воли, но и от его. Прежде чем позвать Теда, я достаю телефон из ящика стола, куда прячу его во время сеанса, и отправляю Эрику сообщение, которое чувствую в своем сердце:

Привет, извини, что беспокою тебя. Похоже, что-то случилось с балками под полом в кабинете. Не мог бы ты заехать и взглянуть? Расписание такое же, как всегда.

Я перечитываю сообщение. Мое нетерпение, исходящее от сердца, отражено в нем – не в словах, а в посыле. Надо с чего-то начинать. Я нажимаю «Отправить» и убираю телефон, прежде чем может прийти ответ, испытывая искреннюю радость оттого, что начала действовать. Когда мы достигаем наивысшего совершенства, ясность, как удар молнии, исходит из самых мудрых уголков нашей души. Вот почему я уверена, что написать этот крошечный текст было правильно, что он поможет преодолеть дистанцию, возникшую между мной и Эриком за последние шесть месяцев. И я очень надеюсь, что Иден не прыгнет из одной пресловутой кастрюли с кипящей водой в другую, цепляясь за веру в то, что кастрюля все изменит.

Эйми

Я очень стараюсь сосредоточиться на позитиве: Адам здесь, со мной, мы прервали нашу сексуальную засуху, и он успел немного позаниматься книгой до обеда в первый вечер. Но Адам молчалив, на мои вопросы отвечает одним-двумя словами и отстраняется, когда я тянусь к его руке. Я нутром чую: что-то не так.

Я знала, что мы с Адамом находимся не в самой лучшей фазе нашего брака, но была уверена в его прочности. И все, что происходит, вовсе не похоже на повторение первого года нашей семейной жизни. Я полагала, что разделяющее нас расстояние можно сократить с помощью времени, проведенного вдали от детей, и близости, – и ошиблась. Этот уик-энд не стал волшебной пилюлей.

После обеда, когда все переходят в гостиную, освежают свои напитки и прогуливаются по первому этажу, я извиняюсь и поднимаюсь в нашу комнату. Я ищу улики.

Может, Адам так ведет себя из-за дедлайна, который держит его в напряжении? Я спросила его, придумал ли он уже концовку книги, и его каменный взгляд внезапно полыхнул огнем. Я хотела предложить помощь в мозговом штурме, но вдруг сообразила, что даже не читала его последнюю книгу.

Этот факт навалился на меня всей тяжестью. Впервые в жизни я проигнорировала написанную мужем книгу. Тринадцать опубликованных романов плюс три в ящике, которые никогда не увидят свет, – я читала каждое слово. И не знаю, как зовут главного героя и его возлюбленную в последней книге Адама! Как вышло, что прошлое так внезапно настигло меня?

Сейчас на моих руках новорожденная, дошкольница и первоклассница. Что я могу дать мужу? Весь мир. Конечно, именно этого он ждет от меня. Мы ведь обещали друг другу.

– Привет, – произносит Фарах, приоткрывая дверь номера.

– Я ищу адвил, – говорю я, стараясь скрыть, что она меня напугала.

Фарах закрывает за собой дверь, и шум вечеринки стихает.

– У меня есть немного. Хочешь, схожу за ним?

Я качаю головой, продолжая рыться в вещах Адама.

– Да что с тобой такое? – спрашивает Фарах.

Удивительно, но мой гнев и растерянность немедленно преобразуются в нечто другое. Во что-то липкое. Я подумываю сказать Фарах, будто не знаю, что происходит между мной и Адамом. Представляю, как говорю, что немного напугана и, возможно, все больше отчаиваюсь. Что за этими более очевидными реакциями может скрываться глубокая печаль.

– Это из-за ресниц. Они меня раздражают, – отвечаю я, разглядывая себя в зеркале.

Фарах понимает, что я не слишком адекватна, но не обращает на это внимания. Вот тогда-то эмоции переполняют меня, и я признаюсь:

– Я боюсь, что Адам меня бросит, и стараюсь не потерять его.

– О, Эйми! Что я могу сделать? – Фарах-доктор всегда приходит мне на помощь.

Я подозреваю, ей хочется, чтобы я расплакалась или обругала Адама, но у меня на уме кое-что другое.

– Помоги разобраться в его вещах. Мне нужны доказательства.

Фарах оказалась более сообразительной, чем я ожидала. Она не очень любит Адама, но я думала, она будет возражать против вторжения в его личную жизнь. Я ошибалась на ее счет.

– Ты пробовала заглянуть в его ноутбук? – спрашивает она, потом садится за маленький письменный стол и, открыв его компьютер, смотрит на клавиши.

– Его последний пароль «Клара321».

– Действительно?

– Да, а что?

– Имя старшей дочки – пароль? Я бы подумала, что это «Я-Божий-дар-женщинам321».

– Прекрати. Ты же знаешь, Адам – замечательный отец. Он делает все, что делаю я. Только в меньшей степени.

«Как и ты», – недоброжелательно продолжаю я мысленно.

Мое напряжение выходит мне боком, но Фарах это не волнует. Она набирает пароль.

– Нет. Не подходит.

Что касается подсчета баллов в колонках «все в порядке» и «все в дерьме» относительно моего брака, то новый пароль не помогает выровнять ситуацию.

– Ладно, нам придется перейти на аналоговый режим. Я возьму его портфель, а ты поройся в его сумке.

– Что мы ищем?

– Квитанции, заявления, любовные записки.

– Думаешь, у него роман с кем-то? – спрашивает Фарах.

– Нет, не обязательно. Но это единственное, что меня волнует. Если это просто настроение, то все пройдет.

– Как думаешь, что скажет наша астролог о твоих поисках доказательств измены мужа? Хочешь помешать своей судьбе? А как насчет его судьбы?

Мои прежние слова, брошенные мне в спину.

– Ха-ха! Послушай, маленькая мисс Наука, я не прошу Вселенную вмешаться. Мне нужны факты. Информация. Это не имеет ничего общего с судьбой.

Я расстегиваю молнию на переднем отделении его портфеля, достаю пачку бумаг и восклицаю с облегчением:

– О, это хорошо!

– Что это?

– Эссе о долгом и здоровом браке, которое он пишет для мужского журнала, – вру я.

На самом деле это первые пять страниц книги, над которой работает Адам. Хотя никто, кроме меня, Адама, его редактора и агента, не должен знать истинную личность Одры Роуз, я бы доверила этот секрет Фарах. Единственная причина, по которой я молчу, заключается в том, что она будет думать об Адаме еще хуже, чем теперь, а мне не нужна такая головная боль. Фарах не из тех женщин, которые уважают мужчин, пишущих романы. Она слишком старомодна для этого.

Я пролистываю первую страницу, прижимаю стопку бумаг к груди и закрываю глаза. Адам назвал свою главную героиню Скарлетт. Как скарлатина[10], которую я подцепила.

Мы с Адамом встречались уже год, когда отправились на север штата, в Беркшир, чтобы совершить осенний пеший поход и уютно заняться любовью. Но я заболела.

Я опасалась, что Адам будет обращаться со мной как моя мать-медсестра. Она укладывала меня в постель, давала салфетки, воду, лекарства и пульт дистанционного управления. Она проверяла меня каждые несколько часов с неумолимой точностью, будто в ногах моей кровати висела таблица, которую она должна была заполнить. Я не понимала, почему так, и страдала от одиночества.

Еще я боялась, что Адам отреагирует как мой отец-ипохондрик, который даже не смотрел на меня, пока я болела, но потом, когда моя мать заверяла его, что я больше не заразна, набрасывался на меня с объятиями и поцелуями. Они вели себя по-разному, но одинаково отвратительно.

Чтобы Адам не воспринимал меня так же, как они, я хотела, чтобы он покинул номер отеля. Я сказала, чтобы он пошел в музей без меня. А потом поел в одиночестве в ресторане, где был забронирован столик. Но Адам и слышать не хотел. Он держал меня за руку. Принес влажную холодную махровую салфетку, чтобы обтирать меня, а когда она нагрелась от моего жара, он принес другую. Все, что он делал, не было направлено на то, чтобы ускорить мое выздоровление. Он делал это ради утешения. Это была любовь, которой я никогда не знала.

Люди думают, что нездоровую психику можно получить, только если в детстве с тобой происходили какие-то ужасные вещи. Но я уверена: подобного результата можно достичь и когда ты проводишь детство в комфорте, имея отца – страхового брокера и мать – медсестру, неплохо зарабатывающих, не перегруженных работой и не имеющих проблем со злоупотреблением наркотиками.

Все, что нужно, – это чтобы мать была критичная, холодная и требовательная (по иронии судьбы, именно эти качества сделали ее отличным медицинским работником), а отец, напротив, – неожиданно и спонтанно теплый и любящий. Меня душили и игнорировали. Хвалили без причины, критиковали без повода.

А любовь Адама была измерима. Он утешал меня, когда я болела. Выходил из комнаты, когда я без причины срывалась на него. Я могла контролировать его любовь. Вернее, я, конечно, не контролировала ни Адама, ни его действия, но в том, что происходило между нами, была логика, которую я понимала. И когда я любила его так, как ему было нужно, между нами была сильная, динамичная связь. А теперь, когда я не люблю его так, как ему нужно, он готов бросить меня. Я говорила, что не переживу его отстраненности. А теперь уверена, что и не почувствую этого.

– Это очень важные бумажки. Значит, Адам все еще любит меня и хочет, как и я, чтобы наш брак продлился как можно дольше, – говорю я Фарах.

Не только я перестала дарить ту интенсивную, динамичную любовь. Адам тоже перестал. Он стал практичным, и романтика развеялась, будто дым. Подумать только, совсем недавно я злорадствовала, выслушивая на наших посиделках с вином жалующихся мамаш, поскольку полагала, что обладаю секретом крепкого брака после рождения детей.

Адам – отличный отец, так как хорошо выполняет мои указания. По меркам предыдущих поколений, он суперзвезда. Водит девочек на балет и футбол. Но ни в чем не берет на себя инициативу. Я не переживаю из-за этого, поскольку хочу быть хозяйкой дома. И когда я заканчиваю тяжелую дневную работу, он встречает меня самым важным вопросом: красное вино или шоколадное мороженое? Приносит мне выбранное и плед и спрашивает, что я хочу посмотреть, пока буду отдыхать. Он заботится обо мне лучше всех.

Давненько ничего такого не случалось. Сколько уже? Месяцы? Год? Когда заботишься о маленьких детях, время идет так быстро и так медленно одновременно. Но сколько бы его ни прошло, я не готова потерять Адама. Не из-за его карьеры, ни из-за чего-то еще, что может разделить нас. Мы счастливая семья и собираемся оставаться таковой. Несмотря ни на что.

– Значит, все хорошо? – спрашивает Фарах.

– Пока нет, но все еще может быть, – отвечаю я.

Фарах спускается в гостиную, а я засовываю бумаги Адама обратно в его портфель. Замечаю, что мои брюки и рубашка так и валяются на полу, там, где я сняла их перед душем. Это наталкивает меня на идею для поста. Эта одежда не подходит, но у меня есть идеальный кружевной черный бюстгальтер и трусики. Я роюсь в своем чемодане и раскладываю их на мягком кремовом ковре. Делаю снимок и печатаю:

Быть мамой – самое лучшее, что есть на свете, это моя цель в жизни, но не менее важно восстановить отношения с партнером. Ведь именно благодаря ему все это существует. #ad #laperla #sexy #blacklace

Рини

Я солгала Фарах и Эйми, когда сказала, что в башенки нет доступа. Ну, наполовину. Для гостей доступа нет. Но не для меня. Чтобы подняться, нужно спуститься. Сегодня вечером, после того как закончатся сеансы, сотрудники ресторана «У Клаудио» уберут еду и напитки и погаснет свет, настанет мое время.

Стараясь держаться в тени, я пробираюсь от своего коттеджа к главному дому. Тихо открываю хорошо смазанные металлические двери, ведущие в подсобное помещение. Прохожу мимо водонагревателя, масляного бака и панелей автоматических выключателей. В дальнем углу есть дверь. Простая пустотелая дверь из ДВП, на ней нет замка. Если бы вы захотели выбить ее, плита легко поддалась бы, обнажив ячеистый пластик, удерживающий ее в вертикальном положении. За дверью начинается узкий сырой и темный коридор. В трех футах от входа в него находится еще одна дверь. Очень прочная. Вы можете почувствовать ее тяжесть, просто прикоснувшись. Вы задаетесь вопросом, не металлическая ли она? И вы наполовину правы. Дверная рама изготовлена из цельного дерева и внутри укреплена металлическими прутьями. Если вы попытаетесь выбить ее, то сломаете ногу.

Достав из-под рубашки цепочку, на которой рядом с медальоном в форме сердца надежно закреплен ключ, я снимаю ее через голову, отпираю засов и поднимаюсь по винтовой лестнице. Поскольку лестничный колодец такой узкий, как в шахте или на маяке, спираль – это единственный компромисс между лифтом (слишком шумный) и простой лестницей (слишком узкая). Добравшись до верха, я жду, пока мои глаза не привыкнут к темноте. На цыпочках прохожу через маленькую спальню и гостиную к двери между кухней и ванной.

Открыв незапертую дверь, я поднимаюсь еще по одной лестнице в башенку с восточной стороны дома и закрываю за собой дверь, металлическая рама скрипит. В прошлый раз я обещала себе, что прихвачу WD-40 для смазки, но забыла. Я замираю и жду, надеясь, что никто из гостей, которые могут выйти на балконы своих номеров, меня не услышит. Это довольно далеко.

Пользуясь моментом, я вдыхаю соленый воздух. Наслаждаюсь легким сернистым запахом болота, который сопровождает прилив при луне. Лужайка за домом и причал купаются в лунном сиянии. Я перекидываю одну ногу через толстые деревянные перила башенки, затем осторожно, чтобы не посадить занозы, – другую. Сидя на перилах, я болтаю ногами над выступом внизу. И жду, желая убедиться, что никого не разбудила своими действиями. Потом прыгаю на выступ, опоясывающий башенку. У меня нет страховочной веревки, и я нахожусь достаточно высоко, отчего у меня слегка кружится голова, но я иду, заложив руки за спину. Удерживая равновесие, я делаю шаг на черепицу крутой остроконечной крыши, иду по ней примерно до середины. Лезу наверх, сажусь верхом на конек и достаю из кармана телефон. Спустя три часа Эрик все еще не отвечает. Он не хочет меня видеть, и я не виню его.

Я родилась невезучей. Нет, не типа «мне на голову упал кирпич, когда я шла мимо своей любимой кофейни». И не типа «в меня ударила молния». Ничего такого, что могло бы стать вирусным в социальных сетях. Моя жизнь по большей части была невезучей, как в песне «Ironic» Аланис Мориссетт. Черные мухи и мириады ложек. С постоянной угрозой смерти.

Мой отец ушел из семьи, когда мне было семь лет. Год спустя моя мать потащила меня и Энди с собой в Питтсбург к даме-экстрасенсу. Та сказала, что мама встретит и полюбит богатого черноволосого мужчину, который спасет нас и поселит в безопасности в городской башне. Мама не могла скрыть своей радости. Ясновидящая пообещала три вещи, о которых она всегда мечтала, но которых у нее никогда не было: настоящую любовь, богатство и роскошный дом. Мама была так счастлива, что дала ясновидящей щедрые чаевые.

В конце сеанса та вполголоса добавила, что, возможно, маме стоит проводить побольше времени с малышкой – она кивнула в сторону меня, сидевшей рядом со старшей сестрой, – потому что я умру ребенком. Улыбка на лице матери на долю секунды погасла, но мать тут же забрала чаевые и вновь засияла.

Я, наверное, думала, что болтовня экстрасенса – это глупая сказка, пока мама не встретила и не вышла замуж за обещанного черноволосого богача, который увез нас на Манхэттен. Они развелись пять лет спустя, и мы – мама, моя сестра и я – оказались в двухкомнатной квартире в Куинсе. Экстрасенс не говорила о том, что счастье продлится вечно.

Мозг восьмилетнего ребенка не может по-настоящему осознать мысль о смерти. Он знает только, что его жизнь под угрозой. В результате я все время была начеку. И поскольку не знала, какая именно опасность меня подстерегает, стала бояться всего на свете. Именно так я и двигалась по жизни – в страхе.

Когда отчим ушел от нас, мать обратилась за советом к астрологу. В отличие от ясновидящей, которая раскачивалась из стороны в сторону, слегка прикрыв глаза, эта дама была спокойна. Она сидела перед стопками книг, напечатанных на языках, которые я не могла прочесть, и изучала огромный лист бумаги – «гороскоп вашей мамы», как сказала она. Астролог проводила пальцем линии и указывала на символы планет, которые мы изучали на уроке естествознания. Она рассказала моей матери много истинного о ней и ее будущем, но в тот день произошло нечто более удивительное. Мой страх испарился.

Астрология была постигаема, в отличие от предсказаний экстрасенсов, сделанных из воздуха. Изучая ее принципы, я поняла, что мои проблемы порождены расположением планет в определенных домах моей натальной карты. Препятствия можно было объяснить, обратив внимание на углы, под которыми эти планеты расположены друг к другу: оппозиции, треугольники и квадраты. И только дата моей смерти все никак не отыскивалась.

Я подбираю упавший на крышу желудь и бросаю его как можно дальше. Как он падает, я не слышу. Я перебираюсь на площадку и подтягиваюсь. Но не слезаю на балкончик, а встаю на перила так, что моя голова оказывается над крышей башенки. Надо мной темное небо, я отчаянно цепляюсь за край крыши напряженными пальцами, наплевав на ветер. Руки устают. Я перестаю держаться правой рукой, встряхиваю кистью, потом снова хватаюсь за черепицу. Меняю руки, теперь отдыхает левая. Я теряю равновесие, но стабилизируюсь, подтягивая себя ближе к крыше башенки.

На этот раз я отклоняюсь назад и снова меняю руки. Левая соскальзывает, и я пытаюсь схватиться за воздух. Моя любимая фиолетовая ручка выпадает из кармана и скачет по крыше: щелк-щелк-щелк. Я балансирую на перилах, пока пот не выступает на моей верхней губе, а пальцы не сводит судорогой.

О предсказании экстрасенса я никому не говорила. Даже своей наставнице по астрологии, хотя постоянно спрашивала о стратегиях предсказания смерти, но она неизменно отвечала отказом. Она считала, что есть некоторые темные дела, которые должны оставаться за рамками практики, а именно: никаких прогнозов выборов и дат смерти.

Я никогда не напоминала о том предсказании матери, а она, если не забыла, что сказала экстрасенс, виду не подавала. И я, конечно, никогда не обсуждала эту тему с сестрой, у которой в жизни было достаточно травм, чтобы легко забыть о моих. Мне было шестнадцать, Энди училась в колледже, когда с ней случилось нечто настолько невыносимое, что она пожелала себе смерти. Энди хотела того, чего я больше всего боялась, и это меня потрясло настолько, что я поклялась жить – по-настоящему жить, а не просто ждать смерти.

Энди изменила мою точку зрения на все. Я воплотила в жизнь свои мечты, не дожидаясь, пока вырасту, поскольку велик был шанс, что этого никогда не произойдет. По настоянию мамы я получила-таки аттестат зрелости, хотя и работала флористкой, бариста, официанткой в закусочной, уборщицей и была ученицей астролога. Все это подготовило меня к будущему успеху с астрологическим ретритом в «Звездной гавани». Я ужасно уставала, но была счастлива.

С каждым годом мысль о ранней смерти превращалась в тихое жужжание на заднем плане. Я почти не обращала на это внимания до тех пор, пока не совершила ужасную, непоправимую ошибку.

Я влюбилась.

Это был несчастный случай. Я знала, что нужно держать дистанцию, но это невозможно, когда ты, по сути, восстанавливаешь дом с нуля, а он лучший местный подрядчик. Эрик был таким добрым и щедрым. Он полюбил мой проект еще до того, как полюбил меня. Это было у нас общее.

Каждый раз, когда Эрик оставался на ночь или мы переписывались в течение дня, тихий голосок в моей голове предостерегал меня. Ты умрешь. Я не могла расслабиться в той безопасности, которую он предлагал.

Когда Эрик заговорил о будущем – переезде, женитьбе, рождении детей, – я испугалась. И поставила перед собой задачу разыскать экстрасенса из Питтсбурга, к которой ездила моя мать, когда мне было восемь лет. Я должна была узнать свою судьбу, если не ради себя, то ради него. Ради нас. Полгода назад я нашла ее в Интернете через Facebook. Она закрыла свое заведение менее чем через год после того, как мы приезжали. Однако во время финансового кризиса 2008 года люди, потерявшие свои деньги, стали отчаянно нуждаться в информации относительно своего будущего, и ясновидящая обосновалась в Интернете. Ее дело процветало. Я позвонила ей на горячую линию и, прервав приветственную речь, прямо спросила, не ошиблась ли она тогда, много лет назад, или это я неправильно ее поняла.

– Вы сказали моей матери, что я умру в детстве, – напомнила ей я.

Телефон звякнул металлом, – видимо, ясновидящая покачала головой. Перед моим мысленным взором промелькнуло воспоминание о ее массивных серьгах с искусственными драгоценными камнями.

– Питтсбург, восемнадцать лет назад… Я никогда не забывала о тебе. Тогда я была новичком, ляпнула, не подумав, хотя потом испытала жгучий стыд. Я очень хотела помочь твоей матери, но теперь ни за что не раскрыла бы подобную информацию.

Я была ошеломлена. Думала, мне придется напоминать и настаивать.

– Но вы ошиблись. Вы обещали, что я умру ребенком, но мне двадцать шесть.

– Я не говорила, что ты умрешь ребенком, – медленно произнесла она, обдумывая каждое слово. – Я говорила, что ты умрешь слишком рано.

Долгое время мы молчали. Время тянулось бесконечно.

Слишком рано – это сколько? В штате Нью-Йорк вы можете пожениться в семнадцать лет. В восемнадцать вы можете голосовать. В двадцать один – покупать алкоголь. В двадцать пять – брать машину напрокат. Разве я не преодолела все пороги взрослости? Разве не должна оказаться теперь в безопасности?

С другой стороны, в каком-то смысле я никогда не была ребенком. С момента своего рождения я чувствовала незримое бремя того, что должна восстановить разрушенную семью. Моя мать не училась в колледже, а потому гордилась тем, что Энди увлечена науками, однако и глазом не моргнула, когда я бросила школу, чтобы помогать оплачивать счета. Я слишком быстро повзрослела.

Было ли предсказание экстрасенса неверным, потому что я никогда не была ребенком? Или, может быть, кармически я сейчас была ребенком, стареющим в обратном порядке?

– Я изучала астрологию, – сказала я экстрасенсу. – И нашла несколько признаков, которые могут быть истолкованы как смерть. Скопление планет перемещается в мой восьмой дом. Мой Идум Коэли в Близнецах – это знак молодости. Или это что-то менее очевидное, например грядущее возвращение моего Сатурна?

Ясновидящая рассмеялась:

– Я понятия не имею, что все это значит, но ждала твоего звонка. Размышляла, что буду делать, когда это произойдет.

Она вздохнула и пошевелилась. Я услышала, как звякнули ее серьги.

– А что, если это больше не зависит от вас? Вы сделали это предсказание много лет назад.

Едва слышное поскрипывание на другом конце провода подсказало мне, что она кивнула.

– Я хочу приехать к вам, – добавила я.

– Мои наставники говорят, что ты хорошо усвоила информацию, которую я всем вам тогда дала. Я сожалела об этом, но они уверены, ты все сделала правильно. Они доверяют тебе.

– Тогда назовите дату. – Мои слова звучат убедительно.

Телефонная «я» куда увереннее, чем настоящая. Но я опасалась, что, если стану колебаться, ясновидящая ничего мне не скажет.

– Двадцать пятое августа, – произнесла она.

Через два дня.

Стоя на деревянных перилах на крыше «Звездной гавани», я почти не чувствую своих пальцев. Поднимаюсь на цыпочки, отыскивая ногой опору. Руки горят и дрожат. Я безрассудна и напугана. Судьба велит мне умереть послезавтра, но я не знаю когда, как и почему. А свободная воля подсказывает, что мне ничего не стоит посрамить экстрасенса. У меня есть возможность пойти на упреждение судьбы.

Я могу отпустить пальцы прямо сейчас.

Но я собираю остатки сил и слезаю с перил на балкончик. Слышу внизу шорох и тихое бормотание. Щурюсь. Двое раздеваются в серебристом лунном свете. Чуть позже до моих ушей доносятся их слабые стоны, и я узнаю их обоих. И ловлю себя на том, что качаю головой. Вот странно, меня не должно удивлять, что эти двое вместе.

Суббота. Второй день

Марго

С мокрыми волосами я спускаюсь по черной лестнице «Звездной гавани». Внизу я провожу рукой по крашеной стене в поисках двери, ведущей в подсобное помещение, – ностальгический пробный камень, единственная закрытая зона, в которую я не против вторгнуться в любом новом месте. Этим утром вокруг нет никого, кто мог бы меня заметить.

Маленький квадратный вход не бросается в глаза. Дверь выкрашена в тот же цвет, что и стена, рамы и ручки у нее нет. Я толкаю дверь, и она распахивается со скрипом. Я заглядываю внутрь. В углу свалены книги, которые не поместились в библиотеке. На полках хранятся чистящие средства, запасные полотенца и постельное белье. Здесь пахнет моим детством.

Я слышу, как Фарах и Эйми хихикают, спускаясь по лестнице в гостиную, поэтому тихонько закрываю дверь и крадусь вверх по черной лестнице, чтобы не столкнуться с ними.

В номере Тед только что вышел из душа.

– Я ужасно не выспалась. А как ты?

Тед пожимает плечами:

– Вряд ли хоть раз пошевелился. А тебе что-то помешало?

– Я мгновенно заснула, но около полуночи кто-то принялся болтать снаружи, а потом в три часа ночи сверху раздался шум.

– Может, еноты пробрались на чердак? Помнишь, как та мохнатая мать залезла в наш пляжный домик, чтобы родить? По-моему, они проникают сквозь стены.

Тед не ошибается, но он сосредоточен не на том, что нужно.

– Наверное, я не могла уснуть, потому что беспокоилась об Адаме.

– Вчера мне казалось, с ним все в порядке, но сегодня утром он отказывается от гольфа, – пожимает плечами Тед.

Когда Адам начал время от времени пропускать обеды по средам, я была разочарована, но не встревожена. Когда в прошлом месяце он не пришел на концерт, где танцевала Клара, мы с Эйми прикрыли его, сказав девочке, что папа, конечно, был, только сидел не в первых рядах и потому ей не удалось разглядеть его в темноте. Не слишком-то приятно лгать беззащитной племяннице, но, когда мы вернулись домой, стало ясно, что дела обстоят совсем скверно. Адам сидел на диване, держа в одной руке пиво, а другую засунув в штаны.

Мой брат всегда был склонен к депрессии. Я думаю, это потому, что он, как любой писатель, живет в основном в мире фантазий. Да еще и пишет под псевдонимом, а это значит, что никто не знает, кто он такой. Похоже, его успех существует только в его собственной голове. На школьных мероприятиях и званых обедах на вопрос о его карьере следует вялое: «Писатель». А на самом деле его романы расходятся миллионными тиражами.

– Наверное, это потому, что срок сдачи книги поджимает. Адам не знает, когда уже пора обращаться за помощью, – говорю я.

Тед вздыхает и удаляется в ванную, а я сворачиваюсь калачиком под простынями, мечтая начать день сначала. По большей части Тед предпочитает не вмешиваться в наши с Адамом дела, но иногда ему нравится «мягко напоминать», что, возможно, я слишком увлекаюсь жизнью своего брата.

Одетый в рубашку для гольфа, Тед выходит из ванной и кладет бумажник с комода в задний карман своих шорт.

– Мне кажется, ты немного преувеличиваешь.

– Хорошо, это справедливо. Но Адам не всегда видит картину в целом. Ему нужна моя точка зрения, хочет он того или нет.

Тед садится на кровать рядом со мной:

– Я хочу, чтобы ты хотя бы раз позаботилась о себе в его присутствии. Ты многое переносишь. Пытаешься создать новую жизнь. – Он расправляет простыню у меня на животе и целует в пупок.

Я улыбаюсь, но какая-то часть меня хочет напомнить Теду, что я ничего не могу сделать, пытаясь создать новую жизнь. Это худшее чувство в мире. Беспомощность. Я размышляю, не сказать ли ему, что с сегодняшнего утра у меня задержка на два дня, но придерживаю новость, чтобы обсудить ее с Рини, надеясь, что она сообщит мне что-нибудь более конкретное.

Я слышу, как распахивается задняя дверь под нашим открытым балконом, и смотрю на часы. Астролог легка на помине.

– Это, наверное, Рини с нашими астросмузи, готовая начать утренний сеанс, – говорю я.

Мы с Тедом спускаемся по лестнице, держась за руки. Тед направляется к Рику, который ждет его с клюшками в прихожей.

– Джо все еще нет? – интересуюсь я.

Тед качает головой. Я направляюсь в заднюю часть дома, но на кухне нет никаких признаков присутствия Рини. Эйми и Фарах планируют свой день за столиком в углу. Я вежливо говорю: «Доброе утро», собираясь налить себе чашку кофе и выскочить вон.

– Кто-нибудь еще просыпался ночью от странных звуков? – спрашивает Фарах.

– Я как раз говорила об этом Теду, – отвечаю я.

– Я слышала плач, – сообщает Эйми.

В этот момент через французское окно входит Рини с серебряным подносом, уставленным яркими коктейлями.

– Они такие красивые! – восклицает Эйми.

Из сада появляется Иден:

– Рини, я увидела вас с этими бокалами и заинтересовалась.

– Коктейль для каждого гостя, соответствующий его знаку зодиака. Описание на карточке. – Рини раскладывает карточки на столе рядом с подносом.

– Это миндальное молоко? – Иден подносит стакан к носу.

Рини передает каждой из нас карточку с описанием и ставит остальные перед смузи для гостей, которых здесь нет. Я просматриваю тропические ингредиенты в смузи «Рыбы»:

– Мне нельзя ананас.

– Ой! Но в вашей анкете для бронирования не указаны пищевые аллергии.

– Опасные для жизни продукты, такие как моллюски или лесные орехи, я ем. И умирать или что-то в этом роде не собираюсь, но…

– Ананас вызывает у тебя мигрень? – спрашивает Фарах.

– Да, как ты узнала?

– Тирамин иногда нивелирует противовоспалительные свойства бромелайна. И вызывает головную боль примерно у пятнадцати процентов моих пациенток во время беременности.

Беременность? Две полоски в моем тесте на беременность указывают на то, что этот месяц станет решающим.

– Возьми мой. Я терпеть не могу кокосовое молоко, – говорит Фарах.

Я беру у нее стакан, но прежде, чем сделать глоток белого пенистого напитка, уточняю у Рини:

– А то, что я пью смузи, предназначенное другому знаку зодиака, влияет на мое восприятие окружающего мира?

Эйми смеется:

– Ух ты, Марго, ты такая строгая! Поживи немного и попробуй сок Девы.

– Угощайтесь смузи, как пожелаете. Мероприятие «Поклонение солнцу» начнется в одиннадцать утра, – говорит Рини. – Фарах, ваш сеанс следующий.

Я поднимаюсь со смузи в номер и ищу, куда бы поставить напиток, но стакан запотел, а я не хочу портить мебель. Я беру с прикроватной тумбочки пару салфеток и сворачиваю их во что-то вроде подставки. И только тогда замечаю свежие цветы на столе и записку на своей подушке.

Доброе утро, Рыбы! Когда Вы уедете отсюда в конце уик-энда и все будет хорошо, станет ясно, что Вы зря тревожились и потратили массу времени и энергии впустую. Знаете ли Вы, что Вам под силу изменить свое мировоззрение? Наслаждайтесь следующими двумя днями, а не изнуряйте себя. Ваши проблемы решатся сами собой.

Проблемы решатся сами собой? Как бы не так! Проблемы только разрастаются, если их игнорируешь. Я бросаю открытку на кровать, надеясь, что беседа с Рини будет полезнее, чем эта смехотворная мудрость. Но второе предложение мне по душе. Все будет хорошо. Я молюсь, чтобы это было правдой.

На подушке Теда лежит его гороскоп. Он явно не станет это читать. Вчера вечером Рини не произвела на Теда впечатление, и теперь я не знаю, что и думать. Я падаю на кровать и смотрю в пространство, слушая, как гогочут гуси, пока мой взгляд не останавливается на цветах на столе. Как они сюда попали, если я видела, как Рини с подносом смузи входит в кухню?

Я думаю о двери, которая явно хлопнула раньше. Рини, должно быть, поднялась сюда по черной лестнице, а только потом занялась напитками. Я внимательно осматриваю комнату в поисках чего-нибудь необычного. И замечаю квадрат на стене в промежутке между окном и дверью в ванную. У Эйми и Адама в их пляжном домике такая дверь, нет, пожалуй, побольше, прикрывает желоб для белья. На этой нет ни ручки, ни язычка, который можно было бы отодвинуть, но я знаю, как ее открыть.

Как и в случае с пространством под лестницей, я нажимаю ладонью и открываю дверь. Внутри на серой коробке стоит маленькая белая тарелочка, а на тарелочке лежит одна-единственная ягода малины. По сравнению с тарелкой пространство внутри кухонного лифта кажется огромным. Я беру тарелку и рассматриваю идеальную красную ягоду с крошечными ворсинками и блестящей кожицей.

Малина. «На восьмой неделе ваш ребенок размером с ягоду малины», как сообщают на сайтах о беременности. Рядом с тарелкой лежит ярко раскрашенный прямоугольник, который напоминает мне открытку для мессы. Я беру ее и переворачиваю. Это карта Таро со словом «ИМПЕРАТРИЦА», выгравированным внизу. Я достаю из кармана телефон и ищу толкование. И ахаю, прочитав то, что мне предлагает славный Google.

Значение: Императрица традиционно ассоциируется с божественным женским началом и материнским влиянием. Если Вы надеетесь создать семью, считайте, что это Ваш знак, и купите тест на беременность. Если нет, Императрица также может символизировать начало новых романтических отношений, новых проектов в искусстве или в бизнесе.

Я заглядываю в кухонный лифт, словно надеюсь увидеть милую фею, которая оставила мне этот прекрасный знак. И сквозь щели в шахте вижу кладовую.

Сердце трепещет, когда я вновь и вновь читаю толкование карты. Мне хочется пробежать по коридору, размахивая ею, как золотым билетом Вилли Вонки[11], но какая-то часть меня стремится просто прижать ее к груди. Если это знак, которого я ждала пять лет, то впереди еще много времени, чтобы поделиться. Этот миг принадлежит только мне. Я кладу открытку назад в кухонный лифт, удивляясь, почему Рини не положила ее вместе с ежедневным гороскопом на мою подушку. Потом решаю заглянуть в номер брата.

Впервые я увидела кухонный лифт, когда бабушка привезла нас в сельскую местность Англии на весенние каникулы в старших классах. Во всех домах богачей имелись такие системы доставки: гости не видели обслуживающий персонал во время приемов, потому что все доставлялось с кухни с помощью веревок и блоков.

Обнаруженный мной лифт – отличный повод предаться воспоминаниям вместе с братом. Я стучу в его дверь и толкаю ее. Слышу шум воды в душе. Быстро окидываю взглядом номер. Ни цветов, ни гороскопов. Я ищу очертания отверстия в стене и замечаю их рядом со шкафами. В ванной вода низвергается на мраморный пол душа.

Я тихонько вхожу и закрываю за собой дверь. Открываю кухонный лифт, обнаруживаю маленькую стеклянную вазу с цветами и гороскоп. Ни тарелки, ни карты Таро. Я обязательно спрошу об этом Рини, но сейчас любопытство берет верх надо мной.

Бросив еще один взгляд на закрытую дверь ванной, я беру гороскоп Адама.

Доброе утро, Скорпион! Вы лучше, чем большинство людей, знаете силу отношений, а также боль и стыд от разрыва. Покайтесь (и не отрицайте этого, как того хочет Ваше эго) – и наступит глубокое исцеление. Для вас обоих.

Я слышу, как скрипит ручка душа, перекрывая ток воды. И выбегаю из номера моего брата с остекленевшими глазами. Его гороскоп подтверждает мою самую большую надежду на эту поездку. Мы воссоединимся, и это исцелит нас обоих. Мне ни к чему слова раскаяния, я только хочу вернуть брата.

Фарах

Ровно в 10:00 я стучу в дверь кабинета Рини. Я объявляю о себе так, как обычно делаю в смотровой – быстрым, резким двойным стуком. Я открываю дверь, и Рини машет мне рукой. Когда мы с Эйми были в кабинете Рини в первый раз, я не обратила внимания на лампы Тиффани, установленные по обе стороны ее стола. Абажуры у них одинаковые, разноцветные в верхней части, переходящие в водно-голубой. Мне вспомнилась вода, в которую вчера окунулась Эйми. В последнее время все напоминает мне об Эйми.

– Итак, есть ли у вас какие-нибудь интригующие темы на сегодняшнее утро? – спрашивает Рини.

– Вообще-то, есть. Почему задняя часть дома разительно отличается по стилю от передней?

Рини бросает на меня раздраженный взгляд:

– Я имела в виду вашу жизнь.

– Это вполне обоснованный вопрос.

– Это способ отделаться от любопытных. Многие пытаются с воды разглядеть дом, который видели с дороги.

– А я думала, это ошибка архитектора, – говорю я.

– Как раз наоборот, – чуть улыбается Рини.

– Очень умно.

– Давайте заглянем в ваш гороскоп. Ваш солнечный знак – Дева. Мой учитель называл Дев целителями зодиака. Вы врач, не так ли?

– Да, именно так я и написала в анкете.

Рини не выглядит взволнованной, хотя, возможно, зря. Если выяснится, что она читает «Дейли ньюс» внимательнее, чем свои гороскопы, сидящая перед ней Дева вволю порезвится в Yelp[12].

– Вы перфекционист, ориентирующийся на реальность, – продолжает Рини.

– Что это значит?

– Вы уверены, что совершенство достижимо, – отвечает она.

– О, конечно, – соглашаюсь я.

Нетрудно сделать такое умозаключение, исходя из моей профессии. В медицинской школе не так уж много неряшливых недоделков.

– Козероги – перфекционисты, которые используют стремление к совершенству как инструмент для самобичевания. Рыбы скорее идеалисты, чем перфекционисты. Различия тонкие, но важные. – Рини словно читает мои мысли. – Вы много работаете, но не для того, чтобы оставаться занятыми, как Львы, или забыть о своем прошлом, как Овны, а потому, что верите в то, что делаете.

– Больше всего на свете я верю в науку и те чудеса, которые она творит.

Рини кивает:

– Да, это главная причина. И ваша цель. – (Я жду продолжения.) – Вас могут обвинить в критичности, резкости, высокомерии. – (Я поднимаю брови, удивляясь ее прямолинейности.) – Но от близких таких слов вы никогда не услышите. Это первоначальная реакция малознакомых людей на вашу практичность. Рассудочность.

Я откидываюсь на спинку кресла и складываю руки на затылке. Я понимаю, почему она начинает с личностных качеств, – завоевывает мое расположение. Но я не настолько наивна, чтобы дать себя облапошить. Однако соглашаюсь на словах:

– Да.

Может, эти откровения и производят на меня впечатление, но повестись на это? Вот уж нет. Я видела, как проделывают такие штуки по телевизору: какой-нибудь гуру говорит что-то неопределенное, вроде: «Я вижу мужчину», а его собеседник выкладывает все начистоту: «Мой отец, он умер, когда мне было четырнадцать, и у нас были напряженные отношения». Затем шарлатан высказывает свои идеи, и обманутые зрители думают, что они стали свидетелями чуда.

– Как вы это проделываете? – спрашиваю я напрямик.

Если она хочет, чтобы я поддержала эту игру, ей придется пустить меня за занавес.

– Я не уверена, что понимаю ваш вопрос, – говорит она.

– Вы просто пользуетесь нашими социальными сетями или нанимаете частного детектива? Это кажется непрактичным для каждого гостя.

– Я ничего не знаю о своих гостях, кроме того, что они указывают в формах бронирования, и их дат появления на свет. Причем эта информация нужна мне не для того, чтобы знать, какой гороскоп прочитать в журнале. Все гораздо сложнее.

– И на что вы смотрите?

– Положение Меркурия определяет то, как вы общаетесь, положение Венеры – как устанавливаете контакты, положение Марса – как действуете. Все это вместе дает мне довольно полное представление о том, какая вы по сравнению с любой другой Девой в мире.

– А что такое положение Меркурия?

– Это знак зодиака, дом, в котором находился Меркурий, когда вы родились.

– Меркурий – это планета? Значит, все как-то связано с астрономией?

Рини терпеливо объясняет мне происхождение, ограничения и уникальную мудрость астрологии, и я осознаю, какую ошибку совершила, переступив порог ее кабинета. Я вошла с настроем, который сама ненавижу у своих новых пациенток. Они ведут себя так, будто я собираюсь всучить им что-то ненужное, будто сама получаю прибыль от эпидуральной анестезии или кесарева сечения, в то время как моя профессиональная задача – обеспечить им наилучший дородовой уход и опыт благоприятных родов.

На нынешнем этапе моей карьеры мне нечего доказывать. И я не спорю с молодыми, особенно впервые забеременевшими мамочками, а вручаю им инструменты, позволяющие знать, что происходит, и доверять мне. Тогда, если что-то пойдет не так, я смогу взять ответственность на себя и решить их проблему. У Рини – магическое мышление, у меня – научный склад ума, но мы с ней не такие разные, как мне казалось сначала.

– У людей, которые приходят в этот кабинет, всегда множество секретов, – говорит Рини. – Женщины втайне тревожатся за детей, у них есть увлечения на работе, желание, чтобы их супруги похудели… Такие маленькие секреты. Но есть и большие. Ваш главный секрет вы старательно скрываете.

Я наблюдаю за ней, ожидая продолжения. Она поднимает на меня глаза. Я избегаю ее взгляда.

– Указание на него в вашем восьмом доме, – продолжает Рини. – Этот дом управляет семейными финансами, сексуальностью и смертью.

Она делает ударение на последнем слове, взмахивая при этом рукой, будто в ней окровавленный скальпель, но мое сердце замирает от слова «сексуальность». Я ничего не говорю. Не могу. Честно говоря, я, почти сорокалетняя женщина, предпочла бы, чтобы она считала меня убийцей, а не особой, которая сомневается в своей сексуальной ориентации, поскольку влюблена в свою лучшую подругу.

– Сейчас Венера следует через ваш восьмой дом, – говорит Рини.

– И что это значит?

– Это тайная связь – то, что вы недавно осознали. Примерно три недели назад.

– Моя мечта, – не подумав, выдыхаю я. – Мечта.

– У вас было видение? – спрашивает Рини.

– Видение? – Я качаю головой.

У меня нет видений. Я даже не буду использовать выражение «мечта сбылась». Цели достигаются упорным трудом. В этом нет никакого волшебства. Я прочищаю горло.

– Квадратура с Меркурием, планетой общения, заканчивается в понедельник, – роняет Рини.

Я не пытаюсь скрыть своего потрясения. Понедельник. У меня есть три дня, чтобы раскрыть секрет, который я скрывала три недели. Вернее, даже три года, если быть честной с самой собой.

– И что это значит?

– Все зависит от того, с чем вы боретесь.

Я наблюдаю за ней. Ей нравится эта игра. Я так сильно наклоняюсь вперед, что практически вторгаюсь в ее личное пространство. Она меня зацепила. Я откидываюсь на спинку кресла и ничего не говорю. Рини нарушает молчание:

– Вы можете приобрести хороший телескоп, если хотите увидеть прохождение планет. Но если вы хотите получить действительно индивидуальное прочтение, вам нужно дать мне представление о контексте.

Еще вчера я бы сказала, что не верю в астрологию. Наука – моя жизнь, а не эта небесная мифология. И все же сегодня утром я страстно желаю, чтобы эта незнакомка растолковала мне, какие чувства реальны и на какие мне следует опираться. По этой причине я раскрываю свой секрет. Он сбивает меня с толку еще больше, чем поведение Беккета. Секрет, о котором я бы не осмелилась заикнуться за пределами этой комнаты.

– Есть женщина, которая мне нравится, – начинаю я. – Но я мать и жена. И она замужем.

– Какое из обстоятельств является наибольшим препятствием? – уточняет Рини без намека на осуждение.

Я уверена, эти четыре стены видели все. Я перебираю все аспекты:

– Я ценю верность. Мой муж – политик. Он ценит внешность. Вместе мы составляем хорошую команду, но любви между нами больше нет. Нелегко это признать, но наш брак, скорее, формальность. У них в семье токсичные отношения. Она могла бы добиться гораздо большего, но и понятия об этом не имеет.

Даже не назвав ее по имени, я не могу поверить, что призналась в своих чувствах к Эйми. Вслух. Я устремляю взгляд в пространство над столом между мной и Рини, наполовину воображая, что вижу парящие там слова. Есть женщина, которая мне нравится. Я мать и жена. Она замужем. Кружатся, как кольца дыма. Кольца дыма, которые не кажутся настоящими.

– Я вижу много скрытых эмоций. Не в вашей натальной карте, а в текущих транзитах. Много стыда. Это звучит правдоподобно? – спрашивает Рини.

