Навид Кермани

Алфавит от A до S

Loft. Книги о книгах

Navid Kermani

DAS ALPHABET BIS S

Copyright © 2023 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

Перевод с немецкого Аделии Зубаревой

Благодарим Александру Шалашову за помощь, в переводе некоторых стихотворений.

© Зубарева А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Зима

1

Навестив могилу матери, которую привел в порядок кладбищенский садовник, ощущаю своего рода утешение: темно-коричневый прямоугольник земли, рыхлой, как торф, аккуратно выровнен. Участок достаточно большой, чтобы вместить и отца, и меня, и будущие поколения. Мой сын уже заявил, что хочет покоиться с семьей, когда придет его время. В качестве маркировки и простого украшения на нижних углах могилы лежат две квадратные каменные плиты, и благодаря цветочным венкам она больше похожа на клумбу, чем на место погребения. Верхняя часть участка заметно повернута в сторону Мекки, что отличает мамину могилу от соседних. За две недели земля не успела просесть, а венки – увянуть. Деревянная табличка с арабской «Бисмилля» тоже выделяется среди немецких могил, как и имя, написанное задом наперед – из-за недосмотра шиитского погребального служащего. По крайней мере, неверный год рождения – не его вина; мы сами должны были сказать, что в паспорте он указан неправильно. В прошлом на такие вещи в Иране смотрели сквозь пальцы. Встает вопрос: посмотреть ли и нам на случившееся сквозь пальцы и подождать, пока табличку заменят на надгробие, или заменить ее самим?

Отец хотел посетить могилу вчера, перед праздником, который в этом году праздником не был, но мы приехали слишком поздно – кладбище без предупреждений и объяснений закрылось на час раньше. В четверть пятого еще можно было выйти, но не войти, и перед нами открылся странный вид: пока одни выходили через тяжелую железную калитку на улицу, словно воскресшие, другие напрасно трясли ворота, как будто им отказывали в смерти. Некоторые опоздавшие оставляли букеты на кладбищенской стене или перебрасывали через нее. Эти цветы становятся данью всем покойным, что, возможно, даже более значимый жест.

Что такое горе? Даже отец взял себя в руки – по крайней мере, так может показаться со стороны. Делаешь все, что считаешь своим долгом или воображаешь таковым, вплетаешь привычные дела в свой день, хотя без строгого расписания это дается с трудом, было бы проще, если бы ты каждое утро вставала на работу. Снова смеешься (да, смеешься!), пусть и не слишком часто, избегаешь праздников, но с благодарностью идешь в кино или на концерт, где можно отпустить тревожные мысли и отдохнуть. Ты вспоминаешь, что жива, и смотришь на мир и людей с бóльшей нежностью, потому что острее осознаешь их недолговечность. Становишься добрее обычного, как и люди вокруг. Ты смогла бы ощутить желание, если бы было к кому, и не чувствовала бы стыда ни перед умершей матерью, ни перед мужчиной, который больше не с тобой. Ты могла бы забыться и обрести освобождение хотя бы на несколько долей секунды, которые никто не считает.

Новогоднюю ночь мы встречали вчетвером: мой отец, которого я не хотела оставлять одного, мой сын и моя лучшая подруга, которая, в свою очередь, не хотела оставлять меня одну. Она приготовила шницели с картофельным салатом, а на десерт – мороженое, чтобы все было просто. «Настоящая немецкая еда», – как одобрительно отметил отец. Места за столом, где сидели моя мать и муж, остались незанятыми. Похоже, что горе усиливает сердечную боль и наоборот. По крайней мере, я едва ли могу различить их, все сливается в одно неожиданно глубокое чувство. Горе и боль похожи, что удивительно. Тот, кто еще недавно был самым близким, даже во время ссор все равно остававшийся родным человеком, стал незнакомцем. Нет, даже хуже, ведь с незнакомцем можно познакомиться, выпить чаю, поговорить. Любовь ушла, и ему больше нельзя позвонить просто так, только по какому-то вопросу, будто он консультант по банковским продуктам или оператор службы поддержки железной дороги. Мне кажется, я не выглядела подавленной, тем не менее никто не пытался уговорить меня пойти с подругой на вечеринку после полуночи, даже сын не упрашивал меня заняться то одним, то другим, и оба этих факта – приятный ужин и то, что другие все равно чувствовали мое горе или разделяли его, – оказались кстати. Как и каждый год, в полночь мы встретились с соседями на крыше, чтобы поднять бокалы. Двое из них помогли отцу подняться по лестнице, чтобы и он смог увидеть освещенный собор, казавшийся частью фейерверка. Вот что такое горе: когда счастье, которое существует, больше не проникает в тебя. Ты видишь его, оно здесь, и ты кланяешься ему или пожимаешь руку, как посетителю у могилы, но не более того.

2

Вечером иду в кино – уже третий раз за неделю, потому что до этого почти пять месяцев не ходила. Со времен романтизма сюжеты почти не меняются: ничего не подозревающий герой выходит из дома, и… на него обрушивается реальность, которая изменяет его жизнь – либо разрушает, либо очищает, все зависит от режиссера, жанра и страны. Но что же будет потом? Мне интересно, я с нетерпением, как в кинотеатре, жду, что будет дальше – в этом году, на этой неделе, завтра. Будет ли что-то после перемен, очищения, разрушения? Продолжится ли та высшая степень, которая проявляется в виде врачей скорой помощи, семейных судов или отца, который еще не знает, останется ли ему от жизни что-то большее, чем быстрая или медленная смерть?

3

Реальность: утром я составляла список тех, кого пригласить на Чехелом, исламский аналог шестинедельной панихиды, но очередной звонок снова прервал мои дела. Вчера вечером пришлось оставить отца в больнице. Он просил передать родственникам, чтобы те ему не звонили – это его не порадует, а только расстроит. По крайней мере, из его палаты открывается вид на собор.

В этом дневнике – дневнике без дат, каким я его себе представляла, – не должно быть каких-либо упоминаний обо мне. Только о том, что видят глаза и слышат уши, которые являются моими. Но даже хроникер, репортер, свидетель не может полностью избавиться от чувств. В такие дни, как сегодня, я не могу зафиксировать впечатление, которое действительно имеет для меня значение. Глаза закрываются, как только я сажусь за стол, но, если я ложусь в постель, тревоги разгоняют сон. Неужели сегодня не произошло ничего, о чем можно было бы сообщить, не передавая своего настроения и не раскрывая свою личную жизнь – хотя бы один момент, одно наблюдение, в котором я была бы только глазами и ушами, без настроений и личных переживаний?

Выйдя из больницы, я наконец-то перезвонила редактору. Она не сердилась за мое долгое молчание, но черновые главы нужно было срочно отправить.

Я должна была скорее вернуться к сыну, который ждал дома, и купить хлеба по дороге. Пока редактор решала, какую главу предложить газете – о Мали, Йемене или Чечне, я шла по пригородному району, пустому, как деревня после рабочего дня, с несколькими освещенными магазинами и убогими трехэтажными домами послевоенной постройки, которые жители благополучных районов видят разве что по телевизору. Вероятно, до войны вокруг были поля, которые не пришлось расчищать от руин для застройки, а позже здесь построили больницу, чтобы в районе было что-то, кроме дешевого жилья.

– Может, возьмем езидов? – спросила я редактора, которая тем временем представляла, как я ищу пекарню на северной окраине Кёльна. Я прервала разговор, только когда подошла моя очередь, купила одну из трех оставшихся буханок хлеба и, уже расплачиваясь, вернулась к теме Исламского государства [1].

– Они на слуху, – ответила редактор, объясняя, почему фронтовой репортаж из Ирака показался ей недостаточно оригинальным для публикации. – Тогда уж лучше Донбасс.

Оказавшись в машине, я пробовала положить телефон – маленькую «Нокию», с помощью которой я демонстрирую свою приверженность культурной критике, – и так, и эдак: клала на колени, зажимала между бедрами, прислоняла к коробке передач и по просьбе редактора даже включила двигатель, чтобы проверить, слышим ли мы друг друга во время движения.

– Давай обсудим Мьянму.

Возвращаясь в центр по все более оживленным улицам ночного города, я вспоминала лагерь беженцев в Бангладеш. Я на удивление быстро нашла свободное место – редкое везение! – и припарковалась с первой попытки, поэтому, когда входила в квартиру и целовала сына в лоб, я все еще говорила о рохинджа. Еще одно редкое событие – ему понравился простой ржаной хлеб, действительно очень вкусный, с кисловатым привкусом и плотным мякишем. Из такого хлеба мама делала нам с сестрами бутерброды в школу.

– Если книга станет успешной, я куплю себе гарнитуру, – весело объявила я.

– Без смартфона она тебе мало чем поможет, – заметил сын.

4

Краем глаза наблюдаю за разворачивающейся за соседним столиком драмой: все идет по канонам – от сдержанных криков до слез и примирительного бокала просекко. Правда, драма разыгрывается между двумя женщинами, но слова, жесты и даже распределение ролей могли бы принадлежать любой другой паре нашего возраста и социального положения. Ужасно видеть собственные гримасы в неискаженном зеркале. Искажены наши отношения, в которых каждый хочет быть собой, а не другим, так мы были научены и не можем избавиться от этих ложных знаний. Среди наших друзей не осталось ни одной пары нашего возраста и положения, которая еще бы могла примириться за бокалом просекко. Вместо этого после слез приходит чувство вины и осознание, что у детей не будет полной семьи. Насколько глубоко развод травмирует детей, если даже у взрослых остается впечатление, будто их бросили мать или отец или оба сразу?

Если бы за соседним столом вместо незнакомок ссорилась пара из нашего круга друзей, я бы все равно спросила себя «кто они такие?». Я бы их не узнала, потому что каждый из них выставляет другого в плохом свете. Если рядом друг с другом они становятся худшими версиями себя, то, возможно, им действительно лучше расстаться. Ведь именно благодаря любви, гармонии и единству, которые царили между ними до недавнего времени, их сын стал таким замечательным, сильным и сострадательным. До самого конца они оставались нежными друг с другом, даже когда разрыв уже был неизбежен, как будто их тела еще не осознали того, что произошло с их душами. И краем глаза я словно наблюдаю и за нами.

5

Ослепляет вспышка дорожной камеры, и на одну десятую долю секунды, когда видишь только красный свет, – самый банальный момент в мире, за которым следует мимолетный взгляд на спидометр, тебя каждый раз пронзает, словно током. Вдруг все вокруг перестает существовать, тебя разом вырывает из забот, печалей и размышлений, возможно, из сексуальной фантазии или даже влюбленности. Кажется, будто тебя настигла некая высшая сила, узнавшая обо всем, что ты натворил… А потом понимаешь: дело всего лишь в превышении скорости. И чувствуешь почти облегчение: скорость где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью, а с учетом погрешности – скорее всего, меньше шестидесяти. В жизни есть более серьезные ошибки, которые ты совершила.

6

Омовение покойника. Никогда бы не подумала, что какое-то событие сможет потрясти меня сильнее, чем рождение ребенка, настолько сильно, что осознаешь это только с запозданием. По сравнению с этим смерть казалась почти естественной, во всяком случае не неожиданной – переходом, о котором я столько слышала и читала, и именно так оно и произошло: дыхание остановилось, и я продолжала смотреть на маму еще какое-то время, словно ей вслед. Что-то живое еще оставалось в комнате. При рождении направление противоположное – прижимаешь к груди существо, которое только что появилось на свет, тебя охватывает удивление, переходящее в радость и восторг. У маминого смертного одра я, пережив первый шок и проронив немного слез, оставалась спокойной, внимательной и с ясным разумом, радуясь, что мама ушла мирно, одна рука лежала у нее на животе, другая – вдоль тела, а лицо как будто помолодело на десятилетия. Только во время погребальной молитвы, когда присоединился имам, слезы прорвались наружу, и даже это казалось правильным.

С чем-то абсолютно необъяснимым, как при рождении, я столкнулась только тогда, когда мы омывали мамино ледяное тело под чутким и нежным руководством омывальщицы из мечети. Этот неспешный процесс был не таким ужасным, как я предполагала. Даже запах казался правильным. Удивительным было лишь то, что тело все еще здесь, его можно потрогать, но теперь оно – лишь оболочка. Глядя на то, как уважительно и бережно обращаются с мамой после смерти – не так, как в больнице, где она ежедневно подвергалась чужим взглядам и самым унизительным процедурам, я остро ощущала, что человек сохраняет свое достоинство. Омывальщица приподнимала покрывало ровно настолько, насколько это было необходимо, и при этом отворачивала взгляд. Когда каждый миллиметр маминой кожи был омыт, когда ее волосы были ополоснуты после шампуня, а тело окроплено самыми тонкими эссенциями из Ливана и обернуто в белое полотнище, мы вчетвером подняли ее. Видимо, у нас с сестрами возникла одна и та же мысль, во всяком случае, мы удивленно переглянулись: тело оказалось легким, намного легче, чем мы ожидали. Неужели душа так много весила? Повторяя за омывальщицей молитву, мы уложили мать в гроб и долго смотрели на нее.

– У нее такое лицо, будто она уже на небесах, – прошептала одна из нас, – она такая красивая.

– Мама – ангел, – тихо произнесла другая детским голосом.

Наконец омывальщица накрыла лицо тканью.

7

Я в восторге от новой детской с галогеновыми светильниками и аккуратно развешанными картинами и горжусь тем, что мы справились с ремонтом сами, без посторонней помощи, несмотря на то что отец всегда отказывался учить меня сверлить. Он всегда был довольно просвещенным человеком, но считал, что дрель не для женских рук. Теперь руки отца дрожат; когда и третья дыра получилась размером с кулак, он впервые сердито выругался на сбежавшего зятя.

8

Сколько бы книг ты ни написала, сердце каждый раз замирает, как в первый, когда у порога под почтовым ящиком находишь посылку с новой книгой. Ты вскрываешь упаковку не сразу, а в тишине и обязательно в одиночестве, поднимаешься наверх, закрываешь за собой дверь. Сначала рассматриваешь обложку, удивляешься аннотации, как будто не знаешь ее наизусть, снимаешь суперобложку и проводишь рукой по переплету, по буквам на нем, листаешь страницы, задерживаясь на некоторых, и надеешься, что с читателями в книжном магазине будет происходить то же самое. Проверяешь благодарности, если они есть, и почти всегда находишь первую ошибку – ведь чаще всего оплошности случаются на последнем этапе верстки. Если ты все еще довольна книгой, несмотря на мелкие недочеты, то мысленно благодаришь издательство и типографию, которые, словно старинные мастерские, уделили внимание даже незначительным деталям, таким как: широкие поля, ляссе в цвет обложки, прочный переплет, соответствующий содержанию шрифт, экологичная бумага. И благодаришь читателей, которые, кажется, находятся на грани исчезновения, но продолжают тебя поддерживать.

9

Мысленно готовлюсь к поминальной церемонии, и в голову неожиданно, как это часто бывает во время пробежки, приходит идея напечатать траурную речь в виде брошюры – внести свою профессиональную лепту в семью, как другие родственники вносят благодаря работе в юридической, медицинской или финансовой сферах. Заодно вспомнилось одно происшествие, возможно определившее мои последующие отношения с матерью. Это происшествие не вписалось бы в траурную речь, восхваляющую мамины сильные стороны, ведь оно закончилось ее поражением и моей неожиданной, пусть и горькой, победой. На самом деле, как я поняла во время пробежки, тогда мы обе проиграли, как проигрывали и во всех последующих конфликтах на протяжении жизни.

Без разрешения и даже не сообщив свой новый адрес, я переехала в общежитие. Родители думали, что смогут заставить меня вернуться домой – мне было всего шестнадцать; я даже частично понимала их беспокойство, а сейчас так понимаю еще больше. Упрямая, как и отец, я оборвала все контакты, когда конфликт обострился, оборвала связи с иранскими родителями, с иранской матерью! Поначалу она, вероятно, думала, что без денег я скоро сдамся, но, когда поняла, что я действительно не прихожу на обед и даже не звоню, перехватила меня перед школой, которую я продолжала посещать. Конечно, я отказалась садиться в машину. Я думала, что она устроит скандал на глазах у моих одноклассников, начнет кричать, ругаться, обзывать и драматично стенать обо всем, что для меня сделала. Но мама просто смерила меня холодным, прямо-таки ледяным взглядом.

Такого я не ожидала, и помню, что почти рассердилась, предполагая, что это очередная хитрость. Сегодня я думаю, что мама просто устала от моей строптивости. Она была опечалена из-за отъезда двух старших дочерей, с которыми всегда была ближе, и уже не могла или не хотела устраивать скандал. Если я ничего не путаю, то именно тогда, в середине восьмидесятых, брак моих родителей был на грани краха. Добавим сюда разочарование в иранской революции, войну с Ираком и беспокойство о племяннике, которого арестовали, – и разве не тогда у нее началась менопауза?.. Не знаю, я не думала об этом в свои шестнадцать, я думала только о себе и о свободе, которую сулила жизнь в общежитии. Только мамина угроза без всяких сожалений выбросить все мои вещи на свалку, если я не вернусь домой, независимо от того, что скажет отец, – только эта угроза принесла облегчение, потому что привела к привычной ссоре. Во-первых, я не восприняла угрозу всерьез, а во‑вторых, даже хотела, чтобы мои одноклассники сами увидели ярость моей матери, – думала, что так они лучше меня поймут. Мать кричала во весь голос, я отвечала, но, по крайней мере, она больше не смотрела на меня с презрением.

Потом слова иссякли. Тяжело дыша, мы стояли всего в метре друг от друга. Я не отводила взгляд. Мама медленно подняла руку, словно собираясь дать мне пощечину, и замерла. Так мы и стояли, не знаю, как долго, но точно не так долго, как мне сейчас кажется, и на лице у нее снова появились холодность, безжалостность, которых не должно было быть у моей матери. Внезапно, словно кто-то нажал на переключатель, она начала бить себя по голове обеими руками, снова и снова, не останавливаясь. Я стояла в оцепенении, беспомощно наблюдая, как ее ладони с силой ударяют по уложенным волосам, лицо краснело с каждым ударом, и каждый из них причинял мне боль, бóльшую, чем пощечина. Мне стало ужасно стыдно за свою иранскую мать перед одноклассниками-немцами, которые никогда не теряли самообладания. Наконец она опустила руки, ее прическа была испорчена, лоб блестел от пота, по щекам текли крупные слезы. Впервые я заметила, что у корней пробивается седина, – видимо, она неаккуратно покрасилась. Я прошла мимо нее к автобусной остановке, и меньше чем через минуту приехал мой автобус.

С того дня я больше никогда не прислушивалась к матери – по крайней мере, при принятии важных решений, – и, думаю, тяжелее всего ей было от того, что мне ни разу не пришлось сожалеть об этом. Во всяком случае, я никогда не признавалась, даже самой себе, что ошиблась, а она со своими непрошеными советами и пожеланиями оказалась права. Мои последующие успехи были для мамы важны, какими бы незначительными они ни казались, – она хранила отзывы на мои книги, вырезала статьи со списком бестселлеров, куда я попадала, и вешала их на холодильник, покупала новые платья для церемоний награждений… И все же я ощущала (а она, вероятно, уже давно нет), что каждый мой успех был для нее еще одним поражением. Ведь она бросила учебу, когда забеременела. Именно поэтому я жила жизнью, о которой она мечтала в Иране. Отец прав: я никого не слушала, кроме своего маленького эгоистичного «я». Поэтому теперь я и осталась одна.

10

Вечером – прогулка вдоль Рейна в сторону города, чтобы не уходить в темноту. Каждый раз перед мостом Гогенцоллернов меня охватывает раздражение из-за мюзик-холла, такого бездушного, такого импровизированного, построенного буквально из контейнерных блоков, как может быть только в Кёльне. Но, как случается на каждой прогулке, особенно вечерней, стоит пройти тридцать метров и выйти из-под моста, и открывается вид на собор с восточной стороны – от подножия до самых шпилей, и вот меня снова переполняют чувства.

– Смотри! – кричу я фотографу Даниэлю Шварцу, который приехал в гости из Швейцарии. – Смотри!

И когда мы оба поднимаем глаза, мне приходит в голову мысль, что прогресс приносит не только функциональность, но и красоту.

– На что? – спрашивает Даниэль, который видит закат западной цивилизации не менее ясно, чем я.

– На подсветку, – объясняю я.

У собора чудесная подсветка, делающая видимой каждую его деталь, но при этом она не такая навязчивая, как световое шоу у мюзик-холла. Однако собор виден издалека. Раньше вечерами он до рассвета погружался в темноту. Ночью собор прекрасен – и куда более величественен, чем днем. В прошлом об этом даже не подозревали. И этой красотой мы обязаны прогрессу, а не только природе или искусству.

11

Всего за несколько месяцев «до» мама проявила ко мне поразительную нежность. Несколько дней я находилась в глубокой депрессии и запиралась в своей комнате, чтобы избежать вопросов о том, что со мной происходит (я и сама не смогла бы ответить – это и была часть проблемы, если не вся она). На стук в дверь и крики матери я раз за разом отвечала, что хочу, чтобы меня оставили в покое. Она продолжала стучать, сначала осторожно, но с каждым часом все настойчивее. Я надела наушники и потому не услышала, как мать пригрозила, что пойдет в сад за топором. Когда я поняла, что происходит, дверь уже было не спасти, а в моих наушниках продолжала играть музыка. Впервые в жизни я испугалась собственной матери: вся в поту, с топором в руке… Похоже, она и сама испугалась, потому что замерла на пороге, пока я смотрела на топор, который она держала в руке. Наконец она выронила его и обняла меня. Наверное, она и не ожидала, что я дамся и даже выключу проигрыватель. Мать отвела меня наверх, в родительскую спальню, пока я продолжала плакать, это был настоящий нервный срыв, но я позволила ей уложить меня в их с отцом кровать. Мама села рядом, склонившись надо мной, гладила меня по лицу и пела колыбельную, которую не пела много лет, пока мои слезы не высохли. Это был последний раз, когда я в свои четырнадцать или пятнадцать лет заснула в родительской кровати.

12

Как ни странно, именно послеобеденный сон дарит самые драгоценные минуты дня. Ложишься, не зная, получится ли уснуть, закрываешь глаза, следишь за дыханием и каждый раз думаешь, что сегодня сон не придет, но продолжаешь дышать, сосредотачиваясь на том, как воздух наполняет грудь, и чаще всего – пусть и не всегда – через некоторое время действительно проваливаешься в небытие. Конечно, ты не замечаешь, как это происходит, ведь во сне невозможно осознать, что спишь. Понимание приходит лишь спустя несколько минут, когда просыпаешься, и сознание, словно медленно разливающаяся цветная жидкость, возвращается к мысли, что ты лежишь на матрасе, на балконе или просто на траве, окруженная книгами, соседями или знакомым пейзажем. Пытаешься защитить сон от реальности, а если не получается, то хотя бы сохранить его в памяти – но это тоже не всегда удается, дневные сны быстро забываются. Однако к этому забвению примешивается удивление от того, что ты вообще заснула, ведь последняя мысль перед пробуждением была о том, что сегодня сон не придет. Это состояние, когда бодрствование еще не полностью вернулось, а сон не стерт из памяти, полное удивления и удовольствия, можно, если сосредоточиться, продлить на одну-две минуты. Тогда легкая радость, похожая на переход ко сну, но более тонкая, дарит бодрость на весь день или хотя бы на его оставшуюся часть.

13

Теперь, когда я по-новому расставила книги в шкафу, я снова могу дотянуться до Жана Поля, Джойса и Елинек.

Чуть раньше я освободила место на полках и на тележке вывезла книги по социальным наукам из своей книжной кельи. У первой же тротуарной дорожки стопка накренилась и упала, две верхние коробки лопнули, и книги рассыпались по улице. Проходившая мимо женщина помогла мне их поднять – машины уже начали собираться в пробку – и сказала, что читала мои книги. Я пообещала быть осторожнее и заверила, что дальше справлюсь сама. Видимо, она была не настолько впечатлена моими книгами, чтобы настаивать на том, чтобы сопроводить меня. Метров через пятьдесят верхняя коробка снова упала и развалилась на части.

Я сложила книги, в основном по психологии – Фрейда, Юнга, Лакана и так далее, на крыльце ближайшего дома, отвезла тележку с оставшимися коробками к своим воротам и побежала обратно, чтобы вернуть оставшиеся книги домой. К тому времени возле крыльца я увидела двух симпатичных молодых людей – вероятно, студентов, – которые удивлялись тому, что кто-то раздает такие ценные книги. Несмотря на мои умоляющие взгляды, галантности они не проявили, с книгами мне не помогли и были явно разочарованы, когда я, тяжело дыша, заявила о том, что книги принадлежат мне. Вот она я: слишком стара для заигрываний, но недостаточно стара, чтобы кто-нибудь предложил мне донести тяжести.

Пока книги сохраняют материальную форму, писательство остается физическим трудом, подумала я, поднимая коробки с книгами на третий этаж. Конечно, брошюры для Чехелом будут невероятно хороши, ведь их изготовит одно из самых известных издательств страны. Я уже знаю, что придется созваниваться с верстальщицей не раз и не два, трижды мы будем пересылать туда-сюда верстку, каждый раз находя ошибки и в последний момент исправляя текст. Но в итоге каждая точка окажется на своем месте, шрифт будет легко читаем, бумага – качественной, а брошюра – приятной на ощупь. Родственники будут с восхищением проводить пальцами по страницам, радуясь материальному воплощению речи.

Теперь стопки книг по социальным наукам громоздятся в прихожей, а на их месте в моей книжной келье в алфавитном порядке стоят поэты, эссеисты и романисты, которые до того лежали на полу. Как я уже говорила, все авторы на букву J переехали на три полки ниже, так что, возможно, я наконец доберусь до Уве Йонсона, который стоит нечитаным с тех пор, как я купила его «Годовщины» на книжном развале у философского факультета, а это было… так, сейчас посчитаю… двадцать шесть лет назад. Столько лет под одной крышей, не сказав друг другу ни слова, – ни один брак столько не продержится. Но куда большее потрясение я испытала от ряда авторов на букву H. До Гельдерлина и Гейне я еще могу дотянуться, но для Хафиза уже придется вставать на стул, как и для Гомера, Гессе или Зигмунта Гаупта [2]. Более того, для двух верхних полок, где стоят Хедаят, Хемингуэй и Гебель, понадобится лестница – уход мужа явно не пошел им на пользу. До Грасса тоже дотянуться можно только со стула, но это я переживу, главное, что до Гете я дотянусь – пусть даже придется встать на цыпочки.

С буквой А всегда было трудно – книги на нее стояли в левом верхнем углу и потому были в невыгодном положении. После перестановки изменилось лишь то, что третья полка, до которой достаю со стула, теперь увеличилась за счет таких авторов, как Ахматова, Антунеш и Аднан, тогда как для Алексиевич, Арагона или Андрича мне по-прежнему нужна лестница. Впрочем, буква А для литературы не столь важна, как H или S, к тому же Эсхил стоит среди драматургов. Полка с авторами на букву B выиграла от распада моей семьи больше многих остальных, поскольку теперь все книги на ней находятся в пределах досягаемости – не только Беккет, Борхес и Бюхнер, которые теперь стоят на уровне глаз, но и Бодлер, Бергер и Бахман, оказавшиеся на полке ниже.

Однако настоящим победителем в этой перестановке оказалась буква J. Остальные классики на K, H или S всегда находились в пределах досягаемости, потому что занимали несколько полок, что позволяло распределить книги равномерно. Но с Жаном Полем, Джойсом и Елинек дела обстояли иначе: как бы я ни переставляла Гельдерлина и Кафку (I можно вообще забыть в литературе), они оставались несчастными авторами, для которых требуется лестница, – их книги стояли то в самом верхнем, то во втором сверху ряду, и единственное, что я могла сделать с помощью небольших ухищрений, – переместить их пониже за счет писателей на I (Ибсена, Исигуро, Иммермана). Теперь же, мирно соседствуя с таким же непрочитанным собранием сочинений Янна, на меня каждый раз смотрит Уве Йонсон, когда я выхожу из кухни с чаем. Со своей лысиной, трубкой и очками для чтения, он, конечно, не писаный красавец, но все же личность заметная. Остальные мужчины, словно сговорившись, смотрят куда-то мимо меня.

14

Старость легла на Оффенбаха, словно грим: морщины на лице выглядят так, будто их нарисовали слишком толстым карандашом, волосы словно покрыты белой краской, но ум и тело по-прежнему сохраняют удивительную силу и подвижность даже при подъеме по лестнице. Поэтому возраст не может быть объяснением того, почему его слова, некогда казавшиеся мне пророческими, теперь кажутся просто умными, а иногда банальными. Те же самые слова, которые раньше я почти принимала за откровения. Возможно, они износились от многократного повторения? Или имели большее значение, чем я придавала им, когда критика превозносила Оффенбаха до небес? Я почувствовала себя избранной, когда из всех молодых неизвестных авторов он дал свои наставления именно мне. Разочарование, которое я сейчас чувствую, указывает на новый путь. Уходит не только слава, но и сила ее воздействия.

И пока я так думаю, Оффенбах, который теперь публикуется только в небольшом католическом издательстве, снова становится мне дорог. Ведь спустя двадцать – двадцать пять лет мы по-прежнему близки, хотя в нашей связи больше нет ничего особенного, ничего возвышенного – это просто реальность, на которую он указывает даже в своем исчезновении. Оба мы в приподнятом настроении, я так впервые за несколько недель, даже месяцев. Я обещаю, что скоро снова навещу его в доме престарелых.

15

Интересно, испытывали ли писатели, чьи книги меня окружают, то противоречие между любовью и литературой, которое кажется вечным, – борьбу между буржуазным существованием и жизнью художника? Вижу из окна молодого соседа с четвертого этажа. Раз в неделю он вытаскивает свою дочь из детского кресла в машине – ей, наверное, года два, а родители уже в разводе. Сосед прижимает девочку к груди с такой нежностью, словно она спит, и осторожно несет в дом. Через минуту после того, как они заходят, я слышу плач за дверью.

Как бы коротка ни была семейная жизнь моего соседа, наверняка многие его недоразумения были похожи на те, что произошли у соседки, чьи книжные полки видны со двора, – начиная с девятнадцатого века люди сталкиваются с одними и теми же проблемами, неважно, на втором или четвертом этаже они живут, почитайте классику – от Остен до Цвейга. С тех пор как я сама провожу только половину недели со своим сыном, а оставшуюся – одна, я с интересом наблюдаю за соседом. Мы редко разговаривали, перекидывались лишь парой фраз в подъезде, вроде «добрый день» или «с Новым годом», но теперь я чувствую с ним странную связь. Я тоже скучаю по сыну, когда он у другого родителя, и, что неожиданно, скучаю по отцу своего сына, который когда-то был для меня самым близким человеком на свете. И мне становится грустно за маленькую девочку, которую сосед держит на руках.

Однако, быть может, у авторов, чьи книги меня окружают, был конфликт, который усложнял их брак, но которого не было у соседа и уж тем более – у моих знакомых, чьи браки сейчас распадаются один за другим. Этот конфликт связан с искусством как индивидуальным творчеством, что стало особенно заметным в современную эпоху. С возникновением буржуазного общества появился и образ художника как противоположности обывателю, пусть даже внешне он часто ведет самую обычную жизнь – ходит на родительские собрания, оформляет страхование жизни, занимается спортом или даже хобби, несмотря на то что у художника нет выходных, только дни стирки, как любил говорить Оффенбах. Ведь художник свободен лишь в своем творчестве, что и является определением его свободы, а искусство возможно только там, где ничто в жизни не ставится выше. Разве что ребенок может соперничать за внимание, но ни одна возлюбленная – тем более после того, как угаснет романтическое начало. И даже ребенок, вероятно, только потому, что также воспринимается художником как его творение.

Рана возлюбленной, однако, не заживает, а лишь воспаляется, когда она видит, с какой самоотверженностью партнер заботится о ребенке, но игнорирует ее, ее желания, ее друзей и цели. Конфликт становится еще острее, когда художник – это женщина и она принижает мужчину не только как любовника, но и как родителя. Одержимость своим трудом, которая неизбежно сопровождается нарциссизмом (ведь как можно творить день за днем, не считая себя важным?), скорее всего, разрушит брак, если только второй партнер не является музой, поклонником или тоже художником. В противном случае этот конфликт становится неразрешимым, особенно когда речь заходит о так называемой автофикции, как у Брингманна, Курцека или Эрно, которая не нова, но в последнее время снова вошла в моду. Здесь он касается самой сущности литературы. Мои дни, наряду с книгами в книжном шкафу, становятся материалом для нового произведения; только если жизнь и литература переплетаются, создается новое произведение, которое находит свое место между A и Z.

Можно понять, почему мужчина может чувствовать себя использованным и обнаженным, особенно если его любовь зародилась еще до того, как появилось творчество, и он, давая брачную клятву, не имел ни малейшего представления о том, на что соглашается. Возможно, ему позволяют читать рукописи первым, и он должен быть благодарен за это, однако, если его критика мешает, его оставят за бортом, в то время как коллеги, редакторы и издатели получат доступ к ее самым сокровенным мыслям. Появляется еще и чувство ревности – не только к живым людям, но и к мертвым, к книгам в ее окружении. Возможно, его любовь окажется достаточно сильной, чтобы он смог выдержать эту ревность, возможно, чувство долга перед семьей перевесит. Или, возможно, ему не нужно восхищение для уверенности в себе. Но я, видимо, не обладаю качествами, которые смогли бы компенсировать мою поглощенность собой.