Я киваю, не в силах выдавить ни звука. Ее слова пронимают меня до самых костей.

– Восьмой дом символизирует то, от чего вам нужно избавиться. Во всем этом кроется стыд. Учитывайте ваше нынешнее положение в семье и вашу расцветающую любовь.

Не стоит задаваться вопросом, испытываю ли я стыд, но от доброты в голосе Рини у меня встает комок в горле.

– Так что же мне делать?

– Следуйте за стыдом, – произносит она.

Я люблю выполнять задания, но это наставление противоречит всем моим инстинктам сохранять спокойствие и самообладание. Я никогда не страдаю от стыда.

– Погружаться в него ни к чему, но использовать как руководство к размышлению о более глубоких чувствах очень даже стоит, – добавляет она.

А потом объявляет, что наше время истекло, и складывает свои бумаги в папку. Мой разум в панике замирает. Информации недостаточно. Какие признаки стыда мне искать? И что, если я не отыщу нужный ответ до конца уик-энда, когда закончится транзит?

Рини встает и идет к двери. Глядя на ее ладонь на дверной ручке, я представляю себе последние песчинки, опускающиеся в нижнюю часть песочных часов. Рини приоткрывает дверь, но я успеваю захлопнуть ее, прежде чем она выпроводит меня.

– Подождите, а что будет, если я не предприму никаких действий до окончания транзитного периода? Разве все не будет продолжаться как обычно?

Удивленная моим быстрым движением, Рини делает большой шаг назад, к книжным полкам. Пожалуй, даже испуганная. В конце концов, я для нее совершенно незнакомый человек. И, несмотря на элегантный наряд и дизайнерские босоножки, вероятно, выгляжу как не в себе. Я полностью перекрываю Рини проход, но решаю извиниться:

– Простите, не хотела вас пугать.

– Меня не так легко напугать, Фарах, – сцепив руки за спиной, говорит Рини.

– Эта часть сеанса стала для меня сюрпризом, – объясняю я. – Вы точно больше ничего не можете мне рассказать? Что произойдет, если я не стану ничего предпринимать? Будет ли все по-прежнему? Нормально?

– Внешне – да. Но многие возможности будут упущены. Что произойдет потом?

Риторический вопрос. В самом деле, что происходит с упущенными возможностями? Они уходят навсегда или могут вернуться?

– В эти выходные ваша жизнь изменится, это точно. Все уже началось, процесс не остановить. Вы можете бороться с переменами, пытаясь спасти что-то из своей прежней жизни, а можете позволить им случиться, словно волнам унести в открытое море. Где-то там есть знание.

Это бессмысленно. Я не позволю каким-то волнам куда-то меня унести. Я что, похожа на серфера? Не знаю, что Рини имеет в виду, когда говорит, что в этот уик-энд вся моя жизнь изменится, но знаю точно, в чем она не права: нет ничего, что я не могла бы контролировать.

Адам

Это лучший уик-энд в моей жизни.

Вчера вечером тема «утопи свои печали в алкоголе» резко сменилась на «райские кущи мечты».

– Пишешь с самого утра? – спрашивает Эйми, вернувшаяся с пробежки.

Она вся мокрая от пота, лицо красное.

– Прошлой ночью произошел грандиозный прорыв, – отвечаю я, не отводя глаз от экрана ноутбука, хотя и теряя ход мыслей. – Грандиозный.

Лучше бы я не работал в постели. Это неверный посыл. Правильнее было бы невербальное сообщение, что я нахожусь на стадии «не беспокоить». И в отличие от вчерашнего дня, это сущая правда. Меня захлестывает вдохновение.

– Значит, никакого гольфа? – спрашивает Эйми.

Я качаю головой, подтверждая, что никуда не собираюсь. Но Эйми неумолима, когда чего-то хочет. Например, когда раньше хотела меня. Она наклоняется надо мной на кровати и целует меня в ухо. Скользит рукой по моим штанам. Мое тело реагирует автоматически, кровь приливает к мозгу.

Я придвигаюсь ближе к краю кровати, заставляя ее встать. Кладу ноутбук на стол. Я был слаб, и она соблазнила меня вчера, но не поддамся на это снова. Определенно не после того, что произошло прошлой ночью.

– Что ж, трудись. Мне не терпится почитать черновик. Я уже прикидываю, как могла бы развиваться история Скарлетт, – говорит Эйми.

Как это мило! Эйми наконец-то прочитала последнюю книгу и не деликатничая дает об этом знать! Только этого слишком мало. И слишком поздно.

– Я должен работать, – заявляю я, отталкивая ее.

К счастью, у Эйми железное самолюбие, что позволяет ей с легкостью отмахнуться от оскорбления. Она игриво удаляется в ванную, по пути снимая с себя одежду.

Я жду, пока не услышу шум воды в душе, и решаю не растрачивать возбуждение зря. Я расстегиваю молнию на штанах, закрываю глаза и думаю об Иден.

Иден, моя девочка в ярко-красном платье.

Прошлой ночью, едва моя нога коснулась лестничной площадки, как Иден набросилась на меня, обхватив руками и впившись ртом. Дом позади нас погрузился в полную темноту, официанты и уборщики ушли, гости напились и вырубились в своих постелях.

Я не задавал никаких вопросов. Полностью обнаженные, мы просто занимались любовью на лужайке, и травинки щекотали нас в самых неожиданных местах. После этого я нашел брошенное кем-то пляжное полотенце, чтобы мы могли обниматься на нем. Это было рискованно, даже в столь поздний час, но вся эта сцена идеально подошла бы для моей книги. Именно это я имею в виду, когда заявляю, что должен жить любовью, о которой пишу.

Иден приблизила свое лицо к моему. Она выглядела так, словно собиралась что-то сказать, но опустила глаза. Ее щека мягко прижалась к моей груди.

– Что случилось? – спросил я. – Я вижу, ты хочешь чем-то поделиться.

– Та астролог… – неуверенно начала Иден. – На сеансе она натолкнула меня на мысль, что я пошла на жертвы, надеясь на лучшее, только результат вышел не таким, как ожидалось. Или может, мне казалось, что раньше я хотела так жить, но теперь все изменилось.

– Я слышал что-то похожее и на своем сеансе, – поделился я.

Старый выбор, сделанный старым Адамом.

После нескольких месяцев, в течение которых Иден настаивала на том, что наши нынешние отношения прекрасны, в то время как я жаждал большего, мы с ней наконец-то двигались в одном направлении.

Иден села и надела мою футболку. Ее лицо приняло серьезное выражение.

– Я хочу, чтобы мы стали чем-то большим, чем сейчас, да, сейчас.

Прямо сейчас? Была ли в этом предложении поставлена запятая? Это кардинально изменило бы смысл. Конечно, она не имела в виду «прямо тут», в полночь, в начале уик-энда, голышом на траве.

Иден выжидающе смотрела на меня.

– Я тоже хочу большего, – сказал я.

– И как скоро этого ждать?

Хотя ее настойчивость настораживала, я кивнул.

Я положил ее голову себе на плечо и с любовью погладил по волосам. Большие перемены нельзя торопить. Именно так и совершаются ошибки.

Эйми

Только что принявшая душ, одетая в легинсы «Ало» и легкую укороченную толстовку с капюшоном, я встречаю Фарах у кабинета Рини после ее сеанса.

– Ты собираешься пойти вот так? – спрашиваю я у Фарах.

Рини выходит следом.

Мы с Фарах согласовали все наши наряды, когда собирались в «Звездную гавань». И договорились, что для мероприятия под названием «Поклонение солнцу» на астрологическом ретрите нужны не купальники, а спортивная одежда.

– Что в этом плохого? – интересуется Фарах, подтягивая свои джоггеры «Вуори».

– Может, хоть топ сменишь?

– Встречаемся на задней веранде через пять минут, – говорит Рини.

– Ты подслушивала под дверью? – спрашивает меня Фарах.

– Нет. А ты что, разбалтывала свои самые темные секреты?

Фарах игнорирует мои вопросы и направляется к задней двери.

– Боже мой, ты какая-то не такая! – Я изо всех сил пытаюсь догнать ее. – У тебя и правда есть какие-то страшные секреты?

Она отгораживается от меня, и я в замешательстве. Я никогда не считала ее сложносочиненной натурой: замечательная – да, но совершенно прямолинейная. Что она могла скрывать? Она ни за что не завела бы роман: прежде чем переступить черту приличия, расторгла бы свой брак. У нее железная воля. Она определенно не игрок, и я не могу представить, чтобы она подсела на таблетки, отпускаемые по рецепту врача. Какие еще секреты существуют на нашем жизненном этапе? Какую консультацию она хотела получить от астролога?

На коротком пути от кабинета Рини к заднему двору, где ждут Марго и Иден, мы молчим.

– Рини сказала, что сейчас выйдет, – сообщает Фарах.

– «Поклонение солнцу» – кто-нибудь знает, что это такое? – спрашивает Иден. – Я сомневаюсь, что это о наших любимых селебрити.

– Ах! Будем бить поклоны. Поклонение же, – пытаюсь пошутить я.

Тут вмешивается Марго:

– В отзывах особо подчеркивается, что к этой части уик-энда нужно подходить без предубеждений. Несколько человек написали спойлеры, но другие гости их убрали. Я так заинтригована, что просто места себе не нахожу.

Рини возникает рядом с нами, словно из ниоткуда. И быстрее, чем через пять минут. Я вспоминаю, как она удивила нас своим первым появлением. Не знаю, то ли я невнимательна, то ли она двигается тише всех нас.

– Следуйте за мной, – говорит она.

Я опускаю солнцезащитные очки на глаза. Рини ведет нас вдоль края участка, который резко поворачивает в ста футах к югу. Из окон наших комнат открывается потрясающий, ничем не загороженный вид на океан. Но здесь, за прибрежной травой, обнаруживается крутой спуск к пляжу.

Рини останавливается у края обрыва и поворачивается спиной к океану. Мы становимся полукругом возле нее.

– Смелый. Грубый. Амбициозный. Безжалостный, – говорит Рини. – Если взять эти качества и наделить ими мужчину, он станет лидером. Генеральным директором компании из списка «Форчун пятьсот», главой хедж-фонда или политиком. Те же самые качества в женщине делают ее стервой, той, кого нужно избегать и стыдиться. Психопаткой. Дрянной девчонкой. Плохой матерью, никчемной и не вызывающей восхищения. В результате большинство женщин научились подавлять свою мужественность.

Рини отступает на шаг ближе к краю обрыва. Высокая трава обвивает ее ногу. Я почесываю икру, представляя, что зеленые ленты щекочут и мою ногу.

– В нашем западном мире мы путаем энергетические качества с полом. Мужчины должны быть мужественными, женщины – женственными. Мы создаем их противоположностями и даем им тела для жизни. Но ни один мужчина не должен быть лишен женственности, и ни одна женщина не должна быть лишена мужественности. Я здесь, чтобы помочь вам пережить нынешний день.

Рини поднимает руки к небу – к солнцу. Затем она соединяет ладони и смотрит каждой из нас в глаза. Она начинает с Марго, затем переключается на Иден, Фарах и наконец на меня. Она не прерывает зрительного контакта со мной, удерживая его дольше, чем это удобно, дольше, чем она делала с любой другой женщиной. Мое тело покрывается испариной, пытаясь предупредить меня о чем-то.

Когда я уже почти начинаю понимать смысл ее молчаливого общения, Рини исчезает за краем обрыва. Другие женщины кричат, выводя меня из транса.

– Эйми, что ты сделала? – повышает голос Марго.

– Я? Ты была ближе к ней, чем я.

– Но вы так пристально смотрели друг на друга. Ты заставила ее подпрыгнуть от неожиданности?

– Марго, это смешно даже для тебя.

Голова Рини появляется в нескольких дюймах слева от того места, где она упала; на ее лице сияет ослепительная улыбка: «Та-дам!»

– Это вы специально? Часть представления? – спрашивает Иден.

– Я действовала намеренно, но это не представление. Я боюсь смерти, и поверьте, по ряду причин это сложное и глубокое чувство. Но я предлагаю и вам сделать то же самое.

Иден резко поворачивается, явно разозлившись.

– Я возвращаюсь домой. Это не для меня, – заявляет она.

Не могу сказать, что виню ее. Во что Рини играет?

Она жестом подзывает нас поближе и указывает на небольшой выступ в скале в трех футах ниже, куда она, должно быть, приземлилась.

– Это едва ли можно назвать прыжком, – говорит Фарах.

– У меня нет ни малейшего желания упасть со скалы, – трясет головой Марго. – Рини легко могла соскользнуть с этого маленького выступа.

Рини встает между нами, и мы снова выстраиваемся полукругом.

– Вы упускаете главное. Это был вызов моему страху. Вы вправе принять решение самостоятельно, – обращается она к Марго.

– Эта идея мне не нравится. – Марго скрещивает руки на груди. – Что, если Вселенная интерпретирует ваш поступок как реальное желание умереть?

Рини подходит к Марго и берет ее за обе руки. Это странно интимно. Я хочу оставить их наедине, но не в силах отвести взгляд. Наконец мне удается переключиться на Фарах, которая не сводит с меня глаз.

– Марго, я не хочу, чтобы вы делали что-то против своей воли, но мне нужно, чтобы вы перестали цепляться за жизнь до побеления пальцев. Это парализует вас, – объясняет Рини.

– Я тоже этого хочу. Только как это сделать?

– Встаньте на край обрыва. Подойдите как можно ближе и крикните в пустоту.

– Просто покричать?

– Если вы не хотите бороться со своими страхами, тогда скажите Вселенной свое заветное желание.

Предполагая, что я следующая после Марго, я размышляю о том, чего хочу. Я хочу, чтобы мой муж вел себя нормально. Хочу, чтобы наша идеальная жизнь была такой же реальной, какой она кажется мне, когда я пишу о ней в своем блоге.

Марго, похоже, вообще не нужно думать. Она осторожно приподнимается на цыпочках на краю обрыва.

Сжимает кулаки и, убрав руки за спину, нагибается всем телом вперед.

– Я хочу быть матерью! – кричит она, затем отступает на шаг и опускает голову.

Я замечаю, что по ее щеке катится слеза, но это могло быть вызвано порывом ветра.

– Я хочу быть матерью, которой у меня никогда не было, – шепчет Марго.

Рини подходит ближе к Марго и протягивает к ней руку. Я думаю о том, что раньше Рини не отрывала от меня глаз, и тошнотворное ощущение в животе возвращается. Я чувствую его, но не могу дать ему названия. Мне кажется, будто она сейчас столкнет Марго с обрыва.

– Марго… – произношу я.

Рини трогает Марго за плечо, и та вздрагивает. Стряхивает руку Рини и направляется к дому.

– Марго! – снова зову я.

Она останавливается и оборачивается, но я не могу подобрать нужные слова. Я знаю только, что у меня есть острая потребность поговорить с ней, – такую я не испытывала уже много лет.

Давай напьемся вместе, без твоего брата.

Останься и поговори со мной.

И затем самое трогательное:

Прости меня.

Ничего честнее я сказать не могу.

Мои отношения с Марго можно разделить на «до» и «после».

«До» мы с Марго были на пути к тому, чтобы стать лучшими подругами. Сначала она с подозрением отнеслась к моей общительности, потому что звездой любого шоу должен был быть Адам, но, когда увидела, что я с радостью позволяю ему блистать, успокоилась. После того как мы с Адамом обручились, Марго с головой ушла в планирование всего предстоящего вместе со мной. Она уже встречалась с Тедом и начала интересоваться свадебными традициями, предвкушая грядущее веселье. Она также была рада проявить свои организаторские способности за пределами офиса. Мы вели много глубокомысленных разговоров, в основном о любви и жизни. А укрепил нашу связь мой девичник. Мы забились в уголок караоке-бара в центре города, шептались и смеялись всю ночь напролет.

«После» она увидела во мне монстра.

До того, как стать матерью, я была незрелой, испорченной девчонкой. И вела себя соответственно, особенно когда узнала, что Адам в первый год нашего брака изменяет мне. Адам давно смирился с моим поведением, но это было взаимно. Мы простили друг друга. У него был выбор. Но у Марго – нет. И она никогда ничего не забудет, как будто я – ее личная трагедия.

Я изменилась, но шанс доказать ей, что материнство исцелило меня, так и не выпал. Нет-нет, мои душевные раны не затягивались, как в научно-фантастическом фильме, в те моменты, когда я рожала Клару или когда впервые взяла ее на руки. Исцеление началось – я ощутила его признаки, – когда Клара была еще совсем маленькой, но мучительная скука младенчества уже осталась позади.

Однажды мы варили клубничный джем. Клара уронила кусочек ягоды на пол, и я прикрикнула на нее: «Нет-нет, не ешь это! Пол грязный». Клара подняла руку с ямочками и показала мне, что она подобрала. Я увидела в этом ее любопытство, ее желание исследовать мир, а не лень и разгильдяйство, – так моя мама, медсестра, относилась к любому беспорядку и привила свои взгляды мне. Но тогда я сделала невозможное. Я осмотрела комочек у дочки в руке и сказала, что все в порядке. Я не упомянула о микроскопических вирусных частицах, как это сделала бы моя мать. Я отказалась думать о бактериях. Вместо этого я заявила Кларе, что она может съесть свою добычу. Она захихикала, будто я разрешила ей слопать целый торт.

Пока мы готовили, я осмелела. Я растирала семечки и остатки джема по столу руками. Кусочки ягод падали на пол. Клара собирала их языком. Я слизывала их со своих и ее пальцев. На кухне стоял приторно-сладкий запах. Моя мама упала бы в обморок, если бы вошла. Беспорядок. Микробы. Насекомые, которых мы привлечем. Все придется стерилизовать. А я улыбалась Кларе так, словно нам сошло с рук убийство.

Клара познавала мир, и я вместе с ней. Первые пальчиковые краски. Первое мороженое на завтрак и яйца на обед. Первая танцевальная вечеринка в середине дня. Впервые дочь легла спать, не убрав все свои игрушки. Став матерью, я научилась отпускать поводья. Мне больше не требовалось стремиться к идеалу, меня любили и такой. И я никогда не смотрела на своих дочерей так, будто они мне отвратительны. Я слишком хорошо знала, как стыдно смотреть на ребенка таким взглядом.

Вот что дало мне материнство. Оно воспитало меня – вместе с моими девочками. Исцелило. Но поделиться этим с Марго, не заставив ее еще больше переживать из-за того, чего у нее пока нет, я не могу. И не хочу дать ей еще одну причину ненавидеть меня.

Марго

Я ухожу с «Поклонения Солнцу» не потому, что дурно воспитана или хочу чего-то там доказать, а потому, что Рини заставила меня осознать, насколько я зажата. Даже в этот уик-энд. И теперь я хочу отыскать брата, посидеть с ним и поговорить. По-настоящему поговорить.

Но по дороге в дом с обрыва я чувствую предательскую влажность месячных, и мои мечты снова рушатся. Месяц за месяцем, год за годом одно и то же. С тревогой я наблюдаю за признаками овуляции. Проверяю качество слизи: она густая или тягучая? Мутная или прозрачная? Занимаюсь сексом каждый третий день, чтобы оптимизировать сперму Теда и не пропустить ни одного потенциального дня оплодотворения.

А после секса шучу с Тедом. Ты поместил туда лучших пловцов, верно? Он хочет детей так же сильно, как и я. Мне повезло, что у меня такой партнер. Он подбадривает меня, когда я нуждаюсь в поддержке, и дает двухнедельную передышку, когда мне требуется отдохнуть между овуляцией и тестированием. В эти дни мы с Тедом не говорим о детях, семье или моем состоянии. Я закрываюсь в эмоционально изолированной комнате. Никаких фантазий о положительном результате. Никакого сглаживания отрицательного. Я только очень внимательно слежу за своим телом, но признаки беременности и месячных обманчиво похожи.

Войдя в дом, я беру на кухне банан и направляюсь наверх, в нашу ванную. Я не слышу ничего, кроме мыслей в своей голове. Что пошло не так в этом месяце? Неужели я выбрала не те дни? Анализы не выявили никаких проблем ни с моими яичниками, ни с фаллопиевыми трубами. Идея принимать лекарства от бесплодия мне не близка, но, кажется, пришло время. Не пора ли обратиться к Фарах?

Я открываю дверь в наш номер и роюсь в чемодане в поисках чистых трусиков и прокладки. В первые несколько месяцев попыток забеременеть кровянистые выделения стали для меня неожиданным сюрпризом. Это месячные или кровянистые выделения, характерные для имплантации яйцеклетки в матку? Спойлер: менструация. Почему в этом месяце должно быть по-другому?

Я достаю телефон из заднего кармана и вижу сообщение от Теда. Он интересуется, как у меня дела. Я выбираю грустный смайлик и пишу, что у меня, вероятно, месячные. Тед набирает ответ:

Слишком рано говорить, что я с нетерпением жду следующего месяца попыток?

Слишком рано. Я благодарна Теду за его стремление подбодрить меня, но что толку? Первые два года я быстро приходила в себя и заявляла, что мы добьемся успеха в следующем месяце. Теперь я не настолько жизнерадостна. Иногда мне хочется сдаться, но моя боль не оставит меня. И пока врач не скажет мне, что шанс завести собственного ребенка утерян, я буду бороться. А сейчас следует сосредоточиться на семье, которая у меня есть.

Выйдя из ванной, я оставляю телефон на прикроватной тумбочке и направляюсь в номер Адама. Осторожно стучу в его дверь.

– Эй, ты здесь? – Я заглядываю в номер.

Ноутбук брата стоит на маленьком письменном столе в спальне, но стул пуст. На прикроватной тумбочке я вижу цветы, которые Рини, вероятно, вытащила из кухонного лифта.

– Адам? – зову я.

Потом выхожу в коридор. Через окна под лестницей я вижу, как Рини с Эйми и Фарах поворачивают за угол.

– Адам! – Мой голос разносится по дому.

Я спускаюсь по лестнице, когда слышу, как открывается дверь в другом конце коридора, и прыгаю по ступенькам, устремляясь наверх. Мне нужно разобраться.

– Привет, вот и ты, – говорю я.

Адам, целеустремленно шагая к своему номеру, бросает мне в ответ торопливое:

– Привет.

Я догоняю его:

– Как продвигается работа над книгой?

– Неплохо, – отвечает он, открывая дверь.

Я замечаю внезапную вспышку света в другом крыле – кто-то выглянул в коридор.

– Мы не бронировали номера в том крыле. Кто бы это мог быть?.. Привет! – окликаю я, темная фигура исчезает за дверью; я поворачиваюсь к брату. – Что происходит?

– Ничего, Марго.

Я смотрю на Адама: незастегнутая рубашка, взъерошенные волосы. Все сразу становится на свои места. Я хочу, чтобы он опроверг мои подозрения. Объяснился.

– Адам, так что же происходит? Я знаю, это не ерунда. Здесь кто-то есть?

– Я работал.

Я подхожу ближе к брату и шепчу:

– Адам, прекрати. У тебя интрижка? Да?

Адам качает головой:

– Это гораздо больше, Марго. Я влюблен.

Мой желудок сжимается, а голова начинает кружиться. Какой бред!

– Как она сюда проникла?

– Она тут и была.

– Рини? – гадаю я.

Адам качает головой и добавляет:

– Ты пригласила ее.

Не знаю, сколько проходит времени – две секунды или десять минут, – потому что в голове пусто. Я… пригласила… У меня подкашиваются ноги, и я падаю на Адама.

У него роман с Иден. Женой лучшего друга Теда. Иден. Женщиной, которая живет в этом доме под одной крышей с нами. Которую я пригласила на этот уик-энд. Которая ужасно обошлась со мной прошлым вечером, посмев посмеяться над моим бесплодием. Которую мой брат кинулся защищать, отдав мне приказ успокоиться.

– Какой ты дурак, – плачу я, – набитый дурак.

– Марго, ничего не изменилось. Мы встречаемся уже несколько месяцев.

Он пытается помочь мне встать, но ноги меня не держат. Я прислоняюсь к стене, чтобы сохранить равновесие.

– Это твое откровение должно заставить меня почувствовать себя лучше? Это безумие!

– А что тут такого, Марго?

– А скажешь, нет? Ты опять изменяешь Эйми после того, что случилось в прошлый раз, когда ты притащил свою любовницу к нам на уик-энд?

– Марго, ты слишком остро реагируешь.

– Пожалуйста, скажи, что ты собираешься немедленно вернуться в ту комнату и сказать ей, что все кончено. Вступает в силу немедленно. А потом мы отправимся на винодельню, взывая к небесам, чтобы Эйми никогда об этом не узнала.

Адам молчит. Он не собирается расставаться с Иден. Ради нее он готов разрушить нашу семью. Я больше не могу смотреть на брата, мой взгляд буравит пустую стену. Адам предал всех нас. Мне кажется, будто из моей груди вырвали сердце.

Я разворачиваюсь и бегу по длинному коридору к черной лестнице так быстро, как только позволяют ноги. Большинство людей, узнав, что у их брата или сестры роман на стороне, не отреагировали бы подобным образом, я это знаю. Они испытали бы разочарование. Расстроились бы. Стали бы сожалеть об испорченном проблемами опеки Рождестве. Для меня это катастрофа. Двойная, потому что я не могу забеременеть, как бы ни старалась. И у меня есть невестка, которая пришла в ярость, когда мой брат изменил ей много лет назад, еще до того, как у них родились три дочери, и я не в силах представить, какой ад разверзнется теперь, когда ставки стали еще выше. Цепляясь за перила, я сбегаю по черной лестнице. С каждым шагом в моей голове вспыхивает новое видение.

Адам лежит у подножия лестницы в луже крови, Эйми ухмыляется сверху.

Адам без половины лица, Эйми держит в руках пистолет.

У основания черной лестницы я нащупываю дверь, которую нашла сегодня утром. Поспешно толкаю ее, и она с треском открывается. В детстве и позже, подростком, случалось, я хватала старшего брата за руку и тащила его в темное убежище, где мы чувствовали себя в безопасности и могли поделиться своими секретами. Или я пыталась решить проблемы, которые были мне одной не по силам. У меня даже есть на ребрах небольшая татуировка в виде контура лестницы, у Адама такая на икре.

Я всегда чувствую себя в безопасности в шкафу под лестницей. Мне необходимо это прямо сейчас. Я приседаю и прячусь в кладовой треугольной формы. Маленькое пространство вмещает меня. Успокаивает меня. Я придумаю, как нас спасти.

Я закрываю глаза и упираюсь головой в кедровую стену кладовки. Здесь пахнет, как на чердаке у бабушки, где с любовью хранились наряды и сувениры из прошлых жизней.

Адам спускается по лестнице. Зовет меня. Я задерживаю дыхание. Слышу, как открывается дверь. Адам выкрикивает мое имя во второй раз, звук его голоса приглушен расстоянием – в поисках меня он удаляется от дома.

Я выскакиваю из укрытия и мчусь вверх по лестнице в комнату, которую он покинул. Иден стоит на балконе, наблюдая, как Адам обходит дом.

– Ты видишь ее? – спрашивает она брата.

Я ору во всю глотку:

– Я должна это прекратить! Ты все испортишь.

Иден заходит в номер, оставляя балконную дверь широко открытой.

– Испорчу? Ничто в моей жизни не имело смысла, пока мы с Адамом не нашли друг друга.

Иден улыбается. Это не злая улыбка, с которой она прошлой ночью подкалывала меня по поводу бесплодия. Это сияющая улыбка человека, встретившего свою судьбу. Прозрачные белые занавески рядом с ней развеваются на ветру, словно крылья. Океанский простор безмятежен. Мне кажется, что есть очень простой способ выбраться из этой передряги.

Собравшись с духом, я бегу к балкону и толкаю Иден со сверхчеловеческой силой. Она разворачивается и пытается вцепиться в меня, но на моей стороне инерция. Я хватаю Иден пониже за бедра и поднимаю ее.

– Марго! Что ты делаешь? – кричит она, наваливаясь на меня всем телом, и я перекидываю ее через плечо, как пожарный. – АДАМ! – Ее вопль бьет по ушам.

– Марго! – кричит Адам. – Немедленно отпусти ее!

Я разворачиваюсь и отбрасываю Иден. Она повисает на перилах балкона головой вниз. Я толкаю ее еще раз. Она падает, как в замедленной съемке. Ее длинные светлые волосы развеваются. Руки и ноги молотят по воздуху – она пытается восстановить равновесие, не имея под собой твердой почвы. Адам бежит к Иден, но недостаточно быстро. Ее тело падает к его ногам. Ее голова взрывается от удара о каменные плиты двора.

Проблема решена.

Но так ли это на самом деле? Слишком грязно. Кто будет это убирать? Местные копы? Рини? Жестоко. И, кроме того, я, угодив в тюрьму, так и не достигну цели сохранить семью и ежедневно видеться с племянницами.

Я вздрагиваю, услышав, как Адам зовет меня по имени. Задерживаю дыхание. Проходит минута. Затем другая. Дверь кладовки под лестницей открывается. Адам, скорчившись и шаркая ногами, залезает внутрь. Я отодвигаюсь, освобождая ему место.

– Я пытаюсь понять, как это исправить.

– Как насчет истории? – спрашивает он.

И я мгновенно успокаиваюсь, хотя должна бы начать биться в истерике, оттого что до сих пор не нашла подходящего решения. Адам способен свести меня с ума: предельное разочарование, тревога – все сгодится, но, когда я на грани и вот-вот сорвусь, одно его присутствие приводит меня в равновесие.

Проблема никуда не делась, но мне необходима передышка. Момент уязвимости. Я хочу действовать и искать решение, но это важнее. Это душевная близость.

Адам

В детстве мы часто так делали. Когда Марго было страшно, а это случалось часто, или мне становилось скучно, что случалось еще чаще, мы забирались в маленькое треугольное пространство под лестницей. Сидели там плечо к плечу и разговаривали. Иногда обсуждали то, что ее напугало, а иногда делали вид, будто ничего не произошло, и вспоминали наши школьные увлечения.

Потом Марго, выдержав паузу максимум в тридцать секунд, прижималась коленом к моему бедру. Она хотела, чтобы я рассказал какую-нибудь историю, но всегда не любила просить о том, что ей нужно.

Однажды утром Марго обнаружила отца лежащим без сознания на диване с кровавой раной на голове. Она прибежала ко мне вся в слезах, уверенная, что он мертв. Я положил руку ему на грудь, почувствовал, как бьется его сердце под моей ладонью, и заверил Марго, что он все еще жив, не уточнив, хорошо это, по-моему, или нет. Мама заметила, как мы склонились над отцом, и криком прогнала нас прочь со смесью отвращения и досады. Она изливала эти эмоции на нас, хотя источником ее гнева был муж.

Марго принимала близко к сердцу каждое из подобных происшествий и в тот день была разбита вдребезги: она уверилась, что папа умер, а мама, несмотря на это горе, еще и унизила ее. «Не будь такой дурой», – твердила она.

В тот день я нашел Марго в темноте под лестницей. Она вытирала рукавом распухший нос и щеки, пытаясь скрыть слезы.

Сегодня в «Звездной гавани» она не плакала только потому, что научилась держать себя в руках. Но я видел все ту же расстроенную Марго. Она приняла мой неудачный брак слишком близко к сердцу. Я не жду, когда она попросит, а просто начинаю свой рассказ:

– Давным-давно жила-была девушка по имени Марго. Она была чувствительной, но сильной. Эмоциональные потрясения то и дело выбивали ее из колеи, но она была непреклонна в своих действиях. Однажды она почувствовала себя настолько непонятой, что спряталась в кладовке под лестницей. Там она нашла портал в мир, где царила вечная осень с яркими листьями и прохладной погодой. Марго не могла вспомнить, как она туда попала, но встретившие ее горожане знали, что это не имеет значения. Она была их королевой, а ее брат – королем. Королевская семья, которой суждено править в этом мире. Пророчество рассказало людям все об этих брате и сестре. Они ждали нас.

Каждый раз, когда сердце Марго разбивалось, я был рядом и исцелял его. В таунхаусе бабушки пространство под лестницей было меньше и теснее, чем в доме нашего детства, а мы – больше. Бабушка забивала кладовку туалетной бумагой и бумажными полотенцами, но мы все равно протискивались. После того как умерли мама и папа, Марго заставила меня вычеркнуть из моих историй неприятные эпизоды с участием наших родителей. Ей нравился красивый и странный вымышленный мир, где мы все контролировали, уверенные, что ничто не сможет причинить нам вреда, пока мы правим вместе. Вот и теперь в этом доме астролога Марго кладет голову мне на плечо и вспоминает, кто мы такие. Непобедимые брат и сестра. Когда я заканчиваю историю, что-то внутри ее открывается.

– Я так боюсь, – говорит она.

– Чего?

– Что кто-то умрет.

– Ты думаешь, Эйми собирается убить меня?

– Помнишь, что она сделала, когда поймала тебя на измене много лет назад? Теперь у тебя трое детей, и ты рискуешь миловаться с другой женщиной под одной крышей с Эйми. Я бы сказала, что это уже совсем другой уровень.

– В этом нет ничего ужасного. Как она собирается меня убить?

– Застрелить из пистолета… Или взяться за нож. Готова поспорить, у нее хватит смелости прикончить тебя ножом. Разрезать на куски.

Я ерошу сестре волосы и ерзаю, меняя положение тела.

– Это не так просто, как раньше.

– Она недавно родила. Хорошие матери тоже могут сорваться.

Я качаю головой, и ее ухо подпрыгивает на моем плече. Мы сидим слишком близко, и наша связь слишком сильна.

– Только не Эйми… – возражаю я.

– И тогда ты окажешься в унылой квартире с двумя спальнями в Кипс-Бей, и мне придется приезжать каждые выходные, чтобы помогать тебе заботиться о девочках, – говорит она. – Не уверена, что это кошмар меньшего масштаба.

– О, черт, Марго, зачем так мрачно?!

Она истерически хохочет, отчего на глаза ей наворачиваются слезы. Я чувствую, что она вытирает лицо рукой.

– Откуда ты взяла этот сценарий?

– Я всегда была уверена, что все сложится именно так, – отвечает она. – Это настолько же реально, как, например, события вчерашнего дня.

Я одновременно обеспокоен и впечатлен. Я всегда считал Марго практичной женщиной, а себя – творческим созданием. Впервые я осознаю, что, несмотря на все тяготы нашего прошлого, Марго тоже могла бы стать писательницей. Унылая квартира отца-одиночки и она, как псевдомать моих дочерей. Плод буйного воображения. Похожего на мое.

Но у моей истории будет счастливый конец, у меня других просто не бывает.

Рини

День длится бесконечно. Мое последнее мероприятие «Поклонение солнцу» закончилось через пятнадцать минут после начала. Прервано. Впереди меня ждет последний обед в «Звездной гавани». Умру ли я в полночь? Доживу ли до завтрашнего дня? Неизвестно. Единственное, что гарантировано, – это сегодняшний день, мой последний полноценный день жизни.

Проходя по фермерскому рынку в городе, я бросаю взгляд на свой телефон. От Эрика по-прежнему нет никаких вестей. Я не жалею, что написала ему вчера вечером, но и донимать его не буду. Мне бы хотелось поговорить с ним напоследок, но я оставляю это в руках Вселенной. Затем я набираюсь смелости позвонить маме, вычеркивая еще одно прощание из списка дел последнего дня.

– Кто это? – спрашивает она в ответ на приветствие.

– Ха-ха, не так уж много времени прошло, – отвечаю я.

Конечно, это ложь. Минуло почти шесть месяцев. Я позвонила маме, как только поговорила с экстрасенсом и узнала дату своей смерти. Инстинктивно. Я была напугана и хотела к маме. Но как только она поздоровалась, я не смогла заставить себя сказать ей об этом. Она и так натерпелась от одной дочери. Предполагалось, что я стану ее утешением.

Энди и мама всегда сталкивались лбами. Два Тельца, упрямые по-разному. Настойчивость моей матери в том, что Энди должна измениться, соответствовала только желанию Энди остаться прежней. Я всегда любила свою старшую сестру, но знала, что с ней трудно. Мама говорила, что в младенчестве у нее были колики. Она устраивала истерики. Это могли бы быть нормальные этапы развития, и ее разлад с матерью разрешился бы к началу школьных лет, но мой отец все испортил.

В первый раз Энди вошла в пике, когда отец ушел из семьи к другой женщине. Сестра перенесла это тяжелее всех из нас троих. Я хотела забыть отца, мама – встретить кого-то другого, но Энди хотела, чтобы у нее был родной папа. Это было неудачное время: подростковость, всплеск гормонов, половое созревание, анорексия, перемежающаяся с булимией. А потом стало еще хуже.

А во второй раз это произошло, когда Энди училась в колледже. До сих пор мне снятся кошмары о том дне, когда она бросила учебу и уехала из студенческого общежития. Дрожа от страха, она стояла в дверях нашей квартиры с двумя пакетами для мусора, где лежала ее одежда. Я больше никогда не буду чувствовать себя в безопасности. Эти слова она повторяла снова и снова, как мантру. Хотя мне едва исполнилось шестнадцать, я знала, что в каком-то смысле Энди умерла в ту ночь, когда вернулась домой из колледжа. Она потеряла свою волю. Свою радость. Свой дух. К нам вернулась частичка моей сестры.

Мама решила, что Энди нужен перерыв. «Время лечит все раны», – говорила она. Несколько дней Энди не вставала с постели. Дни превращались в недели, недели – в месяцы. Мы знали, что у Энди депрессия, но не понимали, почему она боится обратиться за помощью к врачу. Как только мне удалось скопить достаточно денег на визит, я отправилась в клинику и изложила им все симптомы Энди как свои собственные. Мне выписали антидепрессант.

Благодаря таблеткам Энди осталась жить с нами, хотя мать грозилась выгнать ее из дома, когда стало ясно, что сестра не собирается возвращаться в колледж. Мама сказала, что Энди уже взрослая и ей пора бы вносить свою лепту в оплату счетов. Энди устроилась на работу на дому телефонным представителем службы поддержки клиентов в универмаге, но, когда кто-то начинал на нее кричать, что неизбежно случалось, она терялась и не знала, что сказать. В общем, скоро все это закончилось, потом Энди перестала принимать лекарства, и моя мать указала ей на дверь, пояснив, что в этом доме ей больше не рады. Я считала, что мама слишком сурово обходится с моей сестрой, и собиралась оспорить ее решение, но тут как раз отец подарил мне недвижимость. И мы с Энди уехали, сохранив тонкую нить отношений с матерью.

В ту первую зиму в Гринпорте мы чувствовали себя как два маленьких ребенка, которых родители впервые оставили дома одних. Только это был наш собственный дом. Мы надели на себя всю одежду, которую привезли из Куинса, и грелись у огня день и ночь. Мы мечтали о том, каким станет этот дом. Энди хотела обрести место, где чувствовала бы себя в безопасности. А я хотела, чтобы он стал еще и моим наследием и приносил прибыль. Вместе с Эриком мы спроектировали и то и другое.

Я надеялась, что, когда мы повзрослеем, со временем Энди расскажет мне о том, что произошло той ночью, о том ужасном, о чем не говорят младшим сестрам. Миновал мой восемнадцатый день рождения, двадцатый, я стала успешной бизнес-леди, но так и не узнала всей истории. С годами я догадалась, что у сестры были неподобающие отношения с профессором, которые закончились плачевно. Но не чувствовала необходимости ворошить кошмарные подробности печального прошлого, пока мы были вместе и двигались вперед. Я не думала, что все станет еще хуже, когда мы покинем город.

– Рини, тебе что-то нужно? – спрашивает мама.

Пчела жужжит вокруг букета подсолнухов на фермерском рынке.

– Нет, просто хочу узнать, как твои дела. Где ты?

– Сейчас лето, так что я на Гавайях. Скоро буду переезжать.

– Ханалей-Бей?

– В этом году я собираюсь на Мауи.

– Мне не хватает твоих советов по гостеприимству.

Мама вздыхает:

– Мне жаль, что наш последний разговор закончился не так, как ты хотела.

– Берешь, что досталось… – парирую я.

Я снова позвонила маме через несколько недель после того, как экстрасенс сообщила мне дату смерти, на этот раз с просьбой о помощи, что, как я теперь понимаю, было неразумно. Моя мать – упертый Телец, и ничего с этим не поделаешь. Тогда я отключилась и решила какое-то время не звонить не потому, что разозлилась, а чтобы дать ей привыкнуть к тому, что от меня подолгу нет вестей. Идея, конечно, дурацкая. Игнорируя маму, подготовить ее к моей внезапной смерти точно невозможно.

– Ну, если тебе действительно нужны идеи, их у меня полно. Дела идут не очень?

– Нет, вовсе нет. Дела идут отлично.

Я чувствую себя немного виноватой, но не так уж трудно скрыть от мамы предсказание экстрасенса. Было бы садизмом сказать: «Эй, мам, знаешь что? Я завтра умру». Особенно если в прошлый раз она категорически отказалась касаться этой темы. Поэтому несколько минут мы болтаем о гостеприимстве, – так хорошо забыть о неминуемой смерти и своих пошедших прахом планах.

– Что ж, малышка, всегда приятно слышать твой голос. Мне нужно ехать на другой конец острова на свою смену.

– Было здорово наверстать упущенное, – говорю я.

– Да, было здорово. Надеюсь, не случится паузы еще в несколько месяцев?

– Конечно, – вру я, а горе сжимает мне горло. – До свидания, мам.

Я борюсь с желанием сказать что-нибудь еще – что угодно, – лишь бы она не вешала трубку. И жду, пока она не отключится, зная, что не смогу сделать это сама, потом сую телефон в карман и собираю свои отобранные цветы, чтобы отнести их на кассу. От Эрика по-прежнему ничего.

– Дни этих прекрасных розовых бегоний сочтены, – говорит владелец. – Вы уверены, что не хотите взять еще? Они погибнут от жары.

– Почему бы нет?

Если я не могу спасти себя, то почему бы не спасти несколько бегоний?

Долгое время, размышляя о неизбежной ранней кончине, я вспоминала свою сестру. Приехав за пополнением фонда библиотеки «Звездной гавани» в книжный магазин в Саутхолде, я заметила научно-популярную книгу о загробной жизни. Я купила ее и проглотила за одну ночь. Она заставила меня громко смеяться в темноте, в одиночестве в своей постели. И это было лучше, чем плакать. А еще мне стало любопытно.

Поскольку маловероятно, что я сумею уловить приближение смерти, чего мне ожидать в тот момент, когда она настигнет меня? Компьютер не выключается мгновенно – для проверки попробуйте завершить работу с тридцатью пятью открытыми вкладками и десятью запущенными приложениями. Для завершения каждого процесса, одного за другим, требуется довольно много времени.

Я нашла другие научно-популярные книги о загробной жизни, написанные теми, кому посчастливилось вернуться, чтобы подробно рассказать о своем путешествии непосвященным. Их рассказы были удивительно похожими, а также невероятно личными. Самой распространенной темой было воссоединение с любимым членом семьи в спокойной обстановке. Мой сценарий прост: мы с Энди, любуясь закатом, сидим на пляже и под шум волн ведем эмоциональную искреннюю беседу, наслаждаясь общением.

Добравшись до дома, я жду, когда откроются ворота, а потом еду по дорожке, глядя, как на горизонте над зеленью вырастает крыша викторианского дома, который построили Энди, Эрик и я. Признаюсь, не только бегонии помогают мне обмануть смерть. «Звездная гавань» – это мое противостояние смерти, по крайней мере, в каком-то смысле. Я смирилась с тем, что завтра срок годности моего тела истечет, но бизнес, созданный мной, никуда не денется. Но мне нужно успеть кое-что отыскать. Последний кусочек головоломки.

Фарах

Мне никогда не было так страшно оказаться наедине с Эйми – прежде я не испытывала ничего, кроме волнения, – но после беседы с Рини и угрозы, что мне придется озвучить свое самое сокровенное желание, я на взводе. В некотором смысле моя тайна уже стала достоянием Вселенной, и, хотя Рини никогда никому ее не доверит, вернуть произнесенные слова невозможно. Может, это и к лучшему, думаю я, когда мы с Эйми идем бок о бок вдоль обрыва после неудачного «Поклонения Солнцу». Это заставит меня сосредоточиться на себе. Уродливый цветок сомнения расцвел несколько недель назад, и с тех пор непривычная неуверенность в себе и в будущем стала моим постоянным спутником. Еще в начальной школе я знала, что буду врачом, и никогда не отклонялась от избранного курса. Уже через месяц после знакомства с Джо я понимала, что мы пройдем соответствующие этапы сближения и поженимся через три-пять лет. Я всегда планировала вдолгую и никогда не отвлекалась. Теперь же я вижу только то, что находится прямо передо мной, и это Эйми, что дезориентирует.

– Может, нам вернуться? – спрашивает Эйми.

– Нет, давай еще погуляем. Пройдем немного вдоль обрыва.

Сила моего утверждения удивляет меня. Так четко и спокойно говорила прежняя Фарах. А не та рассеянная особа, которая несколько недель не может прийти в себя после одного сна. В терминологии Рини это было видение, и я до сих пор краснею от его непристойности.

Однажды ночью во сне я представила Эйми в своем кабинете. Она лежала в одном тонком бумажном халате на голое тело на моем смотровом столе. Как хороший врач, я сначала рассказала ей, что собираюсь делать, но так говорить могла бы только специалистка, занимающаяся сексом по телефону, а не опытная акушер-гинеколог. Эйми, в свою очередь, согласилась, она слегка кивнула и тихо застонала. Ее тело таяло под моими пальцами. Проснувшись, я испытывала желание вновь прикоснуться к ней, но рядом со мной лежал Джо. Он был рад закончить работу.

Встретившись с Эйми после той ночи, я покраснела от стыда. И через пятнадцать минут притворилась, будто меня срочно вызвали в больницу. Дома я заперлась в ванной и плакала до тех пор, пока мой трехлетний малыш не закричал оттого, что наполненный подгузник стал натирать ему попку.

Намазывая сына смягчающим кремом, я напоминала себе, что этот сон не имеет ничего общего с реальностью. На работе меня ни разу не посещали недостойные мысли, а о сомнительных действиях и говорить нечего. У Эйми уже восемь лет – с тех самых пор, как мы подружились на занятиях по послеродовой беби-йоге, – другой врач. Я сама пошла на это, хотя официального запрета на приятельские отношения между врачом и пациенткой не существует. Но это было бы странно, а странностей любого рода я избегаю.

При воспоминании об этом сне мне было гораздо проще мысленно отстаивать свою репутацию врача, чем думать о том, чего не хватает моему браку. Мы с Джо отлично подходим друг другу в постели, но более глубокую связь утратили много лет назад. Мы даже не лучшие друзья, какими были раньше, когда просто встречались. Место Джо заняла Эйми. Теперь она разжигает мою страсть, которой нет в наших с мужем отношениях.

В отличие от Эйми, рассказывавшей мне о своих однополых любовных похождениях, я никогда в жизни не целовала девушку. Никогда не испытывала такого желания.

Рини сказала, что весь мой мир изменится за этот уик-энд, но она ошибается: мой мир стал другим несколько недель назад, когда мне приснился тот сон. Но теперь добавилась важная деталь. Рини предупредила, что планета отношений подталкивает меня к откровенному разговору с Эйми. И хотя я не верю в астрологию, клянусь, что после мероприятия «Поклонение Солнцу» чувствую просто планетарную тягу сделать это.

– Я хочу прогуляться и поговорить.

– Хорошо, – соглашается Эйми. – С детьми мы поболтаем по FaceTime, когда вернемся.

По ее просьбе я проверяю свой телефон и обнаруживаю текстовое сообщение от мужа.

– Джо в дороге, – говорю я рассеянно.

Эйми берет меня под руку.

– Наше время наедине ограничено, – смеется она, не зная, что для меня это не шутка и что сейчас в моей голове тикают часы.

Следуя за своими чувствами, я лишусь атрибутов приятной жизни, которую веду со своей семьей: квартиры в пентхаусе, летнего дома в Саутгемптоне, отличных частных школ для обоих детей.

В больнице судьбоносные решения принимаются за доли секунды, но в собственной жизни я, кажется, только и делаю, что медлю. Я чувствую, как из воздуха вокруг меня высасывают терпение, – так случается, когда я говорю, что мне скучно торчать на посту медсестер и ждать, когда у рожениц начнутся схватки, а Вселенная в ответ заставляет их раскрыться за тот же час на десять сантиметров.

Я пытаюсь преодолеть свой ментальный блок, представляя себе жизнь с Эйми. Она бы ничем не отличалась от нынешней. Я бы каждый день ходила на работу, а у Эйми стало бы больше детей, с которыми можно играть, мягко воспитывая их. Финансовый крах после развода мне не грозит: моя практика процветает. Эйми также могла бы рассчитывать на поддержку моей няни. Мы бы координировали опекунство, чтобы устраивать еженедельные свидания и регулярные беззаботные выходные, чтобы отправляться на поиски приключений (для нее) или сидеть дома и смотреть дрянной телевизор (для меня).

Детали понемногу складываются в голове, и я начинаю чувствовать себя счастливой, но общая картина беспокоит меня. Примут нас соседи или подвергнут остракизму? Как отреагируют дети? А еще глубже в моем подсознании таится вопрос, который я не решаюсь задать даже себе: выберет ли Эйми меня? Об этом слишком страшно думать.

– Я думаю, это означает, что ты готова рассказать мне, что на самом деле случилось с Беккетом, – говорит Эйми.

– Что? – спрашиваю я, совершенно сбитая с толку.

– Ты сказала, что хочешь поговорить. А я ждала, когда ты вернешься к этой теме, с тех пор как мы приехали сюда.

Я беру паузу, и Эйми не давит на меня. Мы идем в тишине, поочередно любуясь то бескрайним океаном на горизонте, то красивыми домами у дорожки. После беседы с Рини я чувствую почти облегчение, что могу переключиться на более безопасную тему.

– Тебе никогда не казалось, будто с ним что-то не так?

– В смысле? – удивляется она.

Я все испортила, хотя и подозревала, что так получится.

– Ну… возможно, ему требуется какое-то медицинское вмешательство или поддержка, – уточняю я.

– Нет, ничего подобного мне и в голову не приходило. – Эйми не замечает никаких отклонений, – возможно, я ошибаюсь. – Я вижу, ты предъявляешь к восьмилетнему ребенку слишком высокие требования. Так ведь?

Я качаю головой:

– Есть некоторые закономерности. То, чего я не вижу в Кларе.

– Клара – старая душа. Она – неподходящая кандидатура.

Мне так хочется довериться маме-эксперту Эйми, но нет, я не могу игнорировать свои подозрения. Собственные глаза и уши не обманешь.

– Я думаю сводить его на обследование.

Эйми пожимает плечами:

– Конечно, почему бы не задать несколько вопросов? Поведешь его к педиатру или детскому психологу?

– Я не знаю. Не знаю, смогу ли с этим справиться, Эйми. – Мой голос неожиданно срывается.

Эйми останавливается и поворачивается ко мне лицом.

– Мы пройдем через это вместе, – говорит она, заключая меня в объятия.

Она не говорит «как пара», но я это слышу, и моя уверенность в себе возвращается. На работе люди ждут от меня ответов, потому что я врач. Но мне не обязательно надевать докторскую шапочку ради своего сына. Я обычная мама, у которой есть вопросы. Это не значит, что я не справляюсь, во всяком случае пока.

– Что с тобой? Что случилось? Ты можешь говорить?! – Раздается отчаянный женский крик.

На лужайке перед маленьким коттеджем стоит перепуганная женщина, а ее спутник корчится на траве от боли.

Я устремляюсь к ним, Эйми идет следом.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Не знаю. Мы гуляли, и вдруг он упал.

Мужчина хватается за горло.

– У вас аллергия? – Я адресую вопросы ему. – Вы съели что-нибудь необычное?

Он отрицательно качает головой.

Я осматриваю тело и замечаю крапивницу на ногах, руках и шее.

– У него аллергия на яд пчел?

Женщина пожимает плечами:

– Не знаю.

– Я врач. Я думаю, у вас анафилактическая реакция.

Мужчина кивает.

Из дома появляются еще несколько человек, пытающихся выяснить причину переполоха. Я приказываю им уложить пострадавшего на спину и проверить, нет ли где следа укуса. Кто-то кричит, что нашел, другой бежит в дом за пинцетом.

– Нет, так внутрь попадет еще больше яда, – предупреждаю я. – Попробуйте подцепить жало ногтем или ключом.

Я роюсь в сумочке и нащупываю эпинефрин. У Беккета сильная аллергия на лесные орехи, и, хотя его нет с нами в этой поездке, я больше не выхожу из дома без нескольких медицинских инъекторов с эпинефрином. Докторская привилегия очень кстати. Прошлым летом я спасла соседку от неизвестной аллергии на моллюсков, после того как та съела креветки на выпускном вечере в детском саду.

– Мне нужен доступ к внешней стороне его бедра.

– У него глаза закатились! – вскрикивает женщина.

– Фарах, он в обмороке, – говорит Эйми.

– Все в порядке. Поэтому я и велела положить его на спину.

Я нагибаюсь к мужчине со шприцем в руке, но перед уколом останавливаюсь, чтобы сделать глубокий, успокаивающий вдох.

– Что вы медлите? Скорее! – кричит женщина. – Он умирает.

Я не обращаю внимания на панические вопли. Ошибки из-за суеты обходятся дороже, чем секунды, которые уходят на то, чтобы сосредоточиться. Я открываю глаза и втыкаю шприц в бедро пострадавшего. Нажимаю на поршень и считаю.

– Ничего не помогает, – плачет женщина.

Я выдергиваю пустую иглу и кладу ее на землю. Беру мужчину за запястье и проверяю пульс.

– Это не всегда сразу заметно. Его пульс становится все быстрее и сильнее.

– Это хорошо, правда? – спрашивает Эйми; она наблюдает за мной, ожидая моей команды.

У коттеджа собралась целая толпа. У меня есть зрители.

– Расступитесь! Ему нужен кислород, – авторитетно заявляю я.

Веки мужчины начинают подрагивать. Я наклоняюсь, чтобы объяснить, что у него аллергическая реакция, но я ввела эпинефрин и с ним все будет хорошо. Его пальцы сжимаются вокруг моего запястья.

– Пожалуйста, – шепчу я ему.

Мы проходим через двор к воротам, и, ожидая приезда «скорой», я сообщаю жене пострадавшего кое-какую информацию.

– Врачи «скорой» дадут ему бенадрил, пепсид и внутривенно введут стероиды. Это коктейль от анафилактического шока.

Когда подъезжает машина, я заставляю парамедиков «скорой» записать время, когда был введен эпинефрин, и говорю жене пострадавшего, что ей и его друзьям придется наблюдать за ним в течение четырех-шести часов.

Когда машина «скорой помощи» отъезжает, обитатели коттеджа взрываются аплодисментами. Мне стыдно – больше за них, чем за себя. Это моя работа.

Мы с Эйми выходим на дорожку, но на этот раз решаем вернуться в «Звездную гавань».

– Фарах, ты подарила этому человеку жизнь! – восклицает Эйми. – Прямо здесь. Подарила ему жизнь.

– Я предотвратила развитие полного анафилактического шока.

– А что происходит, если у кого-то наступает полный анафилактический шок?

Я перехожу от технического медицинского анализа к драме, которая Эйми понятна.

– Он может умереть, – говорю я.

– А этот выжил. Потому что ты подарила ему жизнь.

– В лучшем случае спасла ему жизнь.

– Это круто!

Я краснею, моя шея багровеет и горит от стыда.

– Прекрати! – прошу я, мысленно прокручивая произнесенное ею слово.

Она сказала «крутая», прямо как Пэрис Хилтон в 2000-х. Эйми не говорит, что я ей нравлюсь. Или так оно и есть? В ее глазах мелькает огонек, который я не могу отрицать.

– Давай организуем ланч на задней веранде? – предлагает Эйми.

– Я стащила бутылку «Вдовы Клико», – отвечаю я.

Эйми обнимает меня и кладет голову мне на плечо:

– Салат с козьим сыром и шампанское. Вот за это я тебя и люблю.

Я улыбаюсь, больше не испытывая смущения оттого, что вслушиваюсь в ее голос, в ее слова. Я могу просто получать от этого удовольствие, особенно когда фантазия живет в моей голове.

Рини сказала, что транзит подходит к концу, что энергия сменится. Дверь закроется. Мне приходит в голову, что астрологическая практика предсказывает, как что-то действует на нас. Для меня как для врача, человека, играющего в Бога, это чуждая концепция. Но возможно, здесь, в отличие от родильного зала, мне не нужно ничего делать. И будущее, наше с Эйми, где-то на подходе. Мне лишь остается дождаться, когда все сложится само собой.

Или по крайней мере, я должна быть уверена в том, что, когда представится возможность, я начну действовать без колебаний. Как поступила сегодня, как поступаю каждый день. Я слишком много размышляла о неправильности своей любви. Правда в том, что я такая, какая есть. Я человек, который знает, как действовать, когда наступает подходящий момент.

Эйми

Мы с Фарах заканчиваем ланч, допиваем бутылку шампанского и направляемся с террасы в дом, чтобы проверить, не изменилось ли расписание. Тед, Рик и Иден потягивают коктейли в гостиной. Появляются Адам и Марго. Марго – со скрещенными на груди руками, Адам – с пивом в руке.

– Час назад Фарах спасла чью-то жизнь, – говорю я, чувствуя тепло и легкость от выпитого шампанского.

Тед и Рик задают Фарах по вопросу, уточняя подробности. Вместо бурной реакции, которую я ожидала, Адам молчит, а Марго выглядит встревоженной и переминается с ноги на ногу. Иден молча допивает свой коктейль. В воздухе витает мрачное настроение, и это выводит меня из себя.

– Это было после того, как вы вдвоем разрушили «Поклонение Солнцу», – заявляю я.

Ни Марго, ни Иден не замечают, что я обращаюсь к ним.

– О чем это ты? – вяло интересуется Адам.

– Марго и Иден ушли, не сказав ни слова нам или Рини.

– Я не обязана ни перед кем оправдываться, тем более перед вами, – говорит Иден.

Я разочарованно качаю головой. Так грубо.

– Вам следовало бы извиниться.

В этот момент из своего кабинета выходит Рини:

– Могу я попросить всеобщего внимания, чтобы обсудить изменения в расписании? Сейчас два часа, и у нас как раз подходит время для определения совместимости Фарах и Джо, но Джо еще нет. А Марго и Тед были вчера. Адам и Эйми, вы готовы?

– Я воздержусь, – говорит Адам.

– В самом деле? – уточняет Рини.

– А перенести на завтра можно? – спрашиваю я.

– Нет, мы пропускаем это мероприятие. Мне не нужно, чтобы кто-то объяснял мне, насколько я совместим со своей женой. Мы вместе уже десять лет, – заявляет Адам.

– Мы с Джо столько же, – говорит Фарах, – и, вероятно, тоже откажемся.

– Ну что ж… Тогда я рада буду видеть Марго и Эйми. По отдельности, – улыбается уголком рта Рини.

– Сейчас не самое подходящее время, – резко отвечает Марго. – Могу я прийти после обеда?

– А я с удовольствием пойду сейчас, – соглашаюсь я.

– Хорошо, – кивает Рини. – Увидимся за обедом в семь вечера.

Я иду следом за Рини по коридору, но вот она исчезает в своем кабинете, и я вспоминаю чувство, охватившее меня сегодня утром, когда она соскользнула с края обрыва.

– Я тоже любитель острых ощущений, но то, что вы устроили утром… чистое безумие, – говорю я.

Рини пристально, чуть наклонив голову, смотрит на меня:

– Что вы имеете в виду?

– Вот так упасть со скалы. Мы все думали, что вы погибнете.

– Мне жаль, что это упражнение напугало вас. Оно должно было подтолкнуть вас к действию. Это мужская энергия.

Я сажусь напротив Рини в то же кресло, что и вчера, когда была здесь с Фарах.

– Ничего страшного. И звучит заманчиво… Но что же здесь происходит на самом деле? – Похоже, Адам и Марго поделились со мной своим дурным настроением. Не знаю, из-за атмосферы этого дома или из-за Рини. И тут я вспоминаю о том, что не дает мне покоя. – Мы знакомы?

– Нет, мы никогда не встречались.

Это похоже на ответ, но на самом деле ответом не является.

– Вы что-то скрываете от нас? Я чувствую это.

Кажется, Рини расстроена моими молниеносными обвинениями. Она хотела пробуждения мужской энергии – и вот пожалуйста. Но меня саму удивляет моя реакция. Да, я импульсивна, но дело принимает мрачный оборот.

Рини оглядывается через плечо на книжный шкаф у себя за спиной. Мой взгляд падает на три книги, которые кажутся неуместными среди томов в кожаных переплетах. У моей бабушки были такие же полки, но на третьей за фальшивыми корешками находился ящичек, куда она прятала драгоценности и иногда коробки печенья с маршмеллоу. Рини живет одна в большом доме, принимает у себя незнакомых людей, она вполне могла спрятать на полке что-нибудь для самозащиты, например перцовый баллончик или что-то поэффективнее.

– Это звучит как классическая проекция, – говорит Рини. – Похоже, это вы что-то скрываете.

Я неправильно истолковала ее реакцию. Она не защищается – она нападает на меня.

– Я? Скрываю от вас?

– От меня, от всех, от себя самой.

Рини права. Я вздыхаю. Она не злой гений, ей нужно поддерживать репутацию. Ожидается, что ее астрологический бренд будет немного ведьмовским.

– Я чувствую себя не в своей тарелке с тех пор, как мы покинули город. Не могу избавиться от некоторых неприятных воспоминаний.

– А-а-а… Ну, это похоже на эмоции, вызванные ретроградным Меркурием. Мы все их испытываем.

– Разве это не оправдание, которое люди используют, когда их прямые трансляции в Instagram дают сбои?

– Я говорю о стремлении заглянуть внутрь себя, вернуться к прошлому, чтобы освободить дорогу в будущее. Большинство людей игнорируют это, но вы, кажется, вполне настроены.

Я качаю головой, борясь с желанием поделиться. Такие авторитетные люди раздражают меня. Зачем выплескивать негативную энергию во всеобъемлющий Интернет? Это закрытый сеанс, и потому некоторые восприняли бы его как прекрасную возможность поделиться своими самыми темными тайнами и сокровенными желаниями, но я верю, что, как только вы произнесете какие-то слова, они выйдут в мир. И кто-то другой сумеет перехватить их, услышать, узнать, даже если вы не делились с ним сокровенным. И все же я не хочу упускать шанс внести ясность.

– Это неприятное чувство. Мне кажется, я могу потерять все или, напротив, у меня есть некое приобретение, но я еще не знаю об этом.

– Каждая потеря дает возможность обрести что-то новое, непохожее или лучшее. Чаши весов всегда балансируют… – говорит Рини.

Она начинает описывать мою Луну в Весах и весы правосудия, но я не могу разобрать ни слова из того, что она говорит. Внезапно я встаю с зеленого кожаного кресла и падаю на диван у стены. От шампанского и козьего сыра у меня скручивает желудок, и я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Я закрываю лицо рукой и смотрю в темноту на сгибе локтя, понимая, что вот-вот потеряю контроль над рвущейся на волю истиной.

– Десять лет назад я хотела, чтобы одна девушка… перестала существовать. И с тех пор о ней нет никаких вестей. Нигде, – признаюсь я.

И как только эти слова слетают с моих губ, что-то высвобождается. Тяжесть в груди. Тяжесть, от которой становится трудно дышать. Что я наделала?

Я уже давно перестала думать о ней. Мы с Адамом простили друг друга и стали жить дальше. Я никогда не вспоминала о ней. Она была эпизодической фигурой в нашей истории. Но когда родилась моя третья дочь, я поймала себя на том, что порой, засыпая от усталости, прокручиваю в голове те дни. Она сыграла главную роль в моих переработанных воспоминаниях. И я начала искать ее. Я хотела забыть ее, а не преследовать. Обновить свои представления в надежде, что старые изменились бы, если бы отыскалась ее актуальная фотография. Но я ничего не нашла. Ничего в Google. Ничего в социальных сетях. Возможно, она надежно отгородилась от меня повсюду, но мне показалось, что это что-то похуже.

– И вы?.. – Рини заикается.

– Нет-нет! Я едва дотронулась до нее. Но, вероятно, хотела, чтобы случилось что-то очень плохое.

– Вы действительно в это верите?

Я пожимаю плечами. Я больше не знаю, во что верить. Но подозреваю, что иногда я сильнее, чем сама о себе думаю.

Я чувствую, как со свистом из моих легких вырывается воздух, когда Рини садится в кресло рядом с диваном. Затем она берет меня за плечи, ее большие пальцы прижимаются к нежным участкам моей шеи. Это сильнее, чем плач ребенка в душе. Я чувствую это. Комната смыкается вокруг меня.

Я открываю глаза и сажусь, готовая защищаться. Рини сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Навязчивые мысли снова одолевают меня.

– Простите, но мне нужно уйти. Вы ни в чем не виноваты, я уважаю вашу настойчивость. Но задушевный разговор с незнакомкой и признание в своих дурных поступках – это не про меня. Мне нужно думать о хорошем. Прямо сейчас я привношу в свою жизнь только положительные эмоции.

Я вскакиваю с дивана и оставляю Рини наедине с ее бумагами обо мне. Я не стала грубить, как Иден или Марго, объяснилась, по крайней мере частично. Мне не нужно то, что она собиралась мне сказать, потому что я точно знаю, что делать.

Я выхожу из коридора и поднимаюсь в наш номер, прихватив коктейль. Выбираю идеальный наряд, принимаю душ, делаю прическу и макияж, потягиваю напиток и слушаю любимые песни о любви.

Ощутив, что готова к съемке, я выхожу на лужайку за домом. Ставлю рядом кресла «Адирондак» и смотрю на причал. Я вовремя. Настал волшебный час, и лужайка в «Звездной гавани» залита ярким сиянием – прямо-таки золотые поля. Я возвращаюсь в дом за бутылкой вина и двумя бокалами. Потом нахожу Адама. Я знаю, как сохранить ту жизнь, которую люблю. Я занимаюсь этим уже много лет; это называется манифестацией. Мой Instagram это докажет.

Адам

Я загоняю восьмерку в левую угловую лузу. Марго уже готова расплакаться из-за своего второго проигрыша, когда я слышу, как Эйми зовет меня. Марго выпрямляется, держа бильярдный кий наготове, как копье.

– Успокойся, ладно? – прошу я, чувствуя нервозность сестры.

– Чего она хочет?

– Я все еще ее муж. То, что она ищет меня, не является признаком безумия.

– Как ты думаешь, она знает? – шепчет Марго.

– Серьезно, это нужно прекратить. Я не переживу этот уик-энд, если ты будешь подпрыгивать каждый раз, когда Эйми произносит мое имя.

Как по команде, Эйми снова зовет меня. На этот раз ее голос звучит игриво. Я уверен, что она выпила. Плечи Марго расслабляются.

– Что? – кричу я в ответ.

Эйми следует на мой голос, пока не появляется в дверях игрового зала. Ее руки ложатся на косяки с обеих сторон.

– Вот ты где, – произносит она.

Ее свитер чуть задрался, обнажив живот. Лицо раскраснелось, но не покрылось пятнами, как после пробежки. Кровь, разогретая алкоголем, прилила к щекам, будто она ловко нанесла румяна. Губы темно-розовые. Эйми, когда пьет, облизывает их, пока они не приобретут такой цвет. Такая она, моя любимая Эйми.

Была моей любимой Эйми. До того, как я понял, что ее любовь – всего лишь игра в дым и зеркала.

– Ты не мог бы выйти со мной во двор? – спрашивает она.

– У нас с Марго игра в самом разгаре.

Марго прислоняет кий к стене в неохотном жесте капитуляции. Наверное, она хочет, чтобы мы поговорили. Или, по крайней мере в ее воображении, это лучше, чем если бы я находился рядом с Иден.

– Пойдем? – спрашивает Эйми.

Она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня по коридору, но, когда мы проходим через столовую, я выпускаю ее руку. Эйми оглядывается на меня. Я указываю на барную стойку. Тут в дверях появляется Джо, ищет глазами Фарах.

– Нет-нет, на улице нас ждет вино, – говорит Эйми.

Я уверен, она не хочет, чтобы Джо отвлек меня.

Выйдя из дома, я оборачиваюсь и замечаю Иден, сидящую на коленях у Рика в солярии на застекленной веранде. Он смотрит в свой телефон и протягивает ей один из наушников. Иден ловит мой взгляд, но не двигается с места.

Она так ведет себя с Риком, когда меня нет рядом? Мне становится дурно при виде того, как она так интимно общается с кем-то еще, даже с мужем. Я быстро отвожу глаза и выкидываю семейство Рика из головы.

– И что тут у нас? – спрашиваю я Эйми.

– Мне нужно сделать пост. – Она машет руками, и я замечаю, как романтично выглядит подготовленная сцена. Волшебный час над водой, кресла «Адирондак», бокалы на маленьком столике между ними.

– С нами? – Я застигнут врасплох.

Онлайн-образ Эйми как мамочки-инфлюенсера, как правило, не имеет ко мне никакого отношения. Она работает с девочками, используя штатив с подсветкой и автоспуск. Пожалуй, она ни разу не просила меня о помощи, даже в самом начале.

– Я не могу быть мамой без папы моих деток. По крайней мере, так говорят рекламодатели, которые мне отказали. Им нужно больше снимков счастливой пары, – объясняет она.

Теперь в этом есть смысл. Она не хочет, чтобы я вмешивался, но знает, как развести парней с деньгами.

– Садись, – говорит она.

Эйми садится рядом со мной, пристраивает свой телефон на столик между нами и кладет наши руки на мой подлокотник. Ее обручальное кольцо сверкает в лучах заходящего солнца. Через несколько секунд она наклоняется и целует меня.

– Нет, – возражаю я.

– Давай встретимся на полпути, – предлагает она.

– Это так надуманно.

– А твои романы настоящие?

В другое время и в другом месте я бы ответил на ее подколку. Конечно, в некотором смысле мои романы – игра воображения, но в них должна быть доля правды, иначе книга провалится. Эйми это знает, что меня и беспокоит. Она не понимает: между нами не осталось ничего настоящего. Мы по уши увязли в фальши.

Я никак не реагирую. И по какой-то причине, которую не могу постичь, берусь ей подыгрывать. Принимаю расслабленную позу и слегка наклоняюсь к ней, не отрывая глаз от океана. Эйми изящно изгибается и целует меня в щеку. Ее телефон беззвучно фиксирует все происходящее. Я раздражен тем, что Эйми втянула меня в эту игру, но она серьезно относится к своей карьере, что вызывает уважение.

– Ладно, еще один кадр, – говорит она.

Я смотрю на нее, ожидая сигнала, и она обхватывает мое лицо руками. Она целует меня в губы, проникая языком в мой рот. Даже не пытаясь противостоять, я теряюсь в поцелуе, таком сладком, нежном и прекрасном. Потом резко отстраняюсь и бросаю взгляд через плечо на Иден. Она все еще сидит на коленях у Рика, продолжая играть свою роль в этом спектакле жизни.

– Давай посмотрим, что получилось, – предлагает Эйми, пролистывая снимки в телефоне.

Это сигнал, что я могу идти.

– Ну, я пошел.

Я встаю, прихватив свой нетронутый бокал с вином, возмущенный властью Эйми надо мной. Властью, которая заставила меня забыть о ее жестокости. Властью, которой я хочу обладать.

– О нет, ты должен это увидеть. – Эйми хватает меня за руку и притягивает к себе. – Это идеально.

Она сует мне под нос телефон, и фотография приковывает к себе мой взгляд. Эйми не преувеличила, используя слово «идеально». Освещение потрясающее. Наши силуэты кажутся черными на фоне яркого солнца. Сквозь контур пухлых губ Эйми, чувственных и привлекательных, просвечивает одинокий лучик. Ее рука, обхватывающая мое лицо, – жемчужина в короне интимности.

– Пусть любовь просвечивает нас насквозь, – говорит она. – Это подпись.

– Да, именно так, – соглашаюсь я.

Я предпочитаю напечатанные слова, а Эйми рассказывает визуальные истории. Эта история похожа на сказку. Она смотрит на меня снизу вверх, и лед между нами покрывают трещины. Я улыбаюсь от гордости.

Что сказать? Она хороша, она просто молодец. Если бы мы были такими, как прежде, я бы никогда не влюбился в Иден. Но я не могу доверять Эйми. Эта фотография. Этот момент. Этот продуманный образ.

Рини

Какая-то часть меня возмущена намеками Эйми на то, что она может повлиять на события, которые полностью находятся вне ее контроля. Что она способна бросить вызов судьбе… Как? Игнорируя? Затыкая уши пальцами и напевая: «Ла-ла-ла-ла»? Но, по правде говоря, больше всего меня злит, что она, кажется, о чем-то догадалась. И похоже, отлично разбирается в социальных связях, потому что я отчаянно хочу последовать ее примеру. Могла ли я изменить свою судьбу до того, как обратилась к экстрасенсу шесть месяцев назад? Не слишком ли поздно теперь, когда стала известна дата моей смерти?

Эйми сказала бы, что никогда не бывает слишком поздно. Я отбрасываю гордость и желание защитить Эрика и звоню ему. Он отвечает, и я не колеблюсь.

– Пожалуйста, приезжай! – прошу я. – Дело вовсе не в балках.

– Вообще-то, я внизу, на дороге. Заканчиваю работу, – просто говорит он. – Скоро буду.

На этот раз я хочу рассказать ему все. Если кто и может изменить мою судьбу, так это моя вторая половинка.

В тот момент, когда я впервые увидела Эрика, время остановилось. Я заметила его смеющееся лицо с расстояния десяти футов в воскресный день на местном концерте под открытым небом на пристани. Не знаю, почувствовал он мой взгляд или нет, но посмотрел на меня со своего места за столиком. Он был с компанией друзей, а я у входа обсуждала скидки с поставщиком вина. Мы с Эриком синхронно закрыли глаза. Не нужно ничего знать об астрологии, чтобы понять, что родственные души читаются по глазам. Я видела и чувствовала это. Между нами существовала связь, которая выходила за рамки этого дня, этой жизни, этих тел.

Поставщик вина ушел, а я села у стойки, желая собраться с мыслями. Эрик вызвался принести следующую порцию напитков для своих парней и в ожидании пристроился на барном стуле рядом со мной. Мы болтали и смеялись, пока солнце не скрылось за заливом Пеконик-Бей, а потом наш разговор стал более глубоким, и большая открытая веранда показалась такой же маленькой, как столик на двоих. Когда музыканты собрались уезжать, друзья Эрика решили пойти в какой-нибудь бар, но я думала вернуться домой. Я вообще не любительница выпить или повеселиться на вечеринке, и этот вечер был идеей Энди. Мне еще не было двадцати одного года, и я воспользовалась удостоверением личности сестры, чтобы попасть на концерт. Наши бизнес-планы трещали по швам, и Энди подумала, что мне стоило бы подыскать в городе людей, которые помогли бы нам с ремонтом дома и развитием дела.

– Мне нужно кое-что сказать тебе, но я не хочу, чтобы ты злилась, – сказал Эрик.

– Разозлюсь я или нет, не имеет никакого отношения к тому, что ты скажешь. Это имеет отношение к тому, что ты сделал.

– Тогда, наверное, мне не стоило начинать этот разговор.

– Может, и не стоило.

– Слишком поздно. Откуда ты знаешь, что это что-то неприятное?

– Тебя выдает виноватое выражение лица.

– У меня есть девушка.

Он был прав: я ужасно расстроилась, но не выплеснула свою обиду.

– Ты не сделал ничего плохого. Не прикасался ко мне, не просил о встрече. Все в порядке.

Но все было не так. Совсем.

Эрик хотел обнять меня, но я вывернулась и убежала. Со временем мое разочарование переросло в гнев. Я заявила Энди, что на свете нет хороших мужчин, все они подонки. Сестра не захотела меня слушать: она давно решила, что ее судьба – привлекать не тех мужчин, и разозлилась на меня за то, что я предположила, будто это и мой удел. Она хотела для меня большего.

А мне пришла в голову мысль добиваться Эрика. Я хотела полностью погрузиться в океан чувств, которые испытывала к нему. Я бы не стала сводить их к вожделению, хотя и не смогла бы назвать любовью. Но я никогда раньше не испытывала ничего похожего на это неназванное чувство. По рассказам мамы и Энди и даже по собственным подростковым отношениям я знала: нам с Эриком выпало нечто неординарное, что нелегко пережить. Мы однозначно должны были быть вместе, но до встречи со мной он связался не с той женщиной. И это его выбор. Стараясь уважать решение Эрика, я прикладывала титанические усилия, чтобы оставаться нейтральной, не домогаться. Не следить за ним в Instagram. Не бегать в ресторан «У Клаудио» каждое воскресенье, чтобы повидаться с ним. Не называть нашу встречу судьбой.

По мере того как мое желание росло, а моральные устои подвергались эрозии, я стала задаваться вопросом: не заложена ли неверность в моих генах? Отец изменял маме, и это разрушило нашу семью. Энди переспала с женатым мужчиной, и это ее погубило. Если я буду преследовать Эрика и добьюсь своего, несмотря на его сдержанность, это приведет к катастрофе. Да и бог с ним! Я думала, что разрушать жизни заложено в нашей ДНК.

Девятнадцать дней спустя Эрик появился в доме, где мы с Энди ночевали в спальных мешках и на футонах на полу. Я захлопнула дверь у него перед носом, но не потому, что хотела сохранить дистанцию, а потому, что больше не доверяла себе. Что я натворю, оказавшись с ним лицом к лицу? За пять секунд, которые потребовались мне, чтобы осознать, что он стоит у двери, кармическое притяжение заставило меня захотеть поцеловать его. Он снова позвонил и крикнул:

– Я порвал с ней!

Я распахнула дверь, и он наклонился, чтобы поцеловать меня, его плечи округлились в обещании, что он обнимет и защитит меня. Мечта, которой я жила, о том не подозревая, сбылась. Через шесть лет после нашей первой встречи и шесть месяцев после того, как мы расстались, Эрик снова стоит у моей двери. На этот раз камера дверного звонка фиксирует его у главных ворот, а прочие – пока он идет к моему коттеджу. Медленно преодолев расстояние от своего пикапа до моей двери, он останавливается. Он одет в шорты цвета хаки и темно-синюю рубашку – мой любимый цвет, потому что он подходит к его глазам.

Глазам, которые видят меня насквозь. Которые переносят туда, где я чувствую себя защищенной и любимой. Мысль заглянуть в них сейчас повергает меня в панику. Что я делаю? Зачем позвала его? Какой у нас план? Я должна сообщить ему о предсказании экстрасенса? Или это эгоистично?

Эрик наконец набирается смелости и стучит. Я открываю, хотя совсем не готова к встрече.

– Привет, – произносит он чертовски сексуально, хотя явно и не пытается достичь такого эффекта.

Что же кроется в лукаво произнесенном «привет», от чего все внутри превращается в липкую массу? И мои планы разлетаются в пух и прах. Я втягиваю Эрика в коттедж, и в жадных поцелуях мы погружаемся в уют тел друг друга. Мы не разговариваем – мы заново познаем друг друга.

Позже, завернувшись в простыни, Эрик проводит пальцами по моим волосам.

– Не то чтобы я жаловался, но что это было? – спрашивает он.

– Прости, – произношу я.

Все мои подавленные эмоции прорываются наружу, и я плачу, сама того не желая.

– За что? Это было удивительно. Это было то, чего я хотел с того дня, как ты рассталась со мной. Я просто хочу знать: это спонтанное желание или начало новой главы? В любом случае я ни о чем не жалею.

Я смотрю на него снизу вверх, и на горизонте маячит новая идея.

– А что, если сбежать? Уехать вместе прямо сейчас и исчезнуть? – Я задаюсь вопросом, нет ли способа физически избежать смерти.

Лицо Эрика спокойно.

– Да ты никогда не покинешь это место.

– Может, сейчас самое время?

– Это скверная идея, – возражает он.

– Ты прав, – вздыхаю я.

Выпускной, развод, переезд – эти жизненные события побуждают нас вспомнить о пройденном пути. Восхититься силой, которую мы обрели, преодолевая все неровности дороги. В тот день, после нашего первого поцелуя, мы с Эриком три часа просидели за кухонным столом, болтая о ремонте старого дома. Он ходил по первому этажу, указывая на оригинальные элементы, которые я не должна трогать, и на те, которые следует модернизировать. Он посоветовал подготовить материал для программы «Ремонт» на канале HGTV. К тому времени, как он ушел, я была безумно влюблена в него, а он – в «Звездную гавань». Покинуть ее – это не решение проблемы, а последняя отчаянная попытка подавить свои страх и гнев. Мы с Эриком зашли так далеко, а ведь все только начинается. А что, если это и есть начало? Я позволяю себе немного помечтать, когда снова целую Эрика. Возможно, это начало новой главы в нашей жизни, которую я пока не могу понять.

– Поговорим завтра? Если тебе интересно, конечно, но мне придется многое объяснить.

– Почему не сейчас?

– У меня гости, и все свободное время вышло. Я позвоню тебе завтра вечером, после того как они уедут.

Это не ложь, это желание.

Мы одеты и готовы попрощаться, Эрик стоит у своего пикапа. Я не могу сдержаться и бегу к нему. Он заключает меня в объятия, и мы целуемся. Если это последний поцелуй в моей жизни, он того стоил.

Прежде чем проверить, гладко ли проходит обед под звездами, я переодеваюсь и придирчиво осматриваю себя в зеркале. Подкрашиваю губы красной помадой, похожей на ту, что была на Эйми вчера вечером. За шесть месяцев, минувших со времени беседы с экстрасенсом, я сделала много хорошего и разного. Получила невероятный импульс для осуществления давно откладываемых планов. Совершила кучу ошибок, самая ужасная из них – расставание с единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. В моих силах пригласить его завтра на свидание. Даже зная, что Вселенная сделает меня лгуньей.

Марго

Обед у костра превращает буколический задний двор «Звездной гавани» в обложку журнала «Марта Стюарт ливинг». Над длинным столом и скамейками мерцают белые гирлянды. Стол украшен яркими цветами. В воздухе пахнет деревом и сладким дымом барбекю. Солнце висит над горизонтом, окрашивая облака в розовые и лавандовые цвета сахарной ваты, и там же нежно серебрится полумесяц. Закат просто волшебный.

– Хорошие новости, – объявляет Рини. – По прогнозам синоптиков, тропический шторм «Клементина» пройдет сегодня ночью в двухстах милях от побережья Южной Каролины и переместится на восток. Даже если на нас обрушатся ливни, винодельни не закроются. Так что планы на завтра остаются в силе.

Я должна была бы сиять от счастья: мои задачи так или иначе выполнены, но вокруг открываются трещины, которые впервые в жизни я не могу замазать. Адам продолжает отвергать безыскусные проявления любви Эйми. Фарах и Джо не смотрят друг на друга. Хорошо хоть Тед отвлекает всякой ерундой Иден, а Джо занимает Рика рассказом о Федеральной резервной системе. И еще есть Рини. Она здесь, с нами, и одновременно где-то еще. Не вовлечена в наши дела, но и не игнорирует нас. Наблюдает. Каталогизация и хранение информации. Я чувствую, поскольку сама поступаю так же, высматривая опасность, таящуюся в темноте. Я понимаю, почему действую именно так, но, когда я наблюдаю за Рини, ее поведение меня настораживает. Хороший персонал должен быть внимательным и незаметным, но сейчас это кажется мне неправильным. Она замечает, что я наблюдаю за ней, и подходит, пристально глядя мне в глаза. Я нервно отвожу взгляд.

– Я знаю, о чем вы думаете, – произносит Рини.

– Правда?

– О приватной беседе, – отвечает она. – Похоже, с обедом покончено. Если нет, я подойду позже.

– Нет, с меня хватит.

– Хорошо. Давайте присядем. – Она указывает на кресла «Адирондак», расставленные по другую сторону очага, подальше от основного действа.

– Я думала, вы имеете в виду что-то другое, – говорю я. – Ну… о моих желаниях.

– Это я тоже знаю. Вы хотите защитить и приумножить свою семью. Это видно по вашему гороскопу. Взлеты и падения. Поколение до и поколение после.

– После меня? Это дети Адама или…

– Я говорю и о вашем ребенке. – Зловещий тон Рини резко контрастирует с переполняющей меня радостью.

– Она или он скоро появится на свет? На вашем веб-сайте написано, что ваши графики дают прогноз на полтора года.

– Так и есть, но ваш ребенок появится на свет гораздо раньше.

У меня от волнения трясутся руки. Я сую их под себя.

– Вы намекали на благоприятный исход весь уик-энд, но я все равно потрясена сейчас, когда услышала ваши слова.

– Намекала? – удивляется Рини.

– Конечно! Когда говорили про смену фамилии. И еще карта Таро, которую вы прислали мне…

Рини склоняет голову набок, будто пытаясь что-то вспомнить:

– Карты Таро? Я их давно не использую. Они больше нравились моей сестре.

– Это была Императрица. Я нашла ее в кухонном лифте.

– Кухонные лифты не предназначены для гостей. Я пользуюсь ими для уборки. И чтобы доставить цветы и открытки с гороскопом в каждый номер незаметно. Понимаете, не хочется попасться кому-нибудь из вас на глаза в коридоре наверху. Похоже, моя уловка разоблачена, – говорит Рини с неуверенной полуулыбкой.

– Я сохраню ваш секрет. Кроме того, я привыкла к старым домам. А карта Таро? Она означит то, о чем я думаю?

– Императрица – карта номер один, предсказывающая беременность. Когда вы ее нашли, она была повернута лицевой стороной вверх или наоборот?

– Не помню.

– Ладно, это не имеет особого значения. Давайте посмотрим на ваш гороскоп. – Рини достает свой телефон и показывает мне экран, на котором я вижу скопление каких-то точек, линий и символов. – Юпитер будет проходить транзитом через Рыбы в соединении с Луной в вашем пятом доме через девять месяцев. Это может быть метафорическим рождением, но следует учитывать контекст. Именно в это время Сатурн проходит транзитом через девятый дом Теда, так что это никакая не метафора, а реальная реальность. Я вижу это ясно как божий день.

Я делюсь с Рини историей о том, как в течение пяти лет мы безуспешно пытались завести ребенка. Потом подвожу итог:

– Я так рада слышать, что не напортачила, сначала стала партнером в юридической фирме и лишь потом попыталась забеременеть.

– Юриспруденция – важная часть вашего жизненного пути. Вам пришлось стать защитником интересов других. Хотя есть проблема: в вашей карте не хватает воздушных знаков, а это говорит о том, что вам трудно выражать свои мысли устно. Ваш опыт высказываний в конфликтных ситуациях часто заканчивался разрушительным недопониманием.

Логически то, что говорит Рини, не имеет значения, но эмоционально сильно задевает. В горле словно вспухает комок.

– Иногда мне кажется, будто я задыхаюсь оттого, что не могу подобрать слова. И я просто проглатываю все это.

– Эти проблемы начались задолго до вашего рождения. Они передаются по наследству в вашей семье. Но с каждым поколением вы усваиваете все больше уроков, все больше исцеляетесь. Вы движетесь в правильном направлении.

Я помню, что маленькой девочкой, конечно, расстраивалась, когда мои родители ссорились. Но еще страшнее было, когда они, разозлившись, игнорировали друг друга. Напряжение становилось таким сильным, что я едва могла дышать. Их краткие резкие реплики, жесты были для меня подсказками, благодаря которым мне удавалось следить за ходом разрешения конфликта вплоть до того момента, пока я снова не чувствовала себя в безопасности.

Я поднимаю голову, чтобы проверить, как там мой брат и все остальные, жуя крошечный заусенец, откушенный от большого пальца.

– Вы сможете с большей уверенностью говорить свою правду, если прекратите игнорировать то, что вам не нравится, – говорит Рини. – Марго, ваша семья многое решает кармически. И хотя у вас скоро будет долгожданный ребенок, предстоит еще много работы.

У меня сводит живот. Она, похоже, видит, что брак Адама рушится. У меня родится ребенок, но наши отношения с братом будут безнадежно испорчены. Адам и Эйми разведутся, мне придется согласовывать визиты, Рождество полетит псу под хвост, школьные мероприятия никому не доставят радости. Это будет жонглирование, с которым я не справлюсь, хотя буду стараться изо всех сил.

– Я чувствую, мне придется все это тащить на своих плечах, – жалобно признаюсь я.

Рини перелистывает что-то в телефоне и поворачивает экран ко мне:

– Это Сатурн. Ему требуется около двадцати семи лет, чтобы совершить оборот вокруг Земли. Эти временны́е рамки имеют для вас какое-то значение?

– Мои родители погибли в автокатастрофе двадцать семь лет назад. Очередная дата – завтра.

Рини кивает, словно я подтвердила ее догадку, но общая картина от меня ускользает.

– В день их смерти с вами произойдет что-то важное. Появится какая-то новая информация или новый взгляд на вещи… Осознание, которое изменит вашу жизнь. Например, прозвучит история, которая отличается от той, что вы рассказывали себе.

– Об этом мне придется спросить Адама. Он рассказчик.

– Вы тоже, Марго. Вы постоянно рассказываете себе истории. Это помогает вам выживать. Возможно, вы и пренебрегаете творческим потенциалом своих Рыб в пользу трудолюбивой и практичной Луны в Козероге, но это так.

Прямо сейчас я отчетливо слышу историю о том, что мне нужно сохранить брак моего брата, чтобы я могла привести своего ребенка в крепкую большую семью. Рини кладет руку мне на плечо, ее ладонь влажная и тяжелая. Ее прикосновение придает мне уверенности в этом моменте.

– Будьте осторожны в своих желаниях, – советует она, и ее карие глаза сияют, будто звездная ночь. – Получить то, что вы хотите, – это не означает получить то, что вам нужно.

Краем глаза я замечаю падающую звезду, и все точки соединяются. Я бы пропустила этот знак, если бы Рини не коснулась меня.

В третьем классе мы читали стихотворение, в котором автор называл звезды просветами в небе, где ушедшие любимые люди светят нам, давая понять, что они счастливы. После того как я это услышала, я заставляла бабушку несколько раз в год привозить нас в ее загородный дом в Саутхолде, чтобы увидеть маму и папу. В городе ведь совсем нет звезд, и мне было неприятно думать, будто это означает, что родители несчастны. Или, что еще хуже, они счастливы, но забыли посветить мне.