16

На Рейне снег обычно задерживается ненадолго – тает примерно через час. А вот в горах, судя по новостям, зима вступила в свои права, и многие приглашенные сообщили, что не смогут приехать на церемонию. Во дворе припаркована машина, которая как будто прибыла с другого континента, – капот и крыша белые, покрыты снегом, так же, как и края стекол. Неужели на трассе снег не слетает? В Вестервальде, откуда, возможно, приехала эта заснеженная машина, каждую зиму из-за снегопада жизнь замирала на день или два, и даже потом на тротуарах появлялись лишь узкие расчищенные полоски. Как же радовалась одна маленькая девочка, когда взрослая жизнь останавливалась! Даже на низкой скорости машины все равно заносило, и они врезались друг в друга. Оранжевые аварийные мигалки включались напрасно, и как смешно было, когда пешеходы теряли равновесие и падали! Теперь, став взрослой, эта девочка сожалеет, что многие не смогут приехать на церемонию. Но, быть может, это горы, в которых мама прожила пятьдесят лет, послали реке снежный привет. Пусть даже сама она никогда не называла Вестервальд своим домом.

17

Образ, который отложится у всех в памяти, – это не тщеславная брошюра, к счастью оставшаяся без внимания, а внуки, которые один за другим выходят к трибуне и делятся своими воспоминаниями: бабушка всегда долго обнимала меня при встрече, пока не понимала, что со мной все в порядке. А я однажды ворвался на кухню, где стояла дымящаяся кастрюля, и закричал: «Бабушка, у тебя молоко убежало! Молоко убежало!» – а она мечтательно показала мне на черно-бело-коричневые пятна и попросила принести альбом для рисования; отпечаток дна кастрюли теперь висит в мастерской внука, который стал художником. А мне она по секрету сказала, что я ее любимчик, и мне потребовалось двенадцать лет, чтобы понять, что она говорила так каждому из нас. А мой сын слушал ее истории, и это его самое раннее воспоминание: рассказы, которые, в свою очередь, были чужими воспоминаниями, уходящими корнями к началу времен.

Внуки видят свою бабушку такой, какой она была для них, а дети создадут образ, который будет либо слишком сентиментальным, либо искаженным из-за конфликта, через который формировалась их личность. Ведь родители и дети неизбежно причиняют друг другу боль, совершают ошибки. Внуки же способны воспринимать бабушку и дедушку без этого груза, без обид и ссор, без напряженного взросления. Они не видели, как их бабушка развивалась, совершала ошибки или терпела неудачи, и могут оценить ее такой, какой она стала в конце жизни.

Создается впечатление, что внуки говорят о бабушке, как о святой, в то время как ты, ее дочь, стремишься к большей объективности. Но кто сказал, что они ошибаются? Кажется, будто сама смерть срежиссировала эту картину: все внуки собрались на сцене, и вот в первом ряду внезапно встает старик, с которым покойная прожила шестьдесят лет, с которым спорила шестьдесят лет, – и связывала их не романтическая любовь вовсе, разве что поначалу, в первый год, – он с трудом поднимается по ступенькам, опираясь на трость, становится в центр и с пылом влюбленного юноши декламирует стихотворение на персидском языке. Этого образа – образа почти девяностолетнего старика, который стоит среди внуков и правнуков, и тоскует по своей любви, и с каждым длинным, почти напевным концом строки поднимает свободную руку вверх, – более чем достаточно, и он не требует участия или присутствия нас, детей, чтобы быть значимым. Вы осознаете это лишь тогда, когда все складывается в финальную сцену, как в драме, или когда случайности жизни выстраиваются в роман. Все мы – лишь звенья в непрерывной цепи, необходимые для того, чтобы семья могла существовать дальше.

18

«Каждый, кто произносит речь на похоронах, сам рано или поздно окажется в могиле» [3], – приходит мне в голову, когда я, стоя на стремянке, читаю слова Карла Крауса, сказанные 11 января 1919 года на Центральном кладбище Вены. С высоты красный ковер с цветочными украшениями, расстеленный на деревянном полу, похож на холм на маминой могиле, возвышающийся над тщательно выровненной землей. К счастью, сестра догадалась предупредить садовника о том, что на Чехелом семья снова соберется у могилы, иначе нам бы пришлось молиться перед увядшими венками. Интересно, могло ли это осознание – что однажды мы сами окажемся здесь, в траурном зале, в гробу или урне – принести нам какое-то утешение? Или эта мысль вызвала бы только ужас?

В завершение траурного месяца я хочу перечитать тех авторов, чьи книги пылятся на полке, как Уве Йонсон и Ганс Хенни Янн. Уже под буквой А их оказалось больше, чем я думала: среди них довольно известные – Давид Албахари, Пол Остер, Гийом Аполлинер, которых прежде я едва удостаивала взгляда. Даже в собрании сочинений Ахима фон Арнима я нашла только один рассказ, «Изабелла из Египта», который читала. Интересно, давно ли здесь стоит книга «Беседы о смерти»? Обычно я считаю такие книги лишенными смысла: либо это беседа, либо книга, но на высоте двух метров над ковром, напоминающем о маминой могиле, я все же открываю ее.

«Стремитесь ли вы к смерти?» – спрашивают Ильзу Айхингер. «Да, – отвечает она без колебаний, – мое единственное сожаление в том, что нельзя испытать смерть как состояние. Она похожа на крепкий сон, который, правда, приходит ко мне редко. Я бы хотела осознать, что я мертва, меня угнетает мысль о том, что я не смогу насладиться триумфом отсутствия. Конечно, здесь есть противоречие, потому что, когда я буду мертва, я надеюсь, что полностью исчезну, как всегда хотела» [4].

Держа перед собой книги, медленно, ступенька за ступенькой, спускаюсь по стремянке и складываю на письменный стол стопку нечитаных авторов на букву А. Башня получилась яркая, высотой почти до моего предплечья. Впервые обращаю внимание на роман Фади Аззама «Сармад», который мне подарил Рафик Шами. Так всегда бывает с подарками, и с моими, наверное, тоже – их не открывают годами. Но для Рафика Шами это, вероятно, еще печальнее, ведь никто не интересуется его родной страной, к которой он, как и любой эмигрант, привязан особенно крепко. Сирия никого не лишает сна, несмотря на то что война там идет уже дольше, чем обе мировые войны, вместе взятые. Африн и Восточная Гута – вот города, которые с недавних пор на слуху, но никто не возмущается резней мирных жителей и иностранным вмешательством. Ни демонстраций, ни пикетов, ни петиций, ни дебатов в Бундестаге или Европарламенте. Только за последние дни тридцать тысяч человек бежали из окрестностей Алеппо перед наступающей армией. А в газете написано, что за прошедшие сорок восемь часов погибло наибольшее количество людей за последние пять лет.

На клапане – фотография Аззама: задумчивый мужчина лет сорока сразу располагает к себе, да, его можно назвать привлекательным. Длинные каштановые волосы, густая борода, одной рукой он подпирает подбородок. Аззам снят на фоне затянутого облаками неба, которое могло быть как над Сирией, так и над Европой. О его творчестве почти ничего не написано, а в биографии указано только то, что он родился в деревне Таара, недалеко от города Сувейда, где не было электричества. «Я учился читать при свечах, поэтому для меня буквы всегда светятся», – говорится в биографии. В выходных данных написано, что фото сделал сам Рафик Шами, – должно быть, автор ему очень дорог. Что ж, Аззам еще жив, возможно, даже знаменит у себя на родине, поэтому я кладу книгу обратно на стол и беру Петера Альтенберга, чью «Книгу книг» Академия бесплатно разослала всем своим членам – ограниченное издание, которое нигде не купить. «Благородный человек! Благородный человек! Горько веку, что тебя отверг!» – завершает Карл Краус свою траурную речь, завершает третий и последний том: «Горе потомкам, которые тебя не признают!»

«Он хотел защитить людей, особенно наивных, невинных девушек от разрушения их реальности», – пишет Вильгельм Генацино в предисловии. Сам Генацино в своих книгах тоже выступает своего рода фланером, рефлексирующим по поводу городской повседневности, тон его более меланхолично-дружелюбный, без того едкого сарказма, как будто он сохранил мечту, о которой тосковал Альтенберг: мечту о том, чего нет и чего не будет. Альтенберг всего лишь один раз в жизни надолго покинул Вену, когда в двадцать три года влюбился в девушку на десять лет младше. Он проводил ночи в слезах, обручился с ней и стал книготорговцем в Штутгарте, чтобы быстро заработать деньги и обеспечить ее в будущем. Но из этого ничего не вышло. Нет, не вышло: из-за нервного расстройства Альтенберга признали нетрудоспособным, он пристрастился к наркотикам, и его записи превратились в обрывки мыслей. «В моих книгах есть несколько красивых фраз, но их надо суметь выудить из хаоса мыслей» [5], – писал он.

Оффенбах рассказывал, что однажды на книжной ярмарке перед ним стоял дрожащий худой старик – дряхлый и, видимо, слегка растерянный, который поприветствовал его с безмерной печалью. Оффенбаху понадобилось некоторое время, чтобы узнать в этом старике Генацино. «Позже судьба обрушилась на нас, словно неожиданная орда гуннов, и повсюду нанесла нам тяжелые поражения» – так звучит одна из красивых фраз Альтенберга. Должно быть, их не так уж мало, если в одном только предисловии Генацино столько цитат.

19

Мы идем вдоль Рейна, снова обсуждая воспоминания внуков о бабушке. Впервые за долгое время небо ясное, и солнце одновременно светит со спины и отражается в реке, которая разлилась так сильно, что напоминает озеро.

– Представь себе, – говорю я сыну, пытаясь его утешить, – что бабушка умерла бы до твоего рождения. Разве было бы лучше, если бы ее не стало тогда, а не сейчас?

– Такое невозможно представить, – возражает сын, – нельзя представить, что человек, которого ты знаешь, никогда не существовал.

– Но ведь часто бывает, что внуки не успевают познакомиться со своими бабушками и дедушками.

– И каково это? – спрашивает он.

– Похоже на слепое пятно, потому что собственная память, как я знаю по писательскому опыту, охватывает два поколения – назад и вперед. От бабушек и дедушек, которые были детьми, до внуков, которые станут старыми. Их жизненные пути еще можно представить, они видимы, они как бы обрамляют твою собственную жизнь. Все, что было до них или будет после, превращается в исторический или фантастический роман, не имеющий связи с тобой. Моя родившаяся в середине девятнадцатого века прабабушка, которую я видела только на черно-белой фотографии – первая слева в светлой чадре и со сросшимися бровями, – для меня чужой человек, существующий лишь в рассказах. Как и моя бабушка для тебя. Человек может обнять только двух людей – слева и справа от себя, заглянуть на два поколения в прошлое и будущее, вот и весь его мир. И если бы бабушка умерла до твоего рождения, то место слева было бы пустым.

Мы встречаем знакомого, который слышал о нашем горе. Выразить соболезнование ему, видимо, трудно; возможно, он считает, что обычные слова звучат банально, поэтому просто смотрит на нас с печалью. Мой сын сразу отводит взгляд.

– Солнце, – говорит знакомый, указывая на запад, – солнце заходит, а завтра снова взойдет. А вот человек… он исчезает и…

– Мы верим, – отвечаю я твердо, – что солнце взойдет и для умерших, просто в другом и даже лучшем мире.

– Красивая мысль, – соглашается знакомый, хотя мои слова предназначались больше для сына, которого, похоже, смутила метафора с заходящим солнцем. – Я тоже хочу в это верить.

Знакомый все еще стоит рядом, не знаю почему, а заходящее солнце светит нам троим в лицо.

Позже сын останавливается, глядя на ветки и мусор, которые плывут по Рейну, словно плоты, и на торчащие из воды деревья, и на игру света и облаков на поверхности реки, и на стайку уток недалеко от берега, которым не холодно зимой и не жарко летом – по крайней мере, так сказал его двоюродный брат.

20

Каждый бегун радуется, как ребенок, когда ему удается ускользнуть от полиции, которая застала его при переходе железнодорожных путей. А как же радуется бегунья! Полицейские слишком важничают, чтобы погнаться за женщиной, это я уже знаю, и предвижу, что они объедут парк и попытаются перехватить меня на следующем перекрестке, как в детективном фильме. Наверняка для них это своего рода развлечение.

Но я тоже не промах и, увидев открытую калитку, скрываюсь в чужом саду, пробегаю между грядками и выхожу на параллельную улицу. Издалека вижу поджидающую меня полицейскую машину и надеюсь, что полицейские тоже видят, как я снова скрываюсь в парке. Даже если они выйдут из машины, им меня не догнать, а их крики я, увы, не услышу. На всякий случай быстро отвожу взгляд.

21

Я уже готова согласиться с Петером Альтенбергом: его красивые фразы нужно извлекать из хаоса его любовных историй, как открываю второй том, где он жалуется на отсутствие внимания со стороны окружающих к его нервной системе. Скорее уж жаловаться должны были женщины, которых он осаждал. Какую чушь только не выдумывают мужчины, считая это галантностью: «Любовь мужчины – это мир! Мир женщины – это любовь!» Но вот Альтенберг впадает в ярость на женщин – и что происходит? На 380-й странице он впервые кажется мне интересным: «Тысячи грубостей и бестактностей окружающих нас людей разрушают нашу накопленную жизненную силу. Кроме того, тревоги, заботы, ревность, алкоголь, плохая еда, грубые официанты, грубые парикмахеры, грубые друзья – все это ежедневно, ежечасно поедает наши жизненные силы, причем делает это каким-то странным, изнуряющим и парализующим образом, подготавливая нас к диабету! Женщины особенно искусны в разрушении нашей жизненной силы, вызывая ревность – эту раковую бациллу души! Вдруг становишься зеленым и желтым, и жизненная энергия исчезает. Каждый человек – на самом деле трусливый коварный убийца всякого, кого он тревожит без самой крайней необходимости!»

Только за утро мне пришлось выслушать обвинения моего будущего бывшего мужа в том, что я не только плохая жена, но и плохая мать, и объяснения моей подруги – да, моей лучшей подруги, – почему она его понимает. В то же время по стационарному телефону министр пыталась убедить меня выступить с речью на – внимание, держитесь! – ежегодной присяге бундесвера, и сама мысль об этом уже отнимает жизненные силы. Одновременно отец трезвонит мне на мобильный. «Папа, я сейчас перезвоню, папа, я не могу сейчас говорить! Или что-то случилось, папа?» – И тут оказывается, что ему просто нужно, чтобы я отнесла рецепт в аптеку.

«Сохранение жизненных сил моего организма должно быть стремлением каждой по-настоящему дружеской души, – утверждает Петер Альтенберг. – Будь Франц Шуберт моим близким другом, я бы вдохновил его еще на две тысячи композиций. Я убедил бы его позаботиться о своих жизненных силах, чтобы сохранить себя для нуждающегося человечества. Я выступаю против божественного легкомыслия, но за тяжеловесную, как сама жизнь, осмотрительность».

Если так, то я должна быть благодарна утренним событиям: мир был избавлен как минимум от двух страниц моего творчества – настолько много энергии забрали у меня муж, подруга, отец и министр. Последняя еще и осторожно заметила, что поймет, если я откажусь: «Я тоже долго ухаживала за отцом и знаю по собственному опыту, что есть вещи важнее любой должности и любой речи». – «Мой отец не нуждается в уходе! – резко ответила я. – Он просто еще не до конца смирился с одиночеством».

22

Сегодняшний день запомнился мне стариком, который стоял на набережной Конрада Аденауэра, ожидая зеленый сигнал светофора. Лицо старика покрывали глубокие морщины, ноги были тонкими, а тело – согнутым, как у святых на старинных картинах, только одет старик был в шотландскую военную форму с беретом. Белые бакенбарды, ордена – видимо, времен Второй мировой войны. Карнавальный костюм? Не похоже. Возможно, это была дань самому себе, своей истории.

Живя в большом городе, каждый день встречаешь людей, у которых больше историй, чем у тебя самого. Среди них – настоящие безумцы, как в те времена, когда еще не было психиатрических больниц, бездомные или личности даже поэксцентричнее меня. Плюс иностранцы, которые собираются в группки перед интернет-кафе, вероятно, сбежавшие из своих стран из-за войн и бедствий, – так я это себе представляю. И конечно, наркоманы и их дилеры, каждый из которых тоже заслуживает отдельной книги, пусть и не такой захватывающей, как страсти Христовы. Но этот старик… какая история скрывается за человеком, который холодным зимним утром стоит на светофоре в клетчатой юбке, с орденами на груди?

Что еще? Сегодня я занималась дживамукти-йогой, потому что одной силой духа справляться с болью в спине бывает сложно.

23

Зайдя на Ютуб, поражаюсь существованию псевдорелигиозной параллельной вселенной и понимаю, что за пятьдесят лет жизни в Германии я никогда с ней не сталкивалась: строевой шаг, флаги, маршевые песни, штандарты, воздушные, морские и наземные войска, команды «На плечо!», «Ружье на изготовку!», «Опустить ружье!». При одновременном ударе тысяч штурмовых винтовок раздается звук, похожий на выстрел из пушки. «Равнение направо!», «Прямо!», «Смирно!» – хотя солдаты и так уже стоят смирно, и самая курьезная: «Вольно!» – после которой они идут четким строевым шагом. Теперь и женщины-солдаты выкрикивают клятву, разрывая фразы на куски, что тоже считается прогрессом. Слова сами по себе вполне безобидные, но громкость все равно пугает. Впрочем, миролюбивая армия была бы противоречием сама по себе. Просто мы уже отвыкли от таких зрелищ, ведь о существовании бундесвера сегодня напоминают разве что молодые солдаты, которые на выходные возвращаются домой. Их камуфляж в городах сегодня выделяется даже больше, чем неоновые спортивные костюмы. Если раньше, когда в армии были только парни, солдаты пили и устраивали шум, то теперь здороваются в поездах и всегда готовы помочь – ну точно игроки национальной сборной. Но как бы они ни старались на парадах, я бы не хотела, чтобы эти люди защищали меня от толпы талибов [6] в адидасовских шлепанцах.

Полный контраст с этим маршем представляет собой миниатюрная министр, на ней слишком облегающий жакет, который не сочетается с добродушной материнской улыбкой, с которой она обращается к своим солдатам, произнося образцово-демократическую речь, подтвержденную в прошлом году еврейским оратором. А в этом году вдоль ровных рядов должна пройти мусульманка, которая сомневается, во что верить – в ислам, Германию или в войну. Главное, чтобы ее критика продолжала укреплять эту «идеальную демократию», когда в конце парада она пожмет руку гендерно сбалансированной делегации солдат и обменяется с ними парой дежурных фраз – самой бессмысленный разговор в мире. Что можно сказать, когда на тебя смотрят шесть, восемь, двадцать тысяч глаз? Спросить «Откуда вы?» или «Что привело вас в бундесвер?», а потом пожелать удачи?

В прошлом году гостевая трибуна стояла под палящим солнцем – неужели никто не смотрел прогноз погоды? – поэтому на видео видно, как большинство зрителей прячутся за программками. Почетные гости в темных костюмах и военные атташе в экзотических формах обливаются потом, а чуть дальше, даже в первом ряду, сидят берлинцы в шортах и майках, как на пляже во время отпуска. В некотором смысле для них это действительно отпуск – они прикасаются к войне, которая кажется такой далекой, хотя до нее всего два часа на самолете. Тщательно избегая повелительного наклонения, дорогим согражданам предлагают исполнить национальный гимн.

24

Не только природа или искусство, не только любовь, наслаждение, молитва, танец, аскеза, адреналин и сексуальность – даже такие обыденные вещи, как моя дживамукти-йога, которую Мадонна рекламирует по всему миру, способна принести экстаз, пусть и крошечный. Но для этого нужно очень точно уловить момент, когда, например, расслабляется напряженная мышца и дыхание свободно проходит от спины до таза. На протяжении нескольких часов – даже дней – дыхание казалось застрявшим в одной из мышц вокруг грудного позвонка, как будто в дыхательных путях появилась преграда, которой нет физически, но есть в ощущении тела. И вот преграда исчезает, а ты даже не понимаешь, чтó к этому привело, и радостно вскрикиваешь, пусть даже так тихо, что никто вокруг не замечает.

25

Раньше мы свистели, чтобы помешать солдатам приносить присягу на оружии. Даже если сейчас считается правильным, несмотря на всю критику, поддерживать государство, которое, как ни крути, содержит армию, может ли быть задачей интеллектуалов – его представлять? С другой стороны, если мне предоставляется возможность рассказать, на кого направлено это оружие, не окажусь ли я виновной, если не дам этим восемнадцати-девятнадцатилетним новобранцам ничего для понимания нынешних и, что более важно, будущих войн? Нереалистично ожидать, что следующие семьдесят лет в Центральной Европе продлится мир. Или даже семь, если уж на то пошло. Особенно учитывая, что фронт уже проходит через Украину. Какое послание можно оставить на случай, если у Германии снова появятся враги, с которыми придется сражаться не на жизнь, а на смерть? Признание этой новой реальности, когда оно стало правильным (когда?), повредило только мне самой.

Но разве год не должен ограничиваться перемещениями в пределах дома, от спальни до книжной кельи? Покупками, готовкой, ребенком, вечерами кино или концертами, иногда отпуском, если удастся, но не реальностью, полной бойни и геноцида. Так много книг, которые могли бы ожить, обещания, которые могут сбыться или не сбыться. Листая белоснежную книгу, толстую, как кирпич, которая тоже стояла на полке непрочитанной, натыкаюсь на замечание Пауля Низона: «Писателю следует переживать как можно меньше – достаточно одного комочка событий, чувства или просто воображения» [7]. Низон на букву N уже готов к прочтению.

В мыслях я перебираю те разрушительные для духа солдат идеи, которые единственно могли бы оправдать мое участие. Которые подорвут боевой дух, не внушат храбрость, а нагонят страх. Идеи о любви к врагу. О провальной политике, за которую солдатам придется расплачиваться своими жизнями. О нашивке, которую им предстоит носить в Афганистане: «Winning hearts and minds» [8] – и на дари тоже, пусть даже они, вероятно, никогда не встретят ни одного афганца лично.

Кажется, что я придумала неожиданное завершение, которое одновременно поддерживает бундесвер, но все же оставляет место для сомнений, но потом я решаю отказаться от этой идеи. Не из-за безответственности и уж тем более не из-за моего писательства, которое снова должно свести мировые события к второстепенным вопросам, какими они, впрочем, и являются для каждого из нас, если не приходится сталкиваться с голодом или войной. Не из-за насмешек на работе, неодобрения друзей или возможного шквала критики. Никто бы не понял, что я иду на жертву. Напротив, все подумали бы, что я это делаю с удовольствием и гордостью. Между тем публичная речь – это служение, и успешной она может быть только тогда, когда ты отступаешь на задний план, исчезаешь за тем, что говоришь от имени всех. И все же в этом – и именно в этом заключается сила литературы – через ритм и паузы дыхания выражаются переживания отдельного человека, который в данном случае – ты.

Именно у Петера Альтенберга, который пишет исключительно о себе, я нашла подтверждение этой мысли. На вопрос, как правильно расставить акценты в названии одной из его книг: «Как это вижу я» или «Как это вижу я», он ответил, что второй вариант – единственно верный, «поскольку индивидуальность, если она имеет право на существование даже в какой-то мере, должна быть первым шагом, предвестником развития всего человеческого». Вот настоящий вызов, который, однако, нельзя использовать как повод для отказа: субъективность проявляется именно там, где говоришь от лица других. Нет, вопрос в другом: какова твоя конкретная задача? Что ты должна делать, а чего не должна? Как гражданам, интеллектуалам не обязательно быть пацифистами. Они могут писать статьи, в которых призывают к военным действиям, например в случае угрозы геноцида. Во время войны или революции они могут взять в руки оружие и при этом оставаться интеллектуалами. Но они ни в коем случае, каким бы справедливым ни казалось дело, не могут быть теми, кто благословляет оружие (а присяга – это светская форма благословения), ибо это противоречит их роли.

26

Во втором томе я узнаю и о тринадцатилетней девочке, за которой Петер Альтенберг следовал, словно влюбленный суфий. Она была дочерью сапожника, одной из одиннадцати детей. Старшие уже работали, а младшие находились под ее присмотром. Сколько ему лет, когда он это пишет? Судя по предыдущим записям, у него уже лысина и он беспокойно ест такое же малиново-шоколадное мороженое, которым его каждый вечер угощали родители – слишком добрые, чрезмерно снисходительные, всепрощающие, но как воспитатели – совершенно несостоявшиеся родители, которые, однако, оставили ему настолько невероятно прекрасные воспоминания. Это было и проклятием, и благословением! «Можно оглядываться назад на времена, которые казались райскими. – —. Не каждый, кто видит перед собой мрак, способен благодарно и с любовью вспоминать светлые дни – — —».

В каком возрасте он мечтал о тринадцатилетней девочке? Сколько лет нужно ждать, чтобы написать о том, что произошло, и о том, что не отпускает? Редко он осмеливался приблизиться к своей юной возлюбленной, и даже тогда взгляд его, полный самой дружеской нежности, скользил мимо нее, как масло по воде. Однажды к нему на скамейку подсела семилетняя сестра Анны, Жозефа, и он дал ей два бисквита. «Дайте мне еще два бисквита, я отнесу их Аннель. Она не может прийти к вам, потому что уже слишком большая. Что она может с этим поделать?!» Альтенберг дал ей двадцать бисквитов, и на этом все, вот она – великая любовь Петера Альтенберга, который писал о женщинах как о предметах наслаждения: «Одетую женщину я ненавижу за сложность, а раздетую – за примитивность! Если бы только нашлась одетая женщина, которую не хотелось бы раздеть, и раздетая, которую не хотелось бы одеть! Вот было бы счастье!»

Петер Альтенберг всегда стремился к удовольствиям, его сексизм был безутешен, а педофилия отвратительна. Однако его декаданс не был бесцельным. Он указывал на отчуждение, которое Альтенберг, вполне в духе марксизма, понимал как основное переживание современности: есть, когда не голоден, двигаться, когда нуждаешься в покое, совокупляться, когда нет любви. Альтенберг развивал свое эстетство еще дальше: именно эгоизм, на котором зиждется капитализм, приведет к освобождению. Например, жестокое обращение с лошадьми прекратится, когда люди станут настолько раздражительными и декадентскими, что не смогут сдержать себя и застрелят кучера.

Прекращение несправедливости и насилия, потому что само их зрелище нас изводит, реалистичнее, чем вечные призывы к альтруизму. Эффект, которого я добиваюсь своими книгами, в конечном счете основывается на понимании того, что если игнорировать бедствия, например в Афганистане, то рано или поздно они придут к нашему порогу. Невозможность терпеть жестокое обращение с лошадьми – это поступок человека будущего с ослабленными нервами! Раньше у людей было достаточно сил, чтобы не обращать внимания на такие чужие дела.

Быть может, мы продвинулись со времен Альтенберга: говорим о правах человека, получаем социальную поддержку. Но если посмотреть на масштабы бедствия, которое мы продолжаем игнорировать, начиная с войн и лагерей вдоль границ Европы, Сирии, Ирака, Ливии и Донбасса и ежедневно тонущих в Средиземном море, то наши сердца, похоже, стали еще более черствыми. На свой лад Петер Альтенберг тоже был хроникером, репортером, свидетелем.

27

Неужели сегодня – первый день, когда не произошло ничего, что заслуживало бы упоминания? Трудно представить – мне кажется, что каждый день в жизни каждого человека происходит что-то важное, причем важное не только для него самого.

Я писала статью, а это значит, что ничего особенно не происходило, хотя писательство само по себе – тоже своего рода жизнь, которую стоило бы описывать параллельно. По крайней мере, сегодня я испытываю чувство удовлетворения от того, что смогла найти последнюю фразу, пусть даже все предыдущие были корявыми. Когда последний абзац готов, можно вернуться к началу, и вдруг все, что казалось разрозненным или неуклюжим, встает на свои места. Возможно, с жизнью было бы так же, знай мы ее конец.

Потом меня ждали дневные обязанности, состоящие из общения с отцом и сыном, – самые приятные обязанности, какие только могут быть. Если кто и имеет право отвлечь от работы, так это дети и родители, но супруг – никогда. А ведь именно любовь – то, о чем всегда есть что сказать.

Действительно ли ничего не произошло?

Сегодня я говорила с отцом так, как будто я его учительница, почти как старшая сестра или тетя, а может быть, даже как мать. Хорошо, что он, он, никогда в жизни никого не слушавший, теперь готов принять мой совет. Хорошо, но больно осознавать его состояние. Что же это за жизнь, когда отец, иранский отец, принимает указания от дочери? Я велела ему снять траур: сорок дней прошло. В этом и заключается смысл траурного срока, который существует уже пять или десять тысяч лет: чтобы отметить не только смерть, но и возвращение к обычной жизни, к радостям, к краскам. Прошлого не вернуть, случившегося не исправить, выбросите это из головы, папа. Повезет, если вы сможете справиться с бессонницей, я сейчас же позвоню врачу, он выпишет какое-нибудь снотворное. Может, и для коленей что-нибудь найдется, чтобы вы не чувствовали себя так, словно они превратились в желе. Я спрошу ортопеда, поможет ли бандаж. Но молодым вы уже не станете, и сейчас вам, папа, нужно решить, хотите ли вы просто ждать смерти или воспользуетесь тем небольшим временем, которое вам осталось, и возьмете от жизни все, что она может предложить. Хотите стать лежачим и мечтать о том, чтобы самому сходить в туалет? Вспомните, какое удовольствие мама испытывала от одного вида своих внуков. А вы еще можете гулять вдоль Рейна, можете путешествовать, можете ходить по магазинам и самостоятельно принимать решения. Вам сейчас восемьдесят восемь, папа, вы думаете, что станет лучше? Думаете, вы первый, кто понял, что старость – это банк, которому вы выплачиваете долги за каждую крупицу счастья, за каждый здоровый день, и притом с грабительскими процентами? Старость – это медленная потеря всего, что казалось само собой разумеющимся: сначала родителей, потом друзей, братьев и сестер, жены или мужа… Один за другим начинают отказывать органы, радиус перемещений уменьшается километр за километром, пока даже выход в город, выход из дома и в конце концов поход в туалет не становятся слишком трудными. Радуйтесь тому, что у вас ясные ум и зрение. Возьмите наконец ходунки – красивые женщины все равно на вас больше не оглядываются – и радуйтесь тому, что вас кто-то навещает, что у вас есть семья, внуки, которые вас любят и заботятся о вас. Радуйтесь каждому дню, который проводите с братом, слетайте с ним в Америку. Купите себе билеты в чертов бизнес-класс. Ведь старость дает одно преимущество, папа: по-настоящему начинаешь ценить то, что у тебя есть, только тогда, когда каждой клеточкой тела ощущаешь конечность жизни. Молодым все дается легко, но что толку, если они этого не ценят? Тот, кто думает, что будет жить вечно, не может быть счастлив по-настоящему. Если кто-то способен быть счастливым, так это вы.

28

Нужно было поторопиться, чтобы успеть на поезд, поэтому среди непрочитанных авторов на букву B выбрала того, чья обложка понравилась мне больше всего.

* * *

К вечеру я прибыла в небольшой немецкий городок. Даже новые неказистые дома стоят здесь уже лет сорок-пятьдесят и выглядят так, будто не было никакой войны – только экономическое чудо: опрятные фасады, чистые урны, аккуратные спортивные велосипедисты, яркие вывески. Наверняка в этом неприметном и ничем не выделяющемся городке есть приличная библиотека, парки, общественные бассейны, музей, а может, даже театр или ресторан с мишленовской звездой. В странах Востока, в Африке, в Южной Азии, возможно, и в Китае – да везде в мире можно гулять по старым городам, но почти ничто в них не является по-настоящему старым. Может, найдешь старый центр или отдельное историческое здание, возможно, городскую стену, но все остальное построено за последние десять, двадцать, в лучшем случае тридцать лет, ведь бетонные блоки, из которых часто даже не удосуживаются сделать красивый фасад, дольше не выдерживают. А мы живем в доме девятнадцатого века, и в Европе это не считается чем-то необычным. В Иране такой дом стал бы музеем, хотя там города не подвергались разрушениям уже девятьсот лет. И часто, особенно на Востоке, я спрашиваю себя: куда делось прошлое? В этом вопросе, возможно, и кроется разгадка настоящего.

* * *

На встрече с читателями отклоняешься от плана и начинаешь рассказывать о Чечне, пока не доходишь до недавних войн. Слушатели широко раскрывают глаза, и ты чувствуешь, как тебя переполняет вдохновение. На самом деле это вдохновение исходит от тебя самой. В середине фразы тебе приходит в голову, что, сколько бы понимания ты ни пробудила, в Чечне от этого ничего не изменится.

* * *

Позже, в ресторане, у тебя нашлись бы анекдоты, чтобы поддержать разговор, который, кажется, не закончится никогда – пусть даже не сказано ничего важного, ничего, что имело бы значение для кого-то из сидящих за столом. У тебя есть два, а может, и три подходящих замечания, которые по остроумию и оригинальности не уступают замечаниям остальных присутствующих, – ты уже опробовала их в других беседах, остальные присутствующие тоже уже опробовали мысли, которые озвучили за этим столом, никто не говорит ничего, что имело бы значение. Но где вы на самом деле, пока обмениваетесь словами, анекдотами, политическими оценками? Где ваши сердца?

Уверена, что спроси ты об этом вслух, то подняла бы главные темы – любовь, смерть и предательство.

* * *

«Сколько раз я рассказывал Эстер свои сны», – пишет рассказчик в произведении Аттилы Бартиша «Спокойствие» [9]. Ее любопытство почти маниакально, словно это какой-то ритуал: она укладывается рядом, и если бы кто-то их увидел, то подумал бы, что это воплощение идиллии, но на самом деле ничего идиллического здесь нет. Это скорее похоже на то, как мужчина рассказывает новой возлюбленной о своих прошлых женщинах, обычно по ее настойчивой просьбе. Она жаждет знать все, и мужчина попадает в ловушку: если он не может вспомнить какую-то деталь, он выдумывает ее на ходу. Вдруг он замечает, как она закусила губу до крови и раздавила сигарету в пепельнице. Ее не волнуют его бывшие женщины, только его сны, ведь она сама никогда не может вспомнить свои. Ей кажется, что она лишена половины жизни, и, возможно, это действительно так. «Мы скорбим по своему собственному „я“, что искалечено жизненной суетой, – пишет Петер Альтенберг. – И скорбь эта зовется чувством стыда».

29

В отличие от моего участия в присяге, за которое меня разорвали бы на части доброжелатели, присутствие министра на моей встрече с читателями казалось выгодным для нас обеих: она выигрывает от моей репутации честного человека, а моя книга – от ее известности. Но стоит ей начать говорить, как демонстранты разворачивают транспаранты с балконов и обвиняют ее в убийствах. Считают ли они меня соучастницей? Судя по голосам, они очень молоды и, возможно, потому так взволнованы. Мне кажется, что они дрожат не столько от гнева, сколько от волнения.

Увы, подготовились они плохо. Министр легко опровергает обвинение в том, что, раз она продала танки, то несет ответственность за войну, указав, что танки были поставлены предыдущим правительством десять лет назад, а нынешнее правительство прекратило поставки оружия в обсуждаемую страну. Она подробно комментирует объемы экспорта оружия; правда это или нет, сразу и не скажешь, но в итоге ей удается перевернуть ситуацию и выставить демонстрантов обычными крикунами, у которых нет аргументов.

Я сижу рядом с министром, которой чуть не пообещала принять участие в присяге, и думаю: тридцать лет назад я бы стояла наверху, среди демонстрантов, и тоже кричала бы. Я не показываю этого (а почему, собственно?), но я рада, что демонстранты набрались смелости и выразили свое несогласие, в том числе и со мной, ведь я не возражаю министру, умной, начитанной женщине, не убийце. Она, безусловно, стремится к власти и заботится о своем имидже, но она отказалась от своей предпоследней должности, чтобы ухаживать за отцом, чему я нашла подтверждение в интернете. Сколько из тех, кто сегодня в зале, сделали бы то же самое? Но дело не в том, хорошая она или нет. Как министр, она цель протеста, и я вместе с ней, ведь сижу рядом.

Меня трогает, что после того, как шум утих, демонстранты внимательно слушают, когда я рассказываю о своем путешествии, о прошедших войнах и тех, что идут сейчас, о немецкой вине и страхах, которые охватывали меня на фронтах. Означает ли «никогда больше» [10] отказ от войны или нежелание больше закрывать глаза на происходящее?

Позже я узнаю, что молодые люди покинули зал сразу после своей акции, так и не дослушав мое выступление. Я обращалась к ним напрямую, но они к тому времени уже ушли. Оказывается, у них были с собой краски и яйца, которые, к счастью, они не использовали. Видимо, они осознали, что после полученных ответов насилие было бы лишним, тем более что правдивые это ответы или нет – они сказать не могли. Как бы то ни было, я рада, что мой новенький пиджак не пострадал.

* * *

Просыпаюсь резко, как от испуга, – кажется, это первый раз, когда мне приснилась покойная мать. Мы были на озере: мой сын, сестры, зятья, племянники и племянницы купались, и я тоже плескалась где-то вдалеке, но моего мужа нигде не было. На берегу стояли другие родственники, это походило на семейную прогулку или какое-то мероприятие, посвященное памяти матери, которая не присутствовала, но была смыслом встречи – возможно, это было на Эльбе, у воды или в самой воде.

Потом я оказалась на деревянном мостике, одна, и вдруг горе пронзило меня, словно удар молнии, так сильно, что я начала всхлипывать, но слез не было. Я упала на колени, по-прежнему одетая в купальник, и наклонилась вперед, закрывая лицо руками. Кто-то подошел сзади – не мать, кто-то другой, мужчина. Мой муж? Но ведь моего мужа не было рядом, когда умирала мама, его не было ни в траурном зале, ни на кладбище, ни на Чехелом, ни когда я возвращалась домой – это было страшнее всего. Этот кто-то коснулся моего плеча, моей дрожащей спины. Постепенно я успокоилась, встала, но, когда оглянулась, никого не было рядом, только какие-то люди вдали – возможно, моя семья, возможно, просто незнакомцы. Горе время от времени накрывало меня, как волны, уже не так сильно, но без слез, лишь с редкими всхлипываниями.

И вот она появилась рядом, моложе, чем при последней встрече, еще не согнувшаяся от болезни, она стояла чуть позади меня, спокойно, не отстранялась, но и не приближалась, на меня не смотрела или, может, все-таки смотрела? Да, смотрела – мягко, дружелюбно. Я никогда не замечала у нее такого взгляда при жизни, только теперь, на фотографиях. Она стояла там, моложе, чем при смерти, с ангельским лицом, как в гробу, прежде чем его накрыли саваном, – этот последний мирный образ перед ужасом последней встречи – стояла прямо, безучастно, но дружелюбно, когда я повернулась к ней, ей не было плохо, она видела меня, я хотела заговорить, хотела сказать: «Мама». Сказала ли? Кажется, я проснулась в ту секунду, когда она должна была ответить.

30

Гастроли, во время которых я каждый вечер читаю одни и те же слова, бледнеющие с каждым выступлением, зачастую приносят ненужные, но порой приятные, пусть и неестественно частые встречи с забытыми людьми. Бывшие одноклассники, однокурсники, разбросанные по всей стране, сотрудники издательств или редакторы, вышедшие на пенсию, иначе у них не было бы времени прийти на мое выступление. Сегодня, например, я встретила женщину, с которой познакомилась десять лет назад в отделении неврологии. Летом у нас обеих будет последний контрольный осмотр.

– Все могло сложиться иначе, – сказала я, и мы одновременно вздохнули. Вместо разговоров о нейронах мы обсуждали наши неудавшиеся браки, что, пожалуй, было лучше.

* * *

Снова снилась мать, снова у озера: на этот раз она лежала в воде на спине, старше, чем вчера, а моя сестра сидела на ней, хотя я знала, что это невозможно, ведь сестра уже взрослая, но во сне она постепенно уменьшалась. Все, кто уже пережил утрату, говорили, что настоящая скорбь приходит с запозданием. Похоже, требуется время, чтобы осознать случившееся.

Маме хорошо – теперь я буду держать это в голове. Она выглядела не такой молодой, как в предыдущем сне, но и больной не казалась. С лица ее не сходила спокойная, почти ироничная улыбка, которую я никогда прежде у нее не замечала. Я не могла заглянуть ей в душу, но видела, что она не страдает. По крайней мере, не было никаких признаков того, что она страдает, что само по себе многое значит. Возможно, она выглядела немного грустной, но и это, скорее всего, просто мое воображение, как когда ты видишь в глазах животных человеческие чувства. В любом случае она не страдала. К сожалению, я не могла ни говорить с ней, ни даже просто позвать – сон исчез раньше. В конце концов, скорбь вращается не вокруг нее, а вокруг нас. Умершие не страдают, им хорошо; живые же остаются в одиночестве и грустят о своей участи.

31

От одного вопроса к следующему – она обычно избегает этой темы в компаниях, прошло уже два года, но я спросила так искренне, что она не захотела лгать. Мы не виделись семь лет, никогда не были особенно близки. Семь лет! Понимаю, что вопрос о том, как она поживает, заставляет ее нервничать, и спешу добавить: после сорока математически невозможно прожить семь лет без каких-либо ударов судьбы. И пока я произносила эти слова, мне самой стало неловко от этой вымученной мудрости. Однако для нее это замечание кажется новым и в каком-то смысле успокаивающим. Она сразу же рассказывает, что два года назад умер ее муж. Да, тот самый. Аневризма, все произошло очень быстро. Дети более-менее оправились. Вскоре мы уже говорим обо мне. Она не может поверить в мой развод – ей казалось, что мы были в таком согласии, в гармонии, несмотря на различия. Я отвечаю, что даже семь лет назад это было не совсем так. Она удивляется: не догадывалась. А я тогда не могла знать, что ждет ее. Каждая из нас внезапно оказалась одинока.

– Не на ровном же месте! – восклицает она после того, как я описываю ненависть как чудовище, которое встает перед тобой, хватает и швыряет из стороны в сторону, и по силе это не меньше, чем влюбленность или голод.

– Конечно, – признаю я и рассказываю обо всем: о своем невероятном эгоизме, о бесплодных попытках искупить его максимальным смирением, свои клятвы в верности семейному счастью, которые наверняка из моих уст звучали как издевка. Вероятно, любое другое поведение, даже постоянная, систематическая бесчувственность, принесло бы меньше страданий. Теперь оба, муж и сын, окончательно уверились в моей вине: муж – потому что я ее признаю, а сын – потому что его отец до сих пор на меня обижен.

– Неужели на следующем школьном празднике вы снова будете друг на друга кричать? – спросил сын несколько дней назад. – Как ты можешь так со мной поступать?

– Но ведь я не кричала, – защищалась я, как школьница, указывающая на одноклассника. – Это папа кричал, а не я.

– Да, а почему? – спросил сын. – Не на ровном же месте!

Больше всего несчастий приносят те, кто больше всего старается их избежать, часто думала я во время своих поездок. Несчастье все равно найдет свою дорогу, и чем меньше его ждут, тем яростнее оно проявляется.

– Это была бы интересная книга, – замечает моя знакомая.

– Да, но я не могу ее написать, если хочу вырваться из круга ненависти, – отвечаю я.

32

В последовательности любовных актов скрыт целый роман, отражающий историю насилия в Венгрии двадцатого века. Здесь рассказывается о жестокости, которой подвергается человек в условиях диктатуры, где, как однажды выразился один чеченский полицейский, ты либо преступник, либо жертва, а зачастую и то и другое поочередно, если не одновременно. В первом акте инициатором выступает женщина, тем самым патриархальная структура нарушается. «Не надо, – сказал я. – Молчи, – сказала она», любовь достигает своего пика, то есть душа и тело становятся единым целым; и, что необычно для современной литературы, здесь хороший секс описан хорошо благодаря чередованию порнографической грубости и библейской поэзии, не вульгарно, как со стороны выглядит совокупление – животные стоны, судорожные движения, искаженные лица, не слащаво и фальшиво, как когда игнорируется животная составляющая.

« Нет, – повторил я, но ее неумолимый палец, покрытый капельками пота с ее коленей, упал мне на рот, чтобы парализовать меня вкусом моря. Он полз по моему языку все глубже, до глотки и потом обратно, медленно и плавно, и послушные вкусовые сосочки скользили по настороженным капиллярам. Потом я почувствовал, как ее губы изможденно гуляют по эрогенным районам моего тела, и медленно начал забывать. Я забыл обо всем, как тогда на мосту Свободы, но теперь я не помнил уже не только про ящик, закрытый на ключ, и про поддельные письма Юдит, и про Клеопатру, бегущую домой в фальшивых рубинах, я позабыл, полночь сейчас или полдень».

Во втором акте инициатива переходит к мужчине, и желание тут же превращается в насилие, якобы приносящее удовольствие и женщине: «Я хочу. Я так хочу». Из ее стонов рассказчик выводит, что блаженство – это, в сущности, облагороженная боль. В таких местах даже Сьюзен Зонтаг, которая утверждала, что нет «женской» или «мужской» литературы, согласилась бы с тем, что автор-женщина не стала бы романтизировать эти стоны.

В следующей постельной сцене рассказчик говорит о насилии над собственной матерью, при этом как бы соглашаясь между строк с тем, что инцест является непреложным табу. Четвертый акт возникает в его воображении после того, как его возлюбленная выходит из психиатрической клиники и он замечает шрамы, оставленные на ее душе. Это всего лишь предположение, сделанное мимоходом, но уже в 2001 году Аттила Бартиш писал о том, что обсуждается в движении Me Too: о том, что мужчины не хотели знать о своем мире и профессиональной среде: «Конечно, – сказал я и решил, что в детстве ее отодрал какой-нибудь стареющий кобель, высокохудожественный папочка, который проткнул ее из последних мужских сил и бросил привязанной ремнями к больничной кровати, чтобы они спокойно могли довершить выскабливание матки и шоковую терапию. Когда тебе за шестьдесят, несказанная удача, если появляется малолетка, для которой как откровение даже отрыжка и которая часами готова возиться с твоей дряблой писькой. Только не будем выказывать лишних восторгов, если юная нахалка вздумает отелиться. „Я не переношу вони, золотко мое, даже от скипидара. Мне совершенно ни к чему сраные пеленки, поэтому вот тебе две тысячи форинтов и устрой все. Что, а я там зачем? В конце концов, ты большая девочка. Да я и не успею, зато на выставке в Эрнсте на всех полотнах будешь только ты“. Из-за вернисажа он не успевает в неврологическое, но он подавлен, печален, это замечают коллеги и критики, как-никак яркий штрих в великолепной творческой биографии». А я, разве я не зарабатываю очки за печальные переживания, которые ломают других людей? И не оправдываю себя фразами вроде «нет женской или мужской литературы»?

Двумя страницами позже рассказчик и сам насильно овладевает своей возлюбленной. Насильно ли? «Нет, – сказала она. – Молчи, – сказал я», – сцена описана зеркально, и те же самые слова, что были в начале, теперь звучат по-другому, жестко и грубо, только потому, что роли поменялись. Насилие, исходящее от вожделеющего мужчины, отличается от насилия, исходящего от вожделеющей женщины: соотношение сил неравное. «Ты говно! Говно! Говно!» – кричит женщина.

В следующем любовном акте сам рассказчик становится жертвой соблазнения и давления со стороны редакторши, функционерки – нет, не изнасилования, но ее власть над его карьерой очевидна. Политическая иерархия стоит выше гендерной, хотя и не отменяет ее полностью. Формально патриархат сохраняется: когда она хватает его за пах и говорит: «Ну как? Оттрахаешь наконец?» – он толкает ее на кровать и разрывает на ней свитер.

В седьмой постельной сцене роли снова меняются: рассказчик сам насилует редактора, партийную функционерку, чтобы отомстить, и все глубже погружается в систему, которая превращает в преступника каждого, кто не хочет стать жертвой. «Я оставил ее на кровати, словно какую-то половую тряпку. Сперма вытекла из нее на смятый плед, одна ее нога свесилась на пол, и с нее сползла туфля. У нее еще подергивались бедра, но стонать она уже прекратила, а я застегнул молнию на брюках, вытащил сигарету из пачки и погасил свет».

Так продолжается – акт за актом – роман, который, как будто в насмешку, называется «Спокойствие». После последнего изнасилования, ставшего своеобразной формой любви, рассказчик узнает, что история Эстер началась так же, как и закончилась, и все движется по кругу: после того как в Румынии ее родителей убили, некий ветеринар помог ей продать дом и отправил с вырученными деньгами в иммиграционную службу. Чиновник достал из одного ящика паспорт и взял деньги. «Но этого недостаточно», – сказал он, запирая дверь, поскольку было ясно: с тем, кто готов отдать целое состояние за паспорт, можно делать все что угодно. Он не стал тянуть; девственницы были его давней слабостью, ему особенно нравилось, когда во время действа его били по лицу кулаками. Но он не останавливался, пыхтя и обливаясь слюной. «Надеюсь, теперь тебе гораздо лучше», – говорит Эстер, заканчивая свою историю.

Ошибки, определяющие наше будущее, всегда кроются далеко в прошлом, столь далеком, что распознать их становится задачей почти неразрешимой, не говоря уже о том, чтобы исправить, как бы ты ни старался. О некоторых ошибках мы даже не помним, или же они были сделаны не нами, а людьми, которыми мы были двадцать, тридцать или даже сто лет назад, если учитывать влияние родителей и дедов. Кто они вообще были? Мы не знаем, но до сих пор несем бремя их решений. Ошибки всегда происходят вначале, когда все еще складывается, тогда уже возникают первые трещины.

С другой стороны, было бы не менее ужасно, если бы мы, словно мастера, с самого начала жизни тщательно следили за каждой деталью, каждую линию выверяли, как если бы мы родились уже старыми и мудрыми. Ведь именно благодаря той самой беззаботности, беспечности и легкомыслию, с которыми мы вступаем в жизнь, она и раскрывается перед нами во всей своей полноте. И когда все рушится, мы осознаем, что это были неотъемлемые части жизни, ее истины.

33

Такие новости всегда приходят неожиданно, словно ставят все, что было важным до этого момента, на второй план. Опять торопливые извинения за то, что буквально в последнюю минуту приходится отменить встречу, шепотом, чтобы случайные попутчики в общем вагоне не услышали, снова «большое спасибо за понимание», и вот ты уже на следующей станции пересаживаешься на поезд в обратную сторону.

Вечером, возвращаясь из больницы, катишь за собой чемодан, и невольно возвращается мысль, которую трудно отбросить: а что же я буду сегодня есть? Заходить куда-то одной совсем не хочется, еще меньше хочется готовить, тем более ради себя одной. Вспоминаю об остатках вчерашнего риса. Правда, только риса. Давно не брала ничего у китайцев: острые овощи по-гонконгски, риса не надо, спасибо. Как бы китайцы удивились, если бы узнали, насколько вкуснее становятся их блюда, если не воспринимать рис как обычный гарнир. Никаких «гарниров» не существует – ни в кулинарии, ни в литературе; есть лишь главное и второстепенное, как на картине: яркие акценты и едва уловимые тени. Какая удача, думаю я, и сама эта мысль неожиданно поднимает мне настроение: китайское блюдо с персидским рисом – идеальное сочетание.

34

Каждое утро – одни и те же новости про движение на дорогах, где диктор быстро и четко перечисляет самые длинные пробки, как будто старается уложить каждое слово в минимум времени: десять километров, одиннадцать, пятнадцать, больше десяти, восемнадцать километров. И вдруг – внимание! – двадцать семь километров, произнесенные с такой экспрессией, что после каждого слова наступает пауза. Кажется, что диктору хочется повторить это еще раз, ведь это его личный утренний рекорд, но не нужно: вслед сразу идет новая пробка, снова на двадцать семь километров. «Двадцать! Семь!» – звучит предупреждение, как будто водители должны настраиваться на бой. Последующие пробки в десять, четырнадцать и тринадцать километров диктор упоминает вскользь, и лишь на девятнадцатибалльной в конце он вновь слегка поднимает голос, акцентируя только первую половину слова.

Я не могу себе представить более скучной работы, чем зачитывать сводку о пробках на радио. Ни работа бухгалтера, ни ночного сторожа, ни дворника не кажутся настолько однообразными. Очевидно, для чтения таких сводок есть отдельные дикторы – ведь новости читают другие, те, кто сообщает о важных событиях, например, как сегодня, о коалиционных переговорах и критике со стороны других партий. Я сама видела, как эти «дикторы пробок» готовятся к эфиру: предположительно, это бывшие актеры, те, кому не повезло, или те, кто из-за семьи вынужден хвататься за любую работу. Они молча готовятся во время новостей, а после своей короткой или длинной сводки тихо выходят, даже не попрощавшись с техником или редактором, чтобы вернуться к следующему эфиру точно вовремя. Они напряженно ждут – а может, ждут ненапряженно, – когда зазвучит стандартный джингл, который сигнализирует об их выходе. Наверное, они уже не могут его слышать. Не каждый день выпадает случай сообщить о машине, едущей навстречу потоку, начале каникул или зимнем шторме, поэтому приходится довольствоваться даже двадцатисемикилометровой пробкой, особенно если эту цифру можно повторить. Девятнадцатикилометровая тоже сойдет. Хорошо сидеть в студии с чашкой кофе, а не в пробке.

35

Стоя под струями воды в душе, слушаю оригинальную запись молодого (!) Клода Дебюсси, которую передают по радио. Невероятно, что такие вещи существуют, – так же невероятно, что мир в Центральной Европе длится так долго. Запись 1904 года. Качество, несмотря на шумы, довольно хорошее. Он аккомпанирует певице на пианино, и музыка льется так нежно, задумчиво, словно издалека, голос чист и грустен. Потом диктор сообщает, что Дебюсси был неприятным человеком: вспыльчивым, скандалил с коллегами, был шовинистом и антисемитом. Шел 1904 год.

36

Вчера я оставила телефон включенным на ночь, и кто-то среди ночи – в два часа – разослал всем родственникам, друзьям и коллегам свой новый номер. Нет, сохранять не буду. Сначала надеялась снова уснуть, потом попыталась почитать, но Аттила Бартиш не смог вытеснить тревогу за отца, а уж тем более – прогнать образ незнакомки в гробу. Снова и снова меня охватывает ужас при воспоминании о том, как имам открыл ее лицо – неживое, словно разгневанное, лицо. На следующий день состоялись вторые, уже настоящие похороны в узком кругу; даже мой отец не пришел, потому что остался на ночь в больнице. В голове попеременно всплывают образы – то незнакомки, то матери, снова и снова, как в плохо смонтированном фильме: незнакомка, которую мы принимали за мать три, четыре, пять секунд или сколько-то еще, пока отец не упал в обморок, и разлагающаяся в могиле мать. Я не хочу писать книгу о матери, хотя думаю о ней постоянно; книга о матери неизбежно будет книгой обо мне самой.

Из темной комнаты без стеснения смотрю в окна немногих соседей, которые тоже не спят. За балконной дверью видна половина кровати, достаточно широкой, чтобы вместить двоих. Я знаю, что там живет мужчина, он одинок, у него широкие плечи, и на тумбочке стоят книги – тоже своего рода критерий. Игры разума. Если бы он появился, может быть, даже обнаженным, я бы отступила от окна – не потому, что порядочная, а потому, что и желание не может победить страх и ужас. Не заглянуть в гроб на следующий день было ошибкой, но я просто не смогла. В последний раз, когда я видела мать, я видела незнакомку. Кто-то чужой занял место моей матери.

37

Буква B занимает особое место в моей библиотеке – можно сказать, это моя любимая буква. Книги авторов на нее занимают шесть полок – почти столько же места, сколько на более распространенную букву K. Среди них три автора, которые заслуживают называться пророками: Беккет, Бюхнер и Борхес. А еще Бергер, Булгаков, Бодлер, Бронте, Бернхард, Бринкманн, Бахман, Боланьо и другие. Теперь и Аттила Бартиш смотрит на меня со своего места, подбадривает и читает вместе со мной то, что пишется в окружении этих полок.

Под буквой C нет такой внушительной подборки, но и никто из авторов здесь не «погребен заживо». Я все прочитала? Нет, «Записные книжки. 1957–1972» Чорана по объему могли бы быть телефонным справочником: «Лишь неудавшиеся вещи приоткрывают сущность искусства» [11]. Выставленная напоказ, чрезмерная хандра утомляет – как и в других книгах Чорана, которые я читала, – сплошное мужское нытье о том, как ему не повезло появиться на свет, которое потом становится позой и кажется тщеславием, так многословно осуждаемым Чораном в других. Даже солнечный свет его якобы раздражает. Порой доходит до смешного: «Вчера, будучи в довольно приподнятом настроении, я попытался опечалить себя мыслями о том, что я, по сути, обречен на смерть, что я практически мертв, как и все живущие» [12].

Тем не менее, когда он рассказывает больше о своем распорядке дня и прочитанном, становится еще более очевидным, чем в его завершенных, предназначенных для публикации работах, что пишет человек неверующий, который читает исключительно религиозные книги, ежедневно Библию, несмотря на то что не питает особого уважения к христианству как таковому: «Очевидно, что Бог был решением, и другого такого же удовлетворяющего решения никогда не найти». Чоран, принадлежащий к поколению Сартра и Батая, с иронией относится к своим современникам и дистанцируется от них, однако особое внимание уделяет Симоне Вейль, которая каждый раз завидует, когда думает о распятии Христа. «Каждый день нужно молиться новому богу, чтобы выдержать этот ужас, который обновляется каждую ночь». Именно этот страх, радикально метафизический, движет им. Это молитва атеиста, и он признает, что было бы проще, если бы он мог заняться чем-то другим, а не постоянным исследованием самого себя: «Стоит оказаться радикально одному – и то, что чувствуешь, так или иначе становится религией». В 1966 году он в одиннадцать вечера встречается с Беккетом в пивной – вот о чем нам бы хотелось знать! – но приводит только свои собственные слова. «Что мне нравится в евреях, так это сладострастие, с которым они упиваются своей неразрешимой судьбой», – отмечает он в другом отрывке. «Каждый миг потерян, если ты не проводишь его лицом к лицу с самим собой».

Как бы доказывая обратное, именно цитаты каждый раз становятся самыми яркими моментами его «Записных книжек», что само по себе искусство. Включены даже цитаты мусульманских мистиков, с которыми он тоже был знаком: «Если истина не сокрушает тебя до кости, это не истина». Или Бальзак: «Смерть, это столь значительное и пугающее изменение состояния, в природе – всего лишь последняя нюансировка предыдущего состояния». Кафка: «Моя жизнь – это промедление перед рождением». Болгарская пословица: «Сам Бог не безгрешен, ибо создал мир». Троцкий с замечанием, которое искупает все остальное: «Старость есть самая неожиданная из всех вещей, которые случаются с человеком». Или брат самого Чорана о немощности их матери: «Старость – это самокритика природы».

Я записываю не только цитаты, как в житиях святых, цитируя кого-то, кто цитирует кого-то другого, но и намеки, которые ведут меня к другим книгам. Я как будто гуляю по стране чудес: каждый, кого я встречаю, говорит, где будет еще прекраснее, и в этом смысле библиотека – своего рода рай, где каждая встреча сулит новую, обещая бесконечное счастье. Вот, например, Эмили Дикинсон, которая в моем шкафу стоит среди женской литературы, цитируется Чораном чаще, чем мистики, словно она одна из них:

Ангел на каждой улице

Арендует соседний дом [13].

Настоящую поэзию, говорит она, можно узнать «по тому ледяному холоду, от которого, кажется, не согреться уже никогда» [14]. Хорошо, я почитаю Дикинсон, когда дойду до буквы D.

Весь день читаю о намерениях покончить с собой, для осуществления которых, по его мнению, в пятьдесят лет уже слишком поздно, о безымянной тоске, о том, что вечером у него нет сил даже раздеться, о желании броситься на пол и рыдать, о безысходности и привкусе пепла, пропитывающих его существование, и при этом испытываю какое-то странное умиротворение, ложась спать с последней цитатой Чорана: «Поэзия – это ветер из обители богов, как называли ее древние мексиканцы» [15].

38

Во время карнавала район превращается в общественный туалет, забитый рвотой; газеты уже пишут о том, что ситуация вышла из-под контроля, мэр, как и каждый год, выражает озабоченность, я и сама не сдержалась и накричала на мужчин, которые без стеснения доставали свои шланги, словно оттуда лилось золото. Шомболь тала, «золотой писюнчик» – вот как называют иранские матери своих сыновей. Хорошо, что у меня только сестры.

И вот в ежегодном бегстве от карнавала мы застреваем в утренних пробках и видим двух карнавальщиков, весело танцующих между машинами: один с бумажным пакетом на голове с прорезями для глаз и рта, другой – в восточном костюме и в светлом парике. Они танцуют между машинами, пивных бутылок нигде не видно, но, пожалуй, бутылки бы сейчас никого не смутили, танцуют без музыки и что-то напевают, какие-то песни. Сначала я думаю, что они просят денег, как жонглеры на светофорах, но нет, они не протягивают руки, а просто продолжают танцевать, машины трогаются с места, оставляя их танцующими позади, и я наблюдаю за ними через зеркальце заднего вида. Может быть, и в Кёльне иногда бывает красиво.

* * *

Уже стемнело, а я до сих пор сижу на заднем сиденье микроавтобуса, который едва вмещает семью моей сестры, и размышляю, бывает ли у святых время, когда им нечем заняться, если Бог, как говорят, каждое мгновение заново создает мир. Что же там с пробками? Десять километров, одиннадцать километров, пятнадцать километров, больше десяти километров, восемнадцать километров и даже двадцать семь километров, причем цифры «двадцать» и «семь» интонационно выделены, словно диктор насмехается над нами за глупую идею поехать в горы во время карнавала, когда пробка тянется вплоть до канатной дороги. Я сижу на заднем сиденье, да еще в качестве гостя, и не могу избавиться от музыки, которая мешает читать, а мой зять еще и подпевает примитивным припевам: «My my, hey hey» [16].

От сегодняшнего дня мне остается только раздражение на саму себя за то, что я послушала сына, который хотел поехать на машине, а не на поезде. При всех тех претензиях, которые мы с сестрами высказывали друг другу после похорон, не стоит ссориться еще на стадии поездки. По крайней мере, благодаря утреннему занятию дживамукти-йогой спина не болит. Если не считать тех танцоров, с которыми я разделила несколько секунд веселья, йога стала главным событием дня. «It’s better to burn out than to fade away» [17].

* * *

«Письма, в которых речь идет лишь о душевных терзаниях и метафизических вопросах, быстро наскучивают, – утешает меня перед сном Чоран. – Чтобы создать впечатление правдоподобия, во всем нужна доля мелочности. Если бы ангелы занялись писательством, то – за исключением падших – их было бы невозможно читать. Безупречная чистота переваривается с трудом, поскольку она несовместима с вдохновением» [18]. Надеюсь, ощущение истины все же придет позже.

39

Среди всех форм массового туризма – если не считать экстремальные виды спорта – горные лыжи, пожалуй, самые странные. Тысячи, а то и десятки тысяч людей поднимаются на высоту в три тысячи метров и выше – туда, где природа предельно сурова, – лишь для того, чтобы оказаться в своеобразном парке развлечений, где им подают спагетти болоньезе, а по склонам разносится музыка DJ Ötzi. Удивительно, сколько усилий прилагает человек, чтобы было удобно, и как далеко или высоко он готов забраться, лишь бы все оставалось как дома. В будущем, вероятно, то же самое ждет нас и в космосе.

Пока сестры и дети неспешно заселяются, у меня есть время осмотреться, насладиться видом, пусть даже в глубине души мне так и хочется броситься на неизведанную трассу, погонять адреналин по венам, добавив остроты в досуг. Завтра, к счастью, я отделюсь от компании и поеду кататься в свое удовольствие.

40

Такая банальная вещь, как ушиб ребер, напоминает о том, что ничто в жизни, даже собственное дыхание, не дается само собой. Я сошла с трассы, что стало для меня приемлемым только после третьего болезненного спуска, и теперь, полулежа в кровати, стону от боли. Шале предлагает все современные удобства, ничего более дешевого для большой семьи не нашлось – еще и в последний момент. Руководят всем дети, они настраивают все с айпада – от температуры в комнате до настройки телевизора, даже следят за веб-камерой на горной станции.

В качестве музыки племянница выбрала колокольный звон, передаваемый в прямом эфире из японского монастыря; возможно, благодаря буддизму я все же смогу преодолеть это последнее препятствие на пути к долгожданному сну.

Между тем мой сын, находящийся, замечу, в дорогущем шале во время экологически безответственного лыжного отпуска, показывает видео, которое наглядно демонстрирует несправедливость мира в цифрах. «Представьте, что человечество – это деревня из ста жителей: пятьдесят два из них – женщины, сорок восемь – мужчины, восемьдесят девять – гетеросексуалы, тридцать – белые, семьдесят – неграмотные, один сейчас умирает, один рождается, только у одного из ста есть диплом университета, только у одного есть компьютер, у восьми есть деньги на счетах, в банке или в кошельке, только у двадцати пяти есть крыша над головой, достаточно одежды и еды в холодильнике, шесть владеют 59 процентами богатства, и все шесть американцы» – и так далее. Призыв к терпимости, любви с обязательным условием делиться видео, чтобы оно принесло еще больше денег, при этом даже без указания счета для пожертвований.

– Вот так делают деньги на бедах! – ворчу я из кровати, и мне не нужно видеть лицо сына, чтобы почувствовать стыд. Нечего было умничать.

Наверняка сестры не меньше моего рады, что о наших ссорах можно забыть хотя бы на выходные или, по крайней мере, скрыть от нашего отца и детей – и что такая гармония вновь возможна. Это даже больше, чем просто единство: то, как разные поколения заботятся друг о друге, напоминает летние каникулы в Иране, когда мы сами были внуками и правнуками. Благодаря общему прошлому все кажется привычным и родным: мы заботимся друг о друге, уважая возраст и характер каждого, принимая различия друг друга, но не стараясь их сгладить. Только я выпадаю из этого круга, больше не продолжу эту историю – отныне я «разведенная тетя».

41

Раз уж я не катаюсь, то вот еще одна найденная у Чорана цитата. Августин: «Ты был во мне, я же был вовне» [19]. А ведь Троцкий не прав, не может быть, чтобы он был прав, – если, конечно, я могу судить об этом. Есть нечто, чего человек ожидает даже меньше, чем старости, хотя и стремится к этому, – экстаз. Он внезапен, как удар молнии, как оргазм, который каждый раз застает врасплох, разоружает, будто переживаешь его впервые. Словно в падении, оглядываешься на свои мысли, ускользая от них, пока даже чувства не поддаются определению. Все, что мы связываем с этим моментом, – удовольствие, блаженство, наслаждение – это поздние обозначения, предположения, навешенные ярлыки. Миг слияния в экстазе – не пустота, которая предшествует Богу, как утверждает Чоран, а скорее сам Бог, в своей чистейшей форме проявляющийся в этом переходе к небытию.

Однако Чоран ошибается еще раз в том же самом предложении, хотя оно и звучит прекрасно. Мистики тоскуют не по родине, а по утробе матери, по месту первозданного покоя. В отличие от смерти, когда мы, возможно, больше не существуем, перед рождением мы испытываем триумф отсутствия. «Как было бы прекрасно, если бы мы могли просто наблюдать! Но беда в том, что мы упорно стремимся понять». Когда сознание возвращается, оно приносит каждый раз новые мысли, как будто ты пролетел через тьму и вот выходишь в другой стране, которая, впрочем, стремительно превращается в кровать, на которой ты уже лежал. Одиночество так мучительно, потому что разоблачает единство как иллюзию. Но может быть, все как раз наоборот: разделенность – иллюзия, а истинное состояние – единство.

42

Для моих книг сейчас лучшее время, а вот моя личная жизнь разрушена. Мой будущий бывший муж еще может спокойно создать новую семью, а я выглядела бы как творение Франкенштейна, если бы решила снова стать матерью. Столь же абсурдной кажется мысль считаться с кем-то, с кем я не связана общим ребенком, – с какой стати? И все же то, что с нами происходит, – самое обычное дело, смирись с этим. Из ста жителей деревни Х разведены.