Закутавшись в зимние пальто и шапки, бабушка, Адам и я лежали на лужайке у дома. Бабушка показывала на разные созвездия и называла имена всех людей, которых она потеряла. Раньше я все время мысленно разговаривала со своими родителями, но теперь перестала. Я думала, это детская игра, а оказывается, я могу беседовать с ними в любое время, когда захочу. На глаза наворачиваются слезы.

– Мне нужно вернуться на кухню. Скоро будет кое-что вкусное, – сообщает Рини.

Проходя мимо меня, она постукивает по подлокотнику моего кресла.

– Серена – красивое имя, – говорю я ей, вспоминая момент, когда она представилась нам с Тедом. – Почему вы им не пользуетесь?

– Потому что это не я. Серена – девочка, для которой весь мир – ее раковина. Именно этого хотели для меня мои родители, когда я появилась на свет. Но в итоге моя жизнь сложилась иначе.

Рини пересекает лужайку и исчезает в доме. Я поднимаю лицо к ночному небу и прокручиваю в мыслях все ею сказанное. Мне приходит в голову, что если души моих родителей – это души, танцующие среди звезд, то мой будущий ребенок, скорее всего, ждет меня там, наверху. Я смотрю в небо и выбираю звездочку, которая может быть Сереной Дилан Флинн. Вдалеке, совсем не там, куда я смотрела, по небу проносится огонек. Еще одна падающая звезда. Это она.

– Серена, – шепчу я, дотрагиваясь до своего живота.

Мои страхи в день приезда были и правильными, и неправильными. Все меняется, но ничего плохого не случится. Просто прибудет моя семья.

Фарах

После ужина Иден наливает себе вина и садится рядом со мной. У нас с Иден есть негласный уговор – не обсуждать детей, материнство и все с ними связанное. Так повелось, когда мы познакомились. Она спросила меня, чем я зарабатываю на жизнь, и после моего ответа сказала, что не собирается рожать детей. Похоже, из-за моей профессии – я ведь принимаю роды – она решила, будто я просто обязана немедленно начать убеждать ее стать матерью. Она все еще боролась с последствиями того, что открыто заявила о своем статусе чайлд-фри, и ожидала, что я примусь проповедовать, желая наставить ее на путь истинный. Однако, напротив, я рассказала ей, почему решила стать акушером-гинекологом. Это не имело никакого отношения к материнству вообще, а скорее к моей матери.

Моя мама перенесла рак молочной железы, и, когда я поступила в медицинский колледж, у меня возникло желание заняться онкологией. Мама победила рак, когда я была слишком мала, чтобы помнить все сопряженные с этим события, и я думала о ней как о воительнице. Я мечтала помочь другим женщинам тоже стать воительницами. Но в процессе обучения поняла, что эта специализация не для меня. Сообщать людям плохие новости, консультировать женщин в самые трудные моменты их жизни, заставлять пациентов смотреть на меня так, будто я проблема, а не источник мудрости, – все это было далеко от истории моей матери как воина, рассказанной задним числом. Я расширила круг поиска, включив в него любую практику, которая занималась вопросами женского здоровья, поскольку они постоянно недофинансировались, недостаточно изучались и в значительной степени игнорировались медициной старой школы. Именно тогда я нашла свое призвание. Быть акушером-гинекологом означало заботиться о женщинах на протяжении всей их репродуктивной жизни – от пятнадцати лет до пятидесяти пяти. Десятки этапов жизни. Долгие периоды медленных изменений. Для меня не было ничего более подходящего.

После того как я поделилась историей выбора профессии, Иден расслабилась, и мы принялись болтать о наших любимых мрачных психологических сериалах. Я думала, мы и сейчас выберем эту тему, но сегодня у нее на уме кое-что другое.

– Я была слишком сурова с Марго прошлой ночью? – шепотом спрашивает она.

– Да, – прямо отвечаю я.

Иден потягивает вино. Я вижу, как она готовится, заняв оборонительную позицию, объясниться. Тема материнства, даже если это не ваш выбор, разрушительна для нервной системы. Общество заставляет каждую женщину размышлять на эту тему и даже высказываться в том или ином ключе. Хотя такие разговоры по большому счету нежелательны. Даже в безопасной обстановке. Никто из нас не знает, как сказать то, в чем нас учили никогда не признаваться.

– Я не думаю, что миру нужны такие матери, как она, – говорит Иден.

– Но ты ведь не знаешь, какой матерью она будет, – возражаю я. – И она не знает. До появления детей мы все думаем, будто отлично понимаем, чего хотим и как оно будет происходить, но я видела женщин, которые сразу после родов превращаются в восьмидесятилетних старух.

Эйми подходит к нам с бутылкой красного вина, ей не терпится присоединиться к разговору о материнстве.

– Быть матерью – это первое, что у меня плохо получалось, – сообщает она.

– И у тебя трое детей? Возможно, ты хотела бы оставить эти сомнения при себе, – говорит Иден.

– Она наговаривает на себя. Я знаю ее с тех пор, как она впервые стала матерью, и она всегда была безупречна, – сообщаю я Иден.

– И вовсе нет. Но в этом есть особая прелесть. Приходится учиться и бороться. Большинство вещей в жизни даются мне довольно легко, но, чтобы стать правильной матерью, пришлось изрядно потрудиться. Когда усилия окупаются и наконец что-то получается, это невероятно ценно.

Я никогда раньше не слышала, чтобы Эйми говорила нечто подобное. Что быть матерью для нее не совсем естественно. Похоже, ее тоже посещали сомнения. Она совершала ошибки. Полагалась на метод проб и ошибок. Могла ли я этого действительно не знать? Почему бы и нет. Когда мы общаемся, то не зацикливаемся на воспитании детей. Возможно, я вижу только яркие моменты, а закулисная борьба протекает где-то незаметно.

Эйми отодвигает свой бокал с вином и проводит пальцем по оставшемуся на столе влажному колечку.

– Бывает и легче, и нет. Каждый ребенок индивидуален; отношения между родителями и детьми – это что-то особенное. Как говорит мой муж: все, что он пишет, преподает ему новый урок. У него такое чувство, будто он каждый раз начинает все сначала. Это как принимать роды.

– То есть? – спрашиваю я, не видя параллели.

– Все роды проходят одинаково? Я говорю о каждом разрешении от бремени, каждом кесаревом сечении, каждой беременной женщине.

– Конечно нет, – отвечаю я.

– Ты гордишься приобретенными знаниями и опытом, но при этом ежедневно повышаешь свою самооценку, определяя на их основе, в какой ситуации необходимы, скажем, щипцы или эпизиотомия, а какие роды могут пройти без них.

– Детали очень важны. – Как странно, я никогда не думала о материнстве так серьезно и глубоко, как о своей работе.

Почему то, что так увлекает Эйми, – банальная обыденность для меня?

Эйми придвигает к себе бокал и делает глоток. Мы отворачиваемся друг от друга, вспоминая, что не должны исключать Иден из разговора.

– Откуда ты знаешь, что не хочешь детей? – спрашивает Эйми.

– А откуда ты знаешь, что хочешь детей? – парирует Иден.

– Я просто знала, – отвечает Эйми.

– И не сомневалась?

– Нет.

– И даже если все вокруг стали бы убеждать тебя изменить свое решение, не передумала бы?

– Нет, никогда, – уверенно произносит Эйми.

– У меня то же самое. Я просто знаю, – подводит итог Иден.

Ни Иден, ни Эйми не жалеют о своем выборе, хотя и по-разному относятся к проблеме материнства. А у меня есть вопрос: «Дети-то у меня уже есть, но?..» Я не стану доводить фразу до конца и никогда не смогу произнести ее вслух. Никогда. Даже думать об этом как-то нелояльно. Кроме того, это не совсем так. Не то чтобы я хотела детей, родила их, а потом решила, будто они для меня обуза. Просто я никогда и не испытывала острой потребности в продолжении рода, не думала, что это обязательное условие семейной жизни. Но Джо хотел детей, мои родители ждали внуков, и мне не приходило в голову задуматься над тем, чего хочу я. Я ничего не «знала», как заявляют Иден и Эйми, про себя. Так уж получилось. Но меня возмущает мысль, что теперь, когда дети есть, мой мир должен крутиться вокруг них.

– Материнство не обязательно приводит к катастрофическим переменам, если женщина этого не хочет, – говорю я.

Обе, Иден и Эйми, шокированы моим заявлением. Теперь, когда оно сорвалось с моих уст, я понимаю, что его можно истолковать как попытку поколебать убеждения Иден, хотя на самом деле я просто защищаю свою позицию. Тем не менее меня тревожит, что они реагируют одинаково.

– Что? – спрашиваю я. – Почему вы обе так на меня смотрите?

– Мое представление о себе перевернулось вверх тормашками. Я бросила работу в журналах, поменяла квартиру, мое тело было истерзано, – говорит Эйми. – Я знаю, это крайности, но, думаю, таков был мой выбор.

– В этом я согласна с Эйми, – заявляет Иден. – Радикальные перемены должны оказывать воздействие. Зачем они нужны, если вы не позволите им преобразить вас? Это часть сделки.

В своей практике я видела, как по-разному менялись женщины. Практичная деловая женщина внезапно начинала плакать при каждом визите. Те, кто мечтал подольше посидеть дома, не могли дождаться, когда вернутся к работе. Женщина с амбивалентным характером тяжело переживала беременность, то погружаясь в депрессию, то испытывая эйфорию. Непревзойденная сиделка не смогла наладить контакт со своим малышом. Список можно продолжать до бесконечности. Предсказать, что изменится, невозможно, ясно только одно: сами перемены неизбежны, и именно от этого я делала себе прививку. Мне было все равно, хорошие это перемены или плохие. Я не хотела, чтобы что-то изменилось, когда я стану матерью. Я любила свою жизнь и тщательно ее выстраивала. Никакой восьмифунтовый снаряд не мог этому помешать. Никакие гормоны – убедить в обратном. Не поддаваясь эмоциям, я смогу вести свой корабль по заранее намеченному курсу сколько угодно.

Я осушаю свой бокал и встаю, мне хочется обыкновенной воды.

– Пройдусь поспрашиваю отцов, участвующих в этой поездке, о том, насколько изменилась их жизнь после появления детей.

Я прохожу мимо Рини и Марго, увлеченных разговором.

– Десять минут до подачи сморов[13], – окликает меня Рини, проходя мимо.

– Я успею вернуться.

На столике в гостиной стоят графины с ледяной водой, но мне нужно не столько утолить жажду, сколько уединиться. Я достаю из шкафчика стакан и ставлю его под кран, жду, пока вода не остынет. Наполняю. Потом выпиваю половину стакана одним глотком. Вдалеке раздается голос Джо. Я закрываю кран и иду на звук.

– Нет, я не блефую. Думаю, ты придаешь этому больше значения, чем нужно. Он на нашей стороне. Это только вопрос времени, – говорит Джо.

Он расхаживает по холлу и выглядывает в окно через каждые несколько поворотов. Объективно Джо – симпатичный человек. У него густая шевелюра и одна из самых ярких улыбок, которые я когда-либо видела. Но в последнее время она не вызывает у меня прежнего восторга. Я чувствую себя по-другому.

– Скажи ему, что в этом нет необходимости. Он здесь. Да, прямо сейчас. И я позабочусь об этом. Дай мне двадцать четыре часа, – требует у кого-то Джо.

Чувствуя неловкость из-за того, что случайно подслушала его разговор, я выхожу из тени и машу рукой, желая сообщить о себе. Джо кивает мне.

– Я позвоню тебе завтра. – Он заканчивает разговор. – Работа, – поясняет он, засовывая телефон в карман.

Я киваю. Разговор не то чтобы выбивается из общего ряда, но что-то не так. То ли дело в поведении Джо, то ли в моих подозрениях – пока неясно.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– У нас появился новый донор, только он до сих пор не выполнил своего обещания. Уехал в отпуск в Европу и не хочет, чтобы его беспокоили. Пэм работает над бухгалтерией, пока я ищу способ привлечь деньги.

– Там, снаружи, что-то интересное? – Я показываю на окно, в которое он то и дело поглядывает.

Джо пожимает плечами:

– Я даже не осознавал, что смотрю в него.

Не знаю, верю я Джо насчет работы или окна, но мне хватает проблем, чтобы оставить все как есть.

– Рини подаст сморы через несколько минут.

– Я надеюсь, есть еще какой-нибудь вариант, кроме этого десерта. Ну, знаешь, для взрослых.

Я улыбаюсь:

– У меня была та же мысль, но как женщина я умею держать это при себе.

– Я не скажу, если ты не скажешь, – говорит Джо.

Он кладет руку мне на поясницу, направляя прочь из темного холла. В тишине между нами вибрирует телефон Джо. Я выхожу за пределы досягаемости его руки и встаю рядом:

– Тебе обязательно отвечать?

– Возможно. – Джо разворачивается и идет в холл к окну, открывает телефон, но ничего не говорит.

На другом конце провода раздается приглушенный голос. Джо замечает, что я наблюдаю за ним, и машет мне: дескать, все в порядке. Его нетерпение подтверждает этот посыл, но уверенности я не чувствую. Нет, я не считаю, что все в порядке. Я всегда оберегала себя от эмоциональных бурь. Наш первый год совместной жизни был ничем не примечательным, и я продолжала работать в прежнем темпе во время беременности и в свой первый год материнства. Мой график оставался прежним, моя карьера – прежней, и я совершенно не изменилась. И все же, может быть, я ошибалась, думая, что смогу не поддаваться этому вечно. Может быть, на самом деле я ждала, когда Эйми разорвет мое сердце на части и перевернет мой мир. Ее влияние постепенно нарастало – от пациентки до приятельницы-мамы, потом лучшей подруги и далее по списку, – и вдруг все в моей жизни оказалось на просмотровом столе для оценки. Мне предстоит понять, чего я хочу и на что готова пойти, чтобы этого добиться.

Адам

Этот вечер протекает совсем не так, как я ожидал. Мы с Иден, улизнув до обеда, провели время наедине, и теперь рядом со мной Эйми, которая играет роль заботливой жены перед уважаемой аудиторией. Сразу две женщины ищут моего расположения: одна – на публике, другая – наедине. Наслаждаться этим – всего лишь вопрос соблюдения четких границ.

Моногамия глубоко укоренилась в моих романтических романах. Хотя я работаю со всем спектром сексуальности, отношения персонажей остаются весьма традиционными. Одна родственная душа – один правильный человек. Все, что не дорастает до полноценного современного партнерства, принижает, ведь это согласие на меньшее, чем он или она заслуживают. Но что, если на самом деле это нечто большее? И рыбку поймать, и рук не замочить? Конечно, под одной крышей так резвиться опасно, но при обычном раскладе – просто идеальный вариант отношений. Похоже, Иден знала что-то такое, от чего я слишком быстро отказался.

Я похлопываю Эйми по руке и целую ее в щеку, глядя в глаза Иден. Она слегка кивает мне, и я, извинившись, выхожу из-за стола, объясняя, что, хотя вечер был чудесный, у писателя не бывает выходных, когда нужно уложиться в срок, и исчезаю в доме. Потом жду Иден на площадке черной лестницы. Через несколько минут она подскакивает ко мне с улыбкой и поцелуем. Я подхватываю ее, разворачиваю и усаживаю на тумбу.

– Я должна кое-что сказать тебе, – говорит она, обнимая меня за плечи, а я провожу руками по ее ребрам и вниз по спине; она наклоняется, прижимаясь ко мне всем телом, и я вдыхаю аромат ее волос. – Я люблю тебя, – произносит она хриплым шепотом.

Хорошо, что она не видит моего лица, поскольку я никак не могу скрыть своего потрясения.

Я убеждаю себя, что внезапно подступившая тошнота – приступ вины за то, что вчера я занимался сексом с Эйми и не сказал Иден. Это строго против правил – правил Иден. Конечно, меня ничуть не занимает, спит она со своим мужем или нет и как часто это происходит, – я и думать об этом не хочу. Но Иден изначально предупредила меня, что ожидает, я сообщу ей, если мы с Эйми вступим в интимную связь. Но ничего подобного прежде не случалось, и, следовательно, мне не в чем было признаваться. Да и теперь я не представляю, как это сделать, но уверен, сейчас, после того как она впервые сказала, что любит меня, время неподходящее. И она целует меня в шею.

Для Иден сказать «я люблю тебя» – это шаг навстречу традициям. К моногамии. Ко всему, за что я боролся.

Несколько недель назад я сказал Иден, что люблю ее. Мы сидели в открытом кафе на тротуаре вымощенной булыжником улицы. День выдался душным, но, когда жаркое солнце зашло за горизонт, температура воздуха стала идеальной для вечера. В воздухе остро и сладко пахло фокаччей с розмарином. Иден в изумрудно-зеленом платье, которое прекрасно гармонировало с цветом ее глаз, сверкавших, словно Карибское море, выглядела великолепно: светлые волосы-волны, береговая линия губ. После первой бутылки вина я не смог сдержаться. Я признался, что влюблен. Ей стало смешно.

«Что это значит? – спросила она. – Люди постоянно произносят эти или похожие слова, не имея ни малейшего представления о том, что они значат. А ты?..»

Иден относится к тому сорту людей, кто с радостью попирает любые условности вроде моногамного брака или простого: «Я люблю тебя». Смеялась она не надо мной, а над глупой идеей. Она не говорила, что не любит меня. А просто была собой.

После той ночи я еще несколько раз признавался Иден в любви, всегда ощущая ошеломляющий момент единения. Не рассеянно или небрежно, как Эйми, – она вечно бросает мне эти заветные слова, будто ключи от машины, каждый раз, когда я выхожу из дома. Иден неизменно отвечала на мои чувства одним лишь взглядом или прикосновением, проявлением интимности, которое важнее всяких слов.

И вот она произносит сакраментальную фразу! Я потрясен, но не ощущаю сладости победы. Напротив, в моей груди зарождается тревога.

– Так какой у нас план? – спрашивает Иден.

– Для чего?

– Для нас. Как я и сказала в первый вечер, теперь я готова. Когда мы собираемся сообщить Рику и Эйми плохие новости?

– К чему такая спешка?

– Мне кажется, имеет смысл вести себя так, будто все произошло на этом ретрите. Астролог соединила нас.

Я снимаю руки Иден со своей шеи и отступаю на шаг:

– Хорошо ли это? У Эйми возникнет много вопросов.

– Среди них нет ни одного, на который я не смогла бы ответить, – улыбается она.

Я удивлен: Иден собирается выяснять отношения с Эйми?..

– С этим я сам разберусь, – говорю я.

Иден отводит взгляд. Ее поза – чуть откинулась и уперла руку в бедро – свидетельствует о ее замешательстве, и это меня удивляет. Я и представить себе не мог, что Иден дерзнет вмешаться в наши с Эйми отношения хотя бы на словах. На самом деле я бы предпочел, чтобы они обе держались подальше друг от друга. Одного совместного уик-энда вполне достаточно, чтобы все полетело к чертям.

– Я бы не стал без тебя разговаривать с Риком. – Я надеюсь, Иден согласится со мной. Проходит мгновение. Затем еще одно. – Думаю, и ты не стала бы отвечать на вопросы Эйми без меня, верно?

– Ты боишься ее? – роняет Иден.

Она упускает суть, но время навязать ей мой новый взгляд на наши отношения еще не пришло.

– Нет, – отвечаю я.

– Тогда объясни! Каждый раз, когда мы совершали что-то рискованное или вопиющее, именно ты говорил, что хочешь, чтобы тебя поймали. И вдруг беспокоишься о том, что она узнает?

– Нет, но я хочу все сделать правильно. Мне не нужно, чтобы она начала мстить или использовала девочек.

Иден обдумывает мои слова, признавая их определенный вес. Кажется, она понимает, что я мыслю стратегически, а не как влюбленный подросток. И к сожалению для нее, я действительно так мыслю, то есть передумал и готов сохранить статус-кво.

– Ты же знаешь, я не хочу причинить вред твоей семье, – говорит она.

– Конечно знаю. Эйми – ее часть.

– Я воздержусь от комментариев, но мы должны оставаться на одной волне.

Иден целует меня, но я не чувствую душевного или иного подъема. Случилось что-то скверное. Возможно, недавняя стычка с Марго выбила меня из колеи сильнее, чем я хотел бы признать. При первых признаках ссоры я отгоняю навязчивые видения печального развода и сестры-воспитательницы, а не сестры-жены.

– Адам?! – Словно в ответ на призыв по темному дому разносится сценический шепот Марго.

Я рефлекторно отталкиваю Иден. Она соскальзывает с тумбы, но я ловлю ее на лету.

– Я должен сходить и узнать, чего она хочет, – говорю я, испытывая облегчение оттого, что Иден перестала на меня давить.

– Хорошо, – произносит она, хотя по ее тону я понимаю, что это совсем не хорошо.

Иден хмурится, когда я ускользаю.

Марго

После нашей с Рини беседы я увожу Теда наверх, подальше от игрового зала и Рика, чтобы сообщить ему хорошие новости.

– Она сказала, что через девять или десять месяцев у меня родится ребенок. – Я потираю запястье и одновременно открываю приложение Ava на своем телефоне. Все данные в норме. – Эта штука действительно должна сообщать и о беременности, а не только о пике фертильности.

– Что? Кто? – спрашивает Тед, сбитый с толку моими бессвязными речами.

Он садится на кровать, а я закрываю приложение, снимаю золотой браслет, который надевала на обед, и кладу его на стол.

– Рини. Она показала мне у костра мой гороскоп. По сути, она сказала, что я беременна.

– Подожди, ты же говорила, у тебя месячные начались?

– Я ошиблась. Помнишь, я говорила тебе, что кровянистые выделения при имплантации – это нормально?

– Да, но ты также говорила, что с тобой такого никогда не случалось.

– Ну… на самом деле до имплантации дело и не доходило. И даже если сейчас это не она, все произойдет в следующем месяце. Почему ты со мной споришь? Я думала, ты порадуешься.

– Я просто не хочу, чтобы ты питала большие надежды из-за болтовни какой-то ведьмы, показавшей тебе на звезды.

Вот в этом-то и проблема. Тед изначально просто хотел провести уик-энд в роскоши, играя в гольф или еще во что-то, рассчитывая расслабиться и подзарядиться энергией. На астролога ему было плевать. А теперь ее затеи его раздражают.

– Почему ты не даешь мне хотя бы каплю надежды? Это причиняет кому-нибудь вред? – Я скрещиваю руки на груди. – Почему ты так нервничаешь?

Тед опускает голову на руки:

– Я совершил нечто ужасное. И скрывал от тебя.

«Интрижка, интрижка, интрижка», – гремят барабаны в моей голове. Не потому, что Тед давал мне хотя бы малейший повод подозревать его в неверности, просто сегодня известие о другой интрижке застигло меня врасплох. Я откидываюсь на спинку стула, чтобы не упасть. И едва не останавливаю Теда, сказав жалобное: «Что бы это ни было, я не хочу этого знать».

– Но раз речь идет о беременности… – добавляет он после паузы. – Мы оба проходили обследование, и врачи не выявили у нас никаких патологий. Медицинская причина, по которой у нас до сих пор нет ребенка, не установлена.

– Верно, – киваю я.

– Доктор спрашивала тебя, была ли ты беременна раньше. Но она ни о чем не спрашивала меня. Меня никто не спрашивал. Хотя это и не оправдание моему молчанию.

– Я запуталась. Я сказала «нет», и это правильно. Я бы знала, если бы залетела хоть раз.

– Я пытаюсь сказать, что беременность была.

– От тебя? – Сердце замирает, когда Тед опускает голову и кивает. – Как? Когда?

– В Йеле. Почти двадцать лет назад. Хотя я уверен, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас.

– И где-то растет твой ребенок?

– Нет-нет, мы заблаговременно сходили в клинику.

Я испытываю смесь облегчения и разочарования, что меня удивляет.

– Это было ваше совместное решение?

– О да. Мы были слишком молоды, чтобы растить ребенка. Это было бы катастрофой по многим причинам. Поверь, это не какое-то громкое признание. И жалею я не о том аборте, а что не признался в грехах молодости раньше.

– А почему ты говоришь мне об этом сейчас?

– Вчера вечером этот дурацкий астролог сказала кое-что о моей сексуальности, о том, как я решаю проблемы в постели.

– А ты не лицемеришь? Советуешь мне не верить предсказанию Рини о моей беременности, а сам действуешь в соответствии с тем, что она тебе говорит.

– Дело не в астрологе и не в моей бывшей девушке, дело в нас. Просто теперь я смотрю на некоторые вещи по-новому, вот мне и пришло в голову: вдруг то, что я скрывал от тебя ту давнюю историю, нам мешало.

– Кармически? Ты же не веришь во всякое такое.

– Но ты, кажется, веришь. А я верю тебе и в тебя. Больше, чем во что-либо другое.

Тед обнимает меня и целует в лоб. Наклоняется, стараясь поймать мой взгляд, но я продолжаю смотреть в пол. Он целует меня в нос, в одну щеку, потом в другую.

– Тед… – Я отстраняюсь, прежде чем он доберется до моих губ и убедит забыть о том, что меня расстроило.

– Ты злишься, – говорит он.

– Мне не по себе.

Что-то меня действительно беспокоит, но я не знаю, то ли это из-за аборта, который сделала подружка Теда, то ли из-за того, что он скрыл это, или из-за чего-то еще. Слишком много информации за один раз.

Я выхожу из нашего номера, Тед остается. Он знает, что мне нужно побыть одной. Я ищу Адама. И когда нахожу, предлагаю:

– Давай прокатимся?

– Куда поедем?

– Куда угодно. В «Севен-Элевен»? Купишь сигарет.

– Я завязываю.

– Понятно, но ты можешь отказаться от курения завтра.

Адам сдается, зная, что мне это нужно. Он хватает ключи и улыбается. Может, тоже хочет побыть со мной наедине.

– Так в чем дело? – спрашивает он, заводя мотор.

– Ты действительно думаешь о разводе?

Развод. Слово забивает мне рот, будто вата. Я отчаянно хочу поговорить c братом, c моей успокаивающей силой, но, кажется, первое, что пришло мне в голову, не самая лучшая тема. Я пока не готова поделиться всем тем, что всколыхнуло во мне признание Теда.

– Развод – полезная штука, Марго. Многие пары так поступают. И это может сделать семью крепче.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Да, я много думал об этом. Даже до появления Иден.

– Почему? – Вопрос из одного слова – это, по сути, мой крик о помощи.

Адам, будто пытаясь подобрать нужные слова и дать мне исчерпывающий ответ, молчит. Потом роняет:

– Потому что я заслуживаю большего, чем этот распавшийся брак. Мои девочки заслуживают лучших образцов любви – не таких, какие дали нам наши родители и мы с Эйми. Я поступаю правильно, Марго. Это тяжело, печально, болезненно, но правильно.

Я знаю своего брата-писателя: он наверняка хорошенько продумал эту формулировку. Возможно, она появится в его новом романе.

– В теории звучит замечательно, но на практике все обернется кошмаром. Эйми всегда приглашала меня на балетные выступления твоей дочери, а как все сложится после вашего развода? Ты ведь даже не составил себе труда прийти на последний.

– Я стараюсь избегать Эйми. Но когда эта необходимость исчезнет, буду лучшим папой своим дочкам.

– А было бы куда лучше, если бы ты не избегал ее, а попробовал поговорить и во всем разобраться.

– Я влюблен, – заявляет Адам.

– Ты говоришь это уже второй раз. Звучит не так убедительно, как тебе кажется. А как же девочки? Вы оба нужны им.

– Никто их и не бросит. Даже с разведенными родителями дочкам будет лучше, чем нам. По крайней мере, мы с Эйми останемся живы.

С этим не поспоришь, а даже если бы и удалось, отвлечься не получается. Я только сильнее разволновалась. И до сих пор не могу забыть свой разговор с Тедом.

– Тед только что сказал мне, что в колледже от него забеременела девушка, – сообщаю я.

– Забеременела? – переспрашивает Адам, не сбиваясь с ритма, несмотря на резкую смену темы. – Кто это был? Эйвери?

– Адам, дело не в этом.

– А в чем?

– Он никогда не говорил мне.

– До этого вечера. Когда все тебе рассказал. Добровольно.

– Наверное, – произношу я, обдумывая, насколько весомым должно быть это утверждение. Наверное, более весомым, чем мне кажется.

– Я не помню, чтобы такое происходило в колледже, – добавляет Адам.

– Вы же не были друзьями. Едва знали друг друга.

– Не важно, это не так уж важно.

– Что ты имеешь в виду?

– Это древняя история. Вы вместе уже десять лет. Ты что, думаешь, ваши отношения – сплошной обман или еще какое-то дерьмо? Почему ты обиделась на Теда?

– Мы пытаемся завести ребенка уже много лет. Возможно, раньше это было бы для него актуально.

– Почему? Всякое случается. Подростки – не оплот хороших поступков и не бастион контроля над импульсами.

– Ну, это не про меня, – говорю я, когда мы подъезжаем к «7-Элевен».

Адам направляется прямиком к прилавку с сигаретами, а я скрываюсь в недрах магазина, где на стойке тесты на беременность стоят рядом с детскими обезболивающими и таблетками с клетчаткой для пожилых людей. И смотрю на два вида тестов на беременность, дорогой и фирменный магазинный, пока упаковки не расплываются перед глазами. Я стою так минуту, может, две или три, а по моему лицу текут слезы и из носа капает. У меня не хватает смелости купить тест, особенно после того, что сказал Тед.

Я возвращаюсь с пустыми руками к машине, где Адам уже попыхивает сигаретой. Он заметил, как я расстроена, – это читается по его внимательному взгляду. Он отводит глаза и молча смотрит перед собой.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Я не смогла купить тест.

– Месяц за месяцем, наверное, это больно.

Он прав, но на этот раз все по-другому.

– Если я не забеременею, то буду точно знать, кто виноват.

Адам качает головой и включает зажигание. Несколько минут мы едем в тишине, пока не сворачиваем на Северное шоссе. Я смотрю в окно, не замечая, мимо чего мы проезжаем, и это не из-за отсутствия уличных фонарей. Тревога полностью поглотила меня.

– Ты не можешь нести единоличную ответственность за то, что требует участия двоих. Точно так же, как я не несу единоличной ответственности за то, что мой брак разваливается, – говорит Адам.

– И закрученный тобой роман тут ни при чем?

– Именно так. Говорю тебе, наш брак дал трещину куда раньше.

– Адам…

– Прекрати, Марго. Это касается тебя. Если ты продолжишь взваливать на себя так много чужих проблем, однажды тебе это надоест, и ты решишь, что с тебя хватит. Прямо как мама.

– С чего это ты сравниваешь меня с мамой?

– Ты становишься ею. Ты берешь на себя ответственность за все.

– Тебя послушать, так это плохо.

– Так и есть.

– Это лучше, чем вести себя как жертва, – парирую я.

– Она не была жертвой. На самом деле, я думаю, машину разбила она, хотя за рулем был папа.

С одной стороны, я не удивлена, что мы говорим о маме и папе, если учесть, что менее часа назад Рини посоветовала мне придумать новую историю об их смерти. Но с другой стороны, этот разговор кажется фантастическим. Более двух десятилетий мы с Адамом не говорили об автомобильной катастрофе, унесшей наших родителей. Я потрясена не только его извращенной теорией, будто мама убила папу, но и простым предположением, что это был не несчастный случай. Полицейский отчет был скуп на детали.

Они ехали по Со-Милл-Ривер-парквей, узкой и коварной дороге. Пожалуй, факт, что там не происходит куда больше аварий со смертельным исходом, вас удивит, если когда-нибудь мимо вас по правой полосе не проносился автомобиль, в то время как вы отчаянно пытались удержаться между разделительным ограждением и разделительной линией двухполосного шоссе. Была середина дня. Мой отец, трезвый, сидел за рулем. Родители были пристегнуты ремнями безопасности.

Машина на большой скорости врезалась в разделительный барьер. Перевернулась раза три и остановилась, и тут из-за крутого поворота вылетел внедорожник, который и раздавил их «БМВ». Родители были обнаружены мертвыми на месте происшествия. Время смерти указывало на то, что непосредственной ее причиной являлся наезд того самого внедорожника. То есть виновным в гибели отца и мамы был его водитель. Никаких иных признаков преступления обнаружено не было. Так нам сказала бабушка. У нас не было причин ей не верить.

– Это был несчастный случай, – настаиваю я.

– А что, если нет?

Я хочу сказать брату, что он тронулся головой. Что фатально ошибается. Но тут я замечаю, как из-за густых деревьев появляется что-то большое и светло-коричневое, выхваченное из мрака фарами приближающейся машины.

– Адам! Там! Олени! – Мысленно я кричу, но сама едва слышу свой голос.

Я очарована их присутствием. Мне кажется, мы вторглись в их прекрасный мир, хотя на самом деле все наоборот: олени вторгаются на узкое шоссе, созданное человеком.

– Я могу их обогнать. Пусть перейдут дорогу за нами, – говорит Адам.

Олени бегут быстро. Они такие красивые.

– Нет, Адам. Притормози.

Олени замедляют свой бег на краю нашей полосы, когда белый пикап проезжает в противоположном направлении. Самый крупный самец выходит на шоссе и делает несколько осторожных шагов. Когда бежевый минивэн сигналит, он бросается назад.

Стрелка нашего спидометра переползает с тридцати пяти миль в час к сорока, к пятидесяти.

– Адам, пожалуйста!

Семейство оленей перебегает дорогу прямо перед нами. Адам успевает затормозить.

– Как близко, – говорю я с облегчением, не зная, что ехавшая за нами «субару» резко свернула, чтобы не сбить одинокого олененка, который в последний момент выскочил на дорогу, спеша присоединиться к своей семье, и понимаю, что что-то произошло, только когда машина Адама прыгает вперед. «Субару» задела нас сзади-сбоку и послала в штопор.

– Держись! – кричит Адам, хотя я не знаю, за что держаться.

Он отчаянно крутит руль. Один оборот, два оборота, мы крутимся, словно на аттракционе ярмарки в Саффолке. Как в детстве, я хочу от всего этого укрыться.

Первое, что я вижу, когда вновь прихожу в себя, – оленей. Семейство оленей, которые пасутся на обочине шоссе. Но это неправильно. Олени были там до аварии, а не после. И я должна сидеть в машине, но иду по траве рядом с ними. Дневной свет подернут дымкой, как зимой. В стаде четыре взрослых оленя и четыре олененка разного возраста. Как ни странно это звучит, я узнаю их всех. Это Адам и Эйми, три мои племянницы, мы с Тедом и наш ребенок. Наш малыш.

– Я спасла вас, – говорю я. – Я так рада.

– Но этого недостаточно, чтобы спасти твою жизнь, – говорит самец. – Посмотри на небо – конец света приближается.

Я протягиваю руки ладонями вверх. Дождь превращается в кровь. Он льется из черных туч.

– Что ты будешь делать? – спрашивают олени.

– Ты спасешь меня, мамочка? – говорит самый маленький.

Слезы застилают мне глаза. Я качаю головой. Если бы это был конец света, я бы сошла с ума, находясь рядом со своей малышкой. Я бы запаниковала, желая как-нибудь спасти ее. Не знаю, делает ли это меня плохой матерью, но это правда. Я была бы в отчаянии, и моя малышка почувствовала бы, что она в опасности.

– Я выбираю его, – говорю я, указывая на самого крупного оленя.

– Его? – удивляются они.

Я объясняю:

– Девочки должны быть со своей мамой.

Трое оленят прижимаются к самке.

– И не его?

Я качаю головой, сдерживая слезы. Теду будет хорошо с малышкой. Он более спокойный, уравновешенный. Он защитит ее любой ценой. Младший самец прижимает олененка к себе.

Я выбираю Адама. Я подхожу к самцу покрупнее и обнимаю его за шею, зарываясь лицом в его жесткую шерсть. Если бы наступил конец света, мой брат открыл бы бутылку пива. Показал бы на закат. Сидел бы рядом со мной, и его присутствия было бы достаточно, чтобы погрузить меня в беззаботный покой. Даже наблюдая за тем, как это странное видение разыгрывается в моем воображении, мне не приходит в голову задуматься, не умерла ли я. Все, что я знаю: если бы наступил конец света, я бы хотела встретить его с братом.

Рини

Мероприятие «Мужчины Луны» начинается довольно сумбурно. Машина Адама и Марго столкнулась с оленем, и, хотя оба остались невредимы, Марго чрезмерно раздражительна. Они вошли в дом под руку, отчаянно споря о том, что произошло на шоссе. Марго хотела обратиться в отделение неотложной помощи, опасаясь, что у нее сотрясение мозга. Адам настаивал, что головой она ни обо что не билась, а просто потеряла сознание и вообще была надежно пристегнута ремнем, да к тому же сработала подушка безопасности.

Фарах бегло осмотрела Марго и заявила, что у той нет никаких симптомов отека мозга.

– Если я не ударилась головой, то почему потеряла сознание? – спрашивает Марго.

– Причин множество: паническая атака, приступ страха, мощный стресс. Твое кровяное давление в норме, зрачки реагируют нормально, и у тебя нет признаков физических травм.

– Может, стоит отменить мероприятие «Мужчины Луны»? – спрашиваю я.

Звучат «да» и «нет» одновременно. Марго смотрит на меня с дивана, и в ее глазах сверкают кинжалы, как будто наш разговор об автомобильной аварии ее родителей стал причиной той, что произошла с ней.

– Если единого решения нет, я воспользуюсь словами Теда, которые он произнес в первый вечер, и постараюсь не сбавлять темп.

– Я иду спать, – говорит Марго, не обращая на меня внимания.

Тед устремляется за ней:

– С вашего позволения, я пропущу эту практику, мне нужно побыть с женой. На всякий случай.

Я веду Рика, Адама и Джо на улицу, к кругу ковриков на лужайке перед домом.

– Небо не такое ясное, как хотелось бы, но дождь закончился и видно Луну. – Я убираю коврик для Теда и раскладываю три других на равном расстоянии друг от друга. – Ложитесь на спину. Устройтесь как можно удобнее. Согните ноги в коленях так, чтобы ступни соприкасались. Это поза бабочки лежа. Я подложу подушечки для йоги вам под колени, поскольку ваши мужские бедра не предназначены для того, чтобы широко раскрываться.

– Хвала женщинам, которые рожают, – изрекает Джо.

Интересно, хорошо ли он справляется со своей работой? Похоже, ему по вкусу афоризмы. Меня смущает его стремление говорить кратко, хотя по определению речи политика – сплошное притворство, пока он не добьется успеха. Возможно, не все, кто стремится к вершине власти, рождаются блистательными ораторами. Я обхожу мужчин, желая убедиться, что они настроены должным образом.

– Быть женственным – значит быть восприимчивым, и ключ к этому в вашем физическом теле.

Адам пристально смотрит на меня. Кажется, происшествие не выбило его из колеи, и это хорошо.

– Закройте глаза. Положите одну руку на живот, другую – на сердце. Сделайте несколько глубоких вдохов через нос. Когда ваши легкие заполнятся, задержите дыхание на мгновение, а затем выдохните через рот. В вашем сознании могут появиться случайные мысли. Это признак, что вы успокаиваетесь, открываетесь, становитесь восприимчивыми. Я хочу, чтобы вы позволили этим мыслям приходить и уходить. Не зацикливайтесь на них.

Позволяя времени спокойно течь, я оставляю мужчин наедине с их мыслями, а через три минуты предлагаю им повторить мантру нашего мероприятия:

– Теперь, когда наши тела подготовлены, мы можем начать делиться. Делиться – это жизненно важная часть сообщества, восприимчивости и божественной женственности. Прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы вы сказали человеку слева от вас, что он в безопасности и что вы здесь для того, чтобы принять его.

– Мы можем пойти в другом направлении? – спрашивает Адам.

– Нет, ритуал основан на движении энергии против часовой стрелки. Мы начнем с вас, Джо.

– Рик, ты в безопасности, и я здесь, чтобы принять тебя.

– Отлично, теперь Рик.

– Адам, ты в безопасности, и я здесь, чтобы принять тебя.

– Это слишком наигранно, – заявляет Адам, садится и выпрямляет ноги.

Как я и ожидала, ему неуютно наедине с собой.

– Пожалуйста, ложитесь и продолжайте круг. У нас не может быть недостатка энергии.

– Джо, ты в безопасности, и я здесь, чтобы принять тебя, – говорит Адам.

– Сейчас у нас будет шесть минут тишины. Шесть минут покажутся вам вечностью. Вы внезапно почувствуете, что у вас чешутся ноги или першит в горле. Однако, поверьте мне, большинство этих ощущений ненастоящие. Это ваш мозг пытается отвлечь вас от получения коллективной энергии.

– Значит, нам не стоит чесаться? – иронично уточняет Джо.

– Это упражнение не о том, что делать или не делать, а о том, как слушать. Попытайтесь понять, что реально, а что нет. Ваши шесть минут начинаются прямо сейчас.

Мужчины ерзают. Адам кашляет. Джо отмахивается от воображаемого насекомого, ползущего по его руке. Из всех троих только Рику удается сохранять относительную неподвижность. Тихий звуковой сигнал извещает об окончании паузы. Я незаметно нажимаю кнопку «Пуск» на своем телефоне и засовываю его в карман.

– На этом этапе упражнения одна или две мысли беспокоят вас. Что-то, сказанное вами в старших классах, оставило след, и вы все еще испытываете чувство унижения. Ситуация, когда вы обидели друга. Случай, когда вы использовали власть, чтобы соблазнить женщину. – Я хожу по кругу, останавливаясь над головой каждого и предлагая примеры. – Если что-то такое произошло недавно, то это слишком свежая рана, чтобы оказаться определяющей. Я хочу, чтобы вы погрузились глубже, вернулись в прошлое, к тому единственному событию, которое, как вы убеждаете себя, осталось за порогом, но которое выплывает из памяти сейчас, в этом тихом, безопасном, восприимчивом месте.

– И что нужно сделать с этой мыслью? – спрашивает Джо.

– Я хочу, чтобы вы поделились ею.

– У меня ничего такого нет, – говорит Адам.

– С трудом в это верится, – возражаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно. – У каждого человека на Земле есть момент, который он хотел бы вернуть. И не один.

– Конечно, я подумаю об этом, – соглашается Адам.

– Из многолетнего опыта я знаю, что каждый человек хранит секреты, которые дремлют и угрожают нашему счастью, – добавляю я.

Я позволяю энергии нашего конфликта улечься. Через минуту Джо прочищает горло:

– Когда мы с Фарах начали встречаться, у меня уже были отношения. Для меня они закончились, но я не успел провести жесткий разговор. Политики не должны быть одиноки. Это плохо сказывается на нашем имидже.

– Хорошо, Джо, разве не приятно высказать это вслух? Вселенная поможет вам нести это бремя. Когда кто-то поделился, мы повторяем вступительную мантру. Джо, вы в безопасности, и я здесь, чтобы принять вас.

Рик и Адам повторяют.

– Адам? Ты что-нибудь вспомнил? – интересуется Рик.

– Нет, пока нет.

– Тогда у меня есть кое-что.

– Говорите, Рик, – прошу я.

– Это связано с одной девушкой.

– Вам важно произнести эти слова, – поощряю я.

– Это было десять лет назад. Мы оба выпили. Сильно. Знаете, поход по пабам. Потом пришли ко мне домой. Я думал, мы хорошо провели время.

– Тогда что не так, Рик?

– Ее сестра прислала мне кучу резких, очень обидных сообщений. Обвиняла меня в том, что я воспользовался девушкой. Что она была в отключке, о чем я знал. Я потерял голову. Я никогда не стал бы заниматься сексом с безвольной жертвой. Никогда.

– Когда, вы сказали, это произошло?

– Десять лет назад.

– И почему вы говорите об этом сейчас?

– С течением времени я все чаще вспоминаю подробности той ночи. Был момент, когда я пошел за полотенцем, а когда вернулся, она вроде как заснула, но потом точно проснулась. По правде говоря, я был сильно пьян. И сосредоточен на собственном… выступлении.

– Так что же вас беспокоит, Рик? Мне кажется, вы скрываете какую-то деталь.

– Несколько месяцев спустя я увидел ее в баре.

– В каком?

– «У Лилиан». Она даже не взглянула на меня. Плакала на плече у своей подруги. Я почувствовал себя последней скотиной, но никак не мог понять, почему она не захотела встретиться со мной лицом к лицу?

– А вы? Почему вы ничего ей не сказали?

– А что я мог ей сказать? Это было так неловко.

– Всегда лучше ничего не говорить, – замечает Джо.

– Тогда я постарался вытряхнуть все из головы, но ничего не забыл.

– Вы считаете себя плохим человеком, Рик?

– Я не удерживал ее, не навязывался ей и не насильничал. Даже пьяный, я не такой. Но я должен был поговорить с ней. Извиниться за недоразумение. Но я больше боялся того, что могло случиться со мной, чем того, что на самом деле произошло с ней. Я сожалею об этом.

– Думаю, вы получили ответ, – произношу я. – Я всегда говорю об этом на закрытых сеансах: никогда не поздно извиниться.

– Она не хочет меня слушать, – возражает Рик.

– Нет, не хочет, – киваю я. – И не обязана, равно как и не обязана освобождать вас от ответственности за ваши поступки. Но у вас есть моральное обязательство извиниться и быть готовым сделать все, что может исправить ситуацию.