Ненадолго выхожу на улицу, согнувшись и ступая осторожно, как старуха, патетично прижимая к груди правую руку, которая болит от каждого движения. На машинах – огромных, как бегемоты, совершенно новенькие багажники для лыжного снаряжения. До такого мы все равно не доросли. Мы бы даже не знали, как их устанавливать и куда девать на остальное время года. Для этого ведь нужен дом или хотя бы гараж. Моя мать, именно она, постоянно напоминала мне, как хорошо живется моим сестрам, которые ездят в отпуск на минивэнах.

43

В поезде долго говорила с сыном, который понимает и мать, и отца одновременно, что дает мне надежду на то, что мы сможем друг друга понять. Однако это неправильно – ни один сын не должен утешать свою мать так рано; моя мать дождалась реанимации, прежде чем позволила себя утешить. По прибытии в Кёльн я отвела сына к его отцу и, чтобы не идти домой, отправилась на поздний сеанс в кино. В фильме «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» я снова увидела разрушения, которые приносит ненависть, – ненависть одного человека ничем не отличается от ненависти группы или народа независимо от того, насколько оправданны причины. Постепенно причины теряют значение, а то и вовсе забываются. Очевидно, ненависть – гораздо более сильное чувство, нежели любовь, потому что приобретает собственную волю, становится движущей силой, демоном, и в итоге все либо погибают, либо искалечены, даже те, кто просто оказался рядом. Любящий жертвует собой ради любимого – по сравнению с ненавистью это выглядит вполне рационально, потому что хоть кто-то выиграет. Ненавидящий же жертвует собой, чтобы уничтожить того, кого ненавидит, причем жертвует напрасно. С другой стороны, для того, кто является объектом ненависти, удобно считать, что причины ненависти ничтожны, и всегда есть некая самоправедность в том, чтобы провозглашать себя жертвой. В конце концов, ненавидящий тоже считает себя жертвой, просто, с его точки зрения, он лишь отчаянно защищается от боли, причиненной другим, и кто может судить, кто первым начал наносить раны? В политике, возможно, такие инстанции есть, но в любви – точно нет.

Америка снова сумела правдоподобно перенести трагедии античного масштаба в свою провинцию: месть, свидетельство, сопротивление и война. Выйдя из кинотеатра, я поймала такси, хотя до дома было рукой подать. Водитель хотел было заспорить, поэтому я улыбнулась, показывая, что не отступлю.

44

Она снимает шапку, и ты с удивлением замечаешь ее гладко выбритую голову и не можешь отвести взгляд, будто видишь что-то неземное. Мимолетная влюбленность. Женщина намного моложе тебя, наверняка у нее есть парень – отбрасываешь эту мысль, как только она приходит в голову. Но все же делаешь ей комплимент: она – первый человек, который без волос выглядит еще красивее. Глаза ее вспыхивают, и ты понимаешь: она сомневалась в том, идет ли ей эта прическа.

45

Это и есть вершина успеха, который может выпасть на долю писателя, уж я-то знаю. Премии, тиражи, запросы – всего лишь уведомления, всплывающие на экране, ну или цифры в выписке из банка; делаешь несколько глубоких вдохов, раз пять проходишься по комнате туда-сюда и только потом открываешь следующее письмо. Однако очереди перед театрами и потом у столика с книгами – это реальность, особенно в родном городе, когда в первых рядах сидят вся родня и множество друзей; благожелательность, с которой тебя встречают, когда ты выходишь на сцену, согревает. Однажды меня охватило мимолетное, но столь осязаемое чувство одухотворенности, которое переживают актеры или музыканты, на чье исполнение публика реагирует мгновенно. И вот я, эссеистка, репортер, проповедница, которая без спроса выставляет напоказ беды мира и в остальном интересуюется только книгами, в стране, где для меня современность заканчивается на Хайнере Мюллере. Я и сама уже выгляжу почти как Хайнер Мюллер. О чем только думал Бог, когда позволил, чтобы на пике успеха люди все равно испытывали тревоги, боль и печаль? «На вершине карьеры каждый переживает свою величайшую горечь, – пишет Чоран. – Я мог бы привести тысячу примеров». Ты выступаешь перед девятьюстами зрителями, но настоящая драма разворачивается по СМС за пять минут до выхода.

* * *

В конце концов он действительно швырнул книгу о стену, и, возможно, это было правильно. Она лежала на маленьком столике между вами – нужно же было куда-то убрать ее после чтения. Сумки под рукой не оказалось, и ты положила ее обложкой вниз, чтобы, по крайней мере, твое имя не бросалось в глаза. Ты сразу поняла, что это не лучшее место, но класть книгу на пол было бы еще хуже – это было бы неуважительно, да и не очень чисто, учитывая, сколько времени ты собиралась ее держать в руках. Поэтому книга осталась на столе, откуда он вдруг схватил ее, чтобы с помпой продемонстрировать свое мнение о твоем творчестве. Можно было бы побежать за ним, но ты просто подняла книгу, суперобложку и письмо, оставленное кем-то на столике, за которым ты раздавала автографы. Уголок немного помялся, но переплет остался целым, ни одна страница не порвалась – сделано качественно. Как хорошо, что в замужестве ты оставила свою фамилию – а тогда это не было обычным делом, – иначе после расставания выглядела бы совсем глупо.

Конечно, жизнь принадлежит тому, кто все еще может выйти из себя. А ты надеваешь суперобложку обратно на книгу, показательно спокойная, почти до жалости.

46

Не только любовь способна внезапно превратиться в ненависть – соседские отношения тоже. Каждый бегун настороженно смотрит на свободно гуляющих собак, оценивая, насколько они миролюбивы. Каждый хозяин собаки чувствует недоверие бегунов, хотя его питомец никому не причиняет вреда. Но если собака все же бросится за бегуном, раздражение того будет направлено не только на этого конкретного хозяина. Оно будет обращено ко всем собачникам, которых он считает настоящей напастью, что ясно дает понять своим взглядом.

В свою очередь, хозяин собаки находит этот гнев если уж не беспочвенным, то явно преувеличенным, ведь ничего страшного не произошло, разве что краткий момент испуга, а его собака никому не причиняет вреда. Он не понимает, что обвинение направлено не только на него, а на всех владельцев собак, и, если бы бегун попытался объяснить это, хозяин посчитал бы такое обобщение абсурдным. В лучшем случае он буркнет «извините», уже отвернувшись, потому что его внимание снова переключилось на собаку, которую он одергивает больше шутливо, чем строго. А бегун тем временем прокручивает в голове все случаи, когда он сам, другой бегун или, что непростительно, чей-то ребенок подвергались нападению со стороны собаки, вспоминает те случаи, о которых читал в газетах, – откуда ему, черт возьми, знать, что собака всего лишь хотела поиграть, когда оскалилась или прыгнула на него с лаем? Иными словами, бегуном руководит страх, в то время как хозяин собаки считает, что ему нечего бояться.

Это все меняет: с искренними извинениями я бы смирилась, но я отчетливо понимаю, что хозяйка собаки меня не видит – она не видит всех тех случаев, когда другая собака нападала на меня, на других бегунов или, что непростительно, на моего ребенка. Она видит только, что ее собаку обвиняют в том, чего она не совершала, и возмущается всеми бегунами, которые, по ее мнению, зря поднимают шум. Она уже приписывает меня к какому-то коллективу, к коллективу бегунов, которым, по ее мнению, не место на этой лужайке: где еще собакам бегать и разве мир принадлежит только нам? Возможно, она даже видит во мне типичного представителя человечества, разрушителя природы, а в себе – защитницу животных. И разве не вмешивается в наш конфликт что-то еще? Во всяком случае, мне так кажется: она – коренная жительница, а я, с ее точки зрения, всего лишь гость. Немцы и не подозревают, насколько их немецкость – или это их белизна? – связана с собаками. В немецком языке, и только в нем, слово для обозначения владельца собаки является уменьшительным от слова «бог».

Пытаюсь объяснить, что злюсь из-за того, что во время пробежек мне постоянно приходится отбиваться от гуляющих без поводка собак, но она уже идет дальше, разговаривая исключительно со своим псом. Тогда я начинаю кричать, орать ей вслед, чтобы она немедленно взяла своего пса на поводок, иначе я вызову полицию, не осознавая, что теперь я провоцирую ту самую опасность, которой якобы не было. Хозяйка чувствует себя в безопасности со своей большой собакой, которая начинает рычать уже не просто забавы ради. В этот миг я понимаю, что действительно могла бы задушить – сначала собаку, чтобы хозяйка на это смотрела, а потом и ее саму. И по ее взгляду – не менее дикому, чем мой, – я понимаю, что она тоже готова натравить на меня своего пса. А ведь всего три минуты назад мы обе были цивилизованными людьми! Одно неверное движение, быть может, даже одно неверное слово – и на утренних Рейнских лугах произойдет что-то, что завтра окажется в газетах.

47

Половину недели провожу с сыном: мы едим пиццу, потому что я снова забыла купить что-то существенное, иногда он берет готовку на себя и, если я не успеваю закончить работу, принимает моих друзей как настоящий хозяин дома и больше не ходит со мной на чтения, потому что нет ничего менее интересного, нежели слушать собственную мать. Для всех очевидно, что мы уже стали слаженной командой и прекрасно друг друга дополняем. И все же я регулярно замечаю, что его мышление, его решения, то, что он хочет или категорически не хочет, подчиняются какой-то совершенно особой логике. Я спрашиваю, он объясняет, но по-настоящему я все равно не понимаю, так же как и он не может понять меня, когда видит, как я стою на коленях у маминой могилы.

Когда я снова это заметила? Нет, все было иначе. Я читала второй роман Джона Кутзее об Иисусе, «Школьные дни Иисуса», и в мальчике, который полностью закрывается от своего отчима, узнала черты своего собственного сына да и вообще всех детей. Несколько дней назад я была на похоронах, о которых не упомянула, потому что в тот день были дела поважнее, по крайней мере для меня, ведь стоило немного отойти, как смерть, это абсолютное экзистенциальное, уже перестает тебя касаться. Со своего места в углу траурного зала и чуть позже у могилы я наблюдала за детьми усопшего. Старшая дочь была ровесницей моего сына, и мне снова бросилось в глаза, насколько иначе дети переживают горе по сравнению со взрослыми. «Они погружены в себя», – сказала мать и вдова, когда позже мы разговаривали о наших детях в ресторане. «Они сосредоточены на своем мире, они поразительно спокойны и совсем по-другому реагируют, чем мы, если вообще реагируют. После любого подавленного состояния они удивительно быстро становятся снова веселыми». Да, подтвердила я, это действительно удивительно, даже раздражающе, как дети принимают самые большие перемены в своей жизни. В то же время даже я, как мать, едва представляю себе, какие потрясения может вызвать катастрофа – а ведь развод родителей для ребенка именно таковой и является. Как бы я ни старалась уловить признаки изменений, сын остается таким же любознательным, как всегда, так же смеется, остается внимательным в школе и спокойно спит по ночам. Он проявлял сильнейшее сострадание ко всем, особенно ко мне, во время маминой болезни и буквально сломался после ее смерти. Когда на похоронах в гробу лежала чужая женщина, он казался совершенно равнодушным, но во время посещения могилы на сороковой день именно он разразился слезами. Внешне, по крайней мере, именно он, самый младший из нас троих, кажется самым устойчивым, пока наша семья распадается. Все, кто его видит, подтверждают это впечатление. Я пытаюсь понять, когда и в чем он нуждается во мне, чтобы не быть чрезмерно заботливой, не подавлять его, и замечаю, что все равно ошибаюсь. Поэтому я всегда наготове – даже во время пробежки держу телефон в кармане, чтобы вернуться домой, если сын даст понять, что нуждается во мне, стараясь при этом не перегружать его своими страхами, в которых я сама не уверена.

Кутзее доводит момент отчуждения до такой крайности, что между ребенком и родителями вообще не остается никакой близости, ребенок не нуждается в них и уж тем более не любит. Вероятно вдохновленный Евангелием от Луки, где двенадцатилетний Иисус убегает от родителей в Иерусалиме, ребенок в книге Кутзее максимально замкнут в своем мире. Даже его сыновство, если так можно выразиться, ставится под сомнение; Мухаммед был сиротой, и вообще о родителях пророков мало что известно, если вообще что-то. В этом смысле каждый ребенок – потенциальный пророк. «Кем или чем бы вы или я его ни считали, это не имеет значения, – объясняет учитель, которого отчим заставил дать характеристику мальчику. – Тем не менее я серьезно отношусь к вашему желанию получить ответ на вопрос. Ответ придет, когда вы менее всего этого ожидаете. Или же не придет. Такое тоже бывает» [20].

48

Решение каждый день записывать хоть какое-то впечатление, даже во время болезни, даже если я переживаю слишком многое или если я в турне, заставляет открыть ноутбук – потом такой возможности уже не будет, хотя я бы предпочла смотреть в окно, где постепенно исчезает в сумерках пейзаж моего детства. Пассажиры уже вышли, вагон почти пуст.

Прошло больше половины моей жизни с тех пор, как я последний раз отправлялась в это путешествие поездом, а не на машине, хотя на машине добраться можно в два раза быстрее. Почему-то именно поезд делает эту поездку возвращением домой. Возможно, потому что появляется время, в два раза больше времени, чтобы поразмыслить? Или потому что, будучи ребенком, я так же задумчиво смотрела на пролетающие мимо пейзажи с заднего сиденья автомобиля? Да, возможно. Но дело еще и в самом маршруте: по автобану дорога идет через мосты, широкими дугами через лесистые холмы, откуда почти не видно ни одной деревни; поезд же скользит вдоль реки, через деревни и поселки, мимо промышленных зон и кемпингов. Чем пустыннее и тише за окном, тем сильнее это ощущение усиливается благодаря сумеркам, опускающимся в долину, и тем лучше я представляю, как скрипят ступени в фахверковых домах, как обставлены гостиные, что производят местные фабрики, с каким акцентом говорят местные жители, насколько хорошо бабушки и дедушки знают Библию, чувствую запах жареной картошки из фургончиков с фастфудом и вижу декор пиццерий, и у меня покалывает в руках при мысли о спортивных залах… Я до сих пор помню названия этих мест с чемпионатов по волейболу. Или, по крайней мере, мне так кажется; ведь на самом деле прошло уже тридцать, сорок лет с тех пор, как я посещала одноклассников в их деревнях, каждая из которых – словно отдельный мир, каждая из которых как отдельная церковь, или как мы по дороге домой после игры останавливались у придорожной забегаловки, десять хихикающих волейболисток, которые вызывали улыбку даже самого сурового верующего. Иллюзия вечности: возвращаясь, веришь, что все осталось прежним. Сумерки помогли, и теперь, в темноте, ничто не противоречит моему представлению.

49

Мимоходом, почти стыдливо он сообщает о том, что мать пришлось отправить в дом престарелых. Она вообще что-нибудь заметила? Трудно сказать, отвечает он беспомощно, а его сестра, которую я знаю с детства, сидит рядом. Мы играли целыми днями в саду или, если шел дождь, в подвале одного из тех новых одноэтажных домов на склоне – новыми они были пятьдесят лет назад, на пожелтевших фотографиях родители выглядят как наши дети. Мать пережила отца на восемь лет, хотя ни дня этого не хотела. У меня нет лучшего ответа, кроме как сказать, что умереть не так-то просто; многие этого хотят, особенно в старости, но судьба им не благоволит. Пока она ждала смерти, постепенно теряла способность желать что-либо или, по крайней мере, выражать свои желания так, чтобы другие могли их понять. Органы продолжают работать, если они не больны, у них есть воля к жизни, которая заложена в каждой клетке; если ты не в состоянии подавить собственный инстинкт самосохранения, если даже не можешь желать смерти, это может продолжаться годами, десятилетиями. Тогда матери остается только ждать, пока тело не умрет само.

Однажды он собрался с духом и спросил у матери, хочет ли она к папе. Мать не отреагировала. Не поняла? Однако позже она попросила его уйти, возможно, это и была ее реакция, ведь обычно она каждый раз смотрит с грустью, когда дети выходят из комнаты, словно они никогда больше не увидятся.

* * *

Пока я еду с востока на запад, моя подруга едет с юга на север, чтобы успеть попрощаться на смертном одре, а не в морге. Поскольку в долине множество зон без сигнала, звонить бесполезно, и я отправляю ей СМС с соболезнованиями. Она отвечает, что дважды вынуждена была пересесть на другой поезд из-за «нарушения в графике» и не уверена, успеет ли вовремя добраться до родного города. Больнице нужно освободить палату для другого пациента, который еще может выздороветь. Пересекутся ли наши пути? Наши жизни тоже сбиты с привычного ритма. Это возраст: ее, мой, друга, который вчера пришел на мою встречу с читателями. Мы знаем друг друга с детства, и наши родители умирают плюс-минус в одно и то же десятилетие. «Он еще ел пирог, – пишет подруга. – Очень больно, что он был один, но, похоже, все произошло быстро». И следом еще одно сообщение: «Так грустно. Ведь они дали нам жизнь». Странное замечание, думаю я. Конечно, родители дали нам жизнь. И все же… «Они не могут просто так уйти», – кричит внутренний ребенок, на губах которого остались крошки пирога.

50

Когда я стою у плиты, звонит мой зять и сначала ходит вокруг да около, голос глухой, спрашивает: ты уже слышала? Очевидно, он хочет подготовить меня, дать время, чтобы я могла сесть или хотя бы за что-то ухватиться. Я думаю, что что-то случилось с сестрой, отцом или кем-то из детей, и кричу:

– Нет, ничего не слышала, говори быстрее!

– Так ты еще не слышала?

– Нет, говори уже!

Мой сын, который ждет ужина, тоже начинает нервничать. Когда зять наконец произносит это, я, вопреки всем приличиям, испытываю облегчение: никто из близких не умер. Но откуда же тогда эта глухота в его голосе? Что-то осталось недосказанным, я чувствую, и вот уже он произносит слово «самоубийство». Тело нашли под мостом. Еще один из тех дней, когда ничего не происходит.

Если ограничиться только тем, что действительно важно, важно в течение дня, года, жизни, то остаются только рождение и смерть. То, что я слышу только о последней, – может, дело не только в возрасте, но и в моей профессии, в моем мировоззрении, в том, что рядом всегда такие спутники, как Чоран? Или же это потому, что собственное горе притягивает другие печали, как спиртное – алкоголика?

51

Хотела сходить на кладбище, чтобы перед отъездом задать вопрос матери, но зачиталась стихами Эмили Дикинсон, которая тоже говорит о смерти.

Наш Мир – не завершенье —

Там – дальше – новый Круг —

Невидимый – как Музыка —

Вещественный – как Звук.

Он манит и морочит —

И должен – под конец —

Сквозь кольцо Загадки

Пройти любой мудрец.

Чтобы найти ответ —

Сносили наши братья

Презренье поколений —

Не убоясь распятья.

Споткнувшись – ловит вера —

Со смехом пряча стыд —

Хоть прутик Доказательства —

Флюгер – поводырь.

Раскаты аллилуйи —

Гром с кафедры – вотще!

Наркотик не работает —

Душу точит червь [21].

Она почти никогда не покидала своего городка, расположенного в восточной американской провинции, не создала семьи (семейная жизнь – еще более сложное испытание, чем смерть), не училась, не работала, с юных лет предпочитала уединяться в своей комнате и, став взрослой, редко выходила из дома дальше, чем на прогулку по двору: «Я не выхожу за пределы усадьбы отца – ни в другой дом, ни в другой город» [22]. До самой смерти она жила одна на верхнем этаже отчего дома, принимала лишь немногих посетителей, а дружеские отношения поддерживала преимущественно на бумаге, что сделало ее переписку самостоятельным произведением: «Я написала Вам, дорогой, столько записок с тех пор, как получила от Вас одну, но кажется, я их посылала Небу – тоскующему и безмолвному – молитва осталась без ответа, а как много я молилась!» [23] Она любила проводить время в саду, общалась с родственниками, особенно с племянниками и племянницами. В остальное время Дикинсон читала, ухаживала за цветами или писала изысканные стихи, публикации которых всячески избегала.

Нет лучше Фрегата – чем Книга —

Домчит до любых берегов.

Нет лучше Коня – чем страница

Гарцующих стихов.

Ни дозоров в пути – ни поборов —

Не свяжет цепью недуг.

На какой простой колеснице

Летит человеческий Дух! [24]

Она не позаботилась даже о своем наследии, хотя предвидела посмертную славу.

От Славы остается нам

Лишь Вечности погост.

Умершим – звездочка одна,

Живущим – небо Звезд [25].

Всегда одетая в белое, она стала для жителей Амхерста почти призраком.

А было это – видит Бог —

Торжественное дело —

Стать непорочной тайною —

Стать Женщиною в Белом —

Святое дело – бросить жизнь

В бездонную пурпурность

И ждать – почти что

Вечность – ждать —

Чтобы она – вернулась [26].

В последние годы жизни она общалась с посетителями лишь через приоткрытую дверь своей комнаты и даже самых близких родственников держала на расстоянии. И все же поэзия ее наполнена глубокими мыслями, жизненным опытом, миром: «Многие пишут, что не могут писать, потому что слишком многое хотят сказать; мне же – достаточно. Помнишь ли козодоя, что однажды вечером пел на заборе у фруктового сада, а затем улетел на юг, и мы больше никогда о нем не слышали? Он вернется домой, и я вернусь домой, возможно, тем же поездом» [27].

А я? Бегу к вокзалу с чемоданом наперевес, потому что, увлекшись чтением, забыла о времени, запрыгиваю в поезд, вся в поту, и злюсь из-за того, что между прибытием и выступлением не будет времени принять душ, придется приводить себя в порядок в туалете поезда. Гримером оказывается не женщина, как обычно, а мужчина в вязаной шапочке и с седой бородой до груди, похожий на старого хиппи, но какой хиппи занимается макияжем всю жизнь? Более того, он еще и нюхает меня и мгновенно определяет мой парфюм. «Классика, – хвалит он, – благородные духи, которые раскрываются, когда смешиваются с запахом тела и частицами пота, устранение которых – кардинальная ошибка современных женщин». Ага, думаю я, настоящий профессионал, хотя его сегодняшняя задача – припудрить мне лоб, чтобы он не блестел на экране. Он спрашивает, можно ли меня причесать, и, поскольку его голос звучит почти с надеждой, я соглашаюсь, хотя мне не нравится, когда волосы уложены слишком гладко. Я даже протягиваю ему свои очки. «Сложный случай», – вздыхает гример, изучая стекла, и уходит с ними за кулисы, чтобы через несколько минут вернуть их настолько чистыми, что я только тогда понимаю, как плохо видела раньше.

Что за скука – кем-то быть!

Что за пошлый труд —

Громким кваканьем смешить

Лягушачий пруд! [28]

Из самого интервью мне запомнился вопрос: что же такое вера? Вы проживаете день, сидите в комнате или, как сейчас, в пустом театре перед камерой, и в каждый или, скажем, почти каждый миг – не в экстазе, не в величайшей боли – осознаете, что эта жизнь, как говорила Эмили Дикинсон, лишь долгий вдох смерти, а смерть, в свою очередь, – петля, связывающая нас с жизнью.

– Разве это не печально? – восклицает журналистка, явно сбитая с толку.

Нет, отвечаю я, такое восприятие даже облегчает жизнь. Парадокс в том, что именно те мгновения кажутся мне настоящими, когда я забываю, что жизнь лишь промежуточный этап. Но быть может, это вовсе не парадокс, размышляю я вслух во время интервью, быть может, именно в такие мгновения я и прикасаюсь к той вечности, осознание которой в каждый или, скажем, почти в каждый момент и составляет веру. «Я сегодня поймала себя на мысли, – я цитирую Дикинсон второй раз, словно читаю ее годами, – что „сверхъестественное“ становится естественным, когда оно открывается» [29].

За две минуты до начала чтения встречаю гримера в коридоре за сценой и прошу его проверить, все ли в порядке с моим внешним видом. Осмотрев меня с головы до ног, он толкает меня в гримерную и посыпает мои волосы пудрой, чтобы седые корни не блестели в свете софитов. «Это все из-за цвета», – пытается он меня утешить: темные волосы нужно подкрашивать каждую неделю. «Болван, – думаю я, – тогда мои волосы превратились бы в солому, пришлось бы делать бесконечные маски или каждую неделю ходить в парикмахерскую». Убегаю, не поблагодарив: мне нужно на сцену!

52

Холодный воздух словно соткан из белых нитей, в которые я вплетаю свои крошечные облачка дыхания. Слишком холодно, чтобы пойти снегу, а вот я пошла на пробежку – безумие с моей стороны. Однако утреннее солнце ласково скользит по озеру, и, возможно, мною движет не только самодисциплина, но и какая-то тоска. Во время бега я порой забываю о себе.

На набережной висит табличка с перечеркнутым велосипедом: «Разумные здесь не ездят. Всем остальным – запрещено». Из-за такой позиции я продолжаю бегать в минус двенадцать – а все этот проклятый протестантизм, которым меня воспитала Германия, ее литература – от Андерша до Цее – здесь как воплощение мещанства. Контроль настолько всеобъемлющий, что даже Китаю с его тотальной системой наблюдения до нас далеко, потому что контроль этот исходит не извне, а изнутри человека. Если человек не совершает грехов, он перестает нуждаться в Боге, который мог бы его простить.

С другой стороны, одной только свободы или желания свободы было бы недостаточно, чтобы заставить меня надеть кроссовки, и тогда я бы упустила самое прекрасное время дня, благодаря которому буду полна энергии до самого вечера. Ледяные сосульки, образовавшиеся под мостками, снег, что, казалось, простирается до самой воды, белое солнце и его молочный свет, тепло, разливающееся по телу с каждым шагом, отчего от глотков холодного воздуха с каждым шагом все радостнее.

53

«Что важно сегодня», – гласит ссылка, на которую я нажимаю в поезде, потому что в ней, кажется, заложена моя собственная поэтика: Федеральный совет хочет ввести электронное удостоверение личности. Пожилую супружескую пару нашли мертвыми в Зуберге. Президент Зимбабве находится под домашним арестом. Тренер итальянской национальной сборной по футболу ушел в отставку. Число жертв терактов снижается по всему миру, кроме Европы. Наводнения на побережье Греции унесли жизни по меньшей мере пятнадцати человек. Офицер полиции из Аргау осужден за злоупотребление служебным положением. Австралия проголосовала за однополые браки. Хорошо, что это швейцарская газета, пусть даже и самая старая, но дело не в этом: ничто из этого не имеет значения для меня лично, я словно живу в другом времени.

Я докажу свою Любовь

И искренность Души —

И коль меня остановить

Ты хочешь – поспеши —

Река уже у самых ног —

Уйти мне не суметь —

Любимый, может, убедит

Тебя не Жизнь, а Смерть —

Река уже объяла грудь —

Мои же руки вновь

К тебе протянуты – скажи —

Ты узнаешь Любовь?

Река уже коснулась губ —

Ты вспомни, как – любя —

Мой взгляд все Море обежал

И в нем нашел тебя! [30]

В поздние годы Эмили Дикинсон все же влюбляется, как я узнаю из ее писем; написанные сто пятьдесят лет назад, они имеют со мной больше общего, чем сегодняшняя газета. Ее возлюбленный был намного старше ее, вдовец, судья.

Как легкомысленна Любовь —

Собой лишь занята —

И этому-то Божеству

Мы служим без кнута [31].

Но даже в состоянии влюбленности, как и на протяжении всей своей долгой жизни в американском провинциальном городке, она откладывает столкновение с реальностью: «Разве Вы не знаете, что Вы счастливы оттого, что я отказываюсь без объяснений – разве Вы не знаете, что „Климт“ – самое безумное слово, которое мы подарили языку?» [32] Думаю, я понимаю ее – никогда не понимала так ясно, как сейчас. Я настолько поглощена своей личной, в то же время ужасно банальной болью, что окружающий мир меня просто не интересует. Еще одна странность: каждый вечер я читаю книги, рассказывающие о внешнем мире.

Сэлинджер восхищался Дикинсон, называя ее величайшим военным поэтом американской литературы, и кто-то даже написал целую монографию о ней как о «голосе войны» – хотя она почти никогда не упоминала гражданскую войну, которая пришлась на самый продуктивный период ее творчества, и уж точно не носилась с фронта на фронт, как это делаю я. Я никогда не верила, что земные заботы можно приостановить, – я больше верила во встречи, изменения ландшафта, мира. Даже если бы моя боль сводилась только к утрате матери, смерть как явление все равно настолько велика, что не может быть воспринята как «маленькая» или «незначительная». Сердечная боль в школьные годы ощущается сильнее, чем она есть на самом деле. Был ли отставной судья счастлив отказом Эмили – я этого не знаю. Была ли счастлива она сама? Пусть будут счастливы читатели.

54

Очередное самоубийство, первым делом думаю я. «Этого не может быть» – какое справедливое и одновременно бессмысленное требование человечества с начала времен, в котором заключены все нарушенные обещания Бога: «Этого не должно быть». Почему-то я сразу понимаю, что случилось. Этот глухой голос… да, он напомнил мне голос зятя, который у машиниста звучит мрачнее, чем у того, кто лишь передает новость, – что неудивительно. А еще этот звук, короткий рывок, когда пригородный поезд переехал тело, которое, вероятно, с каждым вагоном оказывало все меньше сопротивления. В первом вагоне пассажиры переглядываются, встают, подходят друг к другу, разговаривают, беспокоятся о машинисте, который сидит за стеклом своей кабины, стучат, чтобы спросить, могут ли помочь, поддержать его.

Дело не в звуке – наезд на животное звучал бы почти так же, не в резком торможении, не в ожидании в непроглядной тьме, пока не замерцают первые отблески сирен и полицейские не начнут пробираться вдоль вагонов, а за ними – спасатели, пожарные. Дело в картине, которую каждый представляет. Машинист выходит из кабины бледный и уже через несколько шагов снова вынужден сесть. Пассажиры, должно быть, надеются, что произошел несчастный случай, и пытаются уверить машиниста, что это был несчастный случай. Но машинист вновь и вновь повторяет: это не был несчастный случай, это не был несчастный случай.

Неудивительно, что религии – а точнее, тот самый Бог, пусть Он и называется Милосердным – объявили самоубийство непростительным грехом. Бог мог бы проявить сострадание – но нет, только не в этом случае. Когда кто-то лишает себя жизни, даже горе тех, кто остается, невинных, даже детей, отступает на задний план. Подобно отвергнутому любовнику, Бог, столкнувшись с таким окончательным отказом, может ответить только предельной беспощадностью. Любовник скорее смирится с тем, что его возлюбленная нашла другого, чем с тем, что она больше не любит никого.

Наш Бог – весьма ревнивый Бог —

И Он не зря ревнив —

Предпочитаем мы играть

Друг с другом – а не с Ним [33].

55

Кое-кто спрашивает, так ли красиво светит солнце за окном поезда, как в Кёльне, – спрашивает именно тогда, когда ты проезжаешь над рекой. Без этого сообщения ты бы не взглянула в окно именно в то мгновение, когда она сверкала в лучах заката. Это сообщение, должно быть, послано ангелом.

56

Холод усиливается. Люди уже привыкли к шапкам, шарфам, перчаткам, пальто, к облачкам пара, вырывающимся изо рта с каждым выдохом, – кажется, будто все население страны превратилось в курящих. Я ношу красный пуховик и меховые сапоги, которые купила для поездки в Гималаи, и теперь выгляжу так, словно снова отправляюсь в то путешествие, о котором рассказываю каждый вечер. Книжное турне уже длится дольше, чем само путешествие, тянется, как жвачка. Тонкий слой снега покрывает землю, над ним голубое небо, а теперь поезд едет вдоль сверкающих виноградников – Германия едва ли могла бы быть более привлекательной. Только вот уже слишком холодно даже для прогулок.

Это будет настоящий праздник, когда солнце впервые по-весеннему согреет землю; все сбросят свои пальто и побегут на лужайки, заполнят парки, будут стоять в очередях за мороженым, сядут на велосипеды, будут гулять по берегам рек и озер. Я представляю себе это и радуюсь за всех в поезде.

От мечтаний меня отвлекает сообщение из Тегерана – оно было ожидаемым, но, как всегда, пришло слишком рано. Двоюродный брат, которому я сразу звоню, уже сидит в зале ожидания. Из поколения моей матери в живых осталась одна тетя.

57

Все умирают или уже умерли. Не нужно ничего знать о климатических изменениях, горах, геологии, чтобы понять, что что-то на Земле подходит к концу, в конечном итоге и сама прекрасная Земля: ледники, которые Даниэль запечатлел на четырех континентах в черно-белых фотографиях, навевают такую тоску, что хочется плакать; грязные, потому что даже самые массивные слои льда смешаны с землей, морщинистые, где снег и камень создают тени и полосы, обнаженные, как мама в больнице, когда скала, миллионы лет скрытая подо льдом, внезапно оказывается голой.

– Они не просто тают, они рушатся, – говорит Даниэль со своим швейцарским акцентом, из-за которого фраза звучит еще тревожнее: последнее слово произносится высоко и протяжно, как будто предвещая мрачный конец; они не просто тают, они рушатся, причем одновременно на четырех континентах – в Уганде, Перу, Пакистане и там, где началось его путешествие. Возвращаешься через год, и вместо одного ледника находишь несколько маленьких, всего лишь остатки, руины. Помимо того, что эти фотографии сами по себе обладают мощным воздействием, они запечатлевают исторический момент, когда одно создание разрушает все творение. Один из ледников напоминает огромный череп птицы с пустыми глазницами, другой – лицо мертвеца, третий – раздвинутые ноги старухи, в лоно которой не хочется заглядывать. Все мы приходим оттуда.