Я провожу мужчин через ритуал заземления и прошу Вселенную помочь им исцелиться, но мой разум дергается и скачет. Рик рассказал, что этот инцидент произошел десять лет назад. В баре, где работала Энди. Могла ли она знать Рика? Нет, это не имеет смысла. Кроме того, он сказал, что ему написала сестра девушки, а я – единственная сестра Энди.

Я становлюсь параноиком. Все ближе момент истины, и мне мерещатся монстры в каждой тени. Этого следовало ожидать, но я не должна сдаваться. Я знаю, кто виноват в том, что случилось с моей сестрой.

Пожелав гостям спокойной ночи, я возвращаюсь в свой коттедж. Я слышу шорох в траве и замираю. Возможно, это олень или енот. Я жду и даю глазам привыкнуть к темноте. В тишине я замечаю человека, прогуливающегося вокруг моего коттеджа. Он не выглядит ни маленьким, ни большим, но я отчетливо вижу бейсболку. В окне мелькает вспышка света. И я никак не могу понять, внутри это или снаружи.

– Привет, – говорю я.

Свет гаснет. Если они меня услышали, то должны быть на улице. Я набираю номер Эрика, зная, как ненадежна служба 911 в этой мертвой зоне сотовых вышек, но пока не нажимаю на зеленую кнопку вызова. Я держу большой палец наготове и наблюдаю.

– Кто там? – спрашиваю я.

То ли из-за очередной попытки привлечь внимание, то ли из-за того, что я бесстрашно иду вперед, незваные посетители уходят. Я слышу тихий шелест, словно кто-то раздвигает ветви деревьев: вероятно, они пробираются через вечнозеленые заросли на краю участка. Я слышу их быстрые шаги, но понять, направляются они к главному дому или от него, к воротам, не могу. Шустрые, кто бы они ни были. Спринтеры.

Я бегу в коттедж, собираясь проверить камеры наблюдения, но, когда оказываюсь в безопасности, ночь вступает в свои права. Остается только поразмышлять. Чужак, подошедший к воротам, наверняка заставил бы меня насторожиться, так что это кто-то из тех, кто живет в «Звездной гавани». Но зачем гостю убегать, даже если приходить в коттедж запрещено правилами? Вторжение не имеет смысла, и это меня настораживает.

Я скидываю модные туфли и сую ноги в кроссовки, намереваясь лично все выяснить, но не успеваю выйти за дверь, как телефон разражается оповещением от Си-эн-эн:

Тропический шторм «Клементина», поменяв направление, обрушится всей своей мощью на побережье Джорджии.

Все, что мне остается, – это следить за его продвижением. Но угроза-то реальна! И что теперь делать?

Перевозбужденная и встревоженная, я выключаю свет в коттедже и наблюдаю за главным домом. Мерцают и выключаются ноутбуки и телевизоры, гости переходят из комнаты в комнату, укладываются спать. Когда в доме становится совсем темно, я ложусь в свою кровать.

Все это время мне казалось, что я приняла эту группу исключительно по личным причинам, но что, если они, в свою очередь, преследуют собственные цели? Намереваются осуществить некий план, в котором задействована я, в тот день, когда, по словам экстрасенса, я должна умереть? Это вполне возможно, но мне придется выяснить почему.

Такие серьезные совпадения – не совпадения вовсе.

Воскресенье. Последний день

Эйми

Я встаю рано просто по привычке. Не могу изменить свой режим, даже когда нахожусь вдали от девочек. Меня не занимает, что они едят и чистят ли зубы, но призрачный плач ребенка будит меня в пять утра. Я никогда не уезжала надолго, чтобы выяснить, отрегулируются ли мои внутренние часы и сколько дней это займет.

Я поворачиваюсь на бок, принимая позу эмбриона, и натягиваю одеяло из гусиного пуха до подбородка. Глаза постепенно привыкают к темноте, я осматриваюсь. Адам, полностью одетый, лежит рядом со мной поверх голубых простыней. Я открываю телефон и смотрю на нашу фотографию, которую опубликовала вчера. Она действительно восхитительна. Под ней уже набралось двадцать тысяч лайков.

Пусть любовь просвечивает насквозь.

Фарах прислала эсэмэску с приглашением выпить чашечку кофе и полюбоваться восходом. Как бы мило это ни звучало, нынче утром у меня другой настрой. Мне нужно израсходовать бурлящую во мне энергию, чтобы уверенно двигаться вперед по грядущему дню. Мне нужно побегать.

Я одеваюсь многослойно. Мой телефон сообщает, что на улице ясно и плюс шестьдесят четыре градуса[14], на чем я и сосредоточиваюсь, игнорируя предупреждение о тропическом шторме в этом районе. Выйдя на улицу, я разминаюсь, широкими шагами преодолевая усыпанную галькой подъездную дорожку. И, ожидая, когда откроются ворота, бегаю трусцой на месте, чтобы хорошенько разогреться. Ничего не происходит. Я подпрыгиваю, но створки не шевелятся.

– Черт бы все побрал!

Я решаю перелезть через забор, а не возвращаться в дом за пультом. И вот я уже приземляюсь на другой стороне, готовая рвануть вперед, но внезапно замираю. В тишине я слышу плеск воды где-то позади и птичьи трели, зазвеневшие с первыми лучами солнца. Небо темно-фиолетовое, как бывает на рассвете. Пожалуй, оно чувствует себя таким же разбитым, как и я. На сеансе я не особо откровенничала, потому что все еще не доверяю Рини, но воспоминания десятилетней давности преследовали меня всю ночь напролет.

Тогда я ходила за ними по пятам, напялив темный парик и вставив синие контактные линзы. Да, у меня было слишком много свободного времени, но и у них тоже. Они гуляли целыми днями, игнорируя собственные житейские и рабочие обязанности как нечто неважное. Я шла за ними на поздние завтраки и наблюдала, как они целуются на скамейках в парке. Я проследила за ними до ее квартиры. И позволила себе заплакать только раз.

Ее звали Миранда, но он называл ее Мира. Понятно, да? По-испански это означает «посмотри», то есть посмотри на эту студентку колледжа, которая хочет меня, хотя мне почти тридцать. Я и не подозревала, что он из тех мужчин, которые придумывают прозвища. Он ни разу не назвал меня Эйм или Эймс. Для него я была просто Эйми. Это причиняло боль.

Несколько дней я ждала, когда же они наконец поссорятся. И была вознаграждена. Однажды днем она убежала от него в слезах, а он, пылая праведным гневом, удалился в другую сторону. Я понятия не имела, из-за чего произошла ссора, но знала, что Адам-прелюбодей считал себя высокоморальным. Он, вероятно, заявил бы, что, по его мнению, эта девушка ведет себя неразумно. Я почти уверена в такой формулировке, поскольку несколько лет назад сама оказалась на ее месте и он именно так укорял меня. Я была слишком эмоциональна. Он имел в виду, что я проявляла эмоции, от которых ему становилось не по себе. Гнев. Разочарование. Ярость. Адам не мог вынести ничего, кроме любви и безоговорочной поддержки.

В тот день после ланча Адам сел в такси, а я отправилась к ней домой, подготовившись к противостоянию. Но не с ней, я не собиралась причинять ей боль. Она, пешка в затеянной мной игре, ничего для меня не значила. Она была нужна мне, чтобы я в свою очередь могла предать Адама. Я робко постучала в дверь, давая понять, что пришла с миром. Или, по крайней мере, пришла, чтобы начать войну против него, а не против нее.

Она приоткрыла дверь и удивилась, увидев кого-то, кроме Адама. Меня она не узнала. Очевидно, с правилами хорошего тона она была не знакома и даже не потрудилась поискать меня на Facebook. Мне пришлось проталкиваться в ее квартиру. Я смотрела на нее, и мое сердце бешено колотилось.

– Я не причиню тебе вреда, – сказала я. – Выслушай меня.

Девица была явно расстроена как из-за ссоры с Адамом, так и из-за моего вторжения. Она скрестила руки на груди, обхватив их за локти. Ее взгляд метался по комнате в поисках телефона или оружия.

– Чего вы хотите? – спросила она.

Я села, чтобы выглядеть менее угрожающей – так свирепый пес переворачивается на спину, показывая свой живот, – и быстро заговорила:

– Я хочу, чтобы мы объединились. Я знаю Адама – профессора Флинна – так же, как и вы.

Ложь вырвалась из ниоткуда, но я была уверена, что она идеальна. Если я накричу на нее, это может их сблизить. Но если я сумею расположить девицу к себе, притворившись, будто я на ее стороне, тогда у нас появится общий враг, и она, скорее всего, прислушается ко мне. Кроме того, почему она должна думать, что она особенная, когда я знаю, что это не так?

– Я поссорилась с ним несколько месяцев назад, и он меня бросил.

– Вы студентка? – недоброжелательно спросила она.

Сука. Меня еще и проверяет.

– Аспирантка, – призналась я сквозь стиснутые зубы; может, я и выглядела молодо для своих двадцати с небольшим, но для второкурсницы это все равно слишком много. – Я сегодня следила за ним и увидела вас вдвоем.

– Вас бросили, – небрежно пожав плечами, обронила девица и, опустив плечи, заметно расслабилась.

С сумасшедшим бывшим она справилась бы лучше, чем с серийным убийцей или грабителем.

– Ничто не причиняет такой боли, как разбитое сердце. Иногда кажется, что мука будет длиться всю жизнь и рана никогда не заживет, – пробормотала я.

Я не торопилась. Держала себя так, будто мне очень трудно признаться в своей печали, одновременно поражаясь абсурдности того, что затеяла. Конечно, руководства, как реагировать, когда узнаешь, что твой муж тебе изменяет, не существует, но я к тому же привыкла искать новые пути.

– Вам следует уйти, – заявила девица.

Я почувствовала облегчение и охотно подчинилась. Хлопнула ладонями по коленям, встала и направилась к двери. Но мне хотелось оставить ей пищу для размышлений. Что-нибудь, что произвело бы на нее впечатление.

– Он такой умный, – протянула я, стоя к ней спиной. – Это одна из черт, которые я люблю в нем больше всего.

Я взялась за дверную ручку, ожидая, когда она заговорит.

– Это другой тип ума, – сказала девица.

Я повернулась и посмотрела на нее с понимающей улыбкой:

– Да. Он, пожалуй, не поделится исчерпывающей информацией о Древнем Египте, но ему под силу создать целый мир только для тебя. Как будто ты была Клеопатрой в другой жизни, в его жизни.

Она опустила глаза, но кивнула. Я подобрала пачку почтового хлама у двери, нашла ручку и со словами:

– Я на тебя зла не держу, – записала свой номер телефона на обратной стороне какого-то конверта. – На секунду расстроилась, но это прошло. Мне не удалось удержать его. Возможно, ты обижена, но я могу тебе помочь.

Тем вечером я проверила телефон Адама. После ссоры они не выходили на связь. Девица, вероятно, ждала, что он извинится. Он, вероятно, переживал из-за размолвки.

Она прислала мне сообщение около полуночи, спрашивая, не видела ли я его. У меня получилось!

Мне пришлось убеждать ее, что меня не интересует секс втроем или что-то извращенное. Я представляла себя ее Сирано де Бержераком. Потом мне пришлось объяснять, кто такой Сирано де Бержерак, ведь ей было всего девятнадцать. Я писала ей, что для меня уже слишком поздно, но я готова помочь ей вернуть его. Вдвоем лучше, чем в одиночку. После этого она делилась со мной каждой его ласковой фразой и каждой кажущейся обидой, которую не знала, как истолковать. Должно быть, какая-то часть меня не воспринимала тот факт, что она говорила о моем муже. Или может, мне нравилось играть с ними обоими.

Это продолжалось дольше, чем я рассчитывала изначально. И их роман, и мое в нем участие. Адам не был влюблен в эту девицу, – я это видела. Он терял интерес к ней через день. Это должно было меня утешить, но вместо этого злило еще больше. Мне не составляло труда придумать, как взбодрить их отношения. Отправь веселое, сексуальное сообщение. Сделай комплимент его сексуальному мастерству. Каждый раз, когда он отвечал на эсэмэску, каждый раз, когда он с улыбкой встречал ее на углу Лексингтон-авеню, меня посещала одна и та же гневная мысль: «Я выходила замуж за человека, который куда лучше этого стереотипного самца».

Я убеждала ее не пускать его в постель. Не так скоро. Я писала: заставь его ждать. Это было для моего же блага, для защиты того, что еще оставалось от моего достоинства. Она не послушалась.

Вот тогда-то я и потеряла самообладание.

Я пошла в бар, где, как знала, она обслуживала столики. Адам с Тедом уже сидели там. Устроившись за столиком в нескольких футах от них, я наблюдала. Думаете, набиралась смелости, чтобы противостоять им? Нет, на самом деле я пыталась успокоиться. У меня ничего не вышло, я кипела от ярости. В конце концов я подошла к девице, она как раз ждала напитки у стойки. Она встретила меня улыбкой, и, оглядываясь назад, я думаю, это было самое жуткое. Вероятно, она решила, что я собираюсь поздравить ее с возвращением Адама.

Вместо этого я схватила с подноса две пинты пива и вылила их ей на голову. Девица так широко раскрыла рот, словно у нее вывихнута челюсть. Я сказала ей, что обрушу на ее голову что-нибудь похуже, если еще хоть раз замечу ее рядом со своим мужем. Ее лицо побелело, будто она увидела привидение.

Выходя из бара, я испытывала холодное удовлетворение и еще большее, когда Адам, выпрашивая у меня прощение, поклялся, что никогда больше не заговорит с ней. Я думала, что победила. Но теперь мне, матери трех девочек, стыдно за то, что я манипулировала ранимой молодой женщиной и обвиняла ее в том, что должно было остаться между мной и Адамом.

В миле от «Звездной гавани» на меня с серого неба без предупреждения обрушивается дождь. Мои кроссовки скользят по мокрому асфальту, и я вынуждена замедлить бег. Я решаю, что на сегодня хватит, и возвращаюсь в дом.

Мне хотелось бы, чтобы стыд являлся причиной того, что я утаила от Рини неприятные подробности давней истории, но на самом деле меня удержало смутное подозрение. Я не могу избавиться от ощущения дежавю, когда смотрю на нее, хотя абсолютно уверена, что прежде не видела это лицо. Да и имени такого, Рини, не слышала. А на память я не жалуюсь. И хотя она дважды подтвердила, что мы прежде не встречались, прошлой ночью я была вынуждена прокрасться к ее коттеджу.

До того как она вернулась с мероприятия «Мужчины Луны», у меня было достаточно времени, чтобы разглядеть через окна ее аккуратно застеленную кровать, крошечную кухню и прикрепленный к стене раскладной столик со стопками книг. Картины на стенах висели обычные, никаких фотографий братьев и сестер или целующихся влюбленных. Площадь коттеджа не превышала четырехсот квадратных футов. Ничто в нем не вызывало у меня ассоциации с Рини и не успокаивало меня. Но это последний день, и если до сих пор не пришла ясность, значит это не так уж важно. Одно из тех инстинктивных опасений, которые никогда не оправдываются, страх, который никогда не материализуется. Как мать, я хорошо знакома с обоими.

Деревянная ограда скользкая и гладкая, да еще пронизывающий ветер, и перебраться через забор, чтобы вернуться в «Звездную гавань», проблематично. Я прыгаю, кроссовка скользит, и я приземляюсь в лужу. Боль пронзает ногу. Я сажусь, чтобы осмотреть пульсирующую лодыжку. Опухлости пока нет, синяк не расплывается, поэтому я пытаюсь встать. Травма чувствительная, но идти можно. Надо поскорее убраться с улицы.

Ковыляя по длинной подъездной дорожке, я, миновав последний поворот, вижу самую высокую башенку «Звездной гавани». На ней определенно кто-то стоит, держась за перила. Рини сказала нам, что доступа туда нет, но как объяснить то, что я вижу? Там кто-то стоит. Я щурюсь сквозь дождь и туман и различаю женщину с длинными темными волосами, глядящую вдаль. Рини.

Сначала я подумываю окликнуть ее, а потом мне приходит в голову, как получить неоспоримые доказательства ее вранья. Я достаю телефон, увеличиваю изображение и делаю несколько снимков. Нога болит меньше, я торопливо одолеваю последние футы и вхожу в дом. Но, открыв вкладку «Фото» в своем смартфоне, обнаруживаю, что на башенке никого нет.

Рини

При свете дня вчерашние опасения насчет того, что эта группа обернет все против меня, кажутся необоснованными. Они не стали бы платить за мои рассказы о прошлом. Не стали бы с восторгом слушать мои астрологические советы, пить мои смузи и делиться своими секретами, как делали это последние два дня. Но это не значит, что нынешний день окажется легким. У матери-природы свои планы, и она выходит на сцену. Канал Си-эн-эн показывает, как серый циклон, покружив над Бермудскими островами, резко сворачивает налево, направляясь к краю Лонг-Айленда и вдоль побережья Коннектикута. «Фокс ньюс», Канал погоды, Эй-би-си – на всех одно и то же. Судя по всему, то есть по прогнозам, тропический шторм «Клементина» обрушится на Гринпорт менее чем через два часа.

Я иду от своего коттеджа к главному зданию, запахивая кардиган, его полы треплет ветер. Тед, Рик и Джо в низко надвинутых бейсболках ходят возле одного из своих внедорожников.

– Пойдемте со мной, пожалуйста! – кричу я, перекрывая шум ветра. – Мы соберемся в гостиной.

Трое мужчин шаркают ногами по коврику. Дверь за ними захлопывается сама по себе.

– Просто ветер, – поясняю я, беру поющую чашу, жду, потом хожу по гостиной, закрывая окна.

Эйми, Фарах, Марго, Иден и Адам спускаются по лестнице и занимают свои места, те же, что и в первый вечер. Со стороны может показаться, что ничего не изменилось, но сдвиги в отношениях ощутимы. Сегодня верность будет испытываться под давлением.

– У меня плохие новости. Тропический шторм «Клементина» резко изменил направление прошлой ночью. Сейчас он направляется к нам. Мы находимся на его пути.

Адам и Фарах вытаскивают из карманов свои смартфоны, остальные тянутся к ним. Я наблюдаю, как гости скроллят страницы и читают.

– Я чувствовала, как что-то назревает, во время пробежки, – говорит Эйми.

– Парни собирались уехать пораньше, но теперь, думаю, не стоит ли нам всем рвануть прямо сейчас, – предлагает Марго.

Рик встает, позвякивая ключами в кармане:

– Я пошел. Я могу забить восемьдесят одно очко и в такую погоду, и у меня время на футбол в «Крылатой ноге».

– Это глупо, чувак, – говорит Тед. – Почему бы тебе не переждать?

– В этом нет необходимости. Я не из Лос-Анджелеса и могу вести машину в дождь.

– Если ты к дому, я за. Хочу поиграть вечером со своими мальчиками, – кивает Джо.

– Никто никуда не поедет. – Я улавливаю в своем голосе нотки паники и одергиваю себя. – Я этого не допущу. Даже если бы я согласилась, полиция Саффолка развернет вас еще до Риверхеда.

Несмотря на мое предупреждение, Рик и Джо открывают дверь. Мертвая ворона с влажным шлепком падает на коврик. Удивленный Рик делает большой шаг назад, и порыв ветра снова захлопывает дверь.

– Это ты ее наслала? – спрашивает Иден.

– Конечно нет. Должно быть, она ударилась об окно, сбившись с курса из-за ветра, – отвечаю я, и по спине пробегает холодок.

Мертвые вороны символизируют смерть и трансформацию. В комнате воцаряется тишина, пока каждый из присутствующих обдумывает свой следующий шаг.

– Здесь безопасно? – задает вопрос Марго.

– Конечно. В этом районе дважды в год случается нечто подобное. Будет хорошо, если все мы серьезно отнесемся к предупреждениям и не станем выходить из дома. Когда люди начинают вести себя так, будто стихия им не страшна, и пытаются придерживаться своих планов, разыгрываются трагедии.

– А что с едой? – интересуется Фарах.

– Продукты были доставлены рано утром, с опережением графика, так что голод нам не грозит. В «Звездной гавани» есть припасы на случай непредвиденных обстоятельств, фонарики и вода в бутылках. Тем не менее кое-что имеет смысл подготовить прямо сейчас.

Гости слегка наклоняются, внимательно прислушиваясь, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то решение.

– Мы не зависим от городского водоснабжения, поскольку воду берем из колодца. Но если отключится электричество, добыть ее не получится. Я натаскаю воды для питья и приготовления пищи, а вам рекомендую наполнить ванну для личного пользования.

– Понятно, – хором произносят Марго и Фарах.

– Винодельни, которые мы планировали посетить, закрыты, но я готова провести для вас дегустацию. В моем замечательном погребе хранятся лучшие произведения местных виноделов, и ради этого случая я открою для вас несколько бутылок. Ответить на вопросы о технических характеристиках вина и вкусовой палитре я вряд ли смогу, но в кулинарии разбираюсь довольно неплохо. Ну как, заманчиво? – (Они кивают.) – Все будет хорошо. Доверьтесь мне.

Внизу, в винном погребе, я перебираю бутылки. Думаю, стоит взять самое хорошее вино. Последние шесть месяцев я сражалась с судьбой, особо не размышляя, предопределен исход или нет. А сегодня нутром чую, что это мой последний день. И не важно, сбудется предсказание экстрасенса или провалится мой собственный план. Мертвая ворона – знак того, что вестник смерти появился на моем пороге. Пора.

Фарах

Рини выскальзывает через заднюю дверь, вероятно отправляясь за вином. И хотя она не требовала, чтобы после объявления локдауна мы оставались в гостиной, никто не пытается ее покинуть. Пока.

Пожалуй, мне не хватает духу заговорить о желанном партнерстве с Эйми, но Рини права. Моя жизнь вот-вот изменится, и начало перемен – приватная беседа с Джо. Жестом я прошу его следовать за мной. Мы проходим мимо библиотеки и игрового зала в темную комнату.

– Нам нужно поговорить, – поясняю я, когда мы остаемся одни; Джо выглядит озадаченным. – О Беккете.

– О моей бывшей помощнице? – одновременно спрашивает он.

– А что произошло?

Джо прочищает горло:

– Я думал, об этом мы поговорим дома. С Беккетом-то все хорошо?

– Сейчас самое время. С Беккетом ничего не случилось. Ты начинай. – Я присаживаюсь на краешек стула у двери, давая понять, что готова приступить к делу.

Сердце начинает бешено колотиться, но не из-за грозы или внезапной перемены планов. Джо прав: я заявляла, что на отдыхе и слушать не желаю о его служебных перипетиях, однако нечто важное побеждает мое стремление спрятать голову в песок. Пришла пора исследовать свой стыд, как советовала Рини.

Джо закрывает за нами дверь и морщится:

– Моя бывшая помощница наговаривает на меня.

– Наговаривает? Надеюсь, это не имеет никакого отношения к проводимой вами политике.

Джо потирает руки и подходит к окну:

– Она заявляет, что я прикасался к ней неподобающим образом.

– Так и было?

– Нет-нет, конечно нет!

– Значит, она лжет?

– Не совсем, скорее, преувеличивает. Фарах, перестань. Я человек старой закалки. Жму руки. Дружески похлопываю по плечу. Выстраиваю доверительные отношения.

– Звучит двусмысленно.

– Это не пресс-конференция. Ты моя жена.

Это он про меня? Мне становится противно. Собственническое, обобщенное обращение «моя жена» никогда не приводило меня в восторг, но сейчас комком сворачивается у меня в животе, как забытое на кухонном столе молоко. Как получилось, что мы так отдалились друг от друга? Словно в один прекрасный день я проснулась и обнаружила, что мелкие секреты, о которых я никогда не говорила, превратились в полноценные тайны, которые мы скрывали друг от друга, от самих себя.

– Ты проиграешь на переизбрании?

– Результаты экстренного опроса не катастрофичны, но и не очень хороши. К счастью, у меня есть время. Одна громкая новость, и все забудется.

С тех пор как чувства к Эйми охватили меня, я твердила себе, что не могу уйти от Джо… к женщине, потому что он важный политик. Пригород, где я выросла, невероятно прогрессивен в своем мышлении, но в наших домах все как в ситкоме 1955 года. Мужчина и женщина. Трое детей. Иногда двое. Иногда четверо. Собака. Никаких кошек. Кошки – для горожан. Деньги добывает мужчина. Женщина зарабатывает (немного или много), но ее настоящая работа – заставлять мир вращаться. Для жен характерны высокие ценности принятия, но все они четко очерчивают границы своей прекрасно организованной жизни. Все необычное опасно. Это жесткое послание укоренилось в моей душе и голове, и именно оно не позволяет мне быть честной в своих опасениях по поводу поведения Беккета.

– А что там насчет Беккета? – неожиданно интересуется Джо.

Готовый продолжить разговор, он садится напротив меня на диван с темно-красной плюшевой обивкой.

– Я долго убеждала себя, что все это ерунда, но последний инцидент с машиной…

– Да все отлично, Фарах. Перестань корить себя за это.

– В том-то и дело, что я не такая, как ты. И меня раздражают твои пассивно-агрессивные комментарии. Это могло случиться при тебе. При няне. Это могло случиться при любом взрослом, который присматривает за Беккетом.

Я делаю глубокий вдох и звучно выдыхаю. Все наши обсуждения проходят по одному и тому же сценарию. Я перехожу от темы к теме, надеясь, что Джо придет к тому же выводу, что и я, а он ловко переводит разговор в другое русло. Контролировать реакцию Джо я не могу, но изменить свой подход – почему бы нет?

– Я хочу, чтобы Беккет прошел обследование. Возможно, у него СДВГ[15] или какие-то иные проблемы с поведением, и ему необходима коррекция развития. Я действительно не знаю, что делать.

– Слишком радикальные заявления для человека, который утверждает, будто ничего не знает, – говорит Джо.

– Просто я ужасно устала обманывать себя. То я веду себя так, будто с мальчиком все в порядке, то убеждаю себя же в худшем. Но на самом деле я ничего не знаю, и ты тоже. Нам необходимо объективное мнение специалиста.

Джо, готовый отстаивать свою точку зрения, наклоняется вперед. Это же парень, он полон энергии… Список отговорок, чтобы не обращать внимания на проблему, можно продолжать. Но сейчас, прежде чем приступить к нашему обычному сценарию, он держит паузу. Может, наконец-то услышал меня, не пропустил мое заявление мимо ушей?

– Знаешь, я думаю, ты права, – веско роняет Джо.

– Правда?

Джо встает и начинает расхаживать по комнате, словно проводя мозговой штурм:

– В понедельник я первым делом отведу его к Лотти. Она лучший детский психолог на свете.

Мне хотелось, чтобы Джо подключился к решению проблемы, но что-то меня настораживает. Лотти – не только детский психолог, но и приятельница Джо. Ее мнение может оказаться предвзятым. Скорее всего, она с готовностью поддержит позицию Джо, ведь повлиять на нее несложно.

– Я думала, лучше для начала обратиться к его педиатру, – возражаю я.

– Лотти знает нас. Она поверит нам и поможет быстро сдвинуть дело с мертвой точки. – Джо подходит ко мне и кладет свою сухую, как бумага, ладонь мне на плечо, я стряхиваю ее. – Сейчас важно убедиться, что мы выступаем единым фронтом. Пресса! Люди будут смотреть на нас.

– Пресса?

– Журналисты спросят меня, каково это. Я должен высказаться в поддержку родителей, воспитывающих нейродивергентных детей.

– Что?

У меня кружится голова. За пару минут мы перешли от «мальчик полон энергии» к «мы воспитываем нейродивергентного ребенка». Как мы сюда попали?

– Ты пропускаешь несколько этапов, Джо. Давай не будем торопиться.

– Это ты уверяла меня, что Беккету нужна помощь, а теперь, выходит, я что-то там пропускаю?

– Я выразилась слишком прямолинейно. Сначала нам нужно во всем разобраться.

– Тебе стыдно, Фарах? Тебе стыдно за нашего сына, который не вписывается в твое представление о совершенстве?

За окном позади Джо сверкает молния, выхватывая из мрака задний двор. Но я вижу гораздо больше. Признаюсь, я чуть не попалась на удочку Джо, когда он заговорил о стыде. Рини посоветовала мне исследовать стыд. Использовать это чувство как повод для размышлений, а не страданий. К тому же после разговора с Эйми я поняла, что не испытываю никакого стыда из-за потенциальных проблем Беккета. Джо просто отвлекает меня от выдвинутых против него обвинений в сексуальных домогательствах. Это на сто процентов политическая риторика.

– То, что ты наговорил тут о Беккете, связано с выборами, не так ли? – спрашиваю я, хотя на самом деле это не вопрос.

Джо качает головой:

– Не с выборами, а с моими избирателями. Все, что я делаю, – для них и ради них.

– Ты полагаешь, что изобрел ту самую «одну громкую новость», которая перекроет неприглядную историю с помощницей? Или надеешься вызвать всеобщее сочувствие, которое позволит улучшить результаты будущего голосования?

– Возможно, тебе нелегко смириться с реальностью, но я уверен, Беккет – нейродивергент.

– Ты даже не потрудился выслушать меня. Весь смысл этого разговора был в том, чтобы признать, что мы ничего не знаем. Нам нужна профессиональная помощь. Независимо от результатов обследования Беккета я не позволю тебе использовать нашего ребенка для продвижения твоей избирательной кампании.

– Что ж, а я не позволю тебе заткнуть мне рот из-за твоего стремления скрыться от позора. Я горжусь нашим сыном и его неспособностью к обучению!

Хотя на первый взгляд кажется, что это радикальный поворот в наших с Джо отношениях, но нет, на самом деле это не новшество. Суровая правда такова: даже поменяв позицию, мы всегда остаемся противниками. И я не поддамся на провокацию, потому что весь мир осветился для меня в ту долю секунды, как молния, и я вижу этот момент, своего ребенка и свой брак с непоколебимой ясностью.

– Есть разница между стыдом и неприкосновенностью личной жизни. Я не стыжусь нашего сына, но ради его же блага процесс постановки диагноза и составления плана лечения должен оставаться в тайне от твоих избирателей. Разглашать все это не значит гордиться нашим сыном. А всего лишь действовать, исходя из собственной выгоды. Так вот – только через мой труп!

Прежде я считала, что быть хорошей мамой означает иметь ответы на все вопросы, знать всё и всегда – черты, которые делают меня отличным врачом. Но теперь я поняла: я хорошая мама, потому что не стыжусь сказать «я не знаю» и направить Беккета к нужному специалисту. Нет, не так. Заступаясь за него и отстаивая его потребности, какими бы они ни были, я становлюсь отличной матерью! В определенных обстоятельствах уязвимость может стать сильной стороной.

Развернувшись, я возвращаюсь в гостиную, Джо следует за мной по пятам. Он подавляет гнев, а я чувствую радость освобождения.

Входная дверь распахивается, и в холле появляется Рини с полной коробкой винных бутылок. Джо бросается к ней на помощь, игнорируя меня и делая вид, что все в порядке. Политик! Рини передает ему коробку и благодарит. Тед вскакивает, намереваясь помочь. Рини пересекает гостиную и вкатывает барную тележку из буфетной в столовую, как в первый вечер. Но тогда ей помогал персонал, а сегодня здесь никого, кроме нас.

– Пошли, – киваю я Эйми и иду на кухню, где Рини достает из шкафчика бокалы для вина.

Я передаю два бокала Эйми и беру еще два.

– Расставьте на обеденном столе, – просит Рини.

– Лучшие дни моей жизни! – восклицает Тед, вместе с Джо распаковывая бутылки и выстраивая их в ряд на барной тележке.

– Мне нравится ваш медальон, – говорит Эйми Рини.

Я случайно поворачиваюсь и вижу их обеих лицом к лицу, в нескольких дюймах друг от друга, они одновременно протискиваются в дверной проем. Эйми – с пустыми руками, а Рини несет четыре бокала. Эйми стремится попасть на кухню, Рини – выйти. Эйми протягивает руку и дотрагивается до медальона и ключа, висящих у Рини на груди. Их близость заставляет меня покраснеть.

– В нем что-нибудь есть? – спрашивает Эйми.

– Да, – роняет Рини и ускользает за дверь.

Я тщательно протираю единственный бокал, стараясь погасить вспышку ревности в своем сердце.

В последний раз Рини подходит к столу с замысловатым штопором и хрустальной вазой. Когда я интересуюсь, зачем ваза, поясняет:

– Импровизированное мусорное ведро.

Все устраиваются за обеденным столом. Рини стоит перед французским окном и открывает первую бутылку. Пока она по памяти рассказывает нам о вине, небо за ее спиной озаряет вспышка молнии. Минуту спустя раздается раскат грома, и мы все слегка вздрагиваем.

Я не могу не сравнить нынешнюю дегустацию с обедом у костра прошлой ночью. Там мы, собравшись небольшими группками, бодро болтали, перескакивая с одной темы на другую. Ночь была теплой и полной чудес. Двенадцать часов назад не ощущалось и намека на отчужденность, неприятие, ледяное молчание. Так вот, пропитавший воздух холод – это результат чего-то большего, чем ощутимое напряжение между мной и Джо. Дело не только в погоде.

Иден и Рик заметно охладели друг к другу, хотя я не слышала, чтобы они ссорились. Я держусь от Эйми на расстоянии вытянутой руки, так как нервничаю. Джо даже не смотрит на меня. Марго нерешительно следует за Адамом по комнате.

Я не знаю, что это, но что-то темное нависло над всеми нами, не только надо мной и Джо. Этого нельзя отрицать.

– Может, и продолжим белым? – предлагает Рини, хлопая в ладоши. – Это шардоне из одного из моих любимых мест в Норт-Форке, выдержанное в дубовой бочке.

Жизнерадостность Рини резко контрастирует с овладевшим нами настроением. Она заразительно легкомысленна, как будто все это время жила ради штормовых дней, проведенных взаперти. Если я права, это характерно для нас обеих, а значит, у меня есть выбор. Почему бы мне не присоединиться к Рини, а не страдать от дурного настроения моих спутников?

– Разве грозы не прекрасны? – заявляю я.

Небо прорезает очередная молния, фейерверком озаряющая задний двор. Один из моих любимых курсов психологии для старшекурсников назывался «Природа и воспитание» и был посвящен изучению реакций человека на мир природы. По словам моего профессора, грозы создают редкую смесь возбуждения и умиротворения, страха и защищенности, силы и беспомощности, красоты и ужаса.

У меня такое ощущение, что сегодня мы испытаем все это.

Адам

Еще пара бутылок вина, и Рини заканчивает дегустацию, пообещав скорый ланч. Я поднимаюсь в номер передохнуть, и менее чем через тридцать секунд Марго стучит в дверь. Я рад, что из всех людей, которые могли бы мне помешать, пришла она, а не моя жена или моя подруга… или муж моей подруги. Застрять здесь – это катастрофа, которая непременно разразится, только чуть позже. Пока Рик не замечает настойчивых взглядов Иден, а Эйми и Фарах остаются в неведении, Марго чувствует, что она в какой-то степени контролирует ситуацию. Переменных много. Кто знает, как долго может сохраняться статус-кво в этой скороварке.

Я беру ключи и полотенце из ванной:

– Помоги мне заклеить боковое стекло, которое треснуло прошлой ночью.

Марго сразу же начинает действовать:

– Я возьму пластиковый пакет для химчистки, который лежит в шкафу.

– А я видел изоленту в кладовке. Встретимся у машины.

Я натягиваю капюшон толстовки и жду Марго в прихожей. Дождь хлещет как из ведра. Мы вместе бежим к машине. Я хватаюсь за дверцу с пассажирской стороны, Марго обегает машину и садится на место водителя.

– Тебе следует порвать с Иден, – говорит Марго, протягивая мне пластиковый пакет.

Поскольку ее слова полны угрозы, я решаю немедленно забыть о терзавшей меня со вчерашнего вечера неуверенности, возникшей, когда Иден впервые сказала, что любит меня. Ее слова не стали обещанием светлого будущего, а вызвали у меня неприятный осадок во рту.

И мои сомнения только усилились. Во время нашей небольшой автомобильной прогулки мои первые мысли были об Эйми. Не о моей сестре, сидящей рядом со мной, и не о наших девочках дома, а о моей жене. О единственном человеке в мире, которому я посвятил свою жизнь на глазах у сотни гостей. После мероприятия «Мужчины Луны» я лег спать, а не отправился на поиски Иден. Между мной и Эйми ничего не произошло, но я не мог выкинуть ее из головы.

Лежа в постели спиной к ней, я листаю ленту до нашей фотографии, которую Эйми запостила вчера. По мере того как появляются комментарии, я убеждаюсь снова и снова: мы идеальная пара. Или были ею. Но получится ли повернуть время вспять? Или уже слишком поздно и потому я сдался? Это был спор о курице или яйце, и я продолжал ходить по кругу. Я люблю Иден, я скучаю по Эйми. Я не в силах совершить свой выбор.

Я не делюсь своими сомнениями с Марго. На самом деле я стараюсь выбросить все это из головы, когда говорю:

– Марго, конец неизбежен.

– Я в это не верю. У вас с Эйми еще может выровняться.

Я жестом показываю Марго, чтобы она наклонилась и придержала пакет, пока отрываю длинный кусок изоленты. Трещина крошечная, не больше маленького камешка, но благодаря ей ураган может разнести окно целиком. Я отматываю второй кусок скотча и отрываю его зубами.

– Я видела фотографию, которую она вчера запостила в Instagram. Вы влюблены друг в друга, – заявляет Марго.

– Да что ты знаешь о любви?

Марго опускает руки и обижается.

– Ты не любишь меня? – спрашивает она тихим, как у ребенка, голосом.

– Это не одно и то же.

– Ладно. Но я знаю. Это чувство соединяет меня с Тедом, я видела это чувство в тебе и Эйми в самом начале, и это чувство окружало меня в детстве.

Я заканчиваю заклеивать окно и опускаюсь на пассажирское сиденье.

– Подожди. Ты о чем?

Как типично для Марго! Вчера вечером я указал ей на семя раздора между нашими родителями, а теперь она, преувеличивая, заявляет, насколько идеальными они были.

– Они были преданы друг другу и нам, и никому больше, – говорит Марго.

– Ты думаешь, мама и папа любили друг друга? Ты что, издеваешься?

С Марго я обычно избегаю этой темы, как бы сильно она ни настаивала. Неизбежно получается, что мы жили в разных домах с совершенно разными родителями.

– Ты злишься, так как я не купилась на твои фантазии об автокатастрофе. Точно так же, как ты злишься, потому что я не верю, что ты влюблен в Иден.

– Не меняй тему. Расскажи, что убедило тебя в существовании любви между нашими родителями. Приведи хотя бы один пример.

– Я не знаю. Я была маленькая, Адам. Но я чувствовала это. Я чувствовала это сильнее, чем что-либо другое.

У Марго искаженное представление о любви. Она думает, что если папа обнял маму, то это свидетельствовало о его любви, но я знаю: отец просто хотел, чтобы она дала ему в одиночестве посмотреть телевизор. Он успокаивал маму, вовсе не пытаясь заполнить ее бездонную пропасть потребностей.

– Марго, как ты думаешь, почему я одержим любовью?

– Потому что это естественная потребность человека?

– Потому что между мамой и папой не было никакой любви.

– Никакой любви? Абсурдно так говорить. Почему они поженились? Почему у них появилось двое детей? Почему они были вместе двенадцать лет, до самой смерти? Потому что они любили друг друга. Твое заявление – чушь!

– Я не знаю, как так вышло, Марго, но то, что мы наблюдали, не было любовью. То, как отец обращался с мамой, деморализовало ее.

– Прекрати! – Она отворачивается от меня, но никуда не уходит.

Я продолжаю:

– Мама была образцом микроменеджера, как в учебнике. Управляла, сжав кулаки, так как была неэффективна. У нее не было сил добиться того, чего она хотела. – Марго недоверчиво качает головой, мои слова бьют ей по сердцу, и я нажимаю сильнее. – Правда в том, что маме пришлось бы больше любить себя, чтобы уйти. Но она этого не сделала. Она была неспособна. Будь у нее побольше времени, возможно, она сумела бы что-нибудь изменить, хотя я сомневаюсь.

Для меня это недоступно. Нелегко понять, как выглядит и ощущается здоровая любовь, когда в детстве тебя никто по-настоящему не любил. Бабушка по-своему заботилась о нас, но этого было недостаточно. Она была старой, убитой горем и слишком настрадавшейся, чтобы стать нам матерью. Мне потребовались годы проб и ошибок – в жизни и в творчестве, – чтобы понять, что такое любовь. И все же алхимия – это не точная наука. Можно ошибиться, перепутать любовь с близостью, или с вожделением, или с зависимостью. В моих книгах такое случается постоянно.

Я на грани того, чтобы не только понять, что мне нужно и без чего я не могу жить, но и достичь этого. Это знание нужно найти внутри себя, не сравнивая Эйми и Иден.

Марго скрещивает руки на груди, и я вижу, что ей больно. Это не входило в мои намерения, но ей пора принять правду. Она не умеет трезво смотреть на вещи.

– Порви с Иден, или я расскажу Эйми! – грозно требует Марго, изумляя меня.

Мое сердце учащенно бьется. Неужели она действительно меня предаст? Я не ожидал, что сестра набросится на меня, пусть и на словах, но она в отчаянии. Подтвердить, опровергнуть или как-то повлиять на мое мнение о наших родителях она не может, поэтому цепляется за мои отношения. В ответ я смеюсь:

– Давай, смело в путь!

– И Рику тоже, – добавляет Марго. – Я расскажу Рику.

Ухмылка сползает с моего лица. Рик выйдет из себя, а благодаря тропическому шторму «Клементина» мне некуда бежать и негде прятаться. Мы как два самца обезьяны, запертые в одной клетке.

– Он, наверное, уже знает. И ему, скорее всего, все равно, – говорю я, используя реверсивную психологию, чтобы сбить Марго с толку.

– Почему это?

– Иден с Риком состоят в открытом браке.

– Что? Это невозможно.

– Я думал, ты знаешь, учитывая, что он лучший друг Теда.

Две правды и одна ложь. На самом деле Рику было бы не все равно. Потому что мы с ним и Иден под одной крышей, а это нарушает их семейные правила. Остальное соответствует действительности. Однако, насколько я знаю свою сестру, она будет чувствовать себя глупо из-за того, что не знала про полиаморию.

Я снова натягиваю капюшон и бегу к дому. Марго, кипя от злости, топает за моей спиной, и я догадываюсь, что мне удалось переключить ее гнев на Теда. Но она справится с ним и вернется за мной.

Что ж, по крайней мере, я выиграл немного времени, чтобы разобраться, почему мои чувства к Иден изменились прошлой ночью и как я на самом деле отношусь к Эйми. Цель на сегодня – держать себя в руках, играть в обороне и не выходить на линию огня. Завтра все прояснится.

Марго

Вернувшись, я поднимаюсь в номер и плюхаюсь на кровать, заставляя себя дышать. Я чувствую себя в ловушке из-за этого дома, из-за страха перед тестом на беременность, из-за непостоянной любви моего брата, хотя задыхаться и паниковать вовсе не хочу. Мне пришлось сбежать от отстраненных людей в гостиной, скролливших свои телефоны перед телевизором, попивая вино и закусывая. Вчера вечером, когда Рини сказала, что через несколько месяцев у меня родится ребенок, был момент, когда я подумала, будто смогу выкинуть Эйми и Адама из головы и сосредоточиться на нашей с Тедом семье, но мой брат перевернул все вверх тормашками. Он действительно не видит будущего с Эйми, и его нынешнее увлечение – следствие, а не причина. Развод брата кажется неизбежным, и я погружаюсь в отчаяние стремительнее, чем когда-либо. Я хочу, чтобы мой ребенок рос с девочками. Хочу, чтобы на случай, если он окажется моим единственным малышом, они чувствовали себя старшими сестрами.

Если Рини права, третья дочка Адама будет старше моего ребенка меньше чем на два года. Мы, Флинны, стали бы не просто большой семьей, а семьей смешанной, единым целым, обитающим в нескольких местах. Но если брат вылетит за пределы этого круга, если поселится в какой-то унылой квартирке, куда забрать девочек на уик-энд будет проблематично, не говоря уже о вечеринках и семейных сборищах, что будет тогда? Такое будущее кажется мне ужасным и более мрачным для меня, чем для дочерей Адама. Я не смогу управлять всей их логистикой одновременно со своей. К сожалению, я упустила единственный шанс повлиять на Адама. Я не в силах заставить его порвать с Иден, а если ее брак с Риком открытый, то и Рик мне не помощник. Последний вариант – рассказать Эйми – на самом деле полная ерунда. Вот почему Адам рассмеялся: он разгадал мой блеф. А ведь я пытаюсь спасти их, а не уничтожать все на своем пути.

Ветер все крепчает, кажется, что-то белое промелькнуло за окном. Я встаю посмотреть, но снаружи ничего такого нет. Мне нужен знак, который указал бы на выход из лабиринта. Дождь глухо барабанит по стеклу, и мои мысли становятся все мрачнее.

Стоя у окна, я вспоминаю о кухонном лифте. Открываю его и снова вижу карту Таро. В нижней ее части читаю: «ДУРАК». Прежде чем взять карту в руки, я вспоминаю, о чем Рини спросила меня вчера вечером. Была ли перевернута карта?

Я лезу в «Гугл»:

Что означает перевернутая карта Таро?

Ответ таков: ее значение противоположно тому, что у карты в правильном положении.

Я ищу толкование карты «Дурак».