* * *

Вечером, во время очередного просмотра «Меланхолии» по швейцарскому телевидению, понимаю, что фильм, независимо от замысла его создателя, превращается в комментарий к выставке. Когда неведомая планета летит к Земле, Жюстин не пытается держаться за людей или наслаждаться оставшимися днями. Она выходит из своей роли, разрушает собственную свадьбу, замыкается в себе, становится раздражительной ко всем, кроме своего маленького племянника. Мужчину, которого она еще недавно, казалось, любила (или делала вид, что любила), она отбрасывает, как мусор. Но именно Жюстин сохраняет спокойствие, когда конец света становится неизбежным, и берет сестру и племянника за руки, успокаивая их тоже. Почему Жюстин такая? В начале фильма, когда лимузин застревает по дороге на свадьбу, она была жизнерадостной, веселой, казалось, влюбленной, беззаботной, несмотря на опоздание. Осталась только эта беззаботность, с которой она наблюдает за тем, как рушится Земля.

58

Все почти забыли о том, что в пределах Европы до сих пор существуют пограничные проверки. Конечно, встреча с пограничником не вопрос жизни и смерти, но все же маленькая драма: сегодня вечером у меня выступление, которое издательство объявило кульминацией турне, а я без действующего документа за пределами рая, который для многих обитателей Земли является шенгенской зоной – хотят шенгенцы это признавать или нет. Перебираю возможные варианты, пока жду своей очереди к окошку. В поездах обычно документы не проверяют, по крайней мере на въезде, но ехать поездом уже слишком поздно. Других вариантов нет, никакого шанса успеть на выступление вовремя. От наличия паспорта зависит весь вечер, а также ожидания примерно тысячи читателей.

С другой стороны, эти люди могли бы заняться чем-то более полезным, чем сидеть на встрече со мной. Если среди них окажется писатель, он, возможно, посвятит вечер работе над своей книгой, которая окажется значительнее моей. Поссорившиеся друзья могли бы пойти поужинать и уже к основному блюду помириться, а после десерта поднять бокалы за старую дружбу. Двое молодых людей, случайно оказавшиеся рядом, когда будет объявлено об отмене мероприятия, могут провести ночь вместе и через некоторое время родить ребенка, потом еще одного, становясь большой семьей, и спустя сто, двести лет их потомки будут лежать вместе на венском кладбище, уже не зная ни друг друга, ни тем более банального случая, который свел их предков. Тысяча освободившихся вечеров, и хотя бы в одном из ста обязательно случится что-то судьбоносное – это уже десять возможностей, и, может быть, отмена моего выступления в их числе. Чем бы я могла заняться в Швейцарии? Например, отправиться кататься на лыжах или, поскольку ребро все еще болит, сесть на поезд до Золотурна и обсудить с Даниэлем следующую поездку – вчера мы встретились лишь мельком. Какие горизонты могли бы открыться! Но в то, что чиновник, проверив все документы, отпустит меня, я, конечно, не верила. Но именно это и происходит. Почти хочется указать ему на это упущение.

59

Газета «Дер Штандарт» сообщает, что на Северном полюсе теплее, чем в Вене, причем разница не просто небольшая, а такая, как между летом и зимой: шесть градусов выше нуля на северном берегу Гренландии, самой северной точке измерений, и минус двенадцать здесь. Смотреть по сторонам больше нет смысла: в Вене даже кофейни переименовывают, чтобы их названия лучше смотрелись в путеводителях, – возьмем, к примеру, «Кафе „Климт“». Зачем искать что-то подлинное или аутентичное в городе, где даже кофейни стали частью маркетинга? А в знаменитых кафе, где якобы собираются литераторы, платят массовке, чтобы они выглядели как писатели, сообщает тот же «Дер Штандарт». Тем не менее перед вылетом я решила размять ноги и, заметив указатель «Литературный музей», свернула с переполненной пешеходной улицы. С каждым шагом становилось все тише. Кругом одни туристы, центр города превратился в парк развлечений, но в литературном музее я оказалась единственной посетительницей.

Ну что ж, литераторы не становятся символами чего-то возвышенного, и, если бы я случайно не знала томные письма Петера Альтенберга, выставленное фото молодой женщины было бы для меня совершенно незначительным. То есть Эмма Рудольф, рано овдовевшая, с огромным белым бантом на шее, с зачесанными назад каштановыми волосами, с мальчишеским лицом, обрела значение только благодаря старому пьянице, которого она, вероятно, и взгляда не удостоила сто лет назад – какая ирония! Но разве иконы или другие реликвии – это не просто деревянные дощечки, локоны волос или дырявые одежды, если смотреть на них без призмы их истории?

Халат настолько большой, плюшевый и бордовый, что я сразу же представляю Хаймито фон Додерера, который снимает его, чтобы позавтракать в ванной, немного рассеянно: «Я налил чай в стакан для зубных щеток и бросил два кусочка сахара в ванну, но они не смогли подсластить такое количество воды». Едва ли можно представить что-то более венское, изысканное в своем упадке, и в этом-то вся суть – и в этом как раз и заключается прелесть; только в этом националисты правы, хотя еще больше – местные патриоты.

Что останется от меня? Скорее всего, синие тапочки, ведь я не вхожу в свою библиотеку в обуви. Или футон, который я разворачиваю на ковре для послеобеденного сна. Немного, не правда ли? Но, как я уже говорила, это все ерунда, даже у Додерера – просто курьез. Это мог бы быть любой халат, и он все равно ничего не сказал бы о творчестве. А вот последнее письмо Кафки, самое последнее письмо – да, это уже реликвия, даже если его закончила Дора Диамант: «Я взяла у него письмо. Это большое достижение. Пусть всего несколько строк, однако они очень важные». Внизу, почерком Оттлы: «Написано в понедельник 2.6.1924, умер 3.6.1924».

Кафка просил записать свои последние строки. Найти эти строки или не найти их вовсе, обнаружить пустоту, отсутствие или незавершенность, которые тоже своего рода находка, поскольку оставляют пространство для интерпретаций, – все это гораздо более значимо, чем любые достопримечательности Вены.

60

За сто метров до выхода на посадку вижу объявление: десятиминутный массаж за пятнадцать евро, пятнадцатиминутный за двадцать, двадцатиминутный за двадцать пять и так далее. У меня болит голова, поэтому я сажусь в кресло, которое похоже на гинекологическое, и погружаю лицо в отверстие в подголовнике. Массажист ограничивается четырьмя фразами: на какое время, где болит, положите сумку сюда, пожалуйста, садитесь – всего десять слов. Мы даже имен друг друга не узнали, а он уже касается моего тела в таких чувствительных местах, что я с трудом сдерживаю стоны. Его движения доведены до автоматизма, однако я понимаю, что он чувствует мое тело, а мое тело чувствует его руки. Я ощущаю не только кончики его пальцев и не только ладони, но отголоски личности – по крайней мере, мне так кажется. Одно то, что он рьяно старается избавить меня от головной боли, говорит о многом. Никто бы не заметил, если бы он немного халтурил – никто, кроме меня, которая никогда больше его не увидит.

Поначалу чувствую скованность, но постепенно поддаюсь его прикосновениям, забываю о терминале и проходящих мимо людях, пока мы общаемся без слов, почти как в постели. Да, точно: происходящее напоминает быстрые свидания или встречу в отеле на час, только на нас еще и все смотрят – неожиданная близость между двумя незнакомцами в самом центре аэропорта, где один за другим тянутся гейты. Через четверть часа я поднимаюсь, открываю глаза, мы понимаем друг друга без слов, я расплачиваюсь, и на этом наши отношения заканчиваются. Сколько бы людей я сегодня ни встретила, ни к кому я не стану ближе, чем к этому неизвестному мужчине.

61

Чем более чужой кажется страна, тем более знакомыми становятся первые шаги. Пусть все вокруг совершенно другое, механизмы остаются теми же, чтобы ты мог сориентироваться в незнакомом месте, настроить линзу восприятия, пока не начнешь хоть что-то видеть. Самое важное – всегда знать, как вернуться к исходной точке. Далее: разобраться с едой – покупки, рестораны и так далее. Потом: приобрести местную сим-карту. Если у вас нет смартфона, как у меня: быстро развить чувство направления, чтобы понимать, что и где находится. Однако в городе, в который я прибыла вчера, есть одна сложность – я не могу читать надписи. Этот город находится всего в часе лёта от Вены, однако из-за этой письменности, которую я не могу разобрать, я ощущаю себя так, будто оказалась в Китае. Мне становится ясно, что за всю свою жизнь я путешествовала только по тем частям света, где могла хотя бы частично сложить буквы на уличных знаках в какие-то звуки. Начинаю понимать, как ориентируются неграмотные люди – или те, кто приехал в Германию издалека и никогда не изучал латиницу.

Мне приходится запоминать здания и площади. Городская карта не совсем бесполезна, потому что иногда я могу определить, где нахожусь, по расположению улиц и даже по словам, воспринимая их как картинку. На весах в супермаркете я тщетно пытаюсь найти нужную кнопку, чтобы распечатать ценник. Вот код для яблок, но на двух кнопках, которые могут подтвердить ввод, надписи полностью стерлись. Сколько бы я ни нажимала на одну или другую кнопку, весы так и не печатают наклейку с весом и ценой.

Спрашиваю пожилую женщину, которая нетерпеливо ждет позади меня. Она не понимает по-английски, поэтому я поочередно указываю на фрукты и кнопки на весах. Наконец выясняется, что она по какой-то причине тоже не знает, как пользоваться весами. Похоже, она наблюдала за мной с интересом, а не нетерпением. В конце концов она обращается к другой, довольно крепкого телосложения женщине, которая тоже хочет взвесить фрукты. Пока крепкая женщина объясняет старушке, на какие кнопки нажимать, я тоже киваю, как будто понимаю сербский, но снова остаюсь в растерянности перед весами, после того как уступила очередь сначала старушке, а затем крепкой женщине. Какую бы кнопку я ни нажала, наклейка с ценой не появляется. Обе женщины уже отошли со своими тележками, и теперь я не решаюсь спрашивать кого-то еще – очередь за мной уже довольно длинная. Лучше я отойду в сторону и, делая вид, что выбираю печенье, понаблюдаю издалека, как кто-то другой пользуется весами: оказывается, нужно нажимать обе кнопки поочередно.

Быстро распечатываю ценники, после чего иду дальше к холодильной витрине. Как же моя мать, когда приехала в Германию, поняла, что в пластиковой упаковке йогурт, а не, скажем, пахта или творог, если я, оказавшись в часе лёта от Вены, не могу прочитать ни единого слова?

62

Из зала ожидания звоню двоюродному брату, который редко показывает свои чувства. Тем не менее он сам говорит, что в Иране все очень плохо. Благодаря деньгам и уговорам ему разрешили войти в морг, чтобы попрощаться с матерью; в исламе умерших хоронят слишком быстро, поэтому не все родственники, рассеянные по всему миру, успевают вернуться вовремя. Потом были похороны в Иране, которые отличаются от похорон в Германии, хотя похороны моей матери не сильно отличались: для молитвы за усопшего ткань снимают с лица, после чего старший сын спускается в могилу и укладывает мать на правый бок так, чтобы ее тело было обращено в сторону Мекки. В то время как двоюродный брат справился, его сестра не выдержала и упала в обморок у края могилы, ее пришлось отвезти в больницу, как и моего отца, после того как мы три, четыре, пять секунд – или сколько бы там ни было – смотрели в открытый гроб.

Действительно ли в Иране более спокойное отношение к смерти? Вот в чем вопрос. Возможно, ужас оказывает катарсическое воздействие; после похорон мои сны, по крайней мере, стали утешением. Смерть матери – это другое, говорит двоюродный брат, чей отец умер много лет назад, – ведь она дала тебе жизнь, тора заид. Впервые замечаю, что на фарси именно женщина «дает жизнь» или, точнее, что заидан означает как «зачать», так и «родить», тогда как в немецком языке зачатие приписывается мужчине; женщина лишь вынашивает ребенка. К счастью, мне приходится завершить разговор: объявлен мой рейс, иначе я бы донимала брата, чей фарси лучше моего, филологическими вопросами. Воспринимается ли в Иране смерть отца иначе, менее тяжело, потому что мужчина на языковом уровне, правильно это или нет, остается в стороне при зачатии и рождении?

63

Завтрак в брюссельском отеле среди новых «мандаринов»: они приехали из разных стран Евросоюза и их бывших колоний, говорят на английском, иногда на французском, а пока едят яичницу и круассаны – на своих родных языках, причем три четверти из них, а может, и больше даже во время беседы погружены в смартфоны. Ни одной газеты в зале для завтраков, да и во всем отеле тоже нет – в центре европейской власти никто уже не читает печатные издания. В деловых костюмах, пока без галстуков – возможно, они сложены и лежат в кармане пиджака. Женщины не в такой однообразной одежде, возможно, среди них больше гуманитариев, чем в национальных правительствах, – склонны ли умы гуманитариев к космополитизму? Многоязычие считается нормой, уровень образования выше, чем в одноязычных учреждениях уже потому, что отбор строже, и, похоже, квоты на обучение женщин соблюдаются. Судя по немцам, которые вечером посетили мое выступление, они, вне зависимости от партийной принадлежности, уверены в Европе, как и весь брюссельский аппарат, – одобрительное кивание, когда я осуждала национальный эгоизм в Совете или когда консервативная депутатша рядом со мной требовала санкций против Польши за нарушение принципов правового государства. Где тогда в Евросоюзе находятся те, кто поддерживает национализм? Они просто не высказываются или останавливаются в других отелях?

Отель находится менее чем в двадцати метрах от станции метро «Мальбек»; все знают кого-то, кто по счастливой случайности не оказался там, когда взорвалась бомба, – опоздал на поезд или уехал на работу раньше или позже обычного. Было рассчитано, что она взорвется аккурат к началу рабочего дня. С тех пор через каждые двадцать метров дежурят полицейские в тяжелых бронежилетах с автоматами и берушами в ушах; автоматы не помогут им, если снова взорвется бомба, но жилеты могут защитить от осколков, а беруши – от грохота. Теперь только у полицейских такие грубые, мясистые лица, как у героев картины Рембрандта, с румяными щеками, широкими носами и светлыми волосами.

На платформе стоит супружеская пара из Южной Азии: она молодая, с платком на голове, немного полноватая, он – с белой бородой, коротко подстриженной по бокам, но длинной на подбородке, в традиционной одежде шальвар-камиз. Скорее всего, они белуджи, и, несмотря на международное окружение, кажется, что они прибыли с другой планеты. Вероятно, это брак по принуждению, иначе как пожилой мужчина мог заполучить такую молодую жену? Он держит за руку ребенка, поэтому я помогаю ему затащить коляску, перегруженную багажом, в поезд, пока его жена заходит с младенцем и остальными сумками. «Merci, merci» [34], – повторяет мужчина, явно удивленный тем, что в этом хаосе кто-то решил ему помочь, особенно женщина. Конечно, коляска опрокидывается – сыграла роль моя неловкость, и все содержимое оказывается на полу вагона, заблокировав дверь на несколько секунд или даже больше. Пассажиры вокруг смотрят раздраженно – хотя они тоже из разных уголков мира.

64

Уже в Германии я почему-то заговорила о Нелли Закс и вместо того, чтобы читать фрагменты из собственной книги, процитировала стихотворение, которое храню в сердце, как благочестивые мусульмане хранят Коран. Вижу удивление, любопытство и тихое одобрение в первых рядах и ощущаю это во всем зале: «Продолжайте, продолжайте!» – и увлекаюсь, превращая свое выступление в настоящую хвалебную речь. Чувствую, что часть моей страсти передалась слушателям, особенно когда позже у столика с книгами меня снова и снова спрашивают о стихотворении, которое я объясняла строчка за строчкой, как будто на уроке. На сегодня я свою задачу выполнила. Пусть существует нация, к которой ты принадлежишь или не принадлежишь, но литература не принадлежит никому. Даже если кто-то был вынужден бежать из Германии, как Нелли Закс, или чьи родители эмигрировали, как мои, он все равно может быть учеником и хранителем немецкой литературы и языка. Это доказывает, что настоящая Германия и немецкая культура – это два разных явления, и культура может существовать в Праге, Львове или Стокгольме, но она теряется, если замыкается в себе. Я уверена, что если бы в зале сидел убежденный националист (но такие люди, к сожалению, редко интересуются литературой), то после этого моего выступления, в котором не было бы ни слова о политике или о злободневных темах, он бы взглянул на свою страну по-другому – с меньшей озлобленностью, с меньшим страхом. Он бы понял что-то удивительное о Германии – о ее необъятности, беспредельности и общечеловеческом наследии. Он бы узнал о чудесах Германии от женщины, которая не имела права принадлежать к Германии, и от ее читательницы, которой необязательно принадлежать к Германии.

65

По телефону уборщица говорит, что, кажется, в ловушке лежит мышь. «Кажется?» – переспрашиваю я. Да, кажется, она не присматривалась, потому что мыши – ее слабое место. «Но вы же сильная, как мужчина!» – пытается она подбодрить меня своим украинским акцентом.

На самом деле из ловушки высовываются даже два хвоста, один справа, другой слева. Начинаю жалеть, что дома нет мужчины, который бы занялся хозяйством. Так начинается мое долгожданное возвращение к повседневной жизни – с вопроса «что делать с дохлыми мышами?». Нужно вынести ловушку к мусорному баку, объясняет дератизатор по телефону, открыть крышку, осторожно откинуть зажим и поочередно вытряхнуть мышей в мусор, только чаще всего они прилипают к «Нутелле» или своим застывшим испражнениям, и тогда становится противно. Только тогда?

Мне удается лишь открыть крышку. «Не выбрасывайте», – умоляет дератизатор, когда я звоню ему во второй раз. Ловушка стоит двадцать пять евро, а к этому прибавится вызов и оплата рабочего времени, что легко выльется в сто пятьдесят или двести евро за каждую мышь, ну или за две, если угодно. Придется потратиться, если я не научусь быть сильной, как мужчина.

* * *

Я увидела их всего на долю секунды, прежде чем отвернулась и выбросила ловушку в мусор, однако раздавленные трупики продолжают преследовать меня ночью, когда я лежу в постели. В этом нет ничего ужасного или шокирующего – люди ловят мышей с незапамятных времен, возможно, это их древнейший и самый стойкий враг, и ловушки всегда передавливают их маленькие животы. Человеку необязательно есть мясо, но бороться с мышами он имеет полное право: они не только досаждают, но и наносят вред, распространяя болезни. Эти два хвоста неожиданно далеко тянулись из ловушки, сплюснутые головы были странно изогнуты, и мне казалось, что все четыре глаза с упреком смотрят прямо на меня, хотя это всего лишь плод моего воображения.

66

После долгого отсутствия температура в моей книжной келье составляет всего 3,9 °C, поэтому я сижу за столом в пальто, шапке и перчатках. Книги писателей на букву E занимают не больше двух полок, и среди них только четыре автора остались непрочитанными: каталонский поэт Сальвадор Эсприу, умерший в 1985 году, Илья Эренбург с книгой «Падение Парижа», Клеменс Айх с «Каменным морем» и, да, Т. С. Элиот. Даже о «Бесплодной земле» я только слышала. На корешке книги – строки из знаменитого стихотворения, которое невольно противоречит Ларсу фон Триеру, который, в свою очередь, невольно комментирует фотографии умирающих ледников, сделанные Даниэлем Шварцем: «Возможно, до взрыва дело не дойдет». Если бы я начала с Элиота, фотографии стали бы комментарием к фильму, который противоречит стихотворению. Так или иначе, эти произведения словно отвечают на вопросы других произведений, которые те даже не задавали.

Так вот и кончится мир

Так вот и кончится мир

Так вот и кончится мир

Только не взрывом, а вздрогом [35].

Ну что ж, Т. С. Элиота не нужно пробуждать ото сна, поэтому беру в руки книгу Сальвадора Эсприу, которого даже не знаю (много лет, нет, десятилетий назад я за бесценок купила связку стихов из серии «Пайпер» – скорее всего, в сети магазинов «Цвайтаузендайнс», которая просуществовала немногим дольше своего названия, – это были тоненькие книжки и занимали совсем мало места, поэтому я никогда не выбрасывала их, пусть и не читала, словно у стихов долгий срок годности или они находятся под какой-то особой защитой). На обложке – черно-белая фотография худощавого мужчины в узком галстуке: серьезное лицо, темные глаза, очки в черной роговой оправе, коротко стриженные, уже редеющие седые волосы, заметно большие уши и сильно опущенные плечи в сером пиджаке.

«Я не люблю говорить о себе и своих произведениях», – пишет он, что уже хороший подход для мужчины. Во втором предложении его самопредставления становится еще лучше: «Кроме того, я не знаю, что такое поэзия, если не крупица помощи, чтобы правильно жить и, возможно, достойно умереть». Почти сорокалетний, он не может похвастаться интересной биографией. Был дружен с Бартомеу Россельо, испытывал искреннее восхищение Руйрой, и ему нравилось время от времени побеседовать с одним-двумя знакомыми. Он посещал университет, работал, чтобы прокормить себя, и напрасно надеялся на досуг. Для женитьбы он не нашел времени, равно как и «беззаветной отваги или отчаянной надежды». Верил, что чтение «Книги Екклесиаста», «Писем к Луцилию», «Божественной комедии», «Государя», «Рассуждения о методе», «Дон Кихота», трактата о воспитании «Благоразумный» и одного или двух детективных романов достаточно, чтобы прожить эту печальную жизнь без экзистенциальных страданий и других неподобающих проявлений. Эсприу презирал почести, избегал светской жизни, по-видимому, никогда не отвечал на поздравления с Рождеством или именинами, не любил обедать вне дома. «Пока меня оставляют в покое, я готов искренне верить, что вы и вообще все на свете – лучшие писатели в мире». Он ненавидел Барселону, но не путешествовал, поскольку у него не было денег на удобства, которые он считал необходимыми. Больше всего ему хотелось бы жить в сельской местности с четырьмя деревьями и небольшим садиком. Главное – никакого общества, ведь само существование для него было уже достаточно утомительным.

Скрывшись в снегах,

забравшись высоко в горы,

я на самом дальнем пике

произнес белые слова.

Словно с окровавленных губ

сорвались льдистые искорки –

ясное одиночество

моей собственной души.

Долго карабкался вверх по склону,

слышал хлопанье крыльев ветвей…

За последней елью

открывается царство свободы.

Я уже чувствовал себя избавленным

от воспоминаний и надежд.

Только вечная песнь снегов

всюду со мной отныне [36].

После смерти тело этого скромного человека, который предварил свой сборник стихов цитатой из трактата Майстера Экхарта «Об уединенности», было выставлено для публичного прощания, и на его похоронах присутствовало все правительство Каталонии. Процессия, следовавшая за катафалком, превратилась в единственную политическую демонстрацию, в которой когда-либо участвовал Эсприу. Никто во времена франкистского режима, когда вместе с людьми подавлялся и их язык, не сделал больше для спасения каталанского языка, чем этот поэт в своем уединении. Сегодня, вероятно, сепаратисты ссылаются на него. Однако сам он в своей «Попытке гимна», которая сделала его национальным поэтом, открыто признается, что мечтает убежать на север.

Альтенберг, Чоран, Дикинсон, в начале года – цитата Низона о том, что «писателю следует переживать как можно меньше», и теперь еще Эсприу: так или иначе, все они отрицают тот образ жизни, которую я веду. Они отрицают, что писатель вообще должен вести какую-то жизнь. «Если сердце хочет быть в совершенной готовности, то оно должно основываться на чистом Ничто» [37], – говорит Майстер Экхарт.

67

Прошел месяц, или два, или три с тех пор, как я была в поезде – извинялась, благодарила за понимание и на следующей станции пересаживалась на поезд, идущий в обратном направлении. Казалось, что покоя не будет никогда, но неожиданно я могу проводить половину недели в своей книжной келье до половины четвертого, когда мой сын возвращается из школы, а после ужина – электронные письма, книги, музыка, гости или фильм, каждые два дня навещать отца и каждые три – заниматься дживамукти, как только заживет ребро. А вторую половину недели я снова погружаюсь в литературную жизнь после пятнадцати лет перерыва: «отказаться от всего, даже от роли зрителя», как учит Чоран.

Однако это означало бы отказаться и от поездок, если я хочу, чтобы в этом году не было ни одного значимого дня, никаких событий, – отказаться от всех начинаний, даже от книг, а в конечном итоге и от собственного писательства, ведь желание что-то зафиксировать, по словам Чорана, выдает страх перед смертью, а для писателя единственный способ сохранить хоть малую долю престижа – это полностью замолчать. «Я не ищу „истину“, а стремлюсь к реальности в том смысле, в каком может искать отшельник, который ради нее отказался от всего».

Ах ты, тщеславный старик! Если бы ты придерживался своих мудростей, мы бы никогда о тебе не узнали.

Словно подчиняясь моему настроению, мороз отпустил Европу. Но, вопреки моим ожиданиям, народ не высыпал полураздетым на луга, ликуя от радости.

68

Обнаженная, только в шапочке, она вытягивается на футоне, покрытом полотенцами, над ней светит настольная лампа, которая, как при операции, освещает складки между ее лоном и бедрами, а также ее половые органы. Приносишь из ванной бритвенное лезвие и смешиваешь в миске горячую воду из чайника с холодной из-под крана, пока вода не становится приятной температуры. Сначала ножницами подстригаешь пушок настолько коротко, насколько это возможно, приподнимая маленькие пучки волос, чтобы не поранить кожу. Перед тем как нанести пену, осторожно льешь воду ей на лобок, следя за тем, чтобы она не стекала по животу или ногам, и пальцами разглаживаешь коротко остриженные волосы, пока все они не становятся влажными. Замечаешь влагу между половыми губами, но не комментируешь это. Вообще, единственные слова, которыми вы обмениваетесь, носят технический характер: «Вода не горячая?», «Не больно тяну?» – так что все важное остается несказанным. Она, вероятно, догадывается, что ты испытываешь не меньшее возбуждение, нежели она, но дыхание это никак не выдает, пока ты проводишь лезвием вдоль ее половых губ [38]. Четыре раза очищаешь и сушишь ее лобок, снова смачиваешь и наносишь пену, пока кожа не становится гладкой, как и на остальных частях ее тела. В конце аккуратно срезаешь оставшиеся волоски, в последний раз вытираешь живот, бедра, лобок и влагу между половыми губами, наносишь крем на кожу, снимаешь с нее шапочку и обходишь ее с зеркалом, как в парикмахерской, чтобы она могла увидеть себя снизу. Теперь она действительно похожа на ангела, красота ее внеземная и как бы без пола. Довольная, она снова одевается.

69

Я прибыла как раз вовремя в тот зал, хотя правильнее было бы сказать «в залу», потому что, если стоять у кровати, не было видно стен. Я погладила ее по лицу, которое не было искажено болью, но умирать ей было трудно. Снова и снова мне казалось, что она уже ушла, но она приоткрывала глаза или пыталась улыбнуться, давая понять, что слышит меня, что все еще здесь, потому что знала, как это важно для меня, хотела побыть со мной как можно дольше, хотя мы обе понимали, что ее время пришло, так и должно было быть. Слава Богу, что, несмотря на всю тяжесть, ее смерть не была слишком мучительной. Она несколько раз попыталась улыбнуться.

Потом она что-то прошептала, попросила меня поставить рядом с кроватью несколько стульев, чтобы остальные тоже могли стать свидетелями ее мирного ухода – не для себя, как мне показалось, а чтобы и они нашли утешение в том, что все проходит относительно хорошо или, по крайней мере, не так плохо. «Сейчас, мама, я все сделаю», – ответила я на фарси, и мне показалось, что стулья нашлись мгновенно. Она все еще была жива. Надеюсь, остальные успеют вовремя. В изножье висели стикеры с ее последними поручениями, некоторые из них касались нуждающихся. Помню, что там было упоминание о беженцах и сиротах – она хотела, чтобы мы позаботились о них после ее смерти. То, что она до последнего момента могла поддерживать с нами связь, показывая, что все идет хорошо или, по крайней мере, не так уж плохо, было подарком – и для нее, и для нас. А потом – я видела ее уверенность, – потом все будет действительно хорошо или, во всяком случае, совсем неплохо.

После того как она замолчала, сознание ее словно отплыло прочь, как будто на челне, – возможно, ее душа и была тем челном. Остальные, к сожалению, еще не успели приехать. Трудно сказать, чувствовала ли она мое присутствие, но я все равно погладила ее по лицу.

Когда я проснулась, она все еще дышала. Это подарок, подумала я сразу же, словно в восхищении, – увидеть такой сон о матери, это она подарила его мне, да, она его мне подарила. Это была она – она послала тебе весточку, что все хорошо или, по крайней мере, не так уж плохо. Хотела тебя успокоить, утешить, передать привет. Да, это было видение, совершенно реальное, как мне кажется, настоящее сновидение. Я встала, хотя была уставшей и сонной, кровать манила меня обратно с каждым шагом, и я сразу же записала свой сон, чтобы никогда не забыть.

Почему я опоздала? Почему мы вообще оставили ее одну, хотя знали, что мать умирает и медбрат даже поставил в палате вторую кровать, чтобы кто-то оставался рядом? Сегодня я бы сказала, что мы до последнего не могли осознать, что мамы больше не будет. Ведь Бог не может уйти просто так.

* * *

Совпадение или нет, но утром звонит каменщик, который должен изготовить надгробие для маминой могилы. Когда я звонила в понедельник, ему как раз оперировали руку. Несчастный случай на работе, объяснила его жена.

Каменщик уверяет, что ему уже лучше – только вот рука до плеча в гипсе.

– Значит, нам не повезло, – с сожалением замечаю я.

– Земле все равно нужно около полугода, чтобы осесть, только потом можно будет установить надгробие, – отвечает он. – Так что по времени все совпадает.

70

То, что старость приближается, понимаешь по тому, как часто вокруг тебя умирают люди: за год я уже в четвертый раз сижу в траурном зале, на этот раз, к счастью, в заднем ряду. Уже через несколько рядов суровая реальность смерти больше не вызывает сильных эмоций; разве что глаза немного увлажняются, если речь окажется особенно трогательной, – но с тем же успехом это могло бы произойти при просмотре фильма. Но уже на пути к парковке или трамваю, когда гроб лежит в могиле, покрытый землей и цветами, мысли возвращаются к своим собственным заботам. Однако на этот раз дрожь не прекращается, хотя женщина-пастор произносит лишь набор банальных фраз; меня охватывает настоящий приступ трясучки, я вновь и вновь прокручиваю в голове похороны моей собственной матери, которые до трагедии у могилы проходили на удивление хорошо: с персидской музыкой, чтением Корана и погребальной молитвой под открытым небом – почти как театральная постановка. Немцы выражали свои чувства больше, нежели иранцы, и по их удивленным лицам можно было понять, что они не ожидали от иностранцев таких достойных похорон. Иронично, что нигде в мире похороны не проводятся с меньшей уверенностью, чем в их собственных церквях. Даже то, что имам у могилы отодвинул ткань, чтобы мы могли в последний раз увидеть мамино лицо, было частью ритуала, и потребовалось три, четыре, пять секунд – или сколько бы то ни было, – прежде чем мой отец закричал.

Пастор извиняется – мол, что она всего лишь мать хорошей подруги и проводит церемонию в качестве служителя церкви. Вскоре она снова извиняется за то, что говорит о Боге, хотя покойная никогда не давала повода считать себя верующей. Она не собирается утверждать, что покойная была верующей. Нет, она не пытается навязаться, признает свою неуверенность и делает все, что может сделать для покойной. Для поддержки и утешения она находит способ процитировать Библию. В любом случае она верит в Бога, который не судит, а любит каждого человека. Потом звучат популярные песни, а в конце община поет I Will Always Love You [39]. У могилы пастор снова извиняется: теперь за то, что читает молитву «Отче наш». Похоже, большинство присутствующих молятся вместе с ней.

В прежние времена церковь не проявила бы милосердия к самоубийце, не выделила бы ей даже клочка земли, оставив ее на милость Божьего гнева без всякой поддержки. В какой-то степени атеизм тоже помог церкви образумиться. Только вот атеистам до церкви, по сути, уже нет дела. Песни Уитни Хьюстон тронули больше.

Когда гроб начали опускать, я почувствовала, что мои колени подгибаются и мне лучше опереться на ближайший надгробный камень, чтобы не упасть. Тот взгляд будет преследовать меня до самой смерти – она смотрела с гневом, хотя глаза ее были закрыты. Как она могла смотреть, если глаза ее были закрыты? Не понимаю. Этот взгляд чужой женщины, которую мы три, четыре, пять секунд – или сколько бы то ни было – принимали за свою мать. Араб-гробовщик привез не тот гроб, внутри не наша мать. Мой почти девяностолетний отец рухнул, как срубленное дерево, и, несмотря на крик, никто не успел его поймать. Вторая машина «Скорой помощи» увезла гробовщика, который тоже потерял сознание, что спасло его от гнева и откровенно расистских выкриков, за которые всем потом было стыдно. Ты ведь не думаешь, что такое может произойти в реальной жизни, а не в фильме про мафию? Этот взгляд чужой женщины – она смотрела на нас с такой злостью, хотя на самом деле не видела ничего. Возможно, я воображаю себе ее ярость, потому что стыжусь, что на протяжении трех, четырех, пяти – или сколько бы то ни было – секунд принимала ее за свою мать. Незнакомка на нее даже не похожа: кожа потрескавшаяся и словно покрытая мелом, глаза закрыты, запавшие губы без зубов, восточные черты лица – вероятно, турчанка или арабка, но полнее, чем моя мать, нос шире, почти распухший. Нелепо, но я списала различия на процесс разложения, хотя утром видела маму во время омовения. С тех пор меня преследует страх, что и все остальные – не те, за кого я их принимаю. Ловлю себя на том, что внимательно вглядываюсь в знакомые лица. Похороны будут для меня испытанием до тех пор, пока меня саму не похоронят.

71

Одна и та же соната звучит по-разному в большом зале и маленькой комнате перед немногочисленными слушателями, которые вечер за вечером становятся все более знакомыми, даже сплоченными, объединенными любовью к музыке. Она и звучит иначе, словно вне времени, когда ты окружен религиозными артефактами, которым многие столетия: в музее «Колумба» Чэнь Би Сянь проводит серию камерных концертов, один раз в месяц, еще с тех пор, когда мать была в хосписе. Каждый концерт посвящен отдельному композитору – от Баха до Шенберга.