Значение: «Дурак» символизирует начальные стадии. Он неопытен, но удачлив. Не знает, чего ожидать, но полагается на веру.

Ниже дополнение. Вероятно, оно есть под толкованиями всех карт, но вчера я не удосужилась обратить на него внимания.

Правильное положение карты (ключевые слова): Начало, Креативность, Безрассудство, Спонтанность.

Перевернутая карта (ключевые слова): Хаос, Наивность, Недальновидность.

Я вновь обращаюсь к «Императрице».

Правильное положение карты (ключевые слова): Изобилие, Забота, Беременность, Стабильность.

Перевернутая карта (ключевые слова): Семейные проблемы, Финансовые неурядицы, Застой, Нежелательная беременность.

Смысл радикально меняется! Одна карта – и два противоположных толкования. Как такое возможно? Я немедленно должна задать этот вопрос Рини. Это важно.

Я собираюсь покинуть номер, когда в него заглядывает Тед. Вспомнив слова Адама, я втаскиваю мужа в комнату и закрываю за нами дверь. С Рини придется подождать.

– Почему ты не сказал мне, что твой лучший друг состоит в открытом браке?

Тед осторожно подводит меня к кровати и усаживает на край:

– Марго, ты знаешь Рика много лет. Он никогда не был сторонником моногамии, даже задолго до Иден. Разве объявить об этом официально так уж необычно?

– И вы встречаетесь, чтобы подцепить цыпочек? – Тед напрягается, смотрит прямо на меня, и я понимаю, что перешла черту. – Прости.

Тед садится на кровать рядом со мной и берет меня за руку:

– Ты же знаешь, я не таков. Я всегда и всеми силами стараюсь сделать тебя счастливой. Это цель и смысл.

– Да, конечно. – Так и есть, просто мне стало обидно. Показалось, будто Тед больше предан Рику, чем мне, а это похоже на предательство. – Так почему же тогда?..

– Почему я не рассказал тебе об особенностях брака моего приятеля?

– Да.

– Честно говоря, мне нет дела до его похождений, а обсуждать их со своей прекрасной, веселой, обворожительной женой – это сущий идиотизм. – Он целует меня в щеку, и я прижимаюсь к нему. – Я пришел сказать тебе, что Рини приготовила сэндвичи. Для гурманов. Просто изысканные.

– Я не проголодалась, но спасибо.

Тед начинает закрывать за собой дверь, и я окликаю его, чтобы сказать, что люблю его.

– Я тоже тебя люблю, – говорит он, прежде чем замок со щелчком закрывается.

И тут я обращаю внимание, что на комоде в другом конце комнаты стоит ваза с цветами и разложены карточки гороскопов на каждый день. Как только Рини успела все это принести сюда! Она ведь готовила сэндвичи, пока мы с Адамом заклеивали окно. Я беру свою открытку.

Доброе утро, Рыбы! Взгляните на то, что мешала увидеть Вам слепота, но сделайте это с добрым и нежным сердцем. Вы намеренно игнорировали то, с чем раньше не могли справиться. Теперь Вы готовы.

Я ложусь на кровать и закрываю глаза. У меня кружится голова, я чувствую себя потерянной. На меня обрушиваются воспоминания о вчерашнем сеансе.

Рини: В день их смерти с вами произойдет что-то важное. Появится какая-то новая информация или новый взгляд на вещи… Осознание, которое изменит вашу жизнь. Например, прозвучит история, которая отличается от той, что вы рассказывали себе.

Я копаюсь в своей памяти, отыскивая доказательства, которые требовал Адам. Примеры того, как наши родители любили друг друга. Но все, что снова и снова всплывает у меня в голове, – это письменный стол моего отца.

Завершив обучение в юридическом колледже, я решила, что мне нужен старый дубовый письменный стол моего отца. Семнадцать лет он в целости и сохранности простоял на складе. Когда все случилось, мы с братом были слишком малы, чтобы задумываться о мебели и прочих вещах, а наша бабушка была слишком обременена заботами.

Копаясь в ящиках стола, я обнаружила массу важных документов: свидетельства о рождении родителей, их паспорта, карточки социального страхования. Я также узнала, что мой отец собирался развестись с моей матерью. Он заполнил заявление о расторжении брака в штате Нью-Йорк.

Там и в то время для получения развода требовалось доказать вину второй половины, и на выбор предлагались: жестокое и бесчеловечное обращение, отказ от семьи на один год, тюремное заключение на три года или супружеская измена. Штат Нью-Йорк придерживался этой архаичной системы обвинений, не позволяя парам ссылаться на непримиримые разногласия, вплоть до 2010 года. Мой отец выбрал жестокое обращение.

Мне неизвестно, знала ли моя мать о заявлении, а тем более о своей предполагаемой вине, но я могу себе представить, как бы это разозлило ее. По ее мнению, если кто-то из них и был жесток, так это отец. И если кто-то и собирался уйти, так это она. Но развод для моей мамы был неприемлем. На заявлении, которое лежало в столе моего отца, даты я не нашла. Документ мог быть составлен за десять лет до рождения Адама. Или за день до смертоносной аварии.

Разводы не приводят к автомобильным авариям. Я это знаю. Но, честно говоря, у меня возникли вопросы.

1. Следы шин указывают, что машина родителей свернула вправо перед резким поворотом налево, отчего ее и впечатало в ограждение.

2. Моя мать была прижата к дверце машины спиной, хотя боковое положение тела более логично.

3. Мой отец ударился о стойку кузова левым боком, однако на его плечах и обеих сторонах лица было зафиксировано наличие гематом.

Конечно, полицейские не сообщали эти подробности дознания восьмилетним детям. Вероятно, и моя бабушка осталась в неведении. По мнению властей, родителей меня лишил несчастный случай. Но я отыскала эту информацию, когда задалась вопросом, почему мне пришлось расти без мамы и папы. Я не обращалась к Богу, не прибегала к наркотикам. Рациональная оценка – мой способ взаимодействия с миром, поэтому я и стала юристом.

Но что, если, как утверждает Адам, все ссоры, свидетельницей которых я была, являлись не обратной стороной страстной и сильной любви, а выражением глубокой ненависти и ярости?

Возможно, нас отправили к бабушке на тот уик-энд, потому что мой отец планировал сообщить моей матери, что подал на развод. Если так, она узнала, что причиной расторжения брака он назвал жестокое и бесчеловечное обращение. И я вижу, как психика моей матери рушится. Окончательно. Бесповоротно.

Расслабившись в мягкой постели, я даю волю воображению, предчувствуя, что решение моих проблем находится в пределах моей досягаемости. Через несколько минут я всей кожей ощущаю покалывание, волоски на руках встают дыбом, будто я общаюсь с призраками. Лежать больше нельзя.

Я вскакиваю, открываю ноутбук и начинаю печатать. Я пишу рассказ, который прежде не смогла бы прочесть даже под страхом смерти.

Последний день Флиннов

Июль 1997 года

Кэти Флинн не сомкнула глаз этой ночью, хотя вся кровать была в ее распоряжении. Она снова и снова прокручивала в голове события предыдущей ночи. Дети, Адам и Марго, отправились к бабушке, казалось, с радостью, а их с Биллом, по его идее, ожидал уик-энд наедине. Поездка от дома его матери до ресторана прошла нормально. Без ругани, немного натянуто, но нормально.

Билл с аппетитом съел фирменное блюдо из лобстера. Кэти оно показалось одновременно и отвратительным, и вкусным. Билл с завидным удовольствием поглощал морского таракана. Но как только он доел, Кэти поняла: что-то не так. Билл выглядел так, словно половина обеда застряла у него в горле. Он дышал с трудом. Кэти ничего не сказала. Не имея ни малейшего представления о том, что последует дальше, она уже знала, что не хочет этого слышать. Кэти открыла сумочку и подкрасила губы, стараясь не встретиться взглядом с мужем.

– Кэти… – начал он.

Кэти подозвала официантку:

– Еще немного воды со льдом. А потом счет.

– Десерт?

Билл и Кэти отказались одновременно. Это было последнее, о чем они могли договориться.

– Кэти… – снова начал Билл. – Я хочу развестись с тобой.

Облегчение, которое почувствовала Кэти, смехом выплеснулось из ее груди. За последние несколько минут она представила себе дюжину ужасных вещей, которые муж собирается озвучить, когда наконец наберется смелости: он уходит от нее к другой женщине, он уходит от нее к мужчине, позвонила его мать и сообщила, что с одним из детей что-то случилось, он потерял работу и банк конфисковал его имущество. Услышанное даже не являлось угрозой. Это была шутка.

– Да ну? – произнесла Кэти. – А я хочу мужа, который станет обеспечивать свою жену и двоих детей.

– Ты это о чем? – спросил Билл.

– О том, что мы не всегда можем получить то, что хотим.

Билл скомкал салфетку и положил ее на стол. Они встали и молча направились к машине. Кэти шла впереди.

– Мне кажется, ты понимаешь, что я говорю всерьез, – сказал Билл, когда они благополучно выехали на шоссе. – Я заполнил заявление. Копия у моего адвоката. Он подаст документы в понедельник.

Кэти ничего не ответила. Она терпеть не могла ссориться в машине. То, как их слова эхом отдавались в маленьком пространстве, поражало ее. И сводило с ума.

Дома, прежде чем Кэти смогла возобновить разговор, Билл схватил свою подушку и заперся в комнате для гостей. И теперь Кэти лежала без сна, ее тело требовало отдыха, а разум бушевал. В восемь утра она услышала, как Билл возится на кухне. Ей стало интересно, долго ли он ждал, когда она спустится и приготовит ему завтрак. Он подал на развод, но, она готова поспорить, без ее яблочных голландских блинчиков и бекона жизни не представляет.

Билл так и не позвонил ей. Кэти поняла, что он ушел, когда услышала шум машины на подъездной дорожке. Должно быть, он действительно верил, что все кончено. Продвигался к финалу. Написал заявление, обсудил его с адвокатом, убедился, что дети у его мамы, сообщил новость в общественном месте. Потратил много сил на планирование и эмоции. Ему на самом деле потребовалось немало мужества просто для того, чтобы он смог произнести фразу: «Я хочу развестись с тобой».

Полчаса спустя Кэти услышала, как внизу медленно открывается дверь гаража. Она бросилась вниз по лестнице, влетела в кабинет мужа и уселась в его кресло. До нее донесся запах крепкого кофе и дешевой яичницы из местной сети, где, должно быть, завтракал Билл. После первого же приема пищи он решил, что справится и без нее.

– Билл, ты же знаешь, я отказываюсь признавать саму мысль о разводе, – начала Кэти, как только муж переступил порог кабинета.

– К счастью, разводы признаны законом. Принимаешь ты процедуру или нет, значения не имеет.

– Это непродуманное решение, Билл.

– Я мечтал об этом годами. Я почти месяц обсуждал это с адвокатом. Кэти, ты несчастна. Я несчастен.

– Ты преувеличиваешь, мы просто люди среднего возраста.

– Так жить нельзя, – заявил Билл.

Кэти всерьез полагала, что брак люди заключают навсегда, и потому, когда Билл сделал ей предложение, потребовала подтверждения. И он сказал, что поступит правильно перед Богом и их семьей. Ведь все настроены оптимистично, когда молоды и влюблены. Кэти поверила ему. Надевая кольцо ей на палец, Билл обещал: «Пока смерть не разлучит нас».

И потому теперешнее желание мужа расторгнуть брак, его решимость довести дело до конца потрясли Кэти своей неожиданностью. Можно ли подготовиться к тому, что никогда не принимал в расчет?

– Пора забирать детей, – напомнила Кэти.

Она надеялась выиграть немного времени и собраться с мыслями. Найти убедительные аргументы против. Поездка в город – идеальная отсрочка.

Билл схватил ключи с крючка и выскочил за дверь. Кэти ускорила шаг, чтобы лишить мужа преимущества, и захлопнула пассажирскую дверцу еще до того, как он успел обойти машину и проделать все, что полагалось, то есть распахнуть перед супругой ту самую дверцу и аккуратно закрыть ее, когда она сядет.

Кэти ожидала, что по дороге в город почувствует себя победительницей. По крайней мере, немного отдохнет от безумной атмосферы, царившей в доме. Билл не смог бы вести свои возмутительные речи ни при своей матери, ни при детях. А до того ему, скорее всего, пришлось бы выслушать ее, ведь езды-то сорок пять минут.

Но в машине было душно. Кэти открыла окно, и вой ветра ударил ей в уши. Это взбесило ее. Почему ей не хватает воздуха?

Она посмотрела в окно на знакомую извилистую дорогу, на пышные зеленые деревья и с усилием выдохнула:

– Я борюсь за нас, за нашу семью. Я борюсь за тебя, Билл.

Билл, не произнося ни слова, свернул на Со-Милл-Ривер-парквей, а потом обронил:

– Я хочу быть счастливым, Кэти.

Сзади просигналил белый автомобиль с тонированными стеклами. Билл включил поворотник и перестроился в правый ряд.

– Я тоже этого хочу. Ради нас обоих, – ответила она.

Билл отвлекся от дороги и взглянул на нее. Покачал головой. Слева слишком близко проехал минивэн, Билл притормозил, а когда минивэн рванулся вперед, перестроился в левый ряд. И не нажал на сигнал.

Поерзав на сиденье, Кэти повернулась к мужу. И не стала привычно жестикулировать, а обратилась к нему всем своим телом:

– Наша жизнь может измениться в лучшую сторону. Признаюсь, в последнее время я была не в лучшей форме. Ты тоже. Но дети становятся старше. Почему бы нам не уехать куда-нибудь на несколько дней?

Кэти, на ходу придумывая аргументы, уже начала злиться, но ей казалось, она близка к тому, чтобы найти то, что сработает. То, что избавит Билла от этой глупой идеи о разводе. Исправит все.

– Отпуск нас не излечит, – сказал Билл.

– Нет, но это только начало. Это шанс восстановить отношения. – Билл покачал головой, но Кэти еще только начала. – А после отпуска мы могли бы попробовать терапию. Запланируй секс раз в неделю. Ты не можешь так просто от нас отказаться. Ты не можешь этого сделать. Мы поедем на Антигуа. Помнишь ту поездку?

Глаза Билла наполнились слезами. Он открыл рот, собираясь что-то произнести, но не сумел выдавить ни слова, потом попытался объясниться снова:

– Я тебя больше не люблю. И ненависти не испытываю. Между нами ничего не осталось. Совсем ничего.

В ответ Кэти хотелось закатить глаза, и она отвернулась к окну. Любовь. Ненависть. Да Билл бы не различил крайности любви и ненависти, даже если бы они влепили ему по пощечине. Он просто повторял слова. Слова, которые говорили другие люди. Слова, которыми оправдывали войны. А Кэти умела чувствовать. Любовь – когда Билл пытался рассмешить ее глупым танцем. Ненависть – когда он пил каждый вечер, помня, что они оба выросли с отцами-алкоголиками. Кэти чувствовала все это, а Билл неустанно стремился к чему-то другому.

Все, что Кэти когда-либо слышала, – это то, чего хотел Билл. Чего ему не хватало. Кто его обманывал. Чего ему не досталось, чего он заслуживал. Билла не интересовало, чего хотела Кэти. И что лучше для детей – тоже. И тем более – что правильно, а что нет. Значение имели только желания Билла, и точка.

Он искоса взглянул на жену и, когда они выехали на прямую дорогу, прибавил скорости.

– И что же мне теперь делать? Мучиться всю жизнь, потому что ты не хочешь, чтобы я уходил? – спросил Билл.

Он явно не умел читать мысли, но Кэти оценила его старания. И попыталась объяснить, поскольку единственное, чего она хотела, – это чтобы Билл приложил хоть немного усилий.

– Нет, я не прошу тебя остаться и страдать. Я говорю: не уходи, хотя все плохо. Мы сумеем все исправить. Мы слишком долго были вместе, чтобы опустить руки.

– Проблема в том, что слишком долго. Чем дольше гниет мусор, тем хуже он пахнет.

Кэти медленно кивнула и повернулась на сиденье лицом вперед.

Билл прав: со временем вонь от мусора только крепнет. Но когда она осмыслила эту метафору, ее сердце бешено заколотилось.

Он назвал меня мусором? По этой аналогии мусор – это наш брак. Но себя Билл к этому мусору не причисляет, так что на самом деле это означает, что мусор – я.

Кэти почувствовала головокружение. Она попыталась сосредоточиться на маячившем вдали горизонте. Деревья помогали ей дышать, но проносились мимо слишком быстро. Она не видела ничего, кроме размытого зеленого пятна. Ей не за что было ухватиться.

Он назвал меня гниющим мусором.

И больше ничего не говорит. Не отступает. Не произносит новые слова, на которых я могла бы сосредоточиться.

Кэти могла думать только о том, что она мусор. Эта мысль поглотила ее с такой силой, что она почувствовала исходящий от ее тела запах. Гниющий мусор.

У нее начала чесаться кожа головы, но руки были словно парализованы, приклеены к бокам. Ей никак не удавалось хотя бы притронуться к волосам, и зуд усилился. Она попыталась как бы невзначай потереться об окно, но голова только скользила по стеклу. Она вытянула шею, пытаясь достать до верхней части механизма ремня безопасности, чтобы почесаться и унять зуд. Это немного помогло. Почему же руки не двигаются? Кэти посмотрела вниз и увидела, что ее ладони сжаты в маленькие твердые кулачки.

Я – мусор.

Кэти всем телом повернулась к Биллу, вглядываясь в этого неожиданно ставшего незнакомым человека. И внезапно он превратился в нечто иное. В животное, которое роется в мусоре. Енот или опоссум с глазами-бусинками? Она прижалась спиной к окну и хотела крикнуть ему, чтобы он убирался прочь. Но, зная, что любые ее слова не имеют никакого значения, она подтянула колени к груди и резко выпрямила ноги.

Не успев сообразить, что произошло, Кэти услышала, как голова Билла ударилась о стекло. И снова повторила движение.

Эйми

Во время нашей веселой дегустации концентрация адреналина в крови зашкаливала, но потом атмосфера разрядилась. Адам, Иден и я развлекались в игровом зале, выпивая все, что попадалось под руку, но в конце концов это наскучило и стало раздражать. Адам задремал, я принялась просматривать соцсети. Тарелки и стаканы громоздились друг на друга. На заднем плане непрерывно работал телевизор, транслируя сводки погоды, из-за чего у меня разболелась голова. Я приняла две таблетки ибупрофена и растолкала свое второе дыхание.

Еще по пути сюда я решила, что если прошлое будет преследовать меня в этой поездке, то это должно быть хорошее прошлое. До того как я стала матерью и научилась мириться с домашним беспорядком, я любила весело проводить время. Своего рода порождение хаоса, этакая девочка-катастрофа. Под алкоголем. Всегда в центре событий, всегда слишком громко кричу, слишком буйно хохочу и готова на все, лишь бы у свидетелей отвисла челюсть. И вот теперь, запертая в этом огромном викторианском доме, под рев бури за окном я призываю на помощь необузданную девчонку, которая живет во мне. Она знает, как превратить унылые посиделки в зажигательную вечеринку.

Я приношу вниз блютус-колонку для душа и включаю свой свадебный танцевальный микс: The Killers, Walk the Moon, Нил Даймонд и Бейонсе. Пока звучит «September», я зову Рини, надеясь, что она оценит астрологический намек в песне группы Earth, Wind & Fire. Но она не показывается.

Марго покидает свой номер ради партии в бирпонг[16] на роскошном обеденном столе, и Адам, Иден, Фарах, Джо или я перестаем танцевать только для того, чтобы по очереди посоревноваться друг с другом. Рик и Тед сидят в сторонке, держа по пачке наличных в каждой руке, и выдают по сотне баксов каждому, кто рискнет съесть завалявшийся вонючий сыр, выпьет вино из плевательницы или будет целоваться, высунув язык, шестьдесят секунд подряд. Я почти убеждаю Марго попробовать проделать это, но она заявляет, что якобы недостаточно пьяна. И мы рядышком плюхаемся на диван с бокалом вина в руке.

– Сегодня я не выложила ни одной фотографии, – говорю я.

– Неужели? Ты ведь постоянно снимаешь.

Марго права. Я никогда не расстаюсь с телефоном, с разнообразных ракурсов тысячью разных способов запечатлевая один за другим моменты жизни ради одного-единственного идеального снимка.

– Но для соцсетей нет ничего подходящего.

– Потому что это не бренд? – уточняет Марго.

Я пожимаю плечами, обнаруживая, что я сама какая-то не такая.

– Тебе не кажется это место странным? Со мной происходят непонятные вещи.

– Безумное совпадение! Когда нас закрутило в машине и я потеряла сознание, у меня было видение.

– Видение?

– Настал конец света, шел кровавый дождь, и я была оленихой. Мой брат был оленем. Ты была оленихой. Мы все были оленями.

Я тронута тем, что появилась в видении Марго о конце света, хотя собственная реакция меня удивляет. Мы сидим, взявшись за руки, и на мгновение мне кажется, что вернулись старые добрые времена.

– Именно об этом я и говорю. С тобой когда-нибудь случалось что-то подобное до того, как ты приехала сюда? – (Марго качает головой.) – Может, это место так влияет?

– Почему тебя это занимает? Что-то случилось? – отвечает она вопросом на вопрос.

Я делаю глоток и перехожу к делу:

– Сегодня утром, когда я возвращалась с пробежки, мне показалось, что кто-то стоит на башенке. Я сделала снимок, но на нем никого нет. Это был призрак? – Я показываю Марго последнее изображение в фотогалерее своего смартфона.

– Наверное, это из-за тумана, я едва вижу дом, – говорит она.

– Ты всегда находишь рациональное объяснение странным вещам. Я не удивлена.

– Знаешь, еще в первую ночь я услышала непонятные звуки, будто в доме обитают привидения! А потом обнаружила, что тут в стенах спрятана целая система кухонных лифтов. Вероятно, это были просто уборщики. Или повара. А если тебе очень хочется пощекотать себе нервы, вообрази, что эти звуки издавало бездомное животное, которое банально заблудилось в переходах.

Я пытаюсь представить себе целый лабиринт тоннелей в стенах, не таких, как в наших прачечных в Саутгемптоне, а что-то более сложное, пригодное для доставки в номера еды, цветов, простынь и полотенец, не беспокоя постояльцев.

– Ладно, расскажу тебе кое-что поинтереснее. Я нашла карту Таро в кухонном лифте. На самом деле две. И когда рассказала об этом Рини, она удивилась и заявила, что картами не пользуется, – добавляет Марго.

– В самом деле? Иден говорила, что нашла карту Таро на полу своей спальни.

– Иден?.. – разочарованно тянет Марго: вероятно, ей хотелось бы оказаться единственной, кто получал магические послания. – А ты?

– Нет, ничего, кроме гороскопов.

– Хочешь взглянуть на кухонный лифт? – спрашивает Марго.

– Сейчас?

– Пойдем поохотимся на привидения! – Марго тянет меня за руку, и мы пробираемся в кладовую рядом с кухней.

Мы ждем, слушая «Kiss Me», исполняемую Sixpence None The Richer, и притворяясь, что ищем закуски, на случай, если кто-нибудь заглянет. Убедившись, что все тихо, Марго кладет ладонь на стену и сильно нажимает. Открывается прямоугольник.

– Круто!

– Забирайся, – предлагает Марго.

– В самом деле? Ты думаешь, он меня выдержит?

– Конечно. Но чтобы залезть, тебе придется пригнуться.

Хотя здесь нет зрителей, это именно тот дикий поступок, который Эйми, еще не родившая ребенка, совершила бы не задумываясь.

– Подержи мое вино, – прошу я.

Я усаживаюсь на полку-прилавок, опускаю ноги в кухонный лифт, забираюсь туда и, развернувшись, устраиваюсь на его дне, скрестив ноги. Мы с Марго хихикаем, как третьеклассницы, играющие в прятки на перемене.

– Сфотографируй меня! – восклицаю я.

Однако, сунув руку в карман, я обнаруживаю, что телефона там нет. Должно быть, я оставила его в гостиной, где все еще продолжается танцевальная вечеринка.

– Подбери колени, я закрою дверцу и отправлю тебя покататься, – говорит Марго.

– Покататься? – широко раскрыв глаза, спрашиваю я. – Ты думаешь, что сможешь управлять этой штукой?

– Конечно. Я ведь как стеклышко. Ну, выпила пару бокалов, но ты же знаешь, мы пытаемся завести ребенка. Я не хочу переусердствовать.

Раньше я думала, что Марго использовала свое «я недостаточно пьяна» в качестве отговорки, поскольку и представить себе не могла, что человек, застрявший в этом доме с бесконечными бутылками вина, способен не напиться, и все же теперь, когда мы одни в тихой каморке, я понимаю, что она говорит правду. Я вижу ясность в ее глазах и слышу силу в ее голосе. Я доверяю ей, поэтому киваю и подтягиваю колени к груди. Марго медленно прикрывает дверцу и сильно нажимает на нее, чтобы та встала на место. Она говорит со мной через деревянную панель:

– В стенках дома целая куча проходов, но для маневрирования используется только один джойстик. Я не буду усложнять себе задачу и отправлю тебя в свой номер, он прямо над нами.

– А потом я появлюсь на площадке верхнего этажа – и никто не узнает, как я туда попала! – воодушевленно визжу я.

Марго стучит по панели, а я жду, когда лифт сдвинется с места.

– Подожди-ка, я двигаю джойстик, но ничего не происходит. Где-то должна быть кнопка, запускающая мотор, – бормочет Марго.

Я терпеливо жду и смотрю вверх и вниз. Внизу темно, но сквозь щели наверху пробивается свет. Я вижу две веревки, свисающие посередине шахты. Внезапно раздается громкий рев, и лифт сотрясается. Я упираюсь руками в стенки, чтобы сохранить равновесие.

– Я нашла кнопку! – радуется Марго. – Но ее нужно постоянно держать в нажатом состоянии. Я слишком быстро отпустила, вот почему ты никуда не уехала.

– Хорошо, – говорю я, отмечая, что внутри становится теплее. – Как будешь готова, так и покатаемся.

Марго снова нажимает на кнопку, и лифт резко дергается. Я начинаю медленно подниматься.

– Похоже, грузоподъемность этой штуки несколько преувеличена, – сообщаю я.

Марго либо игнорирует меня, либо не слышит из-за шума мотора.

Я смотрю вниз и через щель между лифтом и шахтой вижу часть ее рубашки и верх брюк. По-моему, это так весело. Кухонный лифт резко останавливается.

– Марго? – (Тишина.) – Марго?!

– Извини, палец устал! Не так-то просто нажимать на эту кнопку. Переключаюсь на большой палец.

Марго не стала бы так легкомысленно относиться к запускам и остановкам, если бы знала, что каждый раз, когда она нажимает на кнопку, я ощущаю себя как зернышко попкорна в микроволновке. Вся коробка лифта дребезжит и трясется. Я чувствую, что одновременно и заперта в тесном пространстве, и опасно, с риском отправиться в свободное падение, подвешена. Секунды идут, и веселье улетучивается вместе с кислородом.

Мотор снова оживает, и я вижу, как надо мной на дюйм приближается огонек в комнате Марго. Я начинаю считать секунды про себя. Восемь, девять, десять… Кухонный лифт останавливается. Я оказалась перед прямоугольной дверцей, но открыть ее не могу. Я прижимаю ладони к деревянной панели, но она не поддается. Я пытаюсь нащупать в темноте какую-нибудь защелку или ручку, но там ничего нет.

– О, Марго! У нас проблема. Похоже, эти дверцы не открываются изнутри.

Снова воцаряется тишина.

– Марго?! – зову я, на этот раз немного громче, вряд ли она издевается надо мной, но, возможно, я приняла нашу совместную пьяную вечеринку с танцами ближе к сердцу, чем она. – Марго, надеюсь, это не дурацкий розыгрыш. Марго, мне страшно!

Салонный фокус провалился. Но я хочу выбраться из лифта, и мне все равно, кто мне поможет.

– Марго! – кричу я и слышу, как в шахте раздается щелчок.

Краем глаза я замечаю какое-то движение вверху. Надо мной есть еще одна прямоугольная дверь. Она, должно быть, ведет на чердак, где хранятся припасы.

– Эй, отзовитесь!

Я осматриваю шахту, но никого не вижу. И звуков больше нет. Это была Рини или привидение? Радость, которая наполняла меня в кладовой, исчезла, а навязчивое напряжение вернулось.

Отчаянно вопя, я принимаюсь колотить по дверце. Мгновение спустя она распахивается в комнату Марго, и я вижу, как в коридор выскальзывает темноволосая женщина. Рини?

– Подождите! – кричу я.

Намереваясь броситься следом, я выбираюсь из лифта и тут же падаю на пол рядом с кроватью Марго. Правое бедро совершенно онемело. Мурашки жгут, словно крапива. Я цепляюсь за стул и поднимаюсь, опираясь на него, как на костыль. Я решаю пуститься в погоню, но тут замечаю записку. Она написана от руки торопливым куриным почерком:

Вас тут быть не должно.

– Эйми? – Марго открывает дверь в спальню.

Я массирую ногу.

– Почему ты так долго?

– Тед поймал меня внизу. Ему взбрело в голову танцевать со мной под «Watermelon Sugar». Как ты?

– Посмотри. – Я показываю Марго записку.

– Это предупреждение держаться подальше от кухонных лифтов?

Мне хотелось бы в это верить, но даже я не настолько безумна. Хотя записка лежала на столе в комнате Марго и Теда, что-то подсказывает мне, что она написана для меня. Именно это послание транслировала мне моя интуиция весь уик-энд. К сожалению, сейчас, когда шторм запер нас в «Звездной гавани», поделать ничего нельзя. Я застряла в этом доме с чем-то или кем-то, кто не хочет, чтобы я была здесь. И оно или он становится все смелее.

Рини

Вчера вечером мероприятие «Мужчины Луны» не принесло мне желанных открытий, но у меня созрел новый план. На этот раз мне придется обойтись без намеков и полутонов, убеждая себя, что всегда есть завтра. Я собираюсь достигнуть цели, ради которой принимаю его здесь, и не остановлюсь, пока не добьюсь своего.

Заворачивая за угол по пути из своего личного кабинета, спрятанного наверху, во втором крыле, я натыкаюсь на Рика и Иден. Они стоят очень близко друг к другу, лицом к лицу, и держатся за руки. Атмосфера интимная, но напряженная.

– Я и не подозревал, что мне нужна именно такая женщина, – говорит Рик.

– Я собираю всех внизу. Хочу предложить одну интересную игру, – сообщаю я.

– Групповую игру? – уточняет Иден.

– Да, я провожу ее с гостями, которые предпочитают получать астрологические откровения в компании, поскольку у них тогда остается больше свободного времени.

– Можно сначала я кое о чем спрошу вас? – задает вопрос Рик.

– Не нужно втягивать ее в это. Это касается только нас, – возражает Иден.

– Я описывал откровение, которое снизошло на меня вчера вечером на мероприятии «Мужчины Луны». Оно объясняет, почему лично меня привлекают нетрадиционные отношения.

– Она знает о нашей ситуации, – смущенно бормочет Иден.

Она опускает взгляд, понимая, что на сеансе щедро поделилась со мной информацией. Мне известно, что у Иден тайный роман и она жаждет моногамии с этим новым мужчиной. Ей невдомек, что я видела ее и Адама на лужайке позже тем же вечером. Но в любом случае я бы никогда не предала ее доверие. Это ее судьба, а не моя.

– Она также знает, почему я собираюсь попросить тебя пересмотреть свои взгляды, – говорит Рик Иден.

Мы обе смотрим на него, но мне никак не удается связать воедино все запросы.

– Каков главный принцип полиамории? – спрашивает Рик.

– Взаимодействие, – отвечает Иден.

– И что особенно важно – согласие обеих сторон, – добавляет Рик.

Кажется, я начинаю понимать.

– Однажды, давно, девушка сказала мне, что согласия не давала. У нас с тобой нет ничего недосказанного. Мы откровенны и честны друг с другом и с любым потенциальным третьим партнером. Ничего не подразумевается. Все ясно.

– Я не понимаю, при чем тут прошлое, какая-то девушка, – заявляет Иден.

– Я пришел в ужас, когда услышал, что она именно так восприняла нашу интимную встречу. Просто испугался. Я ведь не насильник, Иден.

– Знаю. Конечно, я это знаю.

– С тех пор всю свою сознательную жизнь я полагаюсь на явное согласие, будто количество встреч по взаимной договоренности способно стереть ту единственную, на которой у меня ее не было.

– Это действительно имеет смысл с психологической точки зрения, – вставляю я, напоминая им, что наблюдаю за этим очень нежным интимным процессом.

– Что, если мы попробуем моногамию? – прямо спрашивает у Иден Рик.

Ее лицо озаряется.

– Ты уверен?

На нашем сеансе Иден призналась, что выбирает между двумя мужчинами, один из которых олицетворяет уже принятые ею решения, а другой – обещание на будущее. Ей, как и мне, даже в голову не приходило, что один и тот же мужчина может оказаться и тем и другим.

– Знаешь, не могу сказать, что я сидел и обдумывал проблему, решение пришло ко мне внезапно, как… – Вспышка молнии озаряет небо за окном, и мы втроем поворачиваемся, чтобы посмотреть, как исчезает эта красота; через две секунды раздается раскат грома. – Вот именно так, – заканчивает Рик.

– Мне кажется, это подходящее знамение, чтобы спуститься вниз и собрать остальную компанию для нашей маленькой дружеской игры. Предлагаю вам начать, – говорю я.

Я спускаюсь по главной лестнице в гостиную, где полным ходом идет танцевальная вечеринка. Никто не замечает, как я пересекаю комнату и беру поющую чашу. Быстро постукивая по ней кончиками пальцев, я объявляю:

– Я подумала, что пришла пора предложить всем вам увлекательную астрологическую игру.

Рик и Иден, прижавшись друг к другу, устраиваются посередине дивана. Эйми выключает музыку, и все остальные подтягиваются в гостиную.

– Черт возьми, что такое?! – взрывается Адам.

Он почти кричит, будто отказываясь принять, что музыка смолкла. Иден бросает на него быстрый, неуловимый для тех, кто не в курсе связывающих их отношений, взгляд. Адам приходит в себя и, все еще раздраженный, занимает один из стульев.

– Эту игру я предлагаю гостям, которые выбирают групповые чтения гороскопов.

– Правда или вызов? – угадывает Тед, его голос заплетается на «д» в слове «правда».

– Почти. Эта игра называется «Судьба или свободная воля». Я спрошу вас о каком-нибудь важном событии в вашей жизни, и вы ответите, считаете его вызванным судьбой или свободной волей. Я загляну в ваш гороскоп и сообщу вам, какие силы были задействованы.

– О, звучит забавно, – произносит Марго. – Можно я начну?

– Вообще-то, Иден и Рик пришли первыми, так что я прошу вас уступить им. Итак, ваша встреча – судьба или свободная воля?

– Судьба, конечно, – отвечает Рик.

– Когда это произошло?

– Четвертого июля две тысячи двадцатого года.

– Во время пандемии и ретроградной Венеры в Близнецах… Для вас обоих это два убедительных аргумента в пользу свободы воли.

– Значит, это не предопределено? – удивляется Рик.

– Значит ли это, что мы не должны быть вместе? – спрашивает Иден.

– Это значит, что случайной была ваша встреча, но соединение ваших душ все равно может быть предначертано судьбой, – говорю я. – Родственные души не могут не скучать друг по другу. Вселенная будет продолжать пытаться свести их, пока они не сделают все правильно.

Я смотрю на Адама. На его лице появляется гримаса. Ему не нравится, что я поддерживаю его нынешнюю девушку, ту, что уходит от него. Пришло мое время нанести удар.

– Адам, вы отказались обсуждать со мной свою звездную карту, что, очевидно, является проявлением вашей свободной воли, но у меня есть особый вопрос, на который вам суждено ответить в эти выходные.

– А когда же я? – ноет Марго.

Я сую руку в карман и включаю диктофон:

– Судьба или свободная воля привела к тому, что в вас влюбилась самая преданная поклонница вашего творчества?

– В него влюбилась самая преданная его поклонница… Так ты сказала? – повторяет Эйми, в запале переходя на «ты». – Я так и знала! – Она вскакивает с дивана и выбегает из комнаты.

Несмотря на рев и грохот бушующей за окнами грозы, ее топот и проклятия эхом разносятся по дому. Эйми возвращается с кипой романов в руках. Когда она кометой подлетает к дивану, часть книг с глухим стуком выпадает из ее рук, образуя своеобразный хвост. Я не понимаю, в чем дело, мой момент уже ускользнул от меня.

– Это ты! Ты пытаешься украсть моего мужа! – орет Эйми. – Ты оставила мне записку, в которой говорится, что меня не должно здесь быть. Я стою у тебя на пути.

– Что? Нет. Эйми, вы все неправильно поняли.

Она явно не в себе. И срывает мой план своей проекцией!

– Я заметила эти книги в библиотеке. Думала, Адам будет очень рад. «Рини – поклонница твоего творчества». Как и тысячи других женщин. У меня не сложилось.

– О чем вы говорите? – недоумеваю я. – Это романы Одры Роуз.

– И ты самая преданная его поклонница. Я поняла. Не обращайся со мной так, будто я тупая.

Голос Эйми становится все громче, она роняет стопку романов Одры Роуз на деревянный пол. Хватает одну книгу и, вырвав несколько страниц, подбрасывает их в воздух, как конфетти. Адам молчит. Марго из другого конца гостиной пристально смотрит на своего брата. Интересно, о чем она думает. Что она знает.

– Я должна была догадаться, – чуть тише говорит Эйми, – едва увидела твою фотографию. Твое лицо показалось мне знакомым. Я, скорее всего, видела тебя в нашей городской квартире. Ты сбежала из теплой постельки до того, как жена вернулась домой.

– Нет, Эйми, это неправда. – Я качаю головой.

– Конечно, ты газлайтила меня. И на сеансе пыталась проделать то же самое. Убеждала, что если я потеряю Адама, то, возможно, обрету что-то лучшее! Хотя на самом деле ты просто хотела, чтобы я исчезла. – Эйми хмыкает, вырывает еще несколько страниц и в ярости сжимает их в кулаке.

– Адам! – зовет Марго.

– Эйми, подождите. Мое лицо вам может быть знакомо. Отчасти. Потому что меня вы никогда прежде не видели. Но… самой преданной поклонницей Адама была его студентка. Моя сестра.

– Твоя сестра? – повторяет Эйми.

– Энди, – говорю я.

Все в комнате смотрят на Адама, кроме Иден, которая старательно изучает дно своего бокала. Адам выглядит искренне смущенным, и я вспоминаю.

В колледже она хотела начать все сначала. И планировала взять свое настоящее имя.

– У него был роман с моей сестрой Мирандой.

Адам

Я не смог бы придумать более идеальный выход из образовавшегося за последний день бардака, чем тот, что приготовила для меня Рини. Десять минут назад я поднялся в наш с Эйми номер и, стоя за углом, услышал, как Иден воссоединяется со своим мужем. Сцена была милой – после немного грустной предыстории она переросла в полноценное признание в любви, – но повергла меня в панику. Если бы я бросил Эйми, а Иден, как и вышло, не рискнула расстаться с Риком, то я остался бы один. Но это невозможно. Немыслимо. Невыносимо. Но теперь у меня есть шанс воссоединиться с Эйми по-настоящему. Я склонялся к этой идее, но судьба приняла решение за меня.

Глядя на Рини, я тоже испытывал жутковатое ощущение дежавю. Но на самом деле она совсем не похожа на свою сестру, так же как и наши дочери Дилан и Клара мало похожи друг на друга. Теперь понятно, какого признания Рини пыталась добиться на мероприятии «Мужчины Луны», заранее сообщив, что у меня имеются неоплаченные долги десятилетней давности. Вся эта ее затея – сущий фарс.

– Не позволяй этой женщине забивать себе голову, – прошу я Эйми. – Мира – устаревшая новость. Мы уже проходили через это.

Я обнимаю Эйми и целую ее волосы, лоб, шею. Я повторяю, что люблю ее. Так сильно люблю. И, обнимая Эйми, прикасаясь к ней, чувствую, что пронизывающий страх одиночества и злость на Иден исчезают. Возможно, наш роман и должен был быть скоротечным, возвращающим нас к нашим законным партнерам.

– Эйми, ты единственная, кого я люблю. Благодаря тебе я стал лучше. Ты всегда была единственной. – (Эйми поднимает на меня взгляд, ища в моем лице поддержки.) – Да, у нас были трудные времена. Но я никогда, ни на йоту не переставал любить тебя.

Это не ложь. Скорее, преувеличение. Но я действительно верю, что люблю Эйми больше всего на свете. Вероятно, именно поэтому я подсознательно выбрал Иден с ее открытым браком. Я искал утешения, полагая себя плохим мужем и отцом, тогда как Эйми, сосредоточившаяся на потребностях девочек, игнорировала свои собственные. В реальности я не собирался разрывать наши отношения. Я ошибался.

– И теперь я вижу, как сильно ты все еще переживаешь. – Я указываю на измятые, порванные страницы, валяющиеся у моих ног, – наглядное свидетельство охватившей Эйми ярости. – И понимаю, что наши отношения – не только видимость в социальных сетях. Этот всплеск эмоций – все, чего я когда-либо хотел. Я боялся, что ты больше никогда не подаришь мне его.

Я провожу большим пальцем по высохшим слезам на ее лице.

– В самом деле? Ты думаешь, у нас снова все может быть хорошо? – спрашивает Эйми тихим и нежным голосом.

Я киваю, глядя в ее прекрасные голубые глаза.

– Действительно? – уточняет Марго – ее голос тверд, но полон надежды.

Она тоже этого хочет, хотя несколько часов назад я убеждал ее, что это невозможно.

– Именно так, – подтверждает Иден.

Я оборачиваюсь и вижу Иден в безопасности, в объятиях Рика. Она сияет и не хочет раскрывать, что нарушила правила и предала мужа, так же как и я не хочу признавать, что роман десятилетней давности, о котором говорит Рини, был не единственным.

– Не у всех историй счастливый конец, – роняет Джо, глядя в другой конец гостиной, где сидит Фарах.

– Эй, Рик, пни Теда, – говорю я.

Рик подталкивает локтем Теда, который отключился на стуле по соседству. У него еще и похмелья нет, он пьян в стельку. Но это не имеет значения. Мне нужны зрители. Я опускаюсь на колени:

– Эйми, ты выйдешь за меня замуж?

– Что? – спрашивает она.

– Выходи за меня замуж снова и снова. Позволь мне вернуть свою любовь и преданность тебе с этого момента, пока смерть не разлучит нас.

Сверкает молния, грохочет гром.

– Извините, это трогательно, но мне есть что вам сказать, – роняет Рини. – Я еще не закончила.

– Почему вы встреваете в наш разговор? – спрашиваю я, раздраженный тем, что она портит мне настроение.

– Потому что это мой дом.

– Верно, мы в вашем доме. А вы настоящий астролог? Как мы с женой понимаем, вы всего лишь преследовали собственные цели на своих так называемых сеансах…

– Прекрати немедленно! – кричит Марго, останавливая мою тираду против Рини; сестра жмурится и прижимает ладони к голове, будто от напряжения та может взорваться. – Я больше не в силах это выносить!

Я пристально смотрю на нее, но она не смотрит на меня. Она же не собирается испортить элегантную концовку моей истории? Лучше бы ей заткнуться. Я убью ее, если она мне помешает.

Марго

В гостиной царит такая же сумятица, как у меня в голове.

Эйми стоит и тупо смотрит на своего неверного мужа, не зная, что сказать или как поступить в ответ на его второе предложение руки и сердца. Выпавшие из ее рук романы Адама соединяют библиотеку с гостиной, валяющиеся книги похожи на слезы великана. Джо и Фарах печальны, будто внезапно, на свадьбе, осознали, что навсегда останутся одиноки, а Иден и Рик выглядят счастливыми адептами потенциальной радости моногамии. Что происходит?

– Прекрати немедленно! – кричу я. Коварные недомолвки, внезапные откровения, сомнения, ложь. – Я больше не в силах это выносить!

Мне нужен свежий воздух. Через раздвижную стеклянную дверь я выхожу на улицу, под дождь. Борясь с ветром, я пересекаю лужайку, вода бисеринками оседает на моих волосах и свитере. Я добираюсь до причала и сажусь, скрестив ноги, на деревянные доски. Драма «Шторм» кажется студенческой постановкой по сравнению с теленовеллой «Внутри».

Рини – лгунья? Могла ли она подделать все эти восторженные отзывы? Значит ли это, что я не беременна? Я отчаянно хочу немедленно воспользоваться медицинским тестом, чтобы установить, во что стоит верить, а во что нет.

А что происходит с Адамом и Эйми? Несколько часов назад Адам убеждал меня, что их брак распался и не подлежит восстановлению, теперь же жаждет возобновить отношения. Брат просто морочил мне голову или его великая любовь к Иден оказалась огромной ошибкой, как я и подозревала с самого начала?

Должна ли я верить в то, что Рини высмотрела на моей звездной карте, чтобы мое желание сбылось? Или это все равно было бы правдой, если бы мы не приехали сюда на уик-энд?

Имеет ли значение то, чего хочу я?

Словно в ответ на мой вопрос, из ниоткуда раздается раскат грома. У меня такое ощущение, будто из воздуха выкачали весь кислород и мне больше нечем дышать.

Согнувшись, чтобы противостоять порывам ветра, ко мне подходят Фарах и Эйми.

– Как ты? – спрашивает Фарах, я мотаю головой. – Где болит?

Я показываю на горло и грудь.

– У тебя приступ паники?

Я пожимаю плечами.

Появляется Адам и обнимает Эйми. Кажется, он не может находиться вдали от нее ни секунды.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Адам, сходи в дом и принеси бумажный пакет, чтобы Марго могла дышать в него, – командует Фарах.

– Бумажный, в такую погоду? Не пластиковый?

– Если хочешь задушить сестру, тащи пластиковый.

– Может, нам просто отнести ее в дом? – предлагает Эйми.

Я яростно трясу головой. Мне кажется, что уже весь мир навалился на меня. В четырех стенах я не выдержу и минуты.

– Адам, возьми целую кучу бумажных пакетов и принеси их сюда. Один придется подержать.

Фарах опускается на колени рядом со мной. Ставит мои ноги на доски, приподнимает мои колени под углом в девяносто градусов и просовывает мою голову между ними.

– Если ты не против, закрой глаза, – говорит она.

Как только моя шея расслабляется и картины окружающего мира перестают тревожить меня, я чувствую себя лучше.

– Эйми, – шепотом произношу я.

– Эйми, Марго зовет тебя, – говорит Фарах.

Эйми садится рядом со мной, скрестив ноги, и наклоняет ко мне свое лицо.

– Ты уверена, что хочешь этого? – тихо спрашиваю я.

– Этого? – повторяет она.

Я киваю в сторону дома, где перед нами разворачивалась нелепая сцена.

– Твой брат? Конечно. А почему бы и нет?

– Что, если он обманщик?

– Я простила его за то, что он сделал десять лет назад.

– Но что, если дело не в том, что он сделал десять лет назад? Что, если он такой и есть? Тот, кому нужна женщина. Наша мать – это его дыра в форме Бога. Я пыталась заполнить ее, но моей безусловной любви недостаточно. Так же как и моей любви к отцу. Вот почему я выбрала Теда, который готов на все, чтобы защитить меня.

– У каждого из нас есть свои темные стороны, – говорит Эйми.

– Но, Эйми, что, если Адам – мужчина, который увядает, если хотя бы долю секунды не чувствует, что его обожают? А когда такое случается, не садится и не предлагает: «Давай обсудим, как наладить отношения»? Вместо этого он, словно ребенок, начинает биться в истерике, чтобы привлечь к себе внимание, которого так жаждет.

– О, я очень хорошо умею игнорировать истерики, – отвечает Эйми.

Мы разговариваем, пропуская реплики друг друга мимо ушей.

– Я знаю, видела, как ты общаешься с девочками. Но возможно, именно поэтому Адам с готовностью падает в объятия кого-то другого.

– С готовностью? Ты хочешь сказать, такое случалось и раньше?

Это невыносимо. Я предала своего брата, но больше не могу произнести ни слова.

– Это происходит прямо сейчас, – говорит Рини; я не слышала ее шагов, но мне следовало догадаться, что она не собирается пустить все на самотек. – Я видела, как они с Иден занимались сексом на этой самой лужайке в ночь заезда.

Эйми больше не способна воспринимать противоречивую информацию. Это слишком тяжело для нее, и ее защитная ярость берет верх. Она прикрывает рукой глаза от дождя, смотрит на Рини и бормочет:

– Кто тебя сюда звал? Ты лгунья и манипулятор! – Робкий голос Эйми противоречит ее резким словам.

– Первоклассная подделка, – добавляет Адам, сжимая в кулаке коричневые бумажные пакеты, которые под ливнем по дороге между домом и причалом превратились в черную кашу. – Уходите!

Он швыряет размокшие пакеты в Рини, и они мокрыми комками прилипают к ее груди. Рини стряхивает их и бежит к дому. Я слышу, как она бормочет что-то себе под нос, плачет или проклинает Адама.

– Фарах, посмотри, не отключился ли Тед снова? – прошу я. – Он мне нужен.

Когда на лужайке за домом остаемся только мы трое, Эйми поднимается на ноги.

– Адам! – умоляю я.

Он молчит, хотя его поймали на горячем. Пытается избежать признания, что я могу понять, но ведь момент настал. Однако Адам предпочитает все отрицать. Почему он так жесток к Рини? Почему не признается в том, что изменял Эйми? Вопросы крутятся в голове, но я уже знаю ответ: потому что может и потому что не обязан. Он делает то, что хочет, и никогда не берет на себя ответственность. Так было всегда.

Я помню, как смотрела самую первую серию «Друзей» – «Тот, где все началось».

Родители доводят Монику до белого каления, упрекая ее за непрестижную работу, отсутствие мужа и общую неспособность соответствовать их высоким стандартам. Моника, в свою очередь, поощряет своего старшего брата Росса поделиться новостями, надеясь, что родители в итоге будут к ней менее суровы.

Наконец Росс выкладывает все начистоту. Он разводится. Его беременная жена ушла от него к женщине, и он собирается растить своего ребенка с этой лесбийской парой. И что происходит? Расстроенные родители смотрят на Монику и с упреком говорят ей: «И ты знала об этом?»

Моя мама предупреждала меня не брать ответственность за брата. Если ты наведешь порядок в их жизни, они начнут думать, что причина беспорядка тоже ты.

Она сказала это, когда мне было пять лет и я убирала цветные карандаши, брошенные Адамом. Она сказала это, когда мне было восемь лет и я собирала крошки от чипсов «Чириос», которые мы с Адамом втоптали между плитками пола. Дело было не только в том, что я помогала брату, но и в том, что я позволяла ему притворяться, будто он нуждается в моей опеке, поощряла его беспомощность. Я делала это, чтобы почувствовать себя сильнее его.

Если ты наведешь порядок в их жизни, они начнут думать, что причина беспорядка тоже ты.

И да, это проявилось, когда Адам сказал, что Иден отправилась в эту поездку из-за меня.

Технически ты пригласила ее сюда. Она жена лучшего друга твоего мужа.

Или когда он разрушил мои воспоминания о папе.

Марго, это не было любовью. То, как отец относился к маме, деморализовало ее.

Его проблемы стали моими проблемами. Его версия событий стала моей.

Мои брат и невестка стоят надо мной, слившись в объятиях. Искреннее проявление глубоких чувств? Поблизости нет палки для селфи. Это чудесно, но реально ли это? Откуда мне знать?

Из-за дождя все немного расплывается, даже в моем воображении. Это настоящие Адам и Эйми или они персонажи истории «Сбрось Марго со счета»?

Фарах

В доме на кухне пьяный в стельку Тед необъяснимым образом становится вменяемым и возбужденным. Джо, пока готовится еще кофе, болтает без умолку. Я думаю, с обоих более чем достаточно.

– Ты нужен Марго, – говорю я Теду.

Он срывается с места, а я возвращаюсь к центру развития событий неторопливым шагом. Эйми и Адам обнимаются под дождем. Это было бы романтично, если бы не слухи о том, что у него роман прямо сейчас. Такое приятное дополнение к тому роману, что случился около десяти лет назад, о чем Эйми, по-видимому, знала.

Я больше не могу молчать.

– Эйми, что ты делаешь? Рини только что сказала, что у Адама роман с Иден. С Иден, женщиной, которая живет с нами под одной крышей, одной из нашей компании.

– Ну, Рини – мошенница, – бурчит Эйми.

– А как насчет Марго? Она тоже лжет? Я ведь слышала ее увещевания.

– Что? – огрызается Адам.

– О боже, какая дивная реакция! – восклицаю я. – Злость на сестру за то, что она раскрыла твой грязный секретик, тебя ничуть не обеляет.

– Марго задавала мне сложные вопросы, пытаясь выведать, чего я хочу. Она не доносила на своего брата, – возражает Эйми.

Я чувствую, что мое терпение на исходе. Эйми будет опровергать каждое мое предположение. Ей нужна новая информация. Прямо из первоисточника.

– Почему бы тебе не зайти в дом и не спросить Иден про интрижку? Ее реакции будет достаточно, чтобы подтвердить или опровергнуть это. Кстати, в ту первую ночь ты что-то такое чувствовала. И убедила меня порыться в вещах твоего дорогого супруга вместе с тобой.

– Ты рылась в моих вещах?! – драматично восклицает Адам, его показатель жертвенности зашкаливает.

– Я тебя не заставляла, – заявляет Эйми.

– Верно, тебе не пришлось прилагать усилия. Потому что я бы сделала для тебя все что угодно. Это моя вина.

Я больше не могу этого выносить. У них у всех первобытные реакции загнанного в ловушку животного. Их инстинкты не подчиняются рациональному мышлению, они прорываются наружу.

– Не слушай ее, – говорит Адам Эйми. – Она стремится контролировать тебя, хочет, чтобы ты порвала со мной. Она все время отдает тебе приказания, будто твоя нянька.

Глубинная связь между мной и матерью Эйми, холодной медсестрой, должна причинять боль и мне, и Эйми. Да, я запуталась в своих чувствах к Эйми, но я подталкиваю ее к правильному поступку. Важно взглянуть правде в глаза, а затем решить, как жить дальше. Я не питаю тайной надежды, по крайней мере осознанно, что она разведется с Адамом и влюбится в меня. Пока нет. Слишком рано об этом говорить.

Оскорбительные слова Адама побуждают меня вернуться в дом.

– Подожди! – зовет Марго.

Я оборачиваюсь и вижу, как она пересекает лужайку, направляясь к Теду. Он широко раскидывает руки и заключает ее в теплые объятия, спасая от холодного дождя. Это искреннее проявление любви, которое успокаивает меня, в отличие от фарса Адама и Эйми.

– Понимаешь, меня беспокоит, не является ли Рини мошенницей, ненастоящим астрологом, – говорит Марго. – Ну, на сеансе она сказала, что через девять месяцев у меня будет ребенок. Значит, я беременна прямо сейчас. У меня наверху есть тест на беременность.

– Правда? Мы же договорились, что в этот уик-энд тестов не будет, – чуть хмурится Тед.

– Все так. Я обнаружила этот тест на дне своего чемодана сегодня днем. Я не покупала его и не упаковывала, но он там. Он, должно быть, старый, – извиняющимся тоном произносит Марго.

– Повезло, – слабо улыбается Тед.

Я делаю очевидный вывод:

– Итак, если тест положительный, Рини абсолютно права, и Эйми изложит Иден свою версию случившегося.

– А если тест окажется отрицательным, мы проводим Рини в ее коттедж и отправимся домой, как только станет безопасно. Давайте позволим судьбе решить, что будет дальше, – предлагает Марго.

– Договорились, – соглашается Эйми.

Адам и Тед бурчат нечто неопределенное. Я киваю в знак согласия в тот момент, когда небо прорезает молния.

Под раскаты грома мы впятером бредем по мокрой траве к главному дому.

– Не так быстро! – кричит Рини; она надела толстовку с капюшоном поверх испачканной одежды. – Вы, Адам, не войдете в мой дом, пока я не услышу то, что мне нужно.

Рини

Такого поворота событий я не ожидала. Моей целью было всего лишь защитить сестру, но мои гости набросились на меня. Адам и Эйми принялись негативно высказываться о моем характере, моем бизнесе, моем опыте и навыках.

– У меня действительно были скрытые мотивы принять вашу группу, но это не значит, что я мошенница. Я изучаю астрологию с четырнадцати лет, и все, что вы услышали, основано непосредственно на ваших гороскопах. Но одному из вас я хотела задать несколько личных вопросов.

– Кому же? – спрашивает Эйми.

– Адаму. Это человек, который, как я узнала, причинил боль моей сестре до того, как появились вы, Эйми. Я понятия не имела, что вы тоже приняли участие в той трагедии. Я поняла это в процессе обсуждения вашей звездной карты. Вы усугубили ее душевную травму.

– Простите, – вздыхает Эйми.

– Чего вы добиваетесь, Рини? – спрашивает Марго.

Она помогает мне продвинуться к цели. Но одного фрагмента картины все еще не хватает.

– Я хочу, чтобы Адам ответил за то, что он натворил, – отвечаю я.

– Да что такого я сделал вашей сестре? Или, по-вашему, что я натворил? – взвивается Адам.

Я обрываю себя на полуслове. Да, я не знаю всего. Но мне достаточно много известно. Диспозиция. Она студентка-подросток. Он ее профессор. Женат. Очарователен. Она поклоняется ему, как мифологическому герою.

– Вы вступили с ней в неподобающие отношения и отказались взять на себя ответственность. Как и сейчас с Иден. Это не флуктуации, а проявление вашей сущности. Но у любого действия есть последствия. Требовать немедленного исполнения своих капризов, ожидая, что все вокруг станут подчиняться, по меньшей мере, недостойно. Вы должны ответить за то, что сделали…

Мое заявление прерывает не только раскат грома, но и неожиданное звяканье металлической двери. Раздвижной двери подвала. Различая во мраке и дожде хрупкий силуэт, показавшийся из-за угла, я не могу скрыть своего восторга. Я уже начала опасаться, что это не произойдет при моей жизни. Это чудо. Мое последнее желание сбылось.

Энди шагает навстречу буре. Впервые за много лет моя сестра в присутствии других людей идет по земле.

Создать неприступное убежище в стенах дома было ее идеей, не моей. Я надеялась, что переезд в предместье Гринпорта постепенно исцелит мою сестру, будто растянутый во времени глоток волшебного зелья.

Воодушевленная, я устроилась на работу, чтобы обеспечивать нас обеих и ремонт, а Энди сосредоточилась на обучающих роликах на YouTube. Но как только дом стал походить на жилой, нам в дверь постучали любопытные соседи и предприимчивые журналисты. Им хотелось знать, как две юные особы управляются с ветхим имуществом. Напористо или, что еще хуже, нацепив маску показного дружелюбия, они пытались втереться в доверие и получить информацию. Энди вынести этого не могла. Она категорически отказалась выходить из дома – никогда и ни по какой причине.

Мир Энди катастрофически изменился в третий раз, что подействовало на меня самым разрушительным образом.

Она позаимствовала идею секретной комнаты из выложенного на YouTube интервью Энтони Горовица для Би-би-си, в котором он рассказывал о тайном кабинете, где создал все свои шедевральные романы. Сестра показала мне это видео, когда я пришла домой со смены. Как решение для создания изолированного рабочего пространства это было круто, но Энди-то хотела большего. Если бы о ее затее стало известно, история попала бы на первые полосы газет, причем Энди сочли бы безумным фриком, а меня каким-то выродком. Энди умоляла. Мы могли бы построить дом для меня. Чтобы я была в безопасности. Чтобы я была счастлива.

И все же я собиралась воспротивиться. Конечно, мне хотелось, чтобы Энди чувствовала себя в безопасности, но и желание, чтобы она вернулась в мир живых – что означало взаимодействие с обществом, с его розами и шипами, – было ничуть не меньше. Я всерьез опасалась, что этого никогда не произойдет, если она поселится в тайных апартаментах дома.

И потому попыталась убедить Эрика ответить Энди отказом – в этом случае я могла бы свалить вину на него. На тот момент Эрик был единственным человеком в Гринпорте, который когда-либо видел Энди. Слухи, что в старом доме живут две девушки, ходили, но никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть это. Энди звонила по телефону, но не через Zoom, и отказывалась открывать двери поставщикам, однако она доверяла Эрику, и он никогда ее не подводил. Если Эрик и обращал внимание, что Энди не выходит из дома – ни пообедать с нами, ни сходить в бар, ни даже за продуктами, – то никак это не комментировал.

В общем, когда я поделилась с Эриком идеей Энди, он не стал осуждать ее и сразу перешел к практическим действиям. Для начала он сказал, что официальное внесение изменений в проект планировки привлечет внимание общественности. И сведет на нет то, что, по его мнению, было главным – создать условия, при которых никто не узнает, что Энди живет в «Звездной гавани».

Когда мы поняли, на какой риск шел Эрик, строивший апартаменты для Энди без разрешения, я пришла к выводу, что он достоин узнать всю историю моей сестры – по крайней мере, то, что было известно мне, начиная с того момента, как отец ушел от нас, и заканчивая той ночью, когда она бросила колледж. Я не забыла упомянуть и о нетерпимости нашей матери, и о растущей агорафобии Энди. И Эрик, который теперь знал, через что прошла Энди, в конце концов стал ей надежным другом.

– Я попрошу власти выдать вам свидетельство о праве собственности на дом и коттедж. Но если вы когда-нибудь решите продать «Звездную гавань», у вас будет много проблем с незаконной пристройкой, – предупредил нас Эрик.

– Мне и в голову не придет продавать этот дом и участок, – сказала я, мечтая о бизнесе, который маячил на горизонте.

– Не при нашей жизни, – согласилась Энди, успокоенная тем, что у нее есть тайный уголок.

Я думала, у нас с Энди общее видение будущего, но мы никогда по-настоящему не сходились во мнениях. Для нас обеих «Звездная гавань» явилась воплощением мечты, но совершенно по-разному. И это фундаментальное различие оставалось под спудом в течение многих лет. Пока не стала известна дата моей смерти.

Когда моя судьба была предрешена, я порвала с Эриком, оттолкнула его, чтобы защитить, но поступить так с Энди не могла. И объявить ей, что мне суждено через шесть месяцев бросить ее, не способную в одиночку противостоять миру, было слишком жестоко. Так что мне пришлось помогать ей адаптироваться к иной жизни, ничего не объясняя. Для начала я направила всю свою энергию на то, чтобы придумать, как обеспечить ее, когда меня не станет. Первое, что я сделала, – это составила завещание. Я оставила ей все, то есть мои банковские счета и «Звездную гавань».

После встречи с адвокатом, зная, что бизнес по закону перейдет к сестре после моей смерти, я почувствовала себя уверенно, но эта уверенность исчезла, когда я задумалась о материальном обеспечении. Энди разбиралась в астрологии не хуже меня: я хорошо ее обучила. Она заполняла анкеты для приема новых гостей, помогала мне составлять таблицы и готовить гороскопы для личных и групповых сеансов. Словом, Энди с успехом могла вести дела «Звездной гавани», но только за кулисами. Она напрочь не доверяла незнакомцам.

Чувствуя, что время поджимает, я получила подсказку, посмотрев «Настоящих домохозяек Беверли-Хиллз». Там одна из женщин сказала: «Никогда не поздно попросить прощения». Они с сестрой принесли друг другу извинения и обнялись, не только положив конец многолетней вражде, но и решив проблемы, которые, казалось, даже не были связаны с их взаимоотношениями.

Не испытывая желания особо полагаться на редакторов реалити-шоу – ведь речь шла о будущем Энди и бизнеса, – я провела собственное исследование. И многие – и обычные люди, чьи личные истории я нашла на Reddit, и психологи, и эксперты в области психического здоровья – высказывались в пользу целебной силы извинений, хотя и не считали их универсальным лекарством.

И я решила попробовать. Поздно ночью, в безопасной темноте, рядом с Энди, я намеренно предавалась воспоминаниям, чтобы загладить свою вину за то, что теряла самообладание в те дни, когда ни минуты не могла выносить свою зависимость, несамостоятельность, когда меня бросили родители, которые должны были заботиться о нас. Я чувствовала себя ужасно из-за того, что огрызалась на сестру из-за ее депрессии или пыталась пристыдить ее, заставляя есть, когда она сильно ограничивала себя в еде. Я искренне плакала, твердя, что сожалею о тех моментах слабости.

«Перестань корить себя за то, что ты человек. Я ценю все, что ты для меня сделала, – отвечала сестра. – Приношу искренние извинения и искренне прощаю». После каждого ночного сеанса сестринской терапии я могла поклясться, что вижу перемены в Энди.

Чтобы закрепить успехи Энди на пути исцеления, который длился последние шесть месяцев, я попыталась связаться с нашим отцом, но он заявил, что ему не за что извиняться и что проблемы Энди – это ее проблемы. «Ты отлично справляешься сама», – добавил он. Я повесила трубку. Я разыскала нашу мать, но прием был затруднен, поскольку она путешествовала по Марракешу. Я растила вас обеих до совершеннолетия. А Энди – еще дольше. Когда у вас появятся собственные дети, вы поймете, как много я сделала для вас, особенно как мать-одиночка. Может быть, тогда я выслушаю ваши извинения. Она повесила трубку. Извинений от представителей старшего поколения не последовало.

И вот тогда я узнала о человеке, который мог бы изменить ситуацию к лучшему, и разработала план, который позволил бы мне умереть, веря, что Энди исцелилась или, по крайней мере, находится на верном пути. Несколько целевых рассылок по электронной почте и рекламы в Instagram – и будущее пришло в движение.

Энди не понимала, почему я решила, что нам важно встретиться с Адамом именно в этот уик-энд. Вернее, когда я показала ей список тех, кто бронирует номера, она без колебаний кивнула. Но по мере приближения уик-энда обсуждать со мной сценарий или стратегию отказалась. Я знала, что ей понадобится моя помощь, но она ни о чем таком не говорила.

Я не хотела ждать до последней минуты, поэтому изначально предложила Энди появиться на приватном сеансе Адама в пятницу вечером. Она отказалась. Когда мне стало страшно после мероприятия «Мужчины Луны», я хотела разбудить и собрать всех немедленно, до того, как часы пробьют полночь. Энди отказалась и от этой идеи. Она перешла на радиомолчание. Учитывая, что мы все угодили в локдаун, я не могла согласовать с ней альтернативный план.

Но вот она появляется во время шторма – эмоции уже накалены, доверие предано, верность проверена, – и я понимаю, что Энди выработала собственный план и он близок к идеальному. Это самый подходящий момент. Вспышки молний освещают Энди, ее напряженное лицо.

– О, черт возьми, этот дом действительно преследовал меня! – выдыхает Эйми.

– Кто это? – спрашивает Марго.

– Миранда, девушка, с которой у Адама был роман десять лет назад, – отвечает Эйми.

– Она моя сестра, – сообщаю я.

Никто не произносит ни слова, пока я пытаюсь облегчить себе задачу на этих заключительных переговорах. Я готовилась несколько месяцев, но все случилось так быстро. Это кажется нереальным: Энди во дворе «Звездной гавани» в присутствии других людей.

– Рини, ты совершаешь ошибку, – обращается Энди ко мне, и я поворачиваюсь к ней, потрясенная и сбитая с толку ее словами. – Ты выбрала не ту цель, – добавляет она.

– Это не Адам?

Энди качает головой.

– Вот видишь, – говорит он насмешливо.

– Это я? – спрашивает Эйми.

Еще одно «нет» от Энди.

– Это был Тед, – веско роняет она.

Энди

Судьба реальна. Этого невозможно отрицать. В мою историю невозможно поверить, если не веришь в судьбу. И даже если веришь, тоже. Вот почему я никогда не рассказывала маме или Рини о том, что случилось тогда. И все же это произошло. Вселенная решила свести всех участников той истории вместе.

Судьба реальна, но она не всегда добра.

Десять лет назад я выбрала курс творческого письма профессора Флинна. Именно судьба подтолкнула нас друг к другу, наши тела соприкоснулись, и между ними пробежала искра. Мне не приходило в голову спросить, женат ли он. Мне было девятнадцать лет, и я только начинала самостоятельную жизнь. Поначалу я знала лишь то, что он талантлив и утончен. В течение семестра он доверился мне, рассказав так много о своей жизни – о смерти родителей, о своих военных историях, о своей сварливой, но любящей сестре, – но ничего о жене.

Это судьба, что она узнала о нашем романе. И это судьба, что Тед оказался в баре в ту ночь, когда Эйми напала на меня, а Адам бросил меня. Это судьба, что Тед заверил Адама, что приведет меня в порядок и доставит домой в целости и сохранности.

Тед был готов стать моим спасителем, и он хорошо знал свою роль. Он утешал меня и называл Адама неудачником и занудой, как только тот оказывался вне пределов слышимости, завоевывая мое расположение. Он достал из своей спортивной сумки одежду и предложил мне переодеться. «Она чистая», – сказал он.

Когда, смущенная, я вышла из туалета, он объявил, что я выгляжу очень мило. Тед был добрым и нежным, а Адам – властным и самоуверенным. Тед держался уважительно, а Адам отдавал указания. Тед был всем, что мне нужно было в тот момент, всем, чем Адам никогда не будет.

Я поцеловала его первой, прямо там, посреди бара, одетая в его спортивную форму. И когда он отстранился и за руку отвел меня в переулок, я подумала, что он ведет себя как джентльмен. Помня, в какую неприятность я только что вляпалась, я прямо спросила его, женат ли он, помолвлен ли, или у него есть серьезные отношения. Он без малейших колебаний ответил, что свободен.

Наше взаимное влечение возникло мгновенно, когда он поцеловал меня в переулке за баром. И Тед предложил провести ночь вместе в отеле, и этим отелем был «Гансвурт». Я была поражена роскошью. Мы переоделись в халаты и плюхнулись на кровать. Когда он сказал, что нам не нужно ничего предпринимать, если момент упущен, я подумала, что он святой. Это был идеальный сценарий для секса на одну ночь, сцена из моей любимой подростковой драмы.

И это судьба, что я забеременела в течение той нашей единственной ночи.

Я не хотела серьезных отношений с Тедом – и время было неподходящее, и его дружба с Адамом останавливала меня, – но я никогда не сомневалась в своем желании сохранить ребенка. После развода родителей наша семья распалась, и, честно говоря, мне отчаянно хотелось кого-нибудь любить. Парни причиняли мне больше боли, чем радости. Даже когда романтическая любовь наполняла меня, отношения оставляли меня еще более пустой, чем до них. Я хотела этого ребенка. Мне был нужен этот ребенок.

Я не знала, где мы будем жить и одобрит ли это моя мать, поэтому никому ничего не говорила. Я старалась брать как можно больше смен, чтобы и побольше заработать, и скрывать от родных в туалете бара тошноту беременных, которая нападала на меня и днем и ночью.

Примерно через месяц после того, как я узнала, что беременна, у меня случился кризис уверенности в себе. Я думала, что смогу справиться со всеми проблемами самостоятельно, независимо от того, поможет мне мать или нет, но теперь спрашивала себя, стоит ли вообще это делать. То, что отец бросил нас, определило всю мою жизнь. Обречен ли и мой ребенок испытать подобную боль? Я не знала, вправе ли подвергнуть еще одно поколение такой травме.

Я решила, что поделюсь новостью с Тедом. И скажу ему, что у него есть выбор: либо принять участие в жизни ребенка, либо пообещать, что он навсегда останется в стороне.

Тед мог остановиться на одном из вариантов.

Адам

Мира похожа на призрак. Она стоит перед нами, такая же ошеломительно красивая, как и десять лет назад, и начинает свой рассказ. Ее кожа, как фарфор, молочно-белая, будто ее не касалось солнце все эти десять лет. Ее темные густые волосы доходят до пупка, который я однажды поцеловал. Она оптическая иллюзия, вызванная суровыми атмосферными условиями. В какой-то момент я даже начинаю тереть глаза, словно это банальная галлюцинация. Но Мира не исчезает, а продолжает говорить, и мой ужас растет.

Я потрясен, я отказываюсь верить, что Тед пытался увести мою девушку. Я не признавался в своих чувствах, но он сообразил, что я выбрал Эйми, когда побежал за ней, оставив Миру – Энди – на его попечение, но неужели мой приятель пал так низко?

Словно в ответ на мой вопрос, Тед насмехается над Энди.

– Не верьте ни единому ее слову. Я никогда в жизни не видел эту женщину, – говорит он, не сводя глаз с Марго.

Моя сестра нервно переминается с ноги на ногу, и я наблюдаю, как она собирается с духом.

– Десять лет назад мы с Тедом уже жили вместе. Он сделал мне предложение как раз в то время, о котором вы говорите. Ничего подобного не могло произойти, – раздраженно заявляет она.

– Мне и самой трудно поверить, – пожимает плечами Эйми, – что после ее интрижки с Адамом и моего… демарша Тед случайно перешел ей дорогу и сделал с ней что-то ужасное? Каковы шансы? Может, она ошибается?

Энди промокла до нитки, как и все мы, кто стоит под дождем. Она дрожит, но на улице не настолько холодно, чтобы вызвать такую реакцию. Она напугана.

– Я не вру, – говорит она, и ее голос едва слышен из-за шума бури.

Рини замерла рядом с ней, и я не могу понять, дождь это, или слезы, или и то и другое вместе течет по ее лицу.

– Не придумывайте! Она просто одержима идеей разрушить нашу жизнь! – кричит Марго. – Они обе лгуньи!

Марго бросается на Энди, но я хватаю ее за руку.

– Лжет тут Тед, – заявляю я; Марго отшатывается, как от пощечины, а я поворачиваюсь к Теду. – Ты ее знаешь.

Тед отодвигается и делает вид, что изучает лицо Энди. Я не знаю, кого он пытается обмануть. Она выглядит точно так же, безупречно сохранилась.

– Тед был там в тот вечер. Эйми, ты его видела. Мы сидели у барной стойки, когда ты вылила на Энди пиво, – говорю я.

– Верно, – соглашается Эйми. – Я проследила за тобой от бара «У Лилиан», где вы с ней встречались. И пришла в ярость. Тед был в баре.

– На самом деле я попросил его присмотреть за Энди, когда побежал за тобой, – объясняю я.

Я знаю Теда больше пятнадцати лет, и мысль, что он мог хранить подобную тайну две трети этого срока, кажется мне сомнительной. Но я не в силах понять, зачем Энди что-то выдумывать.

– Почему ты не сказала мне, что виновник Тед? – спрашивает Рини свою сестру. – Все это время я была нацелена на Адама.

– Я не могла рассказать тебе о том, что он сделал, – отвечает Энди. – Не имеет значения, что ты знала и какую информацию упустила. Когда Марго заказывала астрологический ретрит, я знала, что он будет здесь. Я увидела объявление об их свадьбе в «Нью-Йорк таймс» через год после того уик-энда в «Гансвурте».

– Уик-энд в «Гансвурте»? – переспрашиваю я. – Вы встречались?

Энди качает головой, но на меня не смотрит. Ни разу даже после всего, что мы пережили вместе. На Теда она тоже не смотрит. Все это время она обращается непосредственно к своей сестре. А теперь она роняет:

– Я пыталась предупредить вас, Марго.

– Ладно, на этом все. Мы закончили, – морщится Тед.

– Вот именно. Пошли, – добавляет Марго, они с Тедом идут по лужайке к дому, а мы остаемся на месте.

– Никто никуда не пойдет, пока мы не разберемся во всем этом! – чуть повышает голос Рини.

Тед и Марго послушно останавливаются, хотя и выглядят расстроенными. Эйми, Фарах и я поворачиваемся к Рини и ее сестре.

– Информации явно недостаточно. Продолжайте, пожалуйста, – просит Фарах.

Энди

Найти Теда оказалось на удивление легко. Он назвал мне свое настоящее имя – имя и фамилию. Рассказал, чем занимается, а на спортивной сумке, которая была у него с собой в тот вечер, было написано название банка, где он работал. Я позвонила ему в офис и оставила сообщение – просьбу о встрече. Голосовая почта очень подходила ему: мужской голос, уверенный, не агрессивный. Тед набрал меня через час:

– Я думал, ты никогда не позвонишь.

– Ты ждал моего звонка? – удивилась я.

– Конечно. Я запомнил тот вечер. Он был отличным. Я думал, тебе тоже понравилось, но прошло почти два месяца, и я решил, что ошибся.

– С чего ты решил, что я не ждала твоего звонка?

– Потому что записал свое имя в твоем телефоне и сказал, что, если ты захочешь повторить, я не против.

Он говорил правду, только я обо всем забыла. Утром после нашей первой встречи я плохо соображала. Адам бросил меня, его жена Эйми напала на меня, и с его другом я провела ночь любви. Произошло так много всего, что в голове не укладывалось. Я не понимала, зачем связалась с Тедом. Чтобы разозлить Адама? А будет ли хоть какой-то эффект? Или он выместит злость на мне? Обвинит Теда? Все оказалось еще хуже. Адаму было абсолютно наплевать на меня. Но эти мотивы уже не имели значения: нам с Тедом предстояло обсудить нечто большее, чем мы сами.

– Я работаю сегодня вечером, но, вероятно, смогу освободиться около десяти. Встретимся после моей смены?

– Как раз вовремя. У меня дела, но к этому времени я смогу улизнуть с работы.

– Пожалуйста, дай мне знать, если не получится. – Я волновалась, что это прозвучало плаксиво и требовательно, но Тед ответил по-доброму:

– Я не упущу шанс повидать тебя снова.

Тед сдержал свое слово. Он подобрал меня в переулке возле моего бара в десять вечера. Мы немного поцеловались, и я, стремясь сохранить остатки решимости и поделиться своими новостями, порекомендовала другой бар, где мы могли бы поговорить и где, как я знала, меня бы не облапошили. Тед, в духе нашей первой встречи, предпочел роскошь практичности. Никто не проверяет документы, когда ты тратишь пару сотен долларов, сказал он. В самом шикарном ресторане, который я когда-либо видела, он заказал бутылку вина и с полдюжины закусок. Я умирала с голоду, и он решил, что я милая, потому что ем без стеснения.

– Ну, через несколько минут это может показаться тебе уже не милым.

– Это невозможно. Я всегда буду считать тебя милой.

– Я беременна. – Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, а я продолжила, все остальное буквально выплеснулось: – Я собираюсь сохранить ребенка. Я приняла решение. И только хочу прояснить ситуацию: если ты отказываешься принимать участие в его жизни, не рассчитывай, что лет через десять получишь право поменять свое решение.

Тед покачал головой, и улыбка расплылась по его лицу от уха до уха. Он притянул меня к себе, обнял и осыпал поцелуями. Я была так потрясена, что, когда подошедший официант поинтересовался, не нужно ли нам чего-нибудь дополнительно, и Тед заказал еще еды, сидела молча.

– Ты даже не спросил, твой ли он, – сказала я.

Ребенок был Теда, но я ожидала, что он попытается это отрицать. Я ведь крутила роман с Адамом, правда мы всегда пользовались презервативами. В ту ночь в отеле у Теда ничего не было, но я сказала ему, что все в порядке.

– У нас случился незащищенный секс. Вот что происходит, когда пренебрегаешь резинками, – пожал плечами Тед.

– Я не обманывала тебя, когда говорила, что все в порядке. У меня только что закончились месячные. Я думала, до овуляции еще полно времени.

– Меня не волнует, как это произошло. Меня волнует только то, что это произошло. Мы должны отпраздновать это замечательное событие.

– Отпраздновать?

– Давай уедем куда-нибудь на уик-энд. В это время года Новая Англия великолепна.

– Я не могу. Мне приходится брать в баре дополнительную смену.

– Нет, не надо.

– Да, – ответила я.

Тед выглядел так, будто хотел возразить, а я втайне мечтала услышать, что он станет заботиться обо мне и ребенке до конца наших дней, но, думаю, мы оба понимали, что еще слишком рано.

– Как насчет того, чтобы провести несколько ночей в городе? В отеле, где мы зачали этого маленького самородка. Я уверен, ты имеешь право отдохнуть пару дней в середине недели.

– Во вторник у меня выходной, и я, наверное, смогу поменяться сменами, чтобы взять еще и среду.

– Видишь, просто идеально, – просиял Тед.

Мы встретились в холле отеля «Гансвурт» во вторник в пять вечера. Я раздумывала, обнять его или поцеловать, но он подхватил меня на руки и закружил, да так, что мы начали хохотать и у нас обоих закружилась голова. Мы поднялись в номер и не выходили оттуда два дня. В первую ночь было немало неловких моментов, но я их преодолела, позволив Теду взять инициативу в свои руки. Он уговорил меня выпить, чтобы мы расслабились. Я рассудила, что несколько глотков не повредят ребенку. А вот когда он вытащил пакет, полный пузырьков и таблеток, я едва не вышла из себя. Но что было бы логично, не поинтересовалась, не двинулся ли он умом, а объяснила, что я нетипичный подросток из большого города. Наша мать отдала нас в католическую школу и с юных лет заставляла работать, чтобы мы закаляли характер и приносили пользу семье. К счастью, Теду, похоже, было все равно, употребляю я наркотики или нет. И попробовать что-нибудь он не предлагал. Только пояснил, что моя манера поведения на вечеринках для него пока загадка и он решил прийти подготовленным. Идея отпраздновать мою беременность с помощью наркотиков была тревожным звоночком, но я предположила, что Теду нужно время, чтобы изменить свои взгляды.

К концу второй ночи я не могла встать с постели, так мне было больно. Но я старательно это скрывала. Обнявшись, мы смотрели телевизор, и я молилась, чтобы это прошло. Сначала я была уверена, что у меня обострение СРК[17] из-за жирной пищи, которую заказывал Тед. Когда стало ясно, что это не газы, я стала грешить на инфекцию мочевыводящих путей, развившуюся из-за того, как мы занимались сексом. Но инстинкт подсказывал мне, что это что-то похуже. Тед крепко спал, когда я испытала сильнейшую физическую боль в своей жизни. Рыдая от страха, я корчилась на полу ванной, и только холодный кафель приносил мне толику облегчения. Я думала, что дела мои плохи. Совсем плохи, и я скоро умру. Я молила Бога, чтобы у меня разорвался живот или лопнул аппендикс, лишь бы мой ребенок был в безопасности.

Когда Тед проснулся, я была так измучена болью и стыдом, что предложила ему уйти. Позвала его через дверь, будто у меня просто что-то случилось с желудком. Пояснила: у меня поздняя смена в баре, и нет смысла возвращаться домой, я приму душ и соберусь на работу здесь. Он извинился за то, что я плохо себя чувствую, и послал мне воздушный поцелуй на прощание. Двадцать минут спустя я была в больнице, и кровь с угрожающей скоростью заливала мои черные форменные брюки. Отрицать, что у меня может случиться выкидыш, не имело смысла, и следующие пять часов я была одержима мыслью, что, по мнению Вселенной, я не заслуживаю ничего хорошего и Бог наказывает меня за то, что я такая нелюбимая.

– Вам нужно связаться с вашим акушером-гинекологом, чтобы завершить операцию в течение следующих сорока восьми часов, – сказала мне медсестра при выписке. – Мы не делаем чистку, если только жизнь матери не находится в опасности.

– Хорошо, – пробормотала я, пытаясь заглянуть в бумаги, чтобы понять, о чем идет речь.

– Я не совсем понимаю, зачем вы пришли сюда. У вас была нормальная реакция на таблетки. Если бы вы прочитали инструкцию или связались с клиникой, которая вам их выписала, вы бы не потратили впустую наши ценные ресурсы. Мы перегружены работой.

– Я пришла, чтобы спасти своего ребенка. Избежать выкидыша. Разве нет?

Я никогда не забуду, как медсестра изучала мое лицо, прикидывая, то ли я идиотка, то ли у меня какое-то иное клиническое нарушение.

– Вы не можете изменить свое решение после того, как приняли обе дозы таблеток, – сказала она.

И я вспомнила, каким счастливым было лицо Теда, когда он, уходя, оставил меня на полу в ванной отеля. Он знал, что произошло. И послал воздушный поцелуй мне на прощание.

Фарах

Как только Энди сказала, что медсестра пришла в недоумение, я поняла, чем закончилась эта история. И сосредоточилась на том, как отреагируют слушатели. Потрясение читалось на их лицах.

– Он заставил вас сделать аборт?! – восклицает Эйми.

Марго теряет сознание. Ее колени подкашиваются, тело сгибается. Она с глухим стуком падает на траву. Я смотрю на Теда, как и все мы, но он не двигается. Если бы взглядом можно было убить, Энди давно бы уже не было на свете. Адам первым устремляется к Марго. Укладывает ее, скрюченную, поудобнее. Я иду к Марго, не отрывая взгляда от Теда.

– Проверю ее показатели, – говорю я, присаживаясь на корточки.

Тед даже не смотрит в сторону жены. Он сосредоточен на Энди.

Сердцебиение Марго немного замедлилось, но ничего страшного. Дышит она нормально. Хотя это уже второй обморок за последние несколько дней. Ей явно нездоровится.

– Как? – спрашивает Эйми. – Каким образом?

Адам садится на траву рядом с сестрой и кладет ее голову себе на колени. Я выпрямляюсь и объясняю:

– В первую ночь он, должно быть, подсыпал мифепристон в ее питье. Препарат блокирует выработку прогестерона и замедляет беременность. На следующую ночь, когда она едва могла двигаться, был применен мизопростол, он опустошает матку.

– Фарах, прекрати сейчас же! – требует Тед.

С одной стороны, его завуалированная угроза должна была бы напугать меня. Этот человек воспользовался уязвимостью молодой женщины, а затем надругался над ней так, что я и представить себе не могу, даже прочитав о подобном в самых ужасных темах даркнета. Но все, что я чувствую, – это комплекс Бога врачевания. Я неуязвима. Я смотрю ему в глаза и продолжаю свое объяснение:

– Второй препарат нельзя глотать, как мифепристон, его следует принимать одним из трех способов. Он должен оставаться под языком или за щекой в течение тридцати минут. Он также может быть введен вагинально.

Во время моего рассказа рука Эйми медленно тянулась ко рту, но теперь она опускается, и ее ладони сжимаются в кулаки.

– Ты заманил Энди в отель, напал на нее, подсыпав наркотик в ее напиток, а затем засунул ей внутрь таблетки под предлогом того, что занимаешься любовью с будущей матерью твоего ребенка? – спрашивает она.

– Я ничего такого не делал, – отвечает Тед.

Я снова проверяю жизненные показатели Марго и замечаю, что она пришла в себя. Я не знаю, много ли она услышала, но, похоже, Марго в шоке. Она смотрит в небо, и дождь хлещет ее по лицу.

– Мне нужно взять наверху кое-что из препаратов, – говорю я. – Не уверена, что в этом хаосе четко улавливаю ее пульс.

За те пять или шесть лет, что я знаю Марго, бывали моменты, когда я считала, что Тед, наверное, идеальный муж. Спокойный, но не скучный, поддерживающий, но не снисходительный, любящий, но не собственник, и, что самое важное, он терпимо относится к неврозам Марго. Я подумала: а почему я не могу влюбиться в такого парня? Я вышла замуж за Джо, человека, который постоянно оказывается в центре внимания, у которого на все есть свое мнение, вокруг которого всегда собирается толпа. И теперь мои чувства направлены на Эйми – еще одну звезду, сиянием привлекающую всеобщее внимание. Не далее как вчера вечером я думала: чего бы только я не сделала ради такого легкого и простого Теда, решившего предпочесть общество собственной жены мероприятию «Мужчины Луны». Но будущее таких, как он, предопределено. Они либо испускают последний вздох в собственной постели, окруженные любовью многих поколений, либо завершают свои дни в тюрьме, поскольку психопатов, каковыми они в реальности и являются, опасно оставлять на свободе. Еще слишком рано говорить, в каком направлении все пойдет, но интуиция подсказывает мне верить Энди и Рини. Им незачем врать – обе ничего не выигрывают, – а вот Тед может потерять все, если правда выйдет наружу.

Ветер усиливается, я бегу к дому с ощущением, что ситуация ухудшается.

Марго

Я сажусь, и у меня темнеет в глазах. Чьи-то голоса то звучат, то исчезают, как будто я открываю и закрываю дверь между нами. Я моргаю, и у меня кружится голова.

– Я снова потеряла сознание? – мямлю я.

– На этот раз подушки безопасности не оказалось, – говорит Адам, помогая мне сесть.

– Ты ударилась головой, когда упала на мокрую лужайку. Фарах пошла за своими медицинскими принадлежностями, чтобы осмотреть тебя, – добавляет Эйми.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Тед?.. – Он меня не слышит, и я заставляю себя встать, борясь с подступающей к горлу тошнотой; Адам помогает мне сохранить равновесие. – Тед, мне нужно с тобой поговорить.

– Сейчас? Ты хочешь поговорить сейчас?

– Да, сейчас.

Я прохожу мимо Рини и ее сестры, не обращая на них внимания, и направляюсь к причалу, подальше от лишних глаз. Мы с Тедом бредем по воде, ветер усиливается, но мы все же пробираемся к плавучему причалу, как можно дальше от остальных. Я теряю равновесие, но Тед успевает подхватить меня, прежде чем я упаду. Это, конечно, не самое безопасное место во время шторма, но оно предоставляет нам прекрасный шанс уединиться.

– Марго, ты ведь не слышала эти наветы, верно?

– Тед… – Единственное слово, которое я могу выдавить, прежде чем у меня перехватывает горло.

Он обнимает меня и прижимает к себе. Я чувствую его кислое дыхание и вспоминаю, насколько он пьянее меня. Я не знаю, что и думать, чему верить. Если Энди говорит правду и Тед совершил все эти ужасные поступки, то он просто чудовище. Это не тот мужчина, которого я знаю, за которого я вышла замуж. Мужчина, которого я люблю. Неужели?.. Я думаю о картах Таро, которые положили в кухонный лифт только для меня. О которых Рини ничего не знала.

«Императрица» в правильном положении – беременность, в перевернутом – семейные проблемы.

«Дурак» как надо – новые начинания, перевернутый – недальновидность, наивность.

Если карты оставила Энди, которая, по ее словам, пыталась предупредить меня, заложенный в них смысл очевиден. И все же я увидела то, что хотела увидеть, – обещание на будущее, а не проблеск ясности в прошлом.

Я всегда сознательно игнорировала тревожащие меня признаки. Так было с браком моих родителей. С их трагической гибелью. С Адамом. С Тедом тоже?