Уровень концентрации и атмосфера не имеют себе равных, и вот мы приходим сюда месяц за месяцем – кто придет однажды, уже не сможет остановиться, – сидя на расстоянии как минимум двух метров друг от друга, разделенные иконами, распятиями или реликвариями. Экспонаты ограничивают поле нашего зрения, поэтому мы закрываем глаза или смотрим на скульптуру мученика, монстранцию, готический киворий и слушаем – час, полтора, иногда два. Несмотря на индивидуальность опыта, все слушатели ощущают связь друг с другом, как будто между ними проходит электрический ток. Каждый удар по клавишам, каждый скрип половицы, каждый щелчок кондиционера, открытие сумочки, шуршание обертки от конфеты и уж тем более кашель – хотя никто не осмеливается кашлянуть – передаются прямо в мозг.

И не только окружающие звуки проникают в музыку, здесь, в «Колумбе», средневековье и преимущественно католическое искусство тоже становятся ее частью. Одно и то же произведение звучит иначе, если воспринимать его сквозь призму сегодняшнего дня. Исходя из опыта Новой музыки и будучи ученицей Штокхаузена, Чэнь Би Сянь исполняет Моцарта, Скарлатти и даже Шуберта так, словно они впитали в себя опыт современности, и именно потому их музыка звучит очищенной – освобожденной от привычных акцентов, смен темпа, излишней драматизации. Чэнь Би Сянь раскрывает каждый звук, придает значение даже мельчайшим нюансам, будто по-детски изумляется каждому аккорду, ее игра не только выделяет каждую ноту, но и показывает, как она связана с остальными.

Естественно, в ее исполнении словно оживает нечто более древнее – вместо того чтобы пытаться «вжиться» в музыку и передать ее субъективное восприятие, она делает ее доступной для слушателя. Именно благодаря этой современной трактовке ее исполнение резонирует с иконами, распятиями или реликвариями, которые тоже предшествуют эпохе психологии, выражают не субъективность, а идею, которую ставят выше всего. Таким образом, в «Колумбе» мы переживаем трансцендентный опыт, который редко можно получить в современных церквях, и это придает музею необходимое эфемерное, едва уловимое, но важное возрождение. Мне бы хотелось, чтобы на концертах всегда можно было сидеть вот так, в одиночестве, когда ближайший слушатель находится в двух метрах и музыка становится единственной связующей нитью между людьми. И все же я понимаю, что тосковала бы по близости, если бы все были так далеко.

72

Упоминала ли я о том, что послеобеденный сон – не последняя радость дня?

73

Мы показываем отцу и дяде – двум постаревшим мальчишкам – новый портовый район. Двигаемся медленно, с остановками на отдых и чашечку капучино в дорогом кафе, куда отец, поддавшись порыву, предложил зайти; дядя даже позволил себе выпить пива средь бела дня. Несмотря на это, мы продвигаемся дальше, чем ожидали, – до самого конца набережной. У отца болят ноги, а колени дрожат, как желе, и он постоянно отстает на несколько шагов от дяди, который увлеченно беседует с моим сыном.

Мать мечтала снова прогуляться вдоль Рейна, пусть даже с ходунками, всего несколько метров. Один раз мы вывезли ее в инвалидном кресле на крышу больницы, откуда можно было увидеть кусочек воды. Это был настоящий праздник! Пусть он и продлился всего две минуты, потому что, несмотря на одеяло, флисовую куртку и грелку, мать замерзла. В те месяцы, когда она еще сопротивлялась смерти, каждый, кого мы встречали в городе с ходунками, переставал быть жалким стариком, олицетворяющим неизбежное увядание, и становился символом надежды, человеком с удивительной жизненной силой, доказывающим, что стóит продолжать бороться. Мать сдалась только после того, как врач сказал ей, что она никогда больше не сможет самостоятельно ходить в туалет; ее шокировало не столько предсказание, сколько та откровенность, с которой в Германии говорят со смертельно больными. В хосписе она поспешила уйти; едва оказавшись там, она умерла.

Меняюсь местами с сыном, оказываясь метров на тридцать позади отца, и дядя спрашивает, что́ я как ученый и философ думаю о стихах Руми и вообще о взглядах всех мистиков, которые считают, что необходимо уничтожить хувийат, то есть свою личность или идентичность.

– Мой брат, – добавил дядя, – категорически не согласен с этим и утверждает, что именно хувийат является самым важным в жизни, иначе человек ничего не имеет и оказывается нагим.

– Ну, – начинаю я, потому что дядя настаивает на ответе, – сначала человек строит дом, а затем, по мере того как смерть приближается, видит, как в стенах появляются трещины, снимает украшения, собственными руками разбирает кирпичи – или же стены, став хрупкими, рушатся сами собой. В конце концов дома больше нет, и именно этого стремятся достичь мистики – они отправляются в путь, не обремененные ничем, чтобы предстать перед своим Богом свободными. Так что оба эти аспекта взаимосвязаны и дополняют друг друга; хувийат должна сначала появиться, чтобы потом исчезнуть, и мистики просто предвосхищают смерть еще при жизни.

Я бы с удовольствием процитировала дяде строфу Сальвадора Эсприу, но я не помню ее наизусть, да и не смогла бы с ходу перевести ее на фарси. Вместо Эсприу над немецким Рейном звучит четверостишие Руми, которое калифорнийский дядя уже пел на похоронах:

Мой плащ, тюрбан и голова —

Все вместе – в грош ценой едва.

Безвестность – горький мой удел,

Никто – навеки имя мне [40].

– Мой брат, – продолжает дядя после паузы, – мой брат и твой отец – настолько своеобразный человек, что неудивительно, что он так цепляется за свою хувийат; тебе нужно написать о нем книгу.

– Я уже написала, – отвечаю я, – и отец порядком разозлился.

– Дело ведь не в том, понравится ли ему, – возражает дядя, – дело в книге, и, если он разозлился, значит, ты написала что-то правдивое.

Нет, думаю я, дело не в отце, не в матери, не в сыне, не в мужчине, который ушел, дело только в том, что они говорят, думают, в том, как они выглядят со стороны, какое впечатление производят, ведь люди, они как мыльные пузыри – пустые внутри, или же внутри у них всего лишь воздух, или же их сущность – это всего лишь воздух. Нет имен, нет сущности, нет описания внешности, нет целостного образа – человек запечатлевается лишь фрагментами, через следы: никогда не знаешь возраста, профессии, разве что это пол, и даже его можно определить по останкам. Сколько же лет должно пройти, чтобы мы стали «никем, никем, никем»? Литература никого не оживляет, она лишь продлевает смерть.

На обратном пути отец рассказывает о свадьбе племянника, то есть сына дяди, который не придает значения хувийат и теперь сидит на заднем сиденье рядом с моим сыном. Одна из внуков, бойкая девочка одиннадцати-двенадцати лет, ко всеобщему удивлению, вышла на сцену, чтобы произнести речь. Все было очень торжественно, семья зятя – порядочные американцы, белые, богатые и либеральные.

– Ladies and gentlemen [41], – откашлявшись, начала внучка, – я должна сообщить вам кое-что очень важное. Есть большая проблема.

Всеобщая растерянность, легкая тревога – что это может быть за проблема?

– Well [42], – продолжила внучка с совершенно серьезным видом, – мой дедушка, – это она о моем дяде, – мой почтенный, мудрый и достойный восхищения дедушка имеет ужасную привычку пукать на ходу – it’s a big problem [43].

Гробовое молчание, ошеломленные взгляды, ее мать – то есть моя кузина из Калифорнии – бросилась к трибуне, чтобы увести девочку со сцены, но двое постаревших мальчишек не могут удержаться от смеха и снова и снова вспоминают в машине слова: „It’s a big problem“.

– Сегодня был прекрасный день, – говорит мой сын перед сном, и я с этим согласна.

74

Звоню в Тегеран, чтобы выразить соболезнования кузине, пусть даже для этого уже слишком поздно. В ходе разговора узнаю, что младшая тетя, последняя из своего поколения, слегла. Ее сын уже вылетел из Нью-Йорка. Похоже, дальше все будет происходить быстро: вслед за моей матерью уйдут остальные. Никто не хочет остаться последним. Как девяносто лет назад рождение первого ребенка в их поколении стало важной вехой для всей семьи, так и его смерть станет переломным моментом, как война или революция.

Кузина из Тегерана рассказывает, что ее мать была уверена, что умрет до Новруза – хотя ничего не предвещало; и когда ее состояние начало ухудшаться, она даже предсказала неделю, в которую это произойдет.

Все пятеро братьев и сестер, по словам кузины, отличались таким терпением, кротостью и самоотверженностью, что не жаловались даже тогда, когда боль и горе становились невыносимыми. Они продолжали улыбаться, чтобы мы не волновались, и были добры ко всем, буквально ко всем. Таких людей больше не осталось. Да, такой простой, искренней и глубокой веры, как у них, в нашем поколении, наверное, уже нет, соглашаюсь я; сегодня религия загрязнена всем, чем только можно, я говорю «загрязнена», потому что в Иране религия не просто деградировала, а теперь неразрывно связана с террором, лицемерием и угнетением.

– Но у вас в Европе все по-другому, – возражает кузина, – вы не запятнаны.

– Да ну что ты, – бормочу я, – мы так много думаем, что уже одно наше мышление преграждает путь к истинной вере, а для наших матерей религия была больше делом, чем мыслью.

Наверняка она не меньше моего удивлена, что звонок с соболезнованиями, которые в Иране обычно представляют собой лишь несколько дежурных фраз, превратился в долгий, печальный разговор по душам. Она рассказывает о других заботах: о страдающем депрессией муже, о нашем кузене, который все больше погружается в алкоголизм и одновременно слепнет из-за болезни. Слишком много боли, куда ни глянь, слишком много всего и сразу в этом году, который в Иране заканчивается только с приходом Новруза, с началом весны. Увеличение числа психических заболеваний в Иране – психиатры уже много лет бьют тревогу – отражается и в наших телефонных разговорах.

– Как думаешь, – говорит кузина внезапно, – мы еще увидимся?

– Обязательно увидимся! – уверяю я. – Если не в этом году, то в следующем.

Но она продолжает:

– А наши матери? Соберутся ли они снова вместе?

Только теперь до меня доходит, что кузина говорит о мертвых и спрашивает всерьез, так, словно я знаю ответ: «Увижу ли я свою мать снова?»

Отвечаю, что не уверена, будут ли в том мире различимы личности, язык, пол, а уж тем более время и пространство. Но я уверена в одном: этому учат религии и в это верят люди с самого начала времен – там царит мир, покой, арамеш, что означает не просто тишину, а успокоение, умиротворение. Там есть свет.

– Свет? – переспрашивает она.

– Да, как при рождении, – отвечаю я.

Свет в конце родового канала.

В Коране также говорится о свете, о свете, который в душе верующего подобен свету от стеклянной лампы, стоящей в нише – наверное, чтобы не слепил. Я верю в этот свет, но не знаю, сможем ли мы в нем что-то увидеть. Возможно, там уже не будет никаких очертаний.

– Под конец жизни мама все время вспоминала бабушку, – продолжает рассказывать кузина, – бабушку, которая была такой же, если не более, глубоко верующей, как и пятеро ее детей. Ханум – так называли ее дети, «госпожа» в смысле «благородная дама». Ханум часто говорила, что мать сейчас рядом с ней, прямо в комнате.

– Неудивительно, – говорю я, – если смерть – это возвращение, то, возможно, это возвращение в предродовое существование. Возможно, там так же тепло, как в материнской утробе, где ребенок еще не знает свою мать, но все равно чувствует ее близость и защиту.

На ум приходит строфа из стихотворения Сальвадора Эсприу, которое я хотела прочитать вчера:

Моя сложная, запутанная дробь обретает целостность,

растворяясь в единстве.

За гранью всех противоречий я вижу единую сущность.

75

Отец и дядя сочли новый порт красивым. Правда в том, что кёльнцы любят гулять вдоль складов, превращенных в магазины, кафе и жилые квартиры, а также восхищаться современными зданиями, включая три футуристические высотки в форме крана, при этом оценивая оставшиеся, но теперь бесполезные краны как некое курьезное явление. Пусть новый порт и выглядит ухоженным, это не стерильное, безжизненное пространство, как многие другие современные районы и кварталы. Но красивый? Красивый как город эпохи Возрождения, ансамбль времен грюндерства, Медина? Если мысленно поставить его рядом с Кёльнским собором или церковью Святого Мартина, то язык не повернется назвать футуристические высотки даже впечатляющими. Наверняка даже среди Великих Моголов были неисправимые скептики, как я, которые считали новопостроенный Тадж-Махал ничтожным по сравнению со старой архитектурой. Но что, если таких не было? Что, если конец света действительно наступит вместе с исчезновением чувства формы? В деревнях и маленьких городках Южной Европы современные постройки объективно уродливы. В Египте деревни были снесены и заменены однотипными бетонными постройками – масштабы строительства оказались такими, что даже правительство не смогло бы их организовать. Я прочла об этом вчера вечером в труде Оффенбаха о двадцати трех коптах, которые были обезглавлены за свою веру. Поэтому мыслями я возвращаюсь к порту: из-за ночного чтения и, следовательно, бессонницы, которая не вызвана ни горем, ни любовной тоской, а тем, что, как и ночные приливы, будет сопровождать меня еще два-три года.

Оффенбаху кажется, будто все жители египетских деревень, словно сговорившись, воспылали желанием избавиться от старых жилищ и заменить традиционный стиль новой единообразностью, которую он отказывается называть словом «стиль». Причем так строят не только в Египте: основа индустриального строительства теперь одинакова во всех бедных странах Африки, Азии и Южной Америки: возводится бетонный каркас, пустоту заполняют кривой кирпичной кладкой или бетонными плитами, а из крыш четырех- и шестиэтажных домов торчат металлические прутья, как будто строительство еще не закончилось. Глобализируется не богатство, а бедность. В то время как города, которые могут себе это позволить, нанимают целые команды планировщиков, чтобы сохранить свою уникальность, деревни на юге теряют всякую самобытность. Нет, не теряют – добровольно отказываются от нее. Именно на это обращает внимание Оффенбах: дело не просто в отсутствии формы, а в том, что отказ от нее происходит добровольно и по всему миру. Считают ли семьи красивой эту бетонную коробку, заменившую округлые дома из глины, или категория «красота» больше просто не имеет значения? При этом люди в египетских деревнях по-прежнему одеваются традиционно: в туники, придающие каждому мужчине, независимо от возраста и телосложения, достойный облик. «Как могли люди, которые одеваются традиционно и придерживаются исконных ценностей, так безудержно способствовать разрушению своей окружающей среды?»

Еще одно замечание Оффенбаха не дает мне покоя, возможно, оно связано с уродством современных деревень. Оффенбах переосмысливает пренебрежительное высказывание Гете о чудотворных образах, которые чаще всего являются лишь плохими картинами. Он задается вопросом, почему ни один из шедевров, заказанных церковью, никогда не становился предметом особого почитания со стороны верующих. Даже Рафаэль не написал картины, которая считалась бы чудотворной. Оффенбах утверждает, что простые верующие интуитивно чувствовали: если художник вложит слишком много своей собственной интерпретации или амбиций в изображение, оно утратит свою сакральность, перестанет быть символом божественного и станет просто художественным произведением. Быть может, именно потому все египетские деревни выглядят одинаково? Даже глинобитные дома, какими бы живописными они ни казались, в конечном счете выполняли свою функцию: в них было прохладно летом и тепло зимой – так же как игра Чэнь Би Сянь. Утилитарные постройки, вероятно, сознательно лишены идентичности.

Уникальность труда Оффенбаха состоит в его набожности в народном смысле и религиозности – в церковном. Критики, которые еще хвалят его, не понимают суть провокации – что их вовсе не подразумевали в качестве адресатов, что эта книга не для литературной общественности, а для прославления Бога. А те, кто мог бы это заметить, уже давно не читают Оффенбаха; теперь за ним закрепилась репутация реакционера, которую он приобрел, не прилагая особых усилий.

– Из всех современных авторов, – говорю я, когда звоню поздравить с книгой, – написать такую книгу – агиографию в чистом виде! – мог только ты. Как цель литературы лежит за ее пределами, так и эта книга выходит за рамки твоего творчества и будет читаться в кругах, о которых ты сейчас даже не подозреваешь.

Для некоторых христиан ты станешь автором этой одной агиографии, так же как натуралист читает у Гете только «Учение о цвете» или психиатр у Кристины Лавант – только «Записки из сумасшедшего дома». Возможно, тебе нужно было сначала написать все остальное, чтобы наконец почтить память коптских мучеников; простому верующему, теологу или более праведному христианину не хватило бы не только умений, но и взгляда со стороны. Это и есть религиозное служение независимо от убеждений: делаешь не то, что ты хочешь, а то, что должен. Диктаторы требуют того же, да, но верующему это говорит не другой человек. «Трепещите и бойтесь!» – цитирует Оффенбах призыв, который повторяется несколько раз в ходе церемонии. Такие слова на Западе теперь называют непереводимыми. Копты же сочли бы современное понятие «сознательный христианин», который «на равных» ведет переговоры с Иисусом, признаком умственной отсталости.

– Как продвигается твой алфавит? – неожиданно спрашивает Оффенбах.

– Ах, я просто записываю происходящее, – отвечаю я. – Каждый хочет творить: ты в своих романах, я в жизни, решая, с кем, где и как быть. Мой муж оскорбился, когда я сказала, что остаюсь с ним из чувства долга. Но я лишь объяснила, чтó подразумеваю под любовью.

– Но зачем ты ему это сказала? – спрашивает Оффенбах таким тоном, как будто на другом конце линии он схватился за голову. – Такое не выдержит ни один человек, который любит.

Сам он собирается в этом году завершить свою последнюю книгу, двенадцатую по счету, скорее всего, снова для маленького правокатолического издательства, которое печатает книги по требованию. Скоро ему исполнится восемьдесят, а двенадцать – это угодное Богу число, а значит, его дело будет завершено.

– Ты уже пять книг выпустил, обещая, что следующая будет последней, – напоминаю я.

– Верно, – соглашается он. – Если после следующей я захочу написать еще одну, то назову эту трактатом, и тогда их по-прежнему будет двенадцать; а если не смогу закончить следующую, то не буду считать эту и решу, что число десять тоже соответствует Божественному замыслу.

«Трепещите и бойтесь!» – гремит Господь, но верующий не всегда прислушивается к этим словам.

76

Вечером впервые с лета снова смотрю телевизор, устроившись на диване. В кинотеатре неподалеку показывают последний фильм с Гарри Дином Стэнтоном, но облако духов, которым я окутываюсь при выходе из дома, чтобы справиться с приливами, наверняка бы вызвало пожарную сигнализацию. Но это не единственная проблема. Мэри Руфл явно преувеличивает, когда описывает менопаузу как состояние бреда: «Ты как тринадцатилетняя девочка, но с опытом и повседневной жизнью почти пятидесятилетней женщины» [44]. Поэтому я расслабленно сижу, благоухая на диване, и смотрю на старого Жана Габена, молодого Алена Делона и даже на юного Жерара Депардье в крошечной эпизодической роли – оказывается, он действительно играл в одном фильме с Габеном. Это все равно что увидеть совместный снимок Петера Хандке и Томаса Манна; времена, которые не должны пересекаться, неожиданно оказываются связанными. Как будто играя самого себя, на протяжении всего фильма Габен почти не меняет выражение лица, разве что слегка приподнимает бровь. Он всегда играет одинаково, все остальное вокруг движется, и отсюда возникает напряжение. Со стороны может показаться простой уловкой, но в литературе это удается лишь величайшим мастерам – например, Томасу Манну. А вот старине Хандке – вряд ли.

77

Как же неустойчива даже самая спокойная рутина, как хрупка всякая нормальность! Ты была на волоске от того, чтобы позвонить в туристическое агентство, а потом, по дороге в аэропорт, – отцу, чтобы как можно спокойнее сообщить, что тебе срочно нужно уехать. Ты бы намекнула на причину, но скрыла бы драматизм. Звонок из Уганды: на сафари водитель задремал за рулем, потерял контроль над машиной, и она несколько раз перевернулась. К счастью, с ними ничего не случилось, вообще ничего, ни одной царапины, ни ресничка не пострадала. Ты можешь спокойно остаться за письменным столом, после ужина заняться электронной почтой, книгами, музыкой, принять гостей или снова посмотреть фильм. Даже водитель отделался лишь испугом.

Когда машину швырнуло в сторону, мой муж, мой будущий бывший муж, посмотрел на нашего сына, который сидел рядом с ним на заднем сиденье, и взял его за руку. Показалось, что джип наконец остановился, и оба подумали, что все позади. Но на самом деле только потом машина – непонятная пауза, – только потом машина начала переворачиваться, один, два, три, четыре раза. Мой муж продолжал держать за руку нашего сына, который открыл рот настолько широко, что были видны коренные зубы. Пока все происходило, он боялся только за него, не за себя. Будь это последние секунды их жизни, мой муж пропустил бы собственную смерть – те секунды в аварии, когда вся жизнь проносится перед глазами или когда ты пытаешься сосредоточиться на себе посреди хаоса. Даже в те секунды его взгляд, его забота, его тело оставались сосредоточены на ребенке.

78

После «Вильгельма Телля» заглядываю в паб, куда часто ходила в студенческие годы. «Нет ничего печальней, чем это несогласие между порчей и незыблемостью воспоминания, – говорит Пруст, – когда мы понимаем, что девушка, которая так свежа в нашей памяти, уже не будет такою в жизни» [45]. Дома не могла уснуть, наткнулась на новость о массовых демонстрациях в Америке за ужесточение законодательства о контроле над оружием, которые давно прошли. На экране девушка с коротко стриженными волосами – о ней мы еще услышим – Эмма Гонсалес, пережившая массовую стрельбу в Паркленде, Флорида. Она говорит страстно и так быстро, что порой за ней трудно уследить, вспоминает о семнадцати погибших одноклассниках, которые больше никогда… называет каждого поименно: ее подруга Кармен больше никогда не будет жаловаться на занятия в музыкальной школе, Хелен Рэмзи больше никогда не будет после школы гулять с Максом – ритмично, как I Have a Dream [46]: он больше никогда, она больше никогда, семнадцать одноклассников больше никогда… И вдруг она замолкает – просто замолкает перед сотнями тысяч, перед миллионом, перед камерами всего мира, замолкает в прямых эфирах и экстренных новостях. Через тридцать, сорок секунд в толпе начинает нарастать замешательство. Раздаются крики «Эмма!», но она продолжает молчать со слезами на щеках. Некоторые начинают аплодировать, подбадривая ее, но она все равно продолжает молчать с пустым взглядом, пока аплодисменты сами не стихнут. Каждый демонстрант, которого показывают крупным планом, пока Эмма продолжает молчать, каждый из сотен тысяч, миллионов людей перед ноутбуками, смартфонами и телевизорами задается вопросом, что же происходит. Те, кто хоть раз выступал с речью, понимают, какое напряжение возникает, когда ты нарушаешь ожидание и молчишь даже три-четыре секунды, – а Эмма в свои девятнадцать лет молчит, кажется, целую вечность. И это перед сотнями тысяч и миллионами людей.

Кто-то начинает скандировать «Никогда больше», но Эмма остается неподвижной. Кто-то подходит к ней – учитель или организатор, во всяком случае кто-то значительно старше, и шепчет ей на ухо, убеждая что-то сказать или покинуть трибуну, – как объяснить девятнадцатилетней девушке, пережившей стрельбу, что время ее выступления закончилось? Но Эмма не делает попыток уйти со сцены, продолжает неподвижно стоять перед микрофоном, пока режиссеры в студиях обдумывают, прерывать ли трансляцию, она продолжает молчать, пока демонстранты пытаются понять, закончилась ли акция, продолжает молчать, пока организаторы и учителя за сценой жарко обсуждают, как увести ее со сцены, продолжает молчать, пока весь мир ничего не слышит. Внезапно звонит будильник, и она говорит: «Шесть минут двадцать секунд. Столько времени продолжалась стрельба». Только сейчас, спустя шесть минут двадцать секунд, мы понимаем смысл ее молчания. Меня поражает, насколько свободной и радостной выглядит Эмма, когда одноклассники обнимают ее после выступления. Лишь пересматривая видео, замечаю, как в самом начале выступления она кладет на трибуну смартфон, на котором установила таймер. Шесть минут двадцать секунд еще никогда не казались такими длинными.

Актеры читали стихи с точностью до мельчайших нюансов. Такого «Вильгельма Теля» наше поколение еще не слышало. Абстрактные декорации, костюмы, сшитые из пуховиков и спальных мешков, смена ролей прямо на сцене – ни капли исторической достоверности, но сам речитатив стал настоящим праздником для традиционалистов. Шиллера не пытались сделать современным, приблизить к нашему времени, ему позволили остаться чужим. И вдруг благодаря этой чуждости мы услышали, как звучит наш родной язык.

Весна

79

Родители никогда не придавали особого значения иранскому Новому году: позвонили в Иран – и на этом, пожалуй, все. Это мы, дочери, выросшие в чужой стране, вернули этому празднику значимость, что, вероятно, типично для семей эмигрантов. Со стороны это может показаться наигранным – праздновать год, наступление которого приходится гуглить, потому что в любой другой день это число не имеет значения; однако мы сами и наши дети воспринимаем Новруз как дар небес, и дело не только в дополнительных подарках. Благодаря этому празднику мы живем по двум календарям одновременно, и не так уж важно, какой из них второй. Важно, что у тебя два дома, это почти утопическое изобилие, которое, правда, уменьшается с каждым новым визитом на вторую родину.

Люди по всему миру, особенно немцы, ведут себя так, будто принадлежать к ним – великая милость; снова и снова они устанавливают, кто принадлежит к ним, а кто нет. Между тем свобода от привязанности к нации имеет не меньше преимуществ. Сочетание этих двух принципов – быть привязанным и одновременно свободным от своей страны – могло бы стать еще одним типично немецким идеалом вместо ограниченного и националистического лозунга «Германия – только для немцев». Особенно если вспомнить вчерашнего Шиллера и его идеи и тому подобное.

Однако родители знали, как отмечать Новруз. Теперь мама умерла, дядя вернулся в Калифорнию, отец улетел в Тегеран, чтобы не оставаться одному в квартире. Поэтому мне пришлось искать в «Википедии», что должно быть на праздничном столе и в каком порядке. Вчера, когда я спросила в иранском магазине о сенджеде, хотя стояла прямо перед ним, продавец признался, что уже в Германии впервые узнал, что такое сенджед. Это сушеные плоды лоха. «Да, это они», – рассмеялся он, когда я наконец взяла нужную упаковку. В их семье на стол тоже всегда накрывала мама.

На мое приглашение откликнулись немногие, не двадцать с лишним человек, как это было у родителей в прошлые годы. Тем не менее я украсила праздничный стол и приготовила много персидских блюд. Но все равно я не моя мать.

80

В тоске по Богу я отправилась в церковь Святого Мартина, где монахи и монахини молятся по пять раз в день. Они отказались от мирского, от иерархии, насколько это возможно, от мужского превосходства и роскоши, чтобы проявилась истинная красота христианства: музыка, любовь, благодать, восточные корни и почитание Марии – не вопреки традиции, а скорее в соответствии с более древней традицией. Даже Оффенбах не верит, что Бога можно найти только в церкви. Его можно встретить в любом другом доме, среди соседей и прохожих, на улице, в книгах или на концерте. Закрой глаза, сосредоточься на дыхании, которое возникает не по твоей воле, возникает не само по себе, откажись от всех желаний и жди, всматриваясь в узоры на внутренней стороне век, прислушивайся к сердцу, пока не поймешь. Молиться можно, конечно, даже нужно. Говорят, что одно это утоляет тоску. Нужно совершить доброе дело или полюбить, и под любовью Оффенбах подразумевает секс, именно секс, который объединяет все живое. Даже мужчины, по его словам, во время секса понимают, что Бог не может быть только мужчиной, но, по крайней мере, так же женщиной. Интересно, что на это скажут его католические друзья? Вчера я пробежала через весь город до Ботанического сада, а не как обычно вдоль Рейна, просто чтобы увидеть первые цветы; для Оффенбаха это тоже было бы молитвой – не сам бег, но цель. Быть может, мне захотелось приблизиться к Богу из-за гиацинтов, которые окутывали деревья пьянящей фиолетовой дымкой, или потому что скучаю по матери, которая в моих снах не злится, как та незнакомка в гробу. Я пошла в церковь Святого Мартина не потому, что верила, будто Бог находится только там. Я пошла туда, потому что знала, что там есть люди, которые тоже тоскуют. Я думала, что в обществе легче выносить тоску. Выносить ощущение покинутости.

81

В конце концов мне ничего не остается, кроме как сесть одной за стойку, что для женщины моего возраста считается либо самым низким падением, либо проявлением уверенности в себе. Вокруг мужчины, которые отрыгивают после каждого глотка пива, тупо смотрят в свои бокалы или перекрикивают друг друга, пытаясь услышать хоть что-то сквозь грохот, который здесь называют музыкой. Ах, лучше бы я выбрала какого-нибудь незнакомца, чье имя начинается на букву F.

Кто-то неожиданно протягивает мне руку, и я, как идиотка, отвечаю на рукопожатие.

– Ты что, в поле работала? – кричит он и добавляет: – Ты ведь целыми днями за столом сидишь.

Удивительно, что он заметил, какая у меня грубая кожа, просто при рукопожатии. Он сам, как бы извиняясь, добавляет, что у него опухоль мозга, доброкачественная, но она растет и скоро затронет зрение: если верить «Википедии», ему осталось два года. Быть может, собственное горе делает меня восприимчивой к чужому несчастью, раз он рассказывает мне о своей близкой смерти уже во втором предложении? Во время литературного тура я тоже встречала людей, с которыми в обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклась.

– Два года – это средний показатель! – кричу я, пытаясь его приободрить. Дело ограничивается одним бокалом пива.

В моей библиотеке мне больше не нужен незнакомец, потому что рядом с креслом лежит Сальвадор Эсприу – лежит с тех пор, как температура опустилась до 3,5 °C. Какое счастье проводить дни среди книг, среди мертвых, которых в любое время можно оживить просто и без усилий, как в раю.

Песнь ведет меня

к хранителю

светло мерцающего стада,

к пастуху, который нежно

укутывает ночь дремотой.

Солнце заходит,

и я еще вижу

на склонах гор

его прощальные отблески.

Теперь пастух покупает ягнят

на горних рыночных площадях света.

Потом он склоняется – седой,

с мудростью столетий во взоре —

и покупает еще

малую толику боли,

боли, которая и есть я.

Он забирает меня

с собой далеко,

ведет сквозь нежные травы,

по долгим закатным тропам,

Я отныне навсегда с ним —

В конечном итоге мама поняла, что никто из нас не может ей помочь. Рядом всегда кто-то сидел, часто нас было несколько, но мы уже не могли до нее достучаться. Даже молитвы, за которые она еще несколько месяцев назад была благодарна, даже чтение Корана оставляли ее равнодушной. Ради меня она притворно радовалась, когда я ставила диск, но, когда я нажимала на паузу посреди суры, ей было все равно. Она как будто издалека давала указания, кому нужно позвонить, ждала, пока мы наберем номер, со стоном выговаривала слова приветствия, минуту-две слушала неуверенные утешения на другом конце провода, после чего опускала телефон. Мы осознавали, что сидим у ее смертного одра, однако больше разговаривали друг с другом, чем с ней. После вечерних новостей шла передача «Умеете ли вы смеяться?», и только после маминой смерти мы осознали, что чувство юмора давно ее оставило. Наверное, она удивлялась или, быть может, огорчалась, что мы продолжаем смотреть эту передачу – неужели мы не понимали? Когда мы ближе к полуночи спросили, не нужно ли кому-то остаться в палате, ей – и это оставило горькое впечатление – было совершенно все равно. Когда я вернулась в палату около пяти утра, она умиротворенно лежала там.

82

В последнем фильме с Гарри Дином Стэнтоном завершается нечто большее, чем просто фильм. Завершается целая жизнь, актерская карьера, творчество Гарри Дина Стэнтона – актера, который всегда играл лишь второстепенные роли, но был в этом лучшим из лучших. Фильм за фильмом он затмевал звезд своими упрямыми, харизматичными персонажами, и вот почти в девяносто лет он становится главным героем, играя практически идеального упрямца в стиле самого Гарри Дина Стэнтона: «Я играю самого себя, а костюм добавляет образу характер». В фильме его герой, старик по имени Лаки – чтобы зритель с самого начала не сомневался в его удаче, – поет песню в стиле мариачи; такой сентиментальный китч может получиться только в Америке. Однако, когда китч достигает такого совершенства, он уже перестает быть китчем, превращаясь в величайшее искусство – особенно если из пятитысячелетнего репертуара приемов, эмоций и сюжетов рождается нечто неожиданное.

Неудивительно, что Стэнтон скончался сразу после съемок, его смерть была практически прописана в сценарии. В одной из второстепенных ролей появляется Дэвид Линч, играющий отчаявшегося человека, у которого сбежала столетняя черепаха. В финале фильма Лаки идет по дороге навстречу горизонту, и ты думаешь, что все кончилось, но за ним в кадре появляется та самая сбежавшая черепаха, которая, вероятно, проживет еще сто лет.

83

Спустя десять лет – последняя контрольная проверка, голова зафиксирована в рамке. Тридцать раз я лежала в узкой трубе, белой и стерильной, как космический корабль, была постоянной клиенткой в отделении рентгенологии, а позже – неврологии этажом ниже. Однажды рутину нарушила записка на двери: «Закрыто в связи с трауром». На следующий день я позвонила, чтобы записаться на прием, и с ужасом узнала: невролог, доктор Б., мой ровесник, который каждые три, а потом каждые шесть месяцев исследовал мой мозг, внезапно скончался. Я знала о нем совсем немного: он любил горы и каждый день читал газеты. Самым волнующим событием за все наши встречи был его неудачный спуск на лыжах, из-за которого его нога оказалась в гипсе. А так каждые три, а потом каждые шесть месяцев одно и то же: никаких отклонений, как вы себя чувствуете, прочел в газете, до свидания. Заботиться должны были о нем, а не обо мне.