Я вспоминаю время, когда мы с Тедом еще не обручились. Приближалась двухлетняя годовщина нашего знакомства, и у меня появилось предчувствие, что Тед собирается сделать мне предложение. Мы говорили о будущем, об обручальных кольцах и о нашем любимом времени года для свадеб. Несмотря на мои твердые карьерные амбиции, я внезапно стала ждать от него предложения руки и сердца больше, чем женщина, приближающаяся к тридцатилетию в 1950-е годы. Эйми и Адам уже поженились, и я знала, у них скоро появятся дети. Я хотела того же. Мы с Адамом, сироты, обрели бы настоящую большую семью.

И я не обращала внимания на то, что Тед порой не появлялся дома до утра, на его неожиданные командировки. Оказавшись в шаге от заветной цели, я игнорировала тревожные звоночки. И, оглядываясь назад, считала, что тогдашнее его странное поведение было вызвано волнением. Волнением в последнюю минуту перед хорошо спланированным, тщательно организованным предложением. Не о чем было спрашивать. Не до чего докапываться. Пока сама судьба не предъявила мне Энди с ее ужасной историей, разрушившей мою жизнь.

Эйми

Я борюсь с желанием достать телефон и сфотографировать серые грозовые тучи, отливающие марсианским красным в лучах скрытого ими послеполуденного солнца. Я хочу снять на видео вспышки молний, которые рассекают небо. Запечатлеть раскаты грома, от которых сотрясаются деревянные сваи причала под нами. Это побуждение вызвано не стремлением разместить пост в социальных сетях – я хочу запечатлеть осязаемые свидетельства дня, когда прошлое с грохотом обрушилось на нас. На меня, Адама и, очевидно, на Теда. Каким-то образом я знала, что это произойдет, еще два дня назад, по пути в «Звездную гавань», но представить себе размеры катастрофы никак не могла.

Когда Марго повела Теда на плавучий причал, чтобы поговорить с ним о признании Энди, Рини последовала за ней. Адам преградил ей путь:

– Им нужна минута.

Рини подчинилась, и с тех пор мы слоняемся по обе стороны от входа на причал: Рини и ее сестра шепчутся с одной стороны, Адам и я – с другой.

– Как ты думаешь, он мог это сделать? – спрашиваю я Адама. – Это довольно дикая история.

– Что заставляет меня больше в нее верить. Я не считаю Энди лгуньей.

– Неужели Тед на такое способен? – взвиваюсь я, чувствуя себя оскорбленной тем, что Адам заступился за свою бывшую любовницу, а не за своего шурина.

Хотя меня отчасти успокаивает, что Адам назвал ее Энди, а не Мира. Он использует имя, которое сестре дала Рини, а не то, что произносил сам, когда они были любовниками, и это позволяет надеяться на некоторую объективность.

– Я знаю, что Тед – человек, который сделает все, чтобы защитить то, что принадлежит ему. Мы все слышали истории о клиентах, которых пытались переманить его коллеги, – говорит Адам.

Он прав. Вот почему Тед так хорошо справляется с работой. Он тихий, но жестокий. Спокойный, но беспощадный. Мы действительно слышали разные истории. Тед рассказывает их так, будто он жертва, а потом спаситель. Теперь ему досталась роль злодея. Подобно дождю, который, кажется, льется не из туч, а снизу, с причала, мое восприятие тех давних событий перевернулось вверх тормашками. Десять лет назад я назвала Энди злодейкой. В эти выходные я осознала свою тогдашнюю роль. А теперь и Тед оказался виновен в худшем, чем все наши мелкие преступления, в поистине отвратительном преступлении.

– И с Марго он так себя ведет, – добавляю я. – Сколько раз он преступал рамки, чтобы уберечь чувства Марго от невинных замечаний?

В роли мужа Тед проявляет себя как сильная сторона. Он яростно предан Марго. Он всегда идет до конца. Но как далеко он зайдет, чтобы защитить ее?

Адам кивает:

– И вспомни, все это случилось десять лет назад. Он был тогда в еще большем отчаянии. Если бы Марго узнала, что он обрюхатил какую-то девушку, бросила бы его в два счета. Прощай трастовый фонд Флиннов, прощай семейные связи. И они были так близки к помолвке. У него было все схвачено.

Мог ли Тед на самом деле зайти так далеко? Я наблюдаю, как он оживленно объясняет что-то Марго, но не могу расслышать ни слова. Тед едва держится на ногах – плавучий причал раскачивается на яростных волнах, – а Марго, как всегда, сохраняет самообладание. Я никогда так не боялась за нее. Сейчас не время успокаиваться.

Рини

Тед совершил немыслимое. Я понятия не имела о масштабах насилия, от которого пострадала Энди. И он не выказал ни капли раскаяния, слушая, как моя сестра изливает свою боль. Мы никогда не дождемся извинений. И их, даже если бы они прозвучали, будет недостаточно. Не за то, что он сотворил с Энди. Тед и Марго минуют трап плавучего причала и направляются к нам. Шторм безжалостно треплет их одежду и волосы.

Энди устремляется им навстречу, шагая с лужайки на причал, ее тянет к Теду с Марго, как мотылька к огню. Я следую за ней. Тед двигается с уверенностью человека, который никогда не проигрывал в словесных поединках, и, глядя на приближающуюся Марго, я опасаюсь, что он перетянул ее на свою сторону.

Когда они оказываются на полпути к плавучему причалу в нескольких футах от нас с Энди, я замираю от ярости. Тед отпускает руку Марго и подталкивает ее вперед. Она быстро проходит мимо Энди, а затем и мимо меня, не глядя в глаза. Она не замечает, что Тед остановился в нескольких дюймах от моей сестры. Вой ветра заглушает его слова, но мне все-таки удается их разобрать.

– Я предупреждал тебя, что, если ты хоть раз заступишь дорогу мне или моей жене, это ничем хорошим для тебя не закончится, – злобно шипит он.

И двигается так быстро, что я не успеваю среагировать. Он хватает мою сестру и бросает ее в бурлящую воду.

Фарах

Пробегая по дому, я замечаю, что в нем царит невероятный беспорядок. В прихожей я спотыкаюсь о кроссовку Эйми, ее шнурки растянуты и в узлах. Из кухни доносится неприятный писк – холодильник бросили с приоткрытой дверцей. Из библиотеки в гостиную, словно слезы, стекают книги, вероятно выдернутые с полки стопкой. На заднем плане работает телевизор, Иден и Рик перешептываются и смеются.

– Нам всем нужно собраться на заднем дворе! – кричу я.

Никто не отвечает.

Я поднимаюсь по черной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, в свой номер и возвращаюсь до следующей вспышки молнии. Прихватив все необходимое, я останавливаюсь у окон от пола до потолка; перед моими глазами, как в замедленной съемке, разворачивается завораживающая картина. Ярко-синий плот плывет над лужайкой. Он парит и танцует под порывами штормового ветра. Мои друзья двигаются по заднему двору, словно в плохо поставленном балете. Встают на цыпочки, бегают, прыгают. Небо озаряется светом, то ярким, то мрачным. Картина странная, но безмятежная.

Когда я распахиваю французское окно, на меня обрушивается хаос. Завывает ветер. О раскачивающийся плавучий причал с грохотом бьются волны. Гремит гром. Шторм становится все более яростным. Более опасным. Глаз бури нас миновал, и мы оказались в гуще событий. Эйми кричит. Я срываюсь на бег и тоже кричу:

– Что случилось?

Адам и Эйми стоят на краю причала и с тревогой наблюдают за происходящим. Из дома мне не было видно, что Рини и Тед барахтаются в воде. Они борются с течением, норовящим унести их в открытое море. Энди, кашляя, катается по причалу в луже воды.

– Что тут стряслось? – спрашиваю я их.

– Тед столкнул Энди в море. Рини бросилась на него, застала врасплох, и они полетели в воду вместе. Энди удалось выбраться, а они сцепились и не отпускают друг друга, – поясняет Эйми.

– Не стойте столбом! – кричу я Адаму и Эйми.

– Я туда не полезу, я пил весь день. Шоты, пиво и бесчисленные бутылки вина, – возражает Адам.

Как и Тед, напоминаю я себе. Несмотря на разницу в габаритах, Рини, если бы захотела, вероятно, смогла бы убить его в сложившихся обстоятельствах. Не без риска для собственной жизни, конечно.

– Понятно, что так не полезешь. Поищи спасательные жилеты или плоты, какие-нибудь приспособления для плавания. Вон там сарай.

Адам бежит в сторону дома, а я поворачиваюсь к Эйми:

– Сколько еще до приезда «скорой помощи»?

Лицо Эйми бледнеет.

– Это произошло так быстро, – говорит она.

У меня сосет под ложечкой. Помощь еще не прибыла. Я мысленно провожу расчеты. Не очень хорошо. Голосом оперирующего врача я приказываю Эйми позвонить в отделение неотложной помощи немедленно. Выбегаю на причал, Эйми следует за мной, прижимая телефон к уху. Еще немного, и Рини с Тедом невозможно будет разглядеть среди бурлящих волн.

– Звонок не проходит, – плачет Эйми. – Тишина. Ничего не происходит.

– Продолжай звонить. Служба девять-один-один не зависит от качества сотовой связи.

– Я пытаюсь. – Она роняет телефон, он скользит по причалу и останавливается на самом краю.

Эйми тянется за ним. Мы теряем драгоценное время. Тед и Рини находятся под водой уже несколько минут; их легкие, должно быть, на пределе.

– Где Марго?! – кричу я.

Никто не отвечает. Я осматриваю причал и вижу, что она в оцепенении прислонилась к столбу. Мне нужно проверить, как она.

Адам возвращается с охапкой спасательных жилетов и двумя плотами. Он сбрасывает плоты в воду, и в течение доли секунды они разлетаются по воздуху и по морю, подхваченные ветром или течением. Голова Теда появляется на поверхности, и он зовет Марго, как ребенок зовет свою мать. Марго не двигается, даже не моргает. Рини появляется секундой позже. Она широко открывает рот, делая огромный глоток воздуха.

– Рини, плыви к плоту! – кричу я.

Рини не обращает на меня внимания; ее взгляд прикован к Теду. Она захлопывает рот и прыгает на Теда. Они снова исчезают под водой.

– Эйми, «скорая помощь»?

– Звонок поступил не на ту вышку сотовой связи. Сейчас они переводят на полицию Гринпорта, – сообщает Эйми.

Я снова осматриваю воду. Из-за дождя я потеряла из виду место, где в последний раз видела Рини и Теда.

– Скоро будут? – уточняю я.

– Говорят, что дороги завалены мусором. Они едут, но это займет больше времени, чем обычно.

Тут не о чем спорить, я знаю, что должна сделать. Я снимаю носки и опускаю ноги в воду. Всего тридцать секунд на акклиматизацию помогут моему организму избежать температурного шока. Врачи знают, что лучше не подвергать себя опасности. Мы не обученные спасатели. Мы единственные, кто нужен после спасения. Если я пострадаю, проку от меня будет ноль. Но также я знаю, что помощи все нет и мы теряем время. Тед и Рини слишком долго находятся под водой.

Рини

У меня такое чувство, что мы с Тедом будем бороться под водой вечно, поэтому я удивляюсь, когда в одно мгновение он обмякает. И неторопливо, словно в замедленной съемке, уплывает от меня на дно. И покачивается там.

Это такое облегчение, что, клянусь, я улыбаюсь.

И решаю побыть тут еще несколько мгновений, прежде чем сделать вдох. Охватившее меня ощущение настолько неземное и совершенное, что я не хочу, чтобы оно заканчивалось.

Адам

Хотя мы с Фарах никогда не симпатизировали друг другу, я не могу позволить ей лезть в воду. Если мы вытащим утопающих, именно ей придется приводить их в чувство.

– Фарах, не надо. Я пойду.

Я беру один из шести спасательных жилетов, которые нашел в сарае у коттеджа, надеваю и застегиваю его. Без колебаний прыгаю в воду и тут же жалею об этом. Вода для лета на удивление холодная, а течение сильное. К счастью, адреналин берет верх. Я не могу позволить себе выглядеть трусом. Тед и Рини выныривают на поверхность, и Тед замечает меня. Он машет мне, когда Рини появляется у него за спиной.

– Помогите! – кричит Тед.

Рини запрыгивает Теду на спину и снова утягивает его под воду.

Я добираюсь до того места, где видел их в последний раз, и ныряю, намереваясь отыскать. Вода мутная. Оттенки зеленого – мои лучшие ориентиры, как и температура. Армейский зеленый и холод – я иду ко дну. Желто-зеленый и тепло – я направляюсь к поверхности. Это я знаю. Но понятия не имею, как разнять этих двоих и вытащить на сушу.

По иронии судьбы, Рини отпускает Теда. Я хватаю его за рубашку, но он не всплывает на поверхность. Должно быть, зацепился за водоросли на дне. Я дергаю его, и Тед слегка шевелится. Я дергаю во второй раз, и его тело приподнимается еще на несколько дюймов. Это прогресс, но, похоже, я перестарался. Я отпускаю Теда и обмякаю, позволяя спасательному жилету вытащить меня на поверхность. Сделав хороший вдох, я ныряю под воду и вытаскиваю Теда из водорослей.

– Эйми, брось мне спасательный жилет! – кричу я.

Она бросает, но мы оба видим, как жилет уносит далеко влево от меня. Эйми оценивает траекторию и корректирует. Она кидает в воду еще два жилета, и течение доставляет их прямо ко мне.

– Отличная работа, милая!

Я надеваю на Теда спасательный жилет, а второй подсовываю ему под подбородок, чтобы его рот и нос не попали в воду, хотя и не уверен, что это поможет. Похоже, он без сознания. Я добираюсь до причала, выталкиваю Теда снизу, а Эйми и Фарах тянут его наверх. Мы вытаскиваем его из воды меньше чем за минуту. Я возвращаюсь за Рини.

Рини

Я продолжаю дрейфовать уже где-то за пределами «Звездной гавани». Невероятно, но я вижу, как Эрик плывет ко мне, и моя улыбка становится шире. Подожди, Эрика здесь нет. Я должна позвонить ему позже, когда гости разойдутся.

– Эрик, я надеялась увидеть тебя, – говорю я.

Как я могу разговаривать под водой? И почему Эрик выглядит испуганным, хотя я явно рада его видеть?

Я терпеливо жду, когда он доберется до меня, но его растущий силуэт затмевает все вокруг.

Когда ко мне возвращается зрение, я плыву по поверхности. Это не пролив Лонг-Айленд в разгар шторма. Вода здесь соленая, теплая и такая голубая. Небо чистое, легкий ветерок доносит запах жимолости.

– Ух ты! – восклицаю я.

Мой голос эхом отражается от воды. Вокруг ни души.

– Вау! – произношу я, на этот раз громче.

Внезапно я слышу всплеск позади. И не боюсь того, кто там. Все, что я чувствую, – это умиротворение.

– Привет!

Я узнаю голос Энди. Радостно поворачиваюсь к ней. Но ее там нет. Я плаваю кругами, рассчитывая увидеть ее, но в ответ слышу только тихий плеск воды.

– Энди? Где ты, Энди?

– Привет! – говорит она.

Я гоняю воду туда и сюда. И никого не вижу. Вдалеке тоже ничего нет. Ни зданий, ни пляжей, ни лодок. Насколько хватает глаз, на триста шестьдесят градусов видна только вода.

Из нее высовывается голова Энди.

– Я все время была прямо за тобой, – говорит она, вытирая воду с носа. – Я практически касалась тебя.

– Где мы?

– Это самое красивое место, какое я когда-либо видела, – отвечает Энди.

Она поднимает лицо к безоблачному небу над нами. В этом она права. Это самый восхитительный водоем, в котором мне доводилось плавать. Я никогда не видела такой красоты воочию. Если бы это была фотография, я бы подумала, что все дело в фильтрах Instagram и в игре света.

– Почему ты не сказала мне, что должна сегодня умереть? – спрашивает Энди.

В порыве гнева я хочу спросить ее, почему она не рассказала мне о Теде и о том, что он с ней сделал. Но не успеваю я прочувствовать свой гнев, как он материализуется в виде молнии, пронзающей тучи позади меня. Молния сверкает, а затем исчезает. И я знаю ответ на свой вопрос. Энди защищала меня так же, как я ее.

Тучи уходят, и солнце выглядывает из-за белого пушистого облака. От края и до края неба сияет яркая радуга. Я хочу обнять Энди, и, как только осознаю свою мысль, сестра оказывается в моих объятиях и обнимает меня. Я перестаю барахтаться в воде, чтобы прижать ее покрепче, и какая-то невидимая сила удерживает меня на месте. Законы физики здесь неприменимы, и это то подтверждение, которое мне нужно. Это нереально.

Я мертва.

Именно так это и описывается в книгах. Сюжет всегда и один и тот же, и адаптированный для меня. Мой идеальный человек в моем идеальном месте. Эрик привел меня к Энди посреди прекрасного водоема.

– Прости за то, что с тобой случилось, – говорю я. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Оба наших плана были непродуманными, так что, может быть, урок в том, что две головы лучше, чем одна? – со смехом спрашивает Энди.

Но я не могу с ней согласиться. У меня не было возможности отменить дату своей смерти, и я не жалею, что скрыла это от сестры.

– Я рада, что все так закончилось, – говорю я.

– Все могло быть по-другому, – возражает она.

Я качаю головой:

– Я бы снова умерла за тебя, если бы могла.

Энди улыбается мне, пока меня не охватывает кромешная тьма.

Фарах

На работе я отключаю свой мозг. Мои собственные моральные, политические и философские устои блокированы жгутом древа решений. Если это, делаем то. Врачи запоминают порядок действий, чтобы в чрезвычайных ситуациях не приходилось тратить время на размышления. Мне не нужно рассматривать оказавшегося передо мной человека. Раса, пол, вероисповедание не имеют значения. Я оцениваю органы и функции. Люди не верят мне, когда я пытаюсь им это объяснить. Кто я, если не Фарах, женщина, играющая роль врача? Большинству этого не понять, но это правда. У меня два мозга. Вот почему врачи не должны лечить близких знакомых.

Я переворачиваю Теда на спину и пристально смотрю на него.

Мой мозг врача предупреждает, что его легкие заполнены водой. Но мое сознание возражает.

Он насиловал эту женщину невообразимыми способами.

У него вот-вот остановится сердце.

Он лишил ее выбора.

Спаси его.

Дай ему умереть.

Я бью Теда в грудь так сильно, как только могу. Потом, выбросив все из головы, приступаю к работе. Я зажимаю ему нос и наклоняюсь к губам, но, опускаясь на колени, мельком замечаю Энди. Она выглядит более сильной, чем когда вышла из дома. Пока Адам тащит обмякшее тело Рини по воде, Энди наблюдает за сестрой с таким напряжением, будто одно ее желание способно опустошить легкие Рини и заставить ее сердце биться снова. В свою очередь, я наблюдаю за Энди и представляю ее одной из своих клиенток, женщин, которые звонят мне в офис в панике из-за потери беременности, женщин, которые ковыляют в больницу, испытывая физическую боль, но плачут от экзистенциальной, понимая, что это значит – кровотечение не остановится.

Мой инстинкт врача силен, и он сослужит мне хорошую службу, потому что я умею делать невозможный выбор. Выбор, который парализовал бы нормального человека. Этический выбор, например, о ком важнее позаботиться первым? Я встаю и отхожу от Теда.

Я жду, когда принесут Рини.

Марго

Я могу сосчитать, сколько неожиданных прозрений посетило меня на этой лужайке. Осознание того, что вчерашнее признание Теда о беременности его подружки не являлось простым совпадением, – узнал он Рини или нет, но какой-то первобытный инстинкт подсказал ему изложить историю в своей интерпретации, прежде чем я услышу, как все было на самом деле. Я также отчетливо помню его отчужденность и непонятные отлучки перед нашей свадьбой. И хотя я не видела этого собственными глазами, я поняла, что Энди упала в воду не потому, что поскользнулась, как он говорил. И он даже не протянул ей руку, не попытался помочь. Нет, он, казалось, желал ей смерти.

Я больше не теряла сознания, но, когда Рини и Тед свалились с причала, мой мозг словно ударился о стену. Это последнее, что я помню. Остальное – отдельные кадры. Фарах трясет меня. Я прислоняюсь к столбу. Адам ныряет. Энди отворачивается от меня.

А потом я присутствую. На причале. Фарах, склонившись над Рини, выкрикивает приказания. Она проверяет жизненно важные органы. Она роется в своей аптечке. Эйми называет время. Я наблюдаю за происходящим с угла причала. Далеко у горизонта по воде скользит пустой каяк. Дождь хлещет со всех сторон, и я не могу различить, где верх, где низ.

– Пожалуйста! – взываю я. Мой голос хриплый. Мне больно дышать. Энди меня слышит. Я знаю это, потому что она смотрит на меня. Я обращаюсь только к ней. – Если он сделал так, как вы сказали, он должен жить и отвечать за последствия. Предстать перед судом. Он может попасть в тюрьму. Но вы никогда не добьетесь справедливости, если он умрет.

Перед домом воет сирена «скорой помощи». Джо, Иден и Рик выходят под дождь, не подозревая о бедствиях, обрушившихся на нас, пока они сидели в безопасности и тепле. Двое парамедиков бегут вокруг дома на задний двор. Фарах выкрикивает им информацию:

– У мужчины и женщины произошла остановка сердца, когда мы подняли их на поверхность. Я ввела обоим пациентам по три десятых миллиграмма эпинефрина.

– Откуда у вас несколько шприцев эпинефрина? – спрашивает один из парамедиков.

– Я врач. У моего сына аллергия, – отвечает Фарах.

Другой парамедик «скорой помощи» отходит от Рини и осматривает Теда.

– Мужчина тридцати девяти лет пробыл под водой шесть минут после последнего вдоха кислорода, в общей сложности двенадцать минут. Двадцатишестилетняя женщина находилась под водой в течение двенадцати минут после последнего всплытия, в общей сложности семнадцать минут, – объясняет Фарах.

К нам присоединился еще один незнакомец. Он держит Энди за руку и выглядит так, будто хочет заплакать, но сдерживается. Тогда мои рыдания вырываются наружу. Я плачу, словно переутомившийся малыш.

– Все будет хорошо, – говорит Эйми, поглаживая меня по спине.

– Показатели? – спрашивает один из парамедиков.

– Никаких, – отвечает Фарах.

– Ни у кого?

– Никаких, – повторяет Фарах.

– Как долго?

– Две минуты.

– Нужны носилки! – кричит парамедик в свою портативную рацию. – Надо доставить потерпевших в реанимацию.

– Я знаю, это выглядит пугающе, – говорит Эйми, – но Фарах – замечательный врач. Сейчас она не одна, ей помогут. Все эти люди, они спасут их.

Парамедики «скорой помощи» уносят моего мужа на носилках. Пропасть отделяет меня от моей любимой семьи – единственного человека, которого я никогда не думала потерять. Я падаю на причал и прижимаюсь лицом к холодному, мокрому дереву.

Фарах

Я так не считаю. Я нахожусь в больнице как частное лицо. И я там, когда врач отделения неотложной помощи делает заявление:

– Время смерти – шестнадцать сорок четыре.

Три месяца спустя

Эйми

После того как мы покинули «Звездную гавань», я настояла, чтобы Марго переехала в наш дом, а Адам покинул его. Самоотверженно рисковать жизнью, чтобы вытащить Теда из бушующей воды, а затем вернуться и повторить все снова ради Рини было безрассудно, но благородно. Последние действия Адама стали его спасением, и только поэтому я не подала документы на развод, как только мы вернулись домой. Тем не менее разрыв отношений не подлежал обсуждению.

Рини говорила мне, что каждая потеря освобождает место для обретения. И хотя я страшно боялась потерять семью и нашу идеальную жизнь, я наконец-то была готова рискнуть. По правде говоря, альтернатива не представлялась возможной. Я больше не в силах воспринимать каждый поворот сюжета, придуманный Адамом просто так, на лету. Может, в его книгах и нужно было постоянно повышать ставки, доводя дело до заоблачной кульминации, но реальная жизнь требует большей стабильности, чем вымысел.

Переезд к нам Марго после ухода Адама помог избежать лишних вопросов со стороны девочек. Они были счастливы, что некоторое время любимая тетя поживет рядом с ними.

Поскольку Адам не фигурирует в моих аккаунтах в социальных сетях, я изначально не собиралась афишировать наше расставание. И все же что-то заставило меня поделиться моими переживаниями. Тихий голосок в глубине моего живота – шепот, который не понимал алгоритмов и контента с высокой вовлеченностью, – посоветовал мне сказать правду. Неприятную правду.

Я рискнула признать, что нет, у меня не все под контролем, и нет, я не во всем разобралась. С другой стороны, Фарах поняла, что ее отношениям пришел конец после того, как Джо был готов использовать их сына ради спасения своей политической карьеры. Беккет успешно проходит трудотерапию дважды в неделю, а Джо и Фарах ведут переговоры о расторжении брака. Я совершенно не уверена, является мое расставание с Адамом первым шагом к разводу или это, как и в случае с моими фотосессиями, одна из десятков попыток, которые необходимы, чтобы все получилось правильно. И это нормально – позволить будущему оставаться вне фокуса.

Я не знаю… пока. Но я постараюсь узнать.

Так начинался мой «честный» пост, который за первые сутки просмотрели 350 000 пользователей. Число моих подписчиков увеличивается на десятки тысяч с каждым новым постом. Бóльшая часть моей страницы по-прежнему заполнена фотографиями очаровательных девочек, но моим одиноким печальным бокалом вина делятся в два раза чаще. Я опасалась, что Марго воспримет мои признания как предательство, но она гордится мной, поскольку я не впадаю в крайности и стараюсь отыскать золотую середину в отношениях. Это убеждает ее, что я изменилась.

К тому же моя преданность ее брату занимает Марго меньше всего. Я не придавала особого значения тому, что после похорон Теда она чувствовала колоссальный упадок сил и ее регулярно рвало. Она ведь была просто в отчаянии. Но когда по прошествии почти двух месяцев состояние Марго не улучшилось, я упросила Фарах сделать несколько анализов крови, желая убедиться: все это проявления безутешного горя или нечто иное. И оказалось, это действительно нечто иное: жесточайший поворот судьбы. Помните все те обмороки, которые случались с Марго в тот уик-энд в «Звездной гавани»? Они были вызваны не стрессом. После пяти лет безуспешных попыток забеременеть Марго все-таки забеременела. Она страстно хотела, но теперь ее счастье было омрачено. Марго носит ребенка от… Я не буду этого говорить, потому что моя мать-медсестра предупреждала меня не говорить плохо о покойном, но вы знаете, каким он был. Я сказала Марго, что у нее есть выбор, но она отказалась рассматривать многочисленные причины в пользу прерывания беременности. Она убеждена, что если в ДНК Теда есть хотя бы капля зла, переданного этому чудо-ребенку, то ее забота пересилит его натуру. Опять же, я пока не уверена. Мы с Фарах – отличная команда, которая заботится о Марго: она – медицинский гуру во время сложной беременности, а я – эмоциональная поддержка.

Мы трое связаны гораздо крепче, чем я могла себе представить до нашего астрологического ретрита. Даже когда Марго с малышом покинут наш дом, я надеюсь, они обоснуются где-то рядом, и не только потому, что люблю свою невестку и свою будущую племянницу или племянника, но и для того, чтобы убедиться, что ее суждения не будут такими туманными, как в случае с Тедом. Я буду держать ее глаза широко открытыми. Лучшее, что я вынесла из «Звездной гавани», – это здоровую дозу скептицизма.

Энди

Требование Марго провести расследование убийства в связи со смертью Теда было удовлетворено, но само это расследование оказалось безрезультатным. Я во всеуслышание заявила, что поступок Рини был поистине героическим. Другие свидетели – Адам, Эйми и Фарах – в основном молчали, каждый по своим причинам, но даже в результате жесткого допроса убедительные доказательства того, что события трагического вечера были чем-то бóльшим, чем просто ужасным несчастным случаем, спровоцированным алкоголем и бушующим тропическим штормом, получены не были. Я полагаю, это судьба.

Марго, конечно, рассказала длинную неприятную историю о том, что произошло в тот день. Полиция пыталась отнестись ко всему серьезно, но Марго сама выставила себя ненадежным свидетелем, а ее провалы в памяти в тот уик-энд и ее безутешное вдовство только усугубляли сомнения. В конце концов ее история о невидимых связях и хитроумных актах мести, хотя и была признана захватывающей, обвинению не понравилась.

«Напишите роман, – сказал ей детектив. – Я слышал, это терапевтическое средство».

Думала ли Марго когда-нибудь об этом, она не сказала. Но меня идея зацепила. Моя тревожная история почти готова выплеснуться наружу. В течение первых нескольких недель я задавала себе вопрос: была ли гибель Теда справедливой? Заслуживал ли он смерти за то, что сделал со мной десять лет назад? Или за то, что спустя столько лет отказался признать свою неправоту и понести ответственность за последствия своих действий? Или за то, что бросил меня в море с намерением утопить?

Заслуживал ли Тед смерти вообще?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Но знаю, что не заслужила того, что он со мной сделал. Мы не всегда получаем то, что заслуживаем, хорошее или плохое.

Готовность моей сестры пойти на смерть ради меня навсегда изменила мою жизнь. Уже на следующий день, проснувшись, я поклялась управлять «Звездной гаванью» так же, как это делала она, стараясь при этом поменьше мешать ей. Благодаря поддержке и молчаливому покровительству Эрика я становлюсь сильнее с каждым днем. Я смирилась с тем, что никогда не смогу доверять незнакомцу, но поняла, что противостоять миру – плохая идея. Гораздо важнее доверять самой себе. Я бы и пытаться не стала, если бы Рини не рискнула ради меня своей жизнью, и теперь потихоньку учусь. После нескольких пробных заездов по частным приглашениям «Звездная гавань» официально открылась на зимние каникулы, и у нас уже все занято. Возможно, я не такая любезная хозяйка, как моя сестра, но, поработав под ее началом в течение семи лет, я почти так же уверена в себе, как и она. Первые отзывы в подавляющем большинстве положительные.

– Сегодня утром началось бронирование номеров на Новый год, – сообщаю я Эрику, забираясь в его пикап. – Мы развязали войну предложений.

– Сколько групп приняло участие?

– Шесть. В итоге мы уложились в пять тысяч долларов за ночь.

Эрик тихо и протяжно свистит.

– Это все для нее, – говорю я.

Канун Нового года – долгожданный уик-энд возвращения Рини. Начиная со следующего календарного года мы будем управлять «Звездной гаванью» вместе. Мы с Эриком входим в реабилитационный центр, но он мешкает в коридоре, давая мне возможность поприветствовать ее первой.

– Ты готова? – спрашиваю я сестру.

Она кивает. Теперь мой черед оказать ответную услугу и позаботиться о ней.

Рини

В пятницу, накануне Дня благодарения, меня выписывают из реабилитационного центра. Я почти восстановила свои когнитивные способности, двигательные навыки и память. Все, что потеряла в день своей смерти. Который благодаря Фарах стал днем моего перерождения.

Иногда я представляю, как меня затягивает в ярко-голубую глубину под островом фантазий, влечет через мутно-зеленый пролив Лонг-Айленд, а потом через неисчислимое множество минут отсутствия я возвращаюсь в мир, где делаю свой первый вдох. Где-то в другом месте. Где-то посередине. Интересно, с чем можно сравнить ощущения, которые возникают, когда ты выскальзываешь из утробы матери? Шокирующе, холодно, но в конечном итоге радостно.

С тех пор как я вернулась, началась совершенно новая жизнь. Эрик сделал мне предложение в тот день, когда я открыла глаза. Я попросила его дать мне немного времени на размышление. Пошутила: номинально я еще новорожденная. Да, я люблю Эрика и хочу провести с ним всю свою жизнь, но планирование не мой конек. Во всяком случае, мои планы не из тех, что осуществляются.

Я не достигла своей цели, принимая последнюю группу в «Звездной гавани», поэтому, полагаю, мне нужно еще поработать над выстраиванием коммуникаций. И торопиться я не хочу. А Энди, обгоняя ветер, с головой окунулась в работу. Она с изяществом принимает вызовы своей новой жизни, о чем свидетельствуют отзывы по пять звезд на сайте, отчеты от поставщиков и рассказы Эрика.

– Я готова, – говорю я сестре.

Она одевает меня потеплее, и Эрик несет меня к своему пикапу, хотя на дворе теплый ноябрьский день и я могу дойти сама.

Мы едем в приятной густой тишине, в нее можно упасть, как в подушку. Когда мы подъезжаем к оленьим воротам – Эрик за рулем, а Энди на заднем сиденье, – я разражаюсь тихими рыданиями, увидев вывеску «Добро пожаловать на астрологический ретрит в „Звездной гавани“». Врачи предупредили меня, что я могу потерять над собой контроль от внезапных сильных эмоций.

Эрик и Энди пришли мне на помощь, хотя я всеми силами тому противилась, и теперь мне стоит почаще напоминать себе, что взваливать все бремя мира на свои плечи, как я проделывала это раньше, – плохая идея.

– Все хорошо? – спрашивает Энди.

Я киваю, даже не потрудившись вытереть слезы.

– Ты берешь, что досталось, и не расстраиваешься, – говорю я.

Эта новая жизнь куда лучше, чем предыдущая. Не знаю, почему мне так повезло.

Благодарности

Я бесконечно благодарна людям, которые редактируют, оформляют, продают и распространяют книги. Маленькой девочкой, чувствовавшей себя одинокой в огромном мире, я никогда не оставалась наедине с романом. Позже, став матерью, я нашла утешение в художественной литературе как в напоминании о том, что за пределами моей новой личности все еще существует увлекательный мир.

Как писательница я обнаружила общность с теми, кто бередит свои раны, рассказывая истории. Я надеюсь, что обеспечила такие же утешение, перспективу или развлечение хотя бы одному читателю.

Огромное спасибо моему агенту Клэр Фридман за решительные действия и неизменную поддержку. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность за то, что вы помогли мне осуществить мечту всей моей жизни. Я никогда и никому не отдавала так безоглядно бразды правления, как вам, стремившейся, чтобы этот мой роман был опубликован, и это было лучшее решение, которое я когда-либо принимала, так как оно привело меня к Натали Халлак.

Натали, моя признательность за ваши правки не знает границ, особенно за вашу веру в то, что во мне больше таланта, чем я думаю, и за вашу готовность вносить нестандартные предложения, которые разжигают мой творческий потенциал. Я бесконечно благодарна вам за то, что вы увидели в моем первоначальном материале, а также за то, что вы отказались оставить все как есть. И спасибо, что позволили мне быть странной.

Насколько мне повезло, что я сотрудничаю не с одним, а с двумя замечательными редакторами «Atria»! Кейтлин Олсон, мы только начали работать вместе, но наши общие лунные знаки в Козероге и Рыбах уже способствуют творческой и продуктивной динамике.

Опубликовать книгу в «Atria Books» было моей мечтой еще до того, как я узнала, что такое импринт, и теперь, когда я «внутри», это уже не фантазия, а прекрасная реальность. За это я должна поблагодарить Элизабет Хитти, Ифе Аньоку, Моди Дженао и Джину Ланци.

Я не смогла бы закончить эту книгу и выпустить ее в свет без Алиссы Ли. Вы были рядом, когда работа над романом только начиналась на курсах Генриетты в «GrubStreet»[18], и вы откликнулись на мою просьбу о прочтении год спустя. Вскоре мы уже регулярно обменивались целыми рукописями, встречались в Zoom для проведения мозговых штурмов, вместе посещали ретриты и рассказывали о своей личной жизни в барах и автомобилях на обоих побережьях. Ваше руководство, проницательность и поддержка повлияли не только на переработку моего романа «Дом астролога», но и на меня как на писателя.

Кристи Тейт, десятилетняя дружба с вами повлияла на меня как на мать, женщину и писательницу. Мы начали подбирать слова, стараясь объяснить себе, как наши амбиции и стремление выстроить карьеру в юриспруденции сочетаются с материнством. Мы начали рассказывать свои истории, и слов становилось все больше. Вы стимулировали мое продвижение в издательском мире и не давали упасть духом, когда ваша ракета устремлялась ввысь. Я так благодарна, что мы вместе исследуем все новые места.

Я написала несколько романов, как говорится, в стол, но единственная причина, по которой я написала тот, что стоит прочитать, – это Кейт, моя соведущая по «Pop Fiction Women». Вместе мы прошли через множество астрологических «кроличьих нор», пока я не узнала достаточно, чтобы написать героиню, которой пришлось бороться с собственной судьбой. Наши интервью с авторами позволили мне убедиться, что жизнь, связанная с публикацией романов, не так плоха и что мои прошлые неудачи не повод ставить на ней крест. Наши постоянные беседы (на камеру и за кадром) подталкивают меня к новым высотам. Спасибо, что сказали «да».

Я научилась серьезно относиться к себе как к писательнице в Северной Калифорнии на писательском ретрите в 2017 году, и я научилась получать удовольствие от катания на американских горках по пути к изданию на таком же ретрите в 2023 году. Выражаю глубокую благодарность обеим авторам, Стефани Данлер и Кирстин Чен, а также руководителю моего семинара, литагенту Мишель Брауэр. Хизер Лазар, вы создаете волшебство, когда объединяете людей в NCWR. Часть этого волшебства исходила от моей соседки по комнате Каро Клэр Берк (мы с ней были единственными взрослыми, которые отказались от одноместной комнаты и решили жить рядом с незнакомкой). Джей Джей Эллиот, ты сделал из нас трио, и я подражаю тебе в жизни и публикациях. Вы двое помогли мне преодолеть все трудности на этом пути, и я очень рада, что могу поблагодарить вас таким образом (за публикацию моего романа! Можете в это поверить?!).

Шон Бернье, когда я впервые услышала, как вы читаете свои стихи, то поняла, что мы станем друзьями… А потом я узнала, что вы живете за полмира отсюда, в Сингапуре. Перенесемся в 2023 год, когда после долгих лет обмена страницами и электронными письмами мы отпраздновали ваш день рождения, любуясь Тихим океаном, и наши семьи были с нами. Думаю, я не ошиблась в своем первоначальном предположении.

В 2021 году каждую среду по вечерам на экранах ноутбуков вспыхивали пятнадцать маленьких прямоугольников: мы собирались в Zoom в рамках проекта «GrubStreet Novel Generator», возглавляемого неподражаемой Генриеттой Лазаридис. Эти люди помогли мне взрастить семена моего романа. Шон, Сара, Мелисса и Кэтрин Уэлетт, ваши первые отзывы сформировали эту историю так, как я не смогла бы в одиночку.

Генриетта Лазаридис, в вашем преподавании есть что-то такое, что проникает прямо из моего мозга в мои пишущие пальцы. Я начала составлять слова на вашем уроке «Начало истории», дошла до «Конца» в вашем «Novel Generator» и научилась оценивать сцены и структуру на вашем занятии по редактированию романа.

Эмили Гиффин и Эшли Одрейн, вы мои личные и профессиональные герои. Вы, зная, что я обжигалась, пытаясь издать свои произведения, помогали мне, и ваш неустанный энтузиазм придал мне смелости не терять надежды.

Писать в одиночестве не так сложно, как я себе представляла, и это все изменило. Спасибо моим коллегам-писательницам Грейс Макнами, Аманде Черчилль, Саре Кутайя и Тане Фридман, ваша работа вдохновляет меня, а ваша поддержка – мотивирует.

Спасибо моим друзьям-читательницам Саманте Мэррин, Лорел Макдональд, Карри-Ли П. Мастранджело и Джини за то, что всегда рекомендуете книги и делитесь мнениями. Кэрол Ньюман Кронин, наши более 100 проверок заставили меня осознать свою ответственность и подняли мне настроение.

Может показаться странным, что я благодарю здесь своего тренера йоги, но Джин Кернер помогла мне пройти через множество переходных этапов в моей жизни: от практикантки к преподавателю, от женщины к матери, а теперь и от писателя к автору.

Мишель Вайнер, спасибо вам за наш долгий разговор о порядке рождения, одиночках, братьях и сестрах, о Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, о том, как строить свою жизнь и делать ее значимой. Иными словами: «Я бы умерла за вас».

Что касается женщин из «Pop Fiction Women», то у нас было много потрясающих бесед с писательницами, которые оставили во мне свой след. Спасибо каждой! Вы так щедро уделяли свое время созданию произведений искусства и обсуждению их с нами. Вы стали моим сообществом, и я очень вам благодарна. Особенно большое спасибо Кэти Хэйс, Эшли Одрейн, Рэйчел Коллер Крофт, Саре Пирс, Мэри Кубица, Кароле Лаверинг и Эйвери Карпентер Форри за то, что они прочитали первые версии этой книги и поделились своей восторженной поддержкой.

Элизабет Бейкер побудила меня купить мою самую первую книгу по астрологии и превратила меня из обычного человека в целеустремленного. Я исследовала эту тему всю свою жизнь, но использовала в качестве путеводителей следующие книги и аккаунты в Instagram: @costarstrology, @solelunastro, «Единственная книга по астрологии, которая вам когда-либо понадобится» Джоанны Мартины Вулфолк, «Вы были рождены для этого» Чани Николас и «Знаки и небесные пары» Доссе-Виа Трену. Любые неточности или несоответствия в этом романе – мои собственные, сделанные для связности повествования.

Спасибо Реджи, Берни, Кэти, Стэну, Нэнси и Дениз за вашу безоговорочную поддержку меня и моего романа. Вы по-своему превзошли всех, и это трогает мое сердце.

Спасибо Дэвиду и Джонни за то, что они совсем не похожи на брата из этой книги, и за то, что терпели все, в чем я была похожа на сестру. И Даниэль – за то, что терпела всех нас.

Иэн, ты с неизменной любовью поддерживал меня на каждом этапе моей карьеры, начиная с интереса к геодезии и заканчивая посещением занятий йогой, которые я проводила, ты никогда не колебался присоединиться ко мне. Из всех твоих ролей продюсера подкастов и редактора сюжетов я ценю больше всего. Спасибо тебе за то, что проводил бесчисленные загородные прогулки, обдумывая повороты сюжета, распределяя временны́е рамки и делая наброски портовых пейзажей. Я искренне не знаю, кем бы я была без тебя, да и не хочу знать.

Люк и Кайлер Джейд, когда вы родились, я ожила. Вы помогли мне написать этот роман и разобраться в этой жизни так, как вы и представить себе не могли. Вы знали, что я стала писательницей давно, в вашем детстве, но, когда речь зашла о публикации этого романа, вы были так же взволнованы, как и я. Я горжусь вами каждый день. Просто знать вас – это подарок судьбы.

И наконец, спасибо моим родителям за детство, полное безусловной любви. Оно позволило мне (в конце концов) набраться смелости творить, а затем назвать это жизнью. Все это произошло благодаря вам.

Сноски

1

Лови момент (лат.).

2

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

3

Муумуу – гавайское платье свободного покроя с ярким цветочным орнаментом.

4

Астрологическая совместимость.

5

Поведение типа А характеризуется настойчивостью, пытливостью и стремлением к достижению поставленных целей.

6

Стеллиум – скопление трех и более планет в одном знаке зодиака.

7

Корнхолл – популярная американская игра на открытом воздухе; цель игры – набрать как можно больше очков, бросая мешочки так, чтобы они либо попали в отверстие на доске, либо остались на самой доске.

8

«Счастливый час» – время действия скидок на алкогольные напитки в магазинах, барах.

9

Полиамория – тип отношений, в которых у человека может быть более одного эмоционального, романтического или сексуального партнера одновременно. При этом все участники отношений знают друг друга, могут дружить и общаться.

10

В переводе на русский имя Скарлетт (англ. Scarlett) означает алый; скарлатина (англ. scarlet fever) имеет еще одно название – алая лихорадка.

11

Отсылка к фильму «Чарли и шоколадная фабрика».

12

Yelp – популярный в США онлайн-сервис поиска на местном рынке услуг с возможностью пользовательского комментирования.

13

Сморы – традиционный американский десерт из поджаренного на открытом огне маршмеллоу и кусочка шоколада, сложенных между двумя крекерами.

14

Примерно 18 °C.

15

СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности.

16

Бирпонг – популярная американская игра, в которой игроки бросают мячик для пинг-понга через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола.

17

СРК – синдром раздраженного кишечника.

18

«GrubStreet» – центр творческого письма в Бостоне; организация предлагает семинары и мастер-классы для писателей-подростков и взрослых.

Content

Каринн Джейд
Дом астролога

Воскресенье. Последний день

Двумя днями ранее. Пятница. День приезда

Рини

Марго

Эйми

Фарах

Рини

Фарах

Эйми

Адам

Марго

Адам

Марго

Рини

Эйми

Рини

Суббота. Второй день

Марго

Фарах

Адам

Эйми

Марго

Адам

Рини

Фарах

Эйми

Адам

Рини

Марго

Фарах

Адам

Марго

Рини

Воскресенье. Последний день

Эйми

Рини

Фарах

Адам

Марго

Последний день Флиннов

Эйми

Рини

Адам

Марго

Фарах

Рини

Энди

Адам

Энди

Фарах

Марго

Эйми

Рини

Фарах

Рини

Адам

Рини

Фарах

Марго

Фарах

Три месяца спустя

Эйми

Энди

Рини

Благодарности

Сноски