Я почти забыла о своей болезни – настолько беззаботно я себя чувствую, заходя в кабинет к рентгенологу, которая, как обычно, делает предварительное заключение, прежде чем отправить снимки неврологу – преемнику доктора Б. Спокойно сажусь, видимо, это мой способ справляться с ситуацией, так же как и в делах сердечных, не позволяя себе излишних эмоций, как настоящая женщина. Мужчин же сбивают с толку боль или, например, недержание в старости или после операции. Тогда – прощай мужская стойкость и рациональность, как бы они ни старались сохранить лицо.

Горе, страх, одиночество, видимо, легче переносить, чем физические недуги, особенно когда они сопровождаются неприятным запахом. Ту же картину можно наблюдать у стоматолога: мужчины, всегда мужчины, оказываются слабаками, и самый большой слабак из них – мой собственный муж. Мой сын весь в отца, он тоже откладывает визит к стоматологу с тех пор, как в кинотеатре раскусил попавшийся в попкорне камешек. Как бы то ни было: я не испытываю ни малейшего волнения, когда я вхожу в кабинет рентгенолога, и за десять лет его ни разу не возникло, только краткая молитва, которую я почти забыла произнести, погруженная мыслями в стихи Сальвадора Эсприу.

– Никаких отклонений, – говорит она и улыбается.

– Значит, теперь все позади?

– Да, похоже на то. Поздравляю.

Только выйдя в коридор, чувствую, как подкашиваются колени, чего не случалось все эти десять лет, и сердце начинает биться быстрее. Почти в эйфорическом состоянии прощаюсь с сотрудницами на ресепшене, что, похоже, их несколько озадачивает. Даже у парикмахера, к которому я иду сразу после клиники, у того самого парикмахера, к которому я хожу уже двадцать – двадцать пять лет и который, как и все в моей жизни в Кёльне, настолько старый и знакомый, насколько только возможно (в поездках событий мне хватает, дома же мир должен меняться со скоростью улиток или роста растений). Даже у парикмахера, который, увидев маленький пластырь на сгибе руки, спрашивает, не сдавала ли я кровь, новость о том, что с моим мозгом все в порядке, не вызывает никакого интереса. Только сидящая на соседнем стуле женщина, одна из клиенток, которая подслушала разговор, восклицает: «Браво!» Парикмахер же сразу переводит разговор на отпуск – как и всегда, на протяжении этих двадцати – двадцати пяти лет, обсуждая последний, предстоящий, возможный или мечтаемый отпуск. Да, для меня это большой шаг, но для человечества – крошечный, микроскопический, невидимый. В детстве я хотела стать астронавтом, как и все мальчики в детском саду, мне нравилась фраза о том, что на Земле все иначе, чем в космосе. О докторе Б. в этой клинике никто больше не вспоминает.

84

На вопрос, о чем она никогда не хотела бы писать, начинающая писательница без колебаний отвечает: «О своих родителях». Я ожидала услышать любые возможные табу – секс, деньги, фекалии. Но писать об этом, причем откровенно, опираясь на собственный опыт, она не боится. Она говорит, что целыми днями пишет и читает такие тексты, особенно о сексе.

– А почему тогда не о родителях?

Она объясняет:

– Не хочу, чтобы кто-то узнал или хотя бы догадался, почему я стала такой, какая я есть. Если я напишу о родителях, то раскрою свои тайны.

– Даже в дневнике?

– Да, ведь у писателя даже дневник не может быть личным.

Семинар продолжается, и, кажется, никто не заметил моего замешательства, и я размышляю, был ли хоть один писатель, который не писал о своих родителях? Никто не приходит на ум. Может, задача писателя именно в том и заключается, чтобы раскрыть свои тайны, конечно, не как в дневных ток-шоу, а на свой, особенный и загадочный манер. Может быть, в этом и заключается суть литературного процесса – желание рассказать все, особенно о родителях, но так, чтобы это превратилось в еще большую тайну. Думаю, начинающая писательница сочла бы мою теорию просто предлогом для того, чтобы обнажиться.

85

И вот наконец ненависть отступает, растворяется, как туман, и вы стоите друг перед другом, самые близкие друг другу люди. Ты замечаешь его возбуждение и признаешь свое собственное. Поддаться ему означало бы начать все сначала, зная, что однажды вас снова окутает туман.

86

Продление удостоверения личности по предварительной записи занимает не больше пяти минут. В стране, где ничего не работает, например в Иране, это могло бы занять пять дней, если бы удостоверение вообще согласились продлить. Могли бы отказать безо всякой причины. В других местах уже нет даже учреждений, которые могли бы выдать удостоверение, нет государства, нет системы правосудия, нет службы здравоохранения – есть только право сильного, того, кто с оружием. Благодаря времени, которое мне дарит мир в Европе, я впервые после ушиба ребра снова иду на дживамукти – какая же это была безумная идея! – и снова стону при каждом вдохе. В Иране этого бы со мной не случилось: ушиб – да, но не дарованное время. Пять дней только на получение нового удостоверения личности! И все же вопрос в том, сможем ли мы воспользоваться этим даром, вопрос, который встает так или иначе со времен войны. Одно лишь ведение дневника без указания дат – это уже признак избытка времени. Во время войны, да и вообще в трудные времена, каждый день был бы на вес золота.

87

Посреди площади, где на Рождество стоит большая елка, молодая женщина опускается на колени. Ее одежда настолько потрепана, что это еще можно принять за стиль. Осторожно, словно боясь пролить кофе, она ставит на землю бумажный стаканчик и помятый сверток с булочкой, а потом склоняет лоб к земле, раскинув руки вперед. Это выглядит театрально, хотя на самом деле это скорее редкая степень самоотречения. Она остается в таком положении три минуты, может, даже пять, или время просто замирает, пока наконец не поднимается, не обращая внимания на нас, прохожих, которые в недоумении остановились. Кто-то наблюдает за ней из кафе, которые уже открыли летние веранды. Женщина садится на пятки и поднимает руки в молитвенном жесте, потом опускает их, встает и что-то шепчет, после чего снова опускается на колени и снова преклоняет голову – вероятно, перед Богом, ведь кто еще мог бы быть адресатом такой преданности? Человек – вряд ли.

Она не мусульманка, как я подумала сначала: движения не совсем соответствуют мусульманской молитве, да и кожа слишком светлая. Она, судя по всему, немка, красивая немка, что лишь усиливает смятение.

К ней подходят двое полицейских скорее по-отечески, как будто они уже знают ее. Женщина немедленно встает и покидает площадь, устремив взгляд в землю. Хочу последовать за ней, но она поворачивает налево, в то время как мой путь лежит направо, в мою книжную келью.

88

В пабе чуть не начался скандал из-за запрета играть в кикер.

– Срать я хотел на эти немецкие законы! – кричит поляк.

– Срать отправляйся в уборную, – спокойно отвечает хозяин, зная, что каждую Страстную пятницу служба порядка приходит проверить, все ли в порядке. Даже музыка играет тише, поэтому никому не приходится кричать, но посетители, кажется, к этому не привыкли. Впрочем, теперь, когда я могу различить отдельные инструменты, этот «грохот» даже начинает нравиться.

– Мне нравятся такие пережитки прошлого, – говорю хозяину бара, который хочет, чтобы именно в его забегаловке соблюдали уважение к распятию.

– Ты это обо мне? – спрашивает он.

– Нет, о Страстной пятнице, но и о тебе тоже, дорогой.

Он удивляется, что почти никто уже не знает значения Пасхи, да и вообще лишь половина немцев считают себя христианами, из них только треть католики, и на мессу ходят не больше двух процентов, но именно эти два процента запрещают всем остальным играть в кикер в Страстную пятницу. Сегодня утром он был в церкви, а значит, и сам входит в эти два процента.

– И знаешь что? – внезапно обращается он к моему соседу, до ушей татуированному лысому здоровяку с козлиной бородкой, который работает где-то вышибалой, а потом садится за стойку. – Ты, сволочь, звонишь во время Евхаристии, просто чтобы напомнить, что сегодня придешь. Как будто мне не плевать!

Морщусь, когда здоровяк заказывает два абсента – вот это пойло те самые «два процента» точно должны запретить, – но потом он протягивает второй стакан не мне, а парню позади – лет восемнадцать, максимум двадцать, блондин с аккуратным пробором, типичный отличник. Гигант представляет его как своего сына.

Слева кто-то заливает мне в уши, пока я в конце концов не соглашаюсь, что не слишком разговорчива.

– О, извините, – говорит он и вообще ведет себя очень вежливо, обращается ко мне на вы, что, как я предполагаю, в этом пабе случается нечасто. Его манеры вызывают у меня любопытство, как и одиночество, которое проявляется в его внезапной болтливости. После двух бокалов «Кёльша» я все же спрашиваю, что привело его в этот паб. Он кажется растроганным. Он сразу же рассказывает, что бездомный, но пока не все так плохо. Сначала потерял любовь, потом работу, и вдруг полиция появилась у двери из-за кучи неоплаченных счетов и забрала его. Когда его выпустили через три месяца, квартиры, конечно, уже не было. Самое сильное впечатление за время заключения? Перевод из Кёльна в Вупперталь, который занял десять часов, потому что машина проезжала все тюрьмы в Северном Рейне-Вестфалии. Тогда он подумал, что это конец, что хуже унижения не бывает – десять часов в тюремной машине с крошечным окошком-щелью на протяжении всего тридцати километров. В Хамме дали тарелку фасолевого супа.

– Часто здесь бываете? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, – по крайней мере, в этом веке.

– А в прошлом? – уточняет сын того здоровяка, которому, как я уже сказала, не больше восемнадцати или двадцати лет.

– Тогда я была здесь завсегдатаем.

– В двадцатом веке? – Бездомный не может в это поверить и задумчиво смотрит вдаль, как будто вся жизнь проносится у него перед глазами, двадцать первый век, который наверняка начинался многообещающе.

– Тогда я была студенткой, – говорю я. – Вы же не думаете, что всегда выглядела как мой отец?

Позже, когда вокруг остаются только шумные, грубые мужчины, даже старше меня, и ни одной женщины, я спрашиваю у хозяина:

– Верно ли мое подозрение, что лучшие времена остались позади и впереди нас ничего хорошего не ждет?

– К сожалению, у меня тоже такое подозрение, – отвечает хозяин.

Две недели назад, в пятницу, почти на рассвете, когда остались только пьяные, какой-то тип снова и снова пытался начать с ним драку. Хозяин заподозрил, что у того в кармане нож. Пять раз этот тип плюнул ему в лицо, пять раз слюна стекала по его щекам, а хозяин просто стоял и ждал, пока у парня не закончится слюна.

– Ублюдок, – наконец бросил тип и отправился в туалет.

Хозяин запер его там и вызвал полицию. У парня действительно нашли нож. В последнее время, когда хозяин закрывает бар по утрам, ему каждый раз кажется, что нужно очиститься – столько грязи на него сыплется за ночь: проклятия, пьянство, тупость. Все уже не так, как было раньше.

– Ничего не изменилось, – возражаю я. – Ни обстановка, ни музыка, ни выпивка, ни гости – разве что постарели на тридцать лет, а женщины перестали приходить.

– Только не пиши обо мне, – говорит хозяин.

– Обещаю, – лгу я.

89

Некролог, появившийся аккурат на Пасху, не оставляет меня равнодушной. Мужчина, пятьдесят шесть лет. Самоубийство. «Каждый человек имеет право свободно распоряжаться своей жизнью». Так ли это? Должно быть, родственники встречались, обменивались электронными письмами, созванивались, возможно, даже образовывали коалиции, чтобы прийти к согласию по поводу этой формулировки. Далее они сообщают, что, несмотря на свою боль, постараются смириться со случившимся. Однако в следующей фразе прослеживается противоречие: «Ты ушел, и мы не сомневаемся в твоем выборе».

Люди испокон веков лишали себя жизни. Теперь же человеческая автономия дошла до того, что даже родственники публично защищают самоубийство как право.

С другой стороны, можно сказать, что даже Иисус ушел по собственной воле. Утверждать, что у него не было выбора, означало бы отрицать его жертву, поэтому с точки зрения религий грехом является не само самоубийство, а то, что ты умираешь только ради себя. Но если смотреть на мир с точки зрения человека, а не Бога, то даже в трауре можно найти оправдание добровольной смерти.

90

Большинство браков просто умирает – они исчерпали себя, вы начинаете оглядываться по сторонам, но не можете отпустить друг друга – из-за любви, и именно потому страдаете сильнее, чем другие, которые рассказывают о своих разводах как о производственных травмах. Но что, если попытаться еще раз – четвертый, пятый, шестой? Одной попыткой больше, одной меньше – велика ли разница? Друзья предупреждают, что ничего не изменится, и да, ваш мир от войны отделяет лишь объятие, но ведь это работает и в обратную сторону. «Двадцать лет, а я и теперь мокрая, когда думаю о тебе», – слишком поздно пишу я тебе сообщение.

– Пожалуйста, выключите все электронные устройства.

91

В городе невозможно дышать, поэтому на тринадцатый день после Новруза люди устремляются в горы – туда, где еще есть свежий воздух, – и расстилают там свои одеяла.

– Ах, как прекрасно! – восклицает отец. – Как все цветет!

И снова жалуется на то, что я плохо пишу о нашей стране.

– Какой там смог – раньше канализация была открытой, вот она воняла! Ты даже не представляешь, какой стоял смрад! Какая там бедность – раньше дети голодали и просили милостыню, а теперь попрошаек уже и не встретишь. Да, дышать действительно трудно, машин в Тегеране стало намного больше, но разве машины запретишь?

Судя по всему, отец рад нашему неожиданному визиту потому, что я подписываю доверенность и вывожу его наличные деньги. Еще он хочет дать нам с собой какую-то коробку, у нас есть место в багажнике. Для него эта поездка в Иран будет последней, поэтому он должен перевезти в Германию как можно больше вещей.

Нарды я еще могу понять, хотя в Германии с ним играют только внуки, да и то не слишком хорошо. А вот рамки для картин и подсвечники ему не понадобятся, даже если он проживет еще лет сто.

Ни с того ни с сего отец начинает говорить о моем браке – при том, что мой сын все слышит. Отец упрекает меня за короткую стрижку, из-за которой, по его мнению, я не найду себе нового мужа. Происходит ссора.

– В твоей дурацкой стране женщин за непокрытую голову плетьми бьют! – кричу я, как будто он лично виноват в принудительном ношении хиджаба.

* * *

Оставшись вечером вдвоем, мы с сыном идем в армянскую закусочную, которая, однако, оказывается закрыта – то ли из-за тринадцатого дня после Новруза, то ли из-за Пасхального понедельника, у армян в Иране не разберешь. Садимся под платаном без сэндвичей. Мы с папой частенько брали сэндвичи у армян и ели под платаном, иногда вот на этой самой скамейке.

– А я тогда уже был? – спрашивает сын.

– Нет, тебя тогда еще не было.

Двадцать лет спустя я сижу здесь с тобой.

Ради этой минуты все было не зря.

92

Отец считает, что вернулся на родину в последний раз, поэтому я беру все дела в свои руки. Сначала открываю счет в банке, и для этого мне нужно найти копировальный центр, потому что в услуги банка не входит копирование моего удостоверения личности – хотя копировальный аппарат стоит прямо за спиной банковского служащего. У нотариуса притворяюсь, что понимаю каждое слово в доверенности, которую он читает без остановки, словно это одно длинное предложение без запятых и точек. Подписывая документы, думаю о том, что бы сказал немецкий нотариус о немке – ученом и философе! – которая выводит буквы так, словно впервые учится писать. Потом меня удивляет современный сканер, к которому нужно приложить палец, но не удивляет, когда сеть городской администрации, принимающая цифровой отпечаток, выходит из строя.

– Ах, такое случается дважды в день, – пожимает плечами секретарь.

– Из-за отключения электричества? – спрашиваю я.

– Нет, из-за протестов, – отвечает она.

Работа парализована, и не только здесь, но и по всему Тегерану, где кто-то сейчас пытается отправить документы в государственные учреждения. Все ждут одновременно – час, два – в нотариальных конторах, в судах, банках. Нельзя даже уйти прогуляться, выпить свежевыжатого сока, сделать покупки, иначе можно пропустить те несколько минут, когда сегодня удастся отправить отпечатки. Внезапно я чувствую связь со всеми, кто ждет – не только здесь, но и во всех нотариальных конторах Тегерана, в судах, банках. Теперь, когда мама умерла, я беру все дела в свои руки.

В зале ожидания клиенты обсуждают возможности эмигрировать – так в других странах случайные знакомые обсуждают работу или учебу. Один из них показывает на смартфоне фотографии Финляндии. Тем временем по телевизору, установленному под потолком, идет викторина, студия выглядит ультрасовременной, у обоих ведущих прически как у звезд. Раньше на революционном телевидении такого не было, и только зрители по-прежнему носят плохо сшитые костюмы, ветровки и щетину, как простые люди, которые управляют страной, а также чадоры, платки и манто, которыми ислам подавляет женственность. Я, по крайней мере, подавила свою женственность добровольно – стала ученым и философом. Викторина получается неплохая.

Кузина, которая сначала сопроводила меня в банк, теперь к нотариусу, а потом поведет к обменнику, прежде занималась делами моей матери и тоже высказывает упреки – кажется, здесь каждый может кого-то в чем-то упрекнуть. Как и в любых диктатурах, здесь отношения между людьми напоминают племенное общество: с одной стороны – сильная сплоченность, а с другой – разногласия, которые корнями уходят очень глубоко.

– Что толку? Твоя мама была очень чувствительной, если бы я высказала свою обиду, это привело бы к ссоре или, возможно, не к ссоре, даже не к открытой конфронтации, но к расколу, который бы со временем усиливался, и не только между твоей матерью и мной, но и между нашими семьями, а значит, между вами, сестрами, и нами. Я подумала, что справлюсь со своими чувствами сама, проглочу обиду, так будет лучше не только для твоей матери, но и для меня. Я бы не хотела потерять вас.

И действительно, обида прошла, причем довольно скоро. Все стало как прежде, никто ничего не заметил. Теперь кузина занимается и теми делами, которые оставила моя мать мне.

Есть свои плюсы в том, что все длится так долго и даже самые простые вещи вроде снятия отпечатков пальцев превращаются в сложный процесс. Бо́льшую часть времени мы, почти одновременно потерявшие матерей, погружены в свои мысли, но когда нам все же удается поговорить, то за несколько минут мы делимся куда большим количеством переживаний, чувств, воспоминаний и желаний, чем во время семейных сборищ, которые, несмотря на радость от встречи, разочаровывают, потому что у каждого на душе много всего, но нет нужных слов, чтобы это выразить.

93

– Почему ты улыбаешься? – спрашиваю в темноте сына, который лежит рядом со мной на кровати моих родителей.

– А почему бы и нет? – отвечает он, продолжая улыбаться.

Нужно ли спрашивать, был ли этот день хорошим? Даже его дед, который все больше становится похожим на Гарри Дина Стэнтона, уснул с легкой улыбкой, ведь вечером мы уговорили его прогуляться до площади Таджриш, пройтись по тем немногим кварталам, которые он еще способен осилить. Как иностранец, как настоящий немец, сын удивлялся модным кафе, магазинам и ресторанам, немногим сохранившимся зданиям каджарской эпохи, которые были отреставрированы с относительно хорошим вкусом – даже фонари во дворах выглядели к месту.

– В каком веке вы живете? – спросил продавец в салоне связи.

На двери салона висела наклейка, указывающая на принадлежность хозяина к религиозному меньшинству – христианству, иудаизму или зороастризму. Этот знак должен предостеречь ортодоксальных мусульман от того, чтобы подавать руку неверному, что для них примерно то же самое, что погладить собаку или опустить руку в унитаз.

– В каком веке вы живете? – повторил продавец, вставляя местную сим-карту в мой телефон, больше похожий на музейный экспонат. Но я подумала не о политических реалиях, а о той пивной в Кёльне, куда не ходила с прошлого века. Несмотря на то что экран моей «Нокии» размером с детский пальчик, продавец втюхал мне еще и карту памяти для фотографий. Возможно, на покупку меня толкнуло чувство вины из-за того, что он, как христианин, иудей или зороастриец, вынужден жить в Исламской Республике. В Германии тоже неохотно отказывают евреям. Как только человека сводят к его идентичности, даже антирасисту сложно выйти за рамки расизма. Бахаитов бы не потерпели даже с наклейкой.

Мы съели пиццу и салат, потом я уговорила отца взять мороженое в кафе «Нутелла» – такого мороженого нигде в Германии не найти, нигде в мире, папа, только в вашем Тегеране. Сделала первые фотографии на телефон, сын меня научил.

– Вожу дедушку по Тегерану. До чего дошло, – говорю сыну, который – нет зрелища приятнее для матери – улыбается с закрытыми глазами.

Он спит, и в темноте, на экране размером с детский пальчик, светится селфи, которое я сделала в пиццерии. Мой сын беззаботно улыбается в камеру, я частично скрыта своим же указательным пальцем, а усталый отец – возможно, усталый из-за еды на тарелке – смотрит с некоторым скепсисом, так, словно за ним наблюдает его покойная жена, под фотографией – время и дата. Она действительно откуда-то наблюдает, но там нет времени и дат.

94

Просыпаюсь с чувством вины: я отказалась забирать в Германию коробку и не пошла с отцом на важную для него встречу. Ради чего я прилетела в Тегеран, если не ради того, что важно ему, а не мне? Вчера вечером он сказал, что до нашего приезда одиночество угнетало его не столько сильно, и тут же извинился, потому что его слова прозвучали как упрек. Когда я, в свою очередь, извинилась за свою несговорчивость, он ответил, что нет ничего, чего родители не простят своим детям. Ничего. И я сразу же подумала о своем ребенке.

* * *

По дороге в больницу поднимаю мысль, которую обдумываю с самого утра, взвешивая все за и против: уговаривать ли отца пойти на Чехелом его свояченицы, несмотря на то что он в ссоре с ее сыном?

– Разве это не будет для него слишком тяжелым испытанием? – спрашивает кузина.

Да, вероятно, в его возрасте и состоянии это небезопасно.

– Ты сама должна решить, – говорит кузина, понимая важность возможного примирения.

– Вчера я вела себя как обычно, – говорю я, – и только потом поняла, что необязательно дожидаться смерти родителя, чтобы перестать быть ребенком по отношению к нему. Ты ведь тоже это понимаешь.

– Да, прекрасно понимаю, – отвечает кузина.

* * *

Оказалось, что больница оборудована лучше, чем я ожидала, и не так уж сильно отличается от европейских, разве что два капучино и один фраппе латте в кафетерии стоят дороже, чем зарабатывает рабочий за день. Однако даже в одной из лучших больниц страны родственникам приходится нанимать собственную медсестру, а если они хотят поговорить с врачом, то приходится умолять, давать взятки или задействовать связи. Кузен из Флориды не знает, как правильно себя вести и кому незаметно передать взятку, поэтому уже несколько дней напрасно ждет консультации.

Тем не менее ему разрешают оставаться с матерью, пока он сам за ней ухаживает. Время посещения ограничено двумя часами, чтобы пациенты могли отдохнуть, что и понятно, если учитывать количество родственников у каждого; однако в результате с трех до пяти в палатах тесно от посетителей, и больным от этого не легче. Женщины носят зеленые шапочки, как будто находятся на операционном столе. Вероятно, даже при смерти они должны прикрывать волосы, чтобы, не дай бог, не возбудить мужчин. Какое представление о женщинах это навязывает! Но еще более печальное – представление о мужчинах.

* * *

Перед ужином мы выходим на улицу, воздух настолько тяжелый, что едва можно дышать. По «Фейстайму» звонит жена моего кузена из Флориды, и на главной торговой улице вдруг появляется ее лицо с пальмами на заднем плане, а голос слышат даже случайные прохожие. Она не была в Иране с тех пор, как произошла революция, а мой кузен вернулся сюда только после того, как его мать стала слишком немощной, чтобы поехать в Америку. Я случайно оказалась в Тегеране во время его приезда, и словно за мгновение ребенок превратился в ученого и философа, а студент – в пенсионера.

Объясняю его жене, где именно в Тегеране мы находимся, потому что сам он уже не ориентируется: Вали-Аср, недалеко от площади Таджриш. Значит, на улице Пехлеви? Да, бывшая Пехлеви, та самая длинная торговая улица, пролегающая с юга на север…

– Она стала такой красивой! – восклицает она с расстояния в десять тысяч километров, пока кузен поворачивает смартфон в разные стороны; действительно, на улице много людей, молодых, хорошо одетых, даже веселых людей, платки на голове едва закрывают линию волос, повсюду огни, магазины, закусочные, рестораны, тротуары и полные жизни дороги. Какой контраст, представляю себе, по сравнению с пригородом Флориды, особенно в четверг вечером, когда пол-Тегерана выходит на улицы, в том числе вся молодежь.

Короткий вздох: ах, как он скучает по своей жене! Но затем кузена снова захватывают заботы текущего дня и предстоящих недель. Его мама, которую вчера перевели в другое отделение, сегодня чувствует себя немного лучше, но кто знает, стоит ли желать дальнейшего улучшения, ведь насколько лучше ей может стать? Сначала сюда прилетел его брат из Нью-Йорка, взяв отпуск, а потом и он сам. У него еще восемь дней. А потом? Его брат вряд ли сможет взять еще один непредвиденный отпуск – один непредвиденный отпуск по чрезвычайным обстоятельствам он уже использовал, а два таких в Америке не предусмотрены.

Поскольку никто не знает, что в данном случае означает «улучшение», кузен прямо из больницы ищет дом престарелых и порядочную сиделку – на тот маловероятный случай, если мать сможет вернуться в свою квартиру в городе, где он уже не узнает даже главные улицы, в стране, где больничные машины регулярно высаживают больных на автостраде, если родственники не могут обеспечить уход, причем уход непосредственно в больнице. В доме престарелых или дома родственники и вовсе остаются наедине со своими проблемами, ведь в Иране, конечно, нет такой организации, как «Каритас». Перевезти мать в Америку даже при значительном улучшении, скорее всего, уже слишком поздно. Об этом он тоже думал: перелет первым классом, медицинское сопровождение, но главное препятствие – пересадка. Можно ли организовать больничную койку и машину скорой помощи на взлетной полосе в Дубае и если да, то за какие деньги? Когда на Новруз ее сердце остановилось, кузену из Нью-Йорка пришлось умолять, давать взятки и использовать связи родственников, чтобы найти хотя бы одну больницу, которая приняла бы ее в праздник, и, когда он наконец сообщил фельдшерам скорой помощи, в какую больницу ехать, там не оказалось дежурного врача. Кузен из Флориды тем временем покупал билет в Тегеран.

Когда мы возвращаемся к дому – это его первая прогулка с тех пор, как он приехал в Тегеран, до этого он лишь ездил в больницу, дом престарелых, банк, другой дом престарелых, снова в больницу, – кузен хватается за сердце и тяжело дышит. Ему уже за семьдесят, пожилой человек в чужой стране, которой стал для него Иран. Мы продолжаем медленным шагом идти сквозь смог.

– Осталось всего два перекрестка, – успокаиваю я.

Нам навстречу идет молодая женщина без платка на голове. Просто так, в вечернем Тегеране, прямо на улице. Даже на это – на первую женщину без платка, которую мы встречаем на улице Тегерана с 1980 года, – кузен не обращает внимания. Я понимаю его: ему приходится принимать решения, которые не хочет принимать ни один ребенок, и, в отличие от меня в Германии, он совсем один. Один в больнице каждый день до шести, один в квартире своей матери по ночам, один в домах престарелых, которые инспектирует, один с сиделками, которые выдвигают свои условия, один в банке, один с риелтором, который будет продавать квартиру. Одиночество овладевает, подчиняет себе, и больше не остается ничего, кроме аргументов и контраргументов, той высшей реальности, которая проявляется даже в Тегеране через фельдшеров скорой помощи. На этот раз я среди тех многих, кто наблюдает со стороны.

– Ты хорошо спишь? – спрашиваю я.

– Здесь – да, – отвечает кузен, – здесь я сплю лучше, хоть и с лекарствами. В Америке даже снотворные не помогали. Здесь немного легче, но когда-нибудь я захочу вернуться к своей жене, к детям, в свою собственную кровать, и что тогда?

Дарю ему свою баночку с успокоительным. Больше ничем я помочь ему не могу.

* * *

– На улице все чаще можно встретить женщин без платка, – рассказывает кузина за ужином; она и сама осмеливается выходить с непокрытой головой.

– Еще в прошлом году такого не было! – удивляюсь я.

– Да, не было. Все началось с того, что женщины начали водить машины без платков. Потом некоторые стали выходить на Вали-Аср, тогда это было открытым протестом, их арестовывали, если они снимали свой поступок на видео и выкладывали в интернет. Сейчас с каждым днем все больше женщин просто не надевают платки, без всяких видео. Сначала так ходили на окраине, а теперь уже и на Вали-Аср. То есть платок они все-таки носят, но на плечах и надевают на голову, только когда замечают полицейских, заходят в госучреждение или оказываются в бедном квартале города.

Сейчас кузина проходит без платка даже мимо полицейских – просто по привычке.

– И как они реагируют? – спрашиваю я.

– Демонстративно отворачиваются. Меня ни разу не останавливали из-за отсутствия платка ни прохожие, ни продавцы, ни соседи, ни таксисты.

В этой демонстрации участвуют даже те женщины, которые еще носят платки, и те мужчины, ради которых они их носят. Однако каждая женщина без платка может оказаться первой, при виде которой полицейские не отвернутся.

95

– Ты жалеешь о том, что осталась? – спрашиваю я, пока мы стоим в пробке, которые для Тегерана дело обычное.

– В девяносто восьмом у меня была возможность уехать в Италию, – отвечает кузина, – по работе.

– Что могло быть у тебя там, чего нет здесь?

– Спокойствие, арамеш. Все здесь так утомляет, понимаешь? Каждый час в пробке, каждый визит в госучреждение, работа, даже личные отношения, потому что все здесь напряжены, каждая статья в газете, каждый взгляд блюстителей нравственности, каждый вечер в интернете, когда читаешь, как страна рушится, если интернет вообще работает. Даже чтобы вздохнуть, приходится прикладывать усилия!

– А что есть у тебя здесь, чего не могло быть там?

– Много чего. Во-первых, здесь я не одна, а это много значит. Посмотри на тетю и кузена, для которого город стал чужим. О таких вещах не думаешь, когда уезжаешь; не думаешь о том, что однажды вы понадобитесь друг другу.

* * *

В больнице: улыбка тети, которая, кажется, не совсем понимает, почему улыбается. Узнает ли она нас? Она понимает, что к ее кровати подошел кто-то, кого она знает. Мы снимаем платки, и врач кивает.

* * *

В этот раз страна меня не интересует, по крайней мере не по-настоящему. Лишь время от времени что-то привлекает мое внимание – например, женщины на улицах без платков. Не то чтобы я была целиком занята отцом и сыном, умершей и умирающей тетями, кузенами и кузинами, чьи сердца обливаются кровью, потому что кто-то умер или умирает; я замечаю и все остальное, сознанию не составляет труда одновременно воспринимать самые разные впечатления, смешивая политическое с личным. Но причина другая, гораздо более банальная: много лет назад я уже написала книгу об Иране. Этот этап для меня закрыт, пройден, у меня не получается возродить прежнее любопытство, прежде заставлявшее меня расспрашивать каждого встречного, жадно вглядываться в каждую деталь и спать как можно меньше. Так происходит со всеми книгами, и самое грустное в этом то, что целые континенты, композиторы, художники, писатели, войны, судьбы, даже любовь становятся безразличны после того, как ты о них написал. В случае с любовью это было бы не так уж плохо.

96

На рассвете мы отправляемся на кладбище, которое само по себе является городом.

– Пусть его череп опустится поглубже, – бормочет водитель, когда мы проезжаем по автомагистрали мимо золотого святилища революционного лидера; такого выражения я еще не слышала.

Даже родственникам сложно найти нужную могилу, потому что миллионы могил выглядят одинаково: ровная мраморная плита, на которой выгравированы только имя, даты жизни, слова «Мы принадлежим Аллаху и к Нему и вернемся», а иногда – еще стихотворение. Даже во время паломничества мужчины и женщины, богатые и бедные, молодые и старые носят одинаковое простое одеяние, которое потом становится их саваном; под землей все тела, в конце концов, одинаковы. Единственное, что остается индивидуальным, – это стихи.

У могилы сидят двое сыновей и внук, посыпают камень лепестками цветов. А теперь я, из всех родственников именно я, дочь покойной тети из Германии, привожу сюда заклятого зятя. Мужчины делают вид, что ничего не случилось, хотя на самом деле случилось столько всего. Мои отец и кузен не разговаривали друг с другом тридцать пять лет. Их разногласия не разрешены, не было никакого разговора, потому что разговор только разжег бы спор снова и, поскольку мы, более молодое поколение, тоже стоим рядом, в спор могли бы быть вовлечены и мы. Нет и примирения. Однако каждый осознает, что одна за другой умерли две сестры – мать одного и жена другого. Так, молча, мужчины также хоронят и разногласия.

* * *

На обратном пути, который длится уже два с половиной часа, ведущий по радио объявляет текущую погоду: дождь, двенадцать градусов, ветрено – необычно для этого времени года.

– Наслаждайтесь! – советует он. – Такое бывает нечасто.

Потом он рассказывает, что недавно читал рейтинг самых пригодных для жизни городов. Вена заняла первое место, Багдад – последнее, двести двадцать первое.

– А Тегеран… – Ведущий замолкает, возможно, снова смотрит на свои записи. – Тегеран находится на… – он прочищает горло, – на… – короткая пауза, – на двести первом месте.

На три-четыре секунды в радиоэфире наступает тишина.

Все прекрасно понимают, что ведущий должен что-то добавить, как-то повернуть результат в положительную сторону, ведь он работает на государственном радио. И вот он говорит, и, кажется, сам невольно начинает смеяться:

– Зато мы не последние, после нас еще двадцать городов!

Но моя кузина считает, что даже это – неправда.

* * *

После Чехелом мы поочередно звоним остальным кузенам и кузинам, иногда даже одновременно. Радостные встречи происходят не только между Тегераном и Нью-Йорком или Кёльном, но и между Нью-Йорком и Кёльном, когда родственники в Тегеране держат перед друг другом смартфоны. Также на связь выходят Чикаго, Монреаль, Дубай и Куала-Лумпур. Мой сын с удивлением наблюдает за тем, как перед ним открывается весь этот связанный с его бабушкой мир. Однако по иранским меркам это не так уж и много, ведь революция и война разорвали почти все семьи среднего класса. «Фейстайм» снова объединяет их, вот так просто. По сети пересылаются фотографии из семейных альбомов, на одной из которых моя мама, незадолго до революции, моложе, чем я сейчас, в окружении своих братьев и сестер – один добрее другого. В живых осталась только младшая, у нее началось помутнение сознания, что, возможно, продлевает ей жизнь.

– Почему продлевает? – спрашивает кузен из Флориды, надеющийся, что его мать не будет долго страдать и он сможет вернуться домой.

– Потому что помутнение сознания препятствует принятию решений, – умничаю я, ученый и философ. – В сознании ты можешь отпустить. Можешь способствовать смерти, постепенно преодолевая инстинкт самосохранения. Я не раз такое видела. Но в тумане не управляешь своей жизнью.

– Это еще как? – пугается кузен.

97

Пока ждем такси, дед и внук остаются наедине на улице, где почти невозможно дышать. Я говорю, что у меня дела, и беру ноутбук. Насколько легко мне удается вывести незнакомцев на откровенность – в этом и заключается значительная часть моего таланта, – настолько тяжело откровенничать с близкими. Даже с отцом мы практически не разговариваем, хотя именно ради него я прилетела в Тегеран. Замечаю его неспособность вытянуть из меня больше, чем «все хорошо», будь речь о моем браке или о том, как справляется мой сын, замечаю свою неспособность рассказать ему о себе. Тем не менее он боится, даже страшится нашего отъезда. Я тоже боюсь за него, ведь он останется в квартире один. Он уступил нам супружескую кровать, поскольку после маминой смерти спит в гостевой комнате.

Вот они возвращаются в дом, отец берет кошелек и снова уходит, чтобы купить молока. Это меня раздражает, так же как его, наверное, раздражает, что я решила поработать, вместо того чтобы провести оставшееся до отъезда время на улице вместе с ним: молоко он может купить и после нашего отъезда – до приезда такси, которое отвезет нас в аэропорт, остается всего двадцать минут.

Пять минут спустя отец возвращается, тяжело дыша. Молоко он купил только для того, чтобы успеть приготовить мне кофе с молоком. Он явно спешил, несмотря на боли в ногах и колени, которые сейчас, должно быть, трясутся, как желе.

* * *

Когда пытаться уснуть уже нет смысла, потому что на мониторе видно, что до Стамбула осталось всего ничего, капитан самолета осторожно сообщает, что нам придется приземлиться в Анкаре: какому-то пассажиру требуется медицинская помощь. Припоминаю объявление, сделанное сразу после взлета или даже до него – мой сын уже успел задремать: есть ли на борту врач? На мониторе видно, как самолет разворачивается – медленно, словно черепаха. Все пассажиры опоздают на свои стыковочные рейсы, что особенно неприятно, когда ты устал и время ожидания не подходит для чтения. Конечно, мы ничего не можем поделать, никто не жалуется и не спрашивает, что случилось; должно быть, что-то серьезное, и в этой задержке есть своя красота.

Красота? Да. В том, что столько людей безропотно терпят неудобства ради больного, который нуждается в помощи, – причем не только пассажиры этого самолета, но и экипаж, который, вероятно, уже с нетерпением ждал окончания смены, и даже пассажиры следующих рейсов, которые задержатся из-за нашей задержки. «Турецкие авиалинии» обслуживают больше городов по всему миру, чем любая другая авиакомпания, – это целый механизм, и мы теперь стали шестеренкой, которую временно остановили из-за больного пассажира. Конечно, пассажиры следующих рейсов не узнают причину задержки и, вероятно, будут ворчать, как я ворчу каждый раз, когда мой рейс отменяют по техническим причинам, как это обычно называется. Сегодня, по крайней мере, причина человеческая.

Только на взлетно-посадочной полосе, когда самолет уже занял свое место на стоянке, я замечаю, что в самом конце салона, всего в десяти метрах от меня, лежит человек. Вокруг собрались стюардессы, рядом суетится спутница, снова и снова склоняясь к больному. Там кто-то еще, возможно, врач, который откликнулся на просьбу о помощи. И вдруг в проходе появляется молодая женщина в белом. Большинство пассажиров остаются на своих местах, многие спят, а я стою и наблюдаю за происходящим. Кто-то на фарси объясняет, что у пострадавшего или пострадавшей (чертова персидская грамматика, в которой нет рода) подскочило давление. Паники, кажется, нет. Голос по рации, на взлетно-посадочную полосу выезжает машина с мигалками, и вскоре в дверях самолета появляются медики.

Если поиски врача начались сразу после взлета, то, вероятно, он или она почувствовал(-а) себя плохо еще в Тегеране; он или она мог(-ла) не садиться в самолет или выйти, и тогда триста попутчиков не опоздали бы на свои рейсы. Скорее всего, пассажир в возрасте, и полет для него сам по себе был риском; наверняка родственники беспокоились, врачи предупреждали, но он или она все же решил(-а) отправиться в это долгое путешествие. Конечно, трудно смириться с тем, что некоторые вещи больше никогда не сможешь делать, а в конечном итоге сможешь разве что дышать, но даже моей набожной матери этого было недостаточно. И вдруг в голову приходит другая мысль: такое может случиться с моим отцом, когда он полетит обратно в Германию. Полет сам по себе риск: родственники беспокоятся, врачи предупреждают, но отец все равно поедет в аэропорт, где его посадят в инвалидное кресло, и вовсе не из упрямства – как еще ему вернуться в Германию?

Он и сам спрашивал, почему я не спланировала свой визит так, чтобы полететь обратно в Германию вместе с ним. Он боится возвращаться один. У него нет спутницы, которая будет суетиться вокруг. Перед глазами проносятся страшные картины: вот отцу становится плохо, вот ради него самолет совершает вынужденную посадку… Тем временем санитары поднимают больного, и я вижу седые волосы. Мужчина, причем пожилой – такого же возраста, как и мой отец. Чувствую, как глаза наполняются слезами, торопливо отворачиваюсь, но мой сын, который остался сидеть, все равно замечает мои мокрые щеки. Наверняка он не понимает, что происходит в самом конце салона, возможно, и сам хочет встать. При этом бóльшая часть происходящего – она только в моей голове.

Пациент в сознании, все не так плохо, он, пусть и с помощью санитаров, сможет пересесть в инвалидное кресло или лечь на носилки – но я этого уже не вижу. Однако я на долю секунды успела взглянуть в его уставшее, вероятно, уставшее от жизни, лицо – можно подумать, что жена уже ждет его там, где нет ни времени, ни дат. Путешествия больше не имеют смысла – угрозы для жизни нет, но теперь он застрянет в больнице в Анкаре вместе со своей спутницей, вероятно, дочерью, которая поспешила в противоположный конец салона, чтобы забрать оставшуюся ручную кладь. Стюардесса вскоре закрывает дверь самолета. Думаю, задержка составит около двух часов; стыковочный рейс до Кёльна мы точно пропустим.

98

В семь утра представители разных народов мира начинают обменивать свои ваучеры на еду; за каждым столиком слышится разная речь, европейцы в меньшинстве, здесь и там иранцы из нашего самолета, все они из разных часовых поясов, но летели экономклассом, который строже, чем при раннем капитализме, отделяет их от других слоев общества: богатые устраиваются в комфортных лаунжах, а бедные передвигаются по миру на автобусах, пешком или на лодках. Однако внутри этих классов больше нет различий по национальности, языкам и религиям, так что, в отличие от раннего капитализма, только деньги теперь разделяют людей. Единственное исключение – белые, у которых особое положение: они никогда не путешествуют на лодках и ходят пешком только удовольствия ради. Здесь же, в терминале, они тоже сидят на полу, потому что сидений не хватает.

Неужели выпал снег и мир взрослых перестал функционировать? Такое ощущение, что не только мы, но и остальные путешественники пропустили свои пересадочные рейсы – очередь перед досмотром багажа тянется на сотни метров. Потом представители разных народов, языков и религии выстраиваются в растянувшуюся на тысячи метров очередь перед стойками «Турецких авиалиний», чтобы забронировать билеты на следующий рейс и получить ваучеры на завтрак. На выбор предлагаются донер, пицца, тако, суши, гамбургеры и куриные наггетсы. Европа – затерянная провинция по сравнению с Вавилоном этого фуд-корта: здесь находятся люди всех цветов кожи и возрастов, шорты по колено соседствуют с никабами, яркими африканскими нарядами, индийскими сари и арабскими джеллаб – не найти больше равенства, чем в этой тесной толпе, где из-за отсутствия столовых приборов даже манеры становятся одинаковыми. Все разнообразие мира сведено к донеру, пицце, тако, суши, гамбургерам или куриным наггетсам. «Турецкие авиалинии» обслуживают больше городов по всему миру, чем любая другая авиакомпания.

* * *

Ситиро Фукадзава переносит меня в Японию, которую в самой Японии уже никто не помнит, хотя она существовала совсем недавно, всего шестьдесят или семьдесят лет назад. Сегодняшние японцы – как я себе представляю – живут исключительно в городах, между которыми перемещаются со скоростью триста километров в час, живут в квартирах, где свет и кондиционеры можно регулировать с помощью смартфонов прямо из офисов, а вскоре все они будут ходить в очках для работы за компьютером. Я вдруг понимаю, что никогда не читала о том, как обстоят дела в деревнях, и даже не видела их фотографий – за исключением тех, что появились после атомной катастрофы. Города если и не идентичны, как фуд-корты, то все равно везде примерно одинаковы, как будто социализм одержал победу. Но когда у тебя нет ни малейшего представления о том, куда ведут боковые тропы, кто живет в малонаселенных долинах и горных хижинах, как устроены деревни, на каких подушках сидят крестьяне по вечерам и из чего состоит самая обычная еда – тогда и понимаешь, насколько ты чужой.

Еще семьдесят или восемьдесят лет назад, когда наши родители были детьми, в японских деревнях было так мало еды, что младенцев сбрасывали с обрывов, чтобы избавиться от лишних ртов, а старая О-Рин стыдилась того, что у нее до сих пор все зубы на месте. Она стыдилась своих зубов – и вот я поднимаю глаза от книги, описывающей японскую провинцию шестьдесят-семьдесят лет назад, и фуд-корт кажется мне настоящим раем, сколько бы я ни ворчала на прогресс. Убедившись, что рядом никого нет, О-Рин брала кремень и, как одержимая, била себя по челюсти, пока не выбила все зубы, чтобы ничем не отличаться от соседей. «Удары кремня сильной болью отдавались в нёбо, но если потерпеть немного, зубы все же сломаются. Она ждала этого с радостью, и в последнее время ей даже стало казаться, что это приятная боль» [47].

* * *

– Какой была твоя бабушка? – спрашивает сын, когда в ожидании рейса мы просматриваем семейные фотографии, которые на поминках передавались туда-сюда между Нью-Йорком, Кёльном и Тегераном, а также Чикаго, Монреалем, Дубаем и Куала-Лумпуром, многие из них черно-белые.

– Ужасно мягкой, – отвечаю я, – даже мягче, чем ее дочери. Одно из самых ранних моих воспоминаний связано с бабушкиным приездом в Германию, мне тогда было не больше двух лет. Вот я сижу на большой горе барбариса, с которого она должна убрать плодоножки, буквально купаюсь в нем, как в ванне. «Господи! – кричат мои родители, вернувшись домой. – Что здесь произошло, мама, что вы себе позволяете…» И бабушка – твоя бабушка – прикусывает язык, чтобы не начать ругаться. А твоя прабабушка сидит по-турецки на ковре рядом с горой барбариса, скрестив ноги, и добродушно улыбается: «Ах, малышке так весело, я потом постираю покрывало и хорошенько промою барбарис, а с ковром все будет хорошо». Бабушка тогда ужасно разозлилась на прабабушку – хотя своим внукам тоже потом все спускала с рук.

Наверное, я стала такой резкой и непрямой только потому, что не хотела походить на бабушку – всепрощающую, всепринимающую, женственную, – а теперь люблю ее именно за это.

* * *

Сколько раз я приземлялась в Германии, и ни разу меня не останавливали на таможне. Только сегодня, когда у меня с собой двадцать тысяч евро, которые дал мне отец, потому что не может перевести их за границу сам, будто лично виноват в ядерной программе. Я как можно спокойнее прохожу мимо двух таможенников, и один из них жестом просит меня выйти из толпы пассажиров. Хочется сделать ему комплимент. Неужели прочитал на моем лице чувство вины за то, что я все-таки не взяла с собой ту коробку?

Сотрудник таможни спрашивает, хочу ли я присутствовать при том, как он положит банкноты в счетную машину. Происходит то, что никогда бы не случилось в такой стране, как Иран, и что, вероятно, было бы абсолютно немыслимо в большинстве стран мира в ситуации, когда чиновник изымает у гражданина двадцать тысяч евро:

– Нет, – говорю я.

* * *

Мужчина, с которым ты прожила более двадцати лет, забирает вас из аэропорта, доносит чемодан до двери, но не заносит внутрь. Спускается по лестнице к машине, которая с включенной аварийкой перекрывает дорогу.

– Да, да, уже уезжаю! – слышишь его крик.

Все так, как должно быть: правильно для ребенка, который ждал в машине, правильно для любви, которая больше не исцеляет, правильно для половины жизни, которая, несмотря ни на что, ошибкой не была. И все же невероятно грустно. Правильное решение – грустно.

* * *

Вернувшись в свою библиотеку, начинаю приводить в порядок мысли, которые наспех записала во время поездки. В самом деле, мне не следует слишком переживать, надо путешествовать как можно меньше, надо надеяться, что в этом году никто больше не заболеет и не умрет и никакая бомба не взорвется в двадцати метрах от моего дома, – надо радоваться каждой минуте, проведенной наедине с собой, иначе я просто не справлюсь. «Жизнь – настолько прелестное колдовство, что буквально всё сговаривается разрушить эти чары» [48], замечает Эмили Дикинсон. Даже если бы я с утра до вечера сидела за письменным столом, дни были бы переполнены. Одних только полок с непрочитанными книгами и теми, которые хочется перечитать второй, третий, четвертый раз, уже слишком много. Нельзя жить и одновременно писать об этом – по-настоящему жить, я имею в виду, когда любишь настолько, что швыряешь книги в стену. Уже само использование настоящего времени, нет, именно в настоящем времени литература становится вымыслом.

99

Еще один человек упрекает меня в безумии: Ситиро Фукадзава родился в 1914 году в пыльном, бесплодном горном районе Центральной Японии и вырос вдали от городских влияний. Он рано бросил школу, скитался, жил как крестьянин, никогда не покидал провинцию и написал свой первый роман только в сорок лет. Название, которое он выбрал, могло бы стать одним из самых неудачных в истории литературы – с точки зрения продаж: «Трудности в понимании песен Нараямы». Тем не менее в Японии того времени роман стал сенсацией. Видимо, тогда мало кто знал о мире, где на горе обитает Бог. Но все, кто отправлялся на Нараяму, видели его. Поэтому не было никого, кто бы сомневался в его существовании.

Они верили в него, потому что видели, и ни по какой другой причине. Потому их вера – не вера в традиционном смысле. Нельзя верить в солнце – его просто видят. И как солнце нельзя назвать ни хорошим, ни плохим, так и Бог, живущий на Нараяме, не был ни тем, ни другим. Путешествие на гору было не только долгим, но и почти всегда напрасным – Бог являлся только тогда, когда начинал падать снег, и именно в тот миг, когда паломник достигал вершины. Если снег начинал падать по дороге, можно было сразу поворачивать обратно, поскольку попытка была обречена на провал. Если снег начинал падать позже, уже после того как паломник добирался до вершины горы, то его паломничество тоже было напрасным.

«Мне нравится снег на вершинах деревянных садовых заборов, на железных уличных ограждениях, на дымоходах – словом, везде, где он бесполезен и безразличен для людей, – писал Петер Альтенбер. – Снег не приносит мне удовлетворения, я не хочу использовать его для целей сладкой усталости и освобождения, не хочу ликовать при виде него, но хочу смотреть на него с вечной любовью, в меланхолии и восторге».

Снег, особенно первый снег, отдаляет людей от мира, будь то в «Замке» Кафки, «Волшебной горе» Манна, «Кадетской академии в Галиции» Зигмунта Хаупта или в случае с иранской иммигранткой в Вестервальде; снег, кажется, открывает сердца, как это делают рождение, любовь и смерть. Потому ли, что он превращает пеструю землю в пустыню, в море, столь однородное, как ничто? Роберт Вальзер, написавший о первом снеге в «Семействе Таннер», умер прямо в нем. «Нет для меня более важного внешнего события, – писал и Чоран, когда 23 декабря 1970 года в Париже выпал снег. – Теперь я снова ощущаю присутствие своего детства».

Когда О-Рин и ее сын Тацухэй, несущий ее на спине, приближаются к горе, то повсюду видят тела – как недавно умерших (все отправляются в путь в одно и то же время года в надежде на снегопад), так и разложившиеся трупы, скелеты и отдельные кости. Вороны не обращают на живых никакого внимания, как бы близко те ни подходили; им живые еще более безразличны, чем те друг другу. Одному паломнику вороны разорвали живот и свили в нем гнездо, где уже сидят маленькие воронята. Выше по склону белые кости лежат так плотно, что издали кажутся свежевыпавшим снегом.

О-Рин повезло: как только сын оставляет ее на горе, начинается снегопад. Но потом Тацухэй нарушает закон: он возвращается, чтобы посмотреть на мать. Ее голова и спина защищены циновкой, но снег уже начинает покрывать лоб, грудь и колени.

– Мать! А снег-то и вправду пошел! – громко сказал Тацухэй.

О-Рин тихо подняла руку и махнула ему, словно говорила: «Уходи! Уходи!»

– Мать! А тебе не холодно?

О-Рин покачала головой. Тут Тацухэй заметил, что поблизости нет ни одной вороны. «Может, улетели в деревню, ведь снег пошел, или забрались в гнезда, – подумал он. – Хорошо, что начался снегопад. Лучше сидеть под снегом, чем на холодном ветру. Так и заснет, наверно».

– Мать! Ты счастливая, раз снег пошел, – сказал Тацухэй и добавил из песни:

Пошла в горы —

Выпал снег.

О-Рин кивнула и махнула в ту сторону, откуда доносился голос Тацухэя: велела ему уходить.

– Мать! А снег-то и вправду пошел, – еще раз крикнул Тацухэй и поскакал с горы, как заяц.

Очередь из пассажиров, пропустивших свои стыковочные рейсы, растянулась на тысячу метров, а если и не на тысячу, то по меньшей мере на несколько сотен. Они стоят в очереди перед контролем багажа, на фуд-корте, сидят на скамейках и на полу терминала, надеясь, что скоро смогут продолжить путь. А я словно пролетела полмира с временны́м сдвигом в шестьдесят-семьдесят лет. Я не узнала, явился ли Бог старой О-Рин, которая теперь уже давно погребена под снегом, но это – часть счастья от чтения. Все паломники в возрасте семидесяти лет должны подняться на гору, чтобы умереть, потому что они уже лишние. Они должны. То время осталось позади, и впереди не видно ничего стóящего.

100

Улица со скромно выстроенными в ряд домами, выстроенными после войны, только недавно стала достопримечательностью и сейчас полна японцами, которых привезли сюда на туристических автобусах. Ни одной машине не проехать, даже пешком передвигаться трудно, потому что приходится пробираться сквозь толпу японцев, которые как зачарованные смотрят вверх. Другие держат свои смартфоны на уровне живота, чтобы сфотографировать свои лица на фоне цветущей вишни, на которую я за двадцать лет ни разу не обращала внимания. После войны кто-то посадил на этой улице вишневые деревья.

101

Именно в день маминого рождения, что, вероятно, не совсем уместно, я договорилась встретиться с каменщиком, чтобы обсудить оформление маминой могилы. Хочу, чтобы она была светлой. Цветы, земля и камень, никакого металла, который каменщик тоже предлагал, ничего искусственного, только природа, оформленная рукой мастера. Ничего мрачного, как на других могилах. Само собой, никаких скульптур, никаких фигурных изображений, орлов или плачущих ангелов и уж точно ничего вычурного. Камень обязательно светлый, чтобы у могилы было приятно стоять и чтобы в этом стоянии можно было найти какое-никакое утешение. Могила должна выглядеть красиво, даже дружелюбно, ведь смерть – это не конец, а переход, мама была в этом уверена, переход в лучший или, по крайней мере, спокойный, безболезненный, тихий мир. Мы должны почувствовать это, ощутить связь с землей, на которой будет лежать простой камень с надписью о том, что все мы принадлежим Аллаху и к Нему возвращаемся. Каменщик сразу обратил внимание на удивительную форму дерева, которое возвышается за могилой, словно танцовщица с растрепанной прической, – в отличие от меня, мама бы и сама заметила. «Бабушка, у тебя молоко пригорело!», «Боже мой, бабушка, у тебя молоко пригорело!» – а она мечтательно показала внуку черно-бело-коричневые пятна и попросила его принести альбом для рисования.

К нам подходят двое кладбищенских садовников; старшего, что говорит на кёльнском диалекте, я помню с похорон, которые, по словам этого самого садовника, он будет помнить еще долго.

– Ну вот, – вздыхает он, – теперь ваша мать покоится с миром. И путаницу она даже не заметила.

– Зато мы заметили, – огрызаюсь я, – меня до сих пор кошмары мучают.

Понимаю, что никто из мужчин больше не решается что-либо сказать, и спрашиваю, что это за дерево за могилой.

– Какое?

– Вот то, закрученное.

– Бук, конечно, – отвечает младший садовник.

– Точно бук? – спрашивает каменщик. – Похоже на липу.

– На липу? Нет, это точно дуб. Ну или ясень.

– Без листьев трудно определить, – извиняется старший садовник и смеется: – В любом случае это точно дерево.

Мне начинает казаться, что на самом деле они не садовники, а работают в кладбищенской администрации – уж слишком чистыми выглядят их зеленые комбинезоны и резиновые сапоги.

– Вас не смущает, что мы смеемся?

– Нет. Смейтесь, почему бы и нет.

Я снова объясняю, как мы себе представляем оформление могилы, и служащие с любопытством расспрашивают, явно радуясь, что эта могила будет отличаться от других, обычных немецких могил.

Как именно каменщик оформит могилу, он еще не знает. Но ему нравятся мои идеи, он находит в них что-то стоящее, как он заверяет меня, и служащим мои задумки тоже по душе. Вчетвером мы молча, но уже без неловкости смотрим на прямоугольник темной земли, где над телом матери лежит украшенный цветами холмик.

– Вас тоже здесь похоронят? – спрашивает младший.

– Если на то будет воля Господа.

– Это хорошо, – говорит старший, – не правда ли?

Мама никогда не отмечала свой день рождения, просто не отмечала. Раньше она утверждала, что каждый день на земле заслуживает празднования. Или что каждый воскресный обед, на который мы приходим, уже праздник. Или что нет на свете подарков лучше, чем ее дети и внуки. В последние годы она оправдывалась возрастом, мол, поэтому больше и не празднует. Или говорила, что новая одежда ей уже ни к чему, старой хватит до конца жизни. И так далее, почти каждый год у нее находился новый аргумент, почему нам не стоит дарить ей подарки. Лишь несколько раз нам удалось порадовать ее – пуховым манто или айпадом. Как дочь, я еще в прошлом году верила, что она действительно не придает значения своему дню рождения. Но, как мать, теперь я понимаю, как много бы для нее значило, если бы я не принимала ее слова за чистую монету, что, конечно, было мне весьма удобно.

102

Если бы два-три года назад кто-нибудь включил новости, которые ты сейчас вполуха слушаешь, стоя под душем, ты бы не поверила ни единому слову. Всегда ли будущее казалось неправдоподобным, когда его представляли заранее, или же на наших глазах происходит революция, в корне меняющая реальность?

Перестань ты слушать новости всего на два или три года, то смогла бы понять, станет ли будущее реальностью.

* * *

В фильме Кристиана Петцольда действие романа Анны Зегерс «Транзит» перенесено в современность, где немецкий фашизм выступает как угроза, уже присутствующая в Авиньоне. Беженцы выстраиваются в длинные очереди перед консульствами в Марселе. Неудивительно, что истории беженцев остаются одинаковыми, они испытывают одинаковое чувство стыда, выглядят такими же уставшими, как и те, кто сегодня ждет в Измире или Танжере. Нищета, нужда, отсутствие дома – с каждым днем им все сложнее сохранять достоинство. Они живут в убогих гостиницах по завышенным ценам, сталкиваются с теми же ухмыляющимися лицами перевозчиков, и страх перед властями, полицией, домовладельцами остается прежним, даже если у них есть действующие документы. Различие только во внешности: у этих беженцев светлые волосы и бледные лица. Независимо от причин их бегства, беженцы, будь они с севера или с юга, сталкиваются с одинаковой безысходностью.

По-настоящему унизительным оказывается не враждебность или неуверенность, как говорится в фильме, не умоляющие взгляды или страх, а то, что все прохожие проходят мимо, смотрят мимо. В этой избирательной слепоте отражается их реальность, которая, с документами или без, стала недействительной. «Вы превратились в призрака, – пишет Мэри Руфл о женщинах, которые слишком стары для заигрываний, но недостаточно стары, чтобы кто-нибудь предложил им донести тяжести. – Вам будет казаться, что ваша жизнь закончилась, и вы будете совершенно правы – она действительно закончилась. Неважно, привлекательны вы или нет, вы привыкли к тому, что на вас обращают внимание, когда вы стоите на автобусной остановке или в аптеке, покупая тампоны. Люди смотрели на вас, оценивая вашу привлекательность или ее отсутствие. Но это в прошлом. Теперь люди смотрят сквозь вас, вы для них совершенно невидимы, вы превратились в призрак».

103

Нет в году дня удивительнее, чем день рождения собственного ребенка: смотришь на него, залезая утром в его постель – в прошлом году он еще забирался в твою, – он лежит рядом и смеется; пять, восемь, двенадцать, четырнадцать, двадцать, шестьдесят лет – неважно, для двух людей на свете он всегда будет ребенком. И пока вы шутите, обнимаетесь и планируете, как проведете сегодняшний день, перед тобой проносится вся жизнь, начиная с его рождения, само рождение, это вхождение в бытие, маленький человечек, из которого вырос большой характер. И как вообще из такой крошечной искры появляется нечто великое? Что-то – из ничего

* * *

После обеда поднимаюсь на башню в семь этажей и вхожу в вертикальную капсулу, в которой можно стоять в полный рост; дверь за мной закрывается, на английском начинается обратный отсчет, сопровождаемый шипящими звуками, и вот уже пол уходит у меня из-под ног. «Как люк под виселицей в Иране», – успеваю подумать я. Снова какая-то странная ассоциация. На самом деле я падаю несколько метров вниз по трубе, пока меня не обволакивает вода, и я продолжаю стремительно скользить вниз по диким, непредсказуемым изгибам, разок даже вниз головой. Из-за темноты, в которой местами сверкают огоньки, я полностью теряю ориентацию, но не испытываю настоящего страха, разум успокаивает меня: «Ничего страшного не случится». Однако разум бы не удивился, если бы я внезапно оказалась в подземном мире. Но нет, меня выплевывает в бассейн, сегодня день рождения моего сына, в этом году мы отмечаем его в аквапарке. Признаться, эти горки мне нравятся.

Должна ли я стыдиться? Остальные взрослые просто лениво дремлют. Здесь нет обычного плавательного бассейна, вместо этого – целый водный комплекс с пальмами, шезлонгами, саунами, джакузи, стеклянной крышей и множеством островков, из-за которых невозможно плавать по дорожкам, да и вода здесь тропически теплая, то есть почти горячая. Это место для отдыха без спорта: только веселье и релаксация. Несмотря на дорогие билеты, посетители богатыми не выглядят: перекачанные мужчины с татуировками, пожилые женщины с пирсингом, женщины в вызывающих бикини, даже при избыточном весе, много пенсионеров, нигде нет газет, даже «Бильд» или «Экспресс», уж тем более книг, зато смартфоны есть в руках у каждого, кто лежит на шезлонге. Возможно, они олицетворяют заблуждение современных левых, которые требуют справедливости, но на самом деле имеют в виду справедливость не для бедняков, а для тех, кто может себе позволить заплатить 25 евро за день отдыха. В Афганистане это месячная зарплата врача. Но, пожалуй, еще больше меня раздражает собственное лицемерие: я пишу душераздирающие репортажи о Сомали и трачу на детский день рождения больше, чем сомалийский учитель зарабатывает за год.

Даже спасателям нечем заняться, ведь при глубине воды в один метр десять сантиметров утонуть практически невозможно. Единственная, кто действительно трудится в этом «раю», – это та, кто здесь по долгу службы: она привела в аквапарк двенадцать мальчишек, готова помочь, если кто-то поранился, снабжает их тортом, крекерами, напитками. Потом она проследит за тем, чтобы все двенадцать вовремя сели обратно в автобус, добрались до платформы и точно вернулись домой, где уже заказана пицца. Вечером мальчики довольны, их матери впечатлены, а я чувствую, что мне нужен отпуск.

* * *

Лежа в постели, вспоминаю те двадцать минут, которые провела в джакузи с книгой – новым романом Аттилы Бартиша «Конец» [49], который я ждала с таким нетерпением, что даже нарушила алфавитный порядок. У меня перехватило дыхание, когда на сто двадцать седьмой странице героиня призналась в том, что страшится возвращения мужа с фронта. Все остальные женщины жаждут возвращения своих мужей, но для Имолки брак казался страшнее войны. Я погружалась в тоталитарную систему подобно тому, как скользила по горкам, внешняя реальность – аквапарк, день рождения – исчезла, настолько я была поглощена невероятной или, скорее, невероятно рассказанной историей Имолки, в конце которой та безо всякого принуждения написала на куске картона большими буквами: «Я БЫЛА ПЛОХОЙ». На тоненькой веревке она повесила картонку себе на шею, а на толстой веревке – повесилась сама. «Когда власть говорит, что что-то необязательно, не делать этого бывает довольно рискованным, ведь в подсознании власти хранится все это „необязательное“ – прогулянные демонстрации на Первое мая, школьные поездки и профсоюзные собрания, и когда ты уже молишься, чтобы тебя привлекли к ответу, выгнали, посадили, унизили, разделили твою жизнь на до и после, лишь бы все поскорее закончилось, и вот ты на мгновение замечаешь в чужом взгляде проблеск узнавания: „Ах да, конечно, это ты, та самая“». Бартиш пишет не только о прошлом, не только о далекой стране. Он пишет и о последнем из тоталитарных режимов, порожденных двадцатым веком, о терроре в каждом классе, в каждой аудитории, в автобусе, на рабочем месте, в каждой деревне, о терроре для каждой женщины, куда бы она ни пошла, если ее платок сдвинут на пять сантиметров или если она встречается с мужчиной, не состоя с ним в браке. В 99 процентах случаев ничего не происходит – чтобы заставить ее думать, что ее это не коснется, но при этом уверенности у нее быть не должно. Даже в собственных четырех стенах безопасности нет, потому что сосед может донести о госте-мужчине, громкой музыке, спутниковой антенне и неожиданно на пороге окажутся стражи порядка. Но, как я уже сказала – и вот в чем вся извращенность, – в 99 процентах случаев ничего не происходит. И часто тот, кто стоит под виселицей, даже не знает, почему сейчас откроется люк; в обвинении может стоять что угодно. «В любой момент власть может уничтожить тебя за то, к чему вчера сама тебя принуждала, притом четко и ясно объяснит, почему вчера у нее не было другого выбора и почему сегодня его тоже нет. Но то, что не было обязательным, она даже в комнате для казней требовать не станет. Потому что это ниже ее достоинства. Власть – как человек». Разве любовь, которая тоже является системой власти, сильно отличается от диктатуры? Ты всегда чувствуешь себя жертвой и, как бы ни старался, рано или поздно становишься палачом. О Боже, еще одна убогая ассоциация. Ты страдаешь по тому, кто тебя унижает, и не знаешь пощады к тому, кто тебя любит. То, что мы называем тоской, – это всего лишь уязвленная гордость.

Еще одна мысль приходит мне в голову, надеюсь, она будет последней перед сном: как и в аэропорту Стамбула, меня перенесло на семьдесят лет в прошлое, там – из фуд-корта в голодающую Японию, а сегодня из аквапарка – в тоталитарное государство. Во тьме тебя швыряют то влево, то вправо, и ты не знаешь, что ждет на следующей странице, пока перед внутренним взором не замелькают образы, как на водной горке.

Нет, это не последняя мысль. С воспоминанием о стамбульском аэропорте снова испытываю стыд перед своим сыном, который вчера ночевал у меня, а сегодня у отца, – даже в день рождения у него нет настоящего дома. Я снова настолько бодра, что могу записать еще одну мысль, пришедшую мне в голову сегодня в джакузи: вместо того чтобы постоянно говорить – вдвоем, втроем с терапевтом или по отдельности с друзьями, которые потом будут обсуждать это между собой, – влюбленным следует целовать друг другу ноги, по очереди или в зависимости от того, кому это тяжелее дается или кто хочет искупить свою вину, – ведь в любви всегда случается что-то, за что один должен просить у другого прощения, и никакая любовь не может существовать, если в ней не прощают вину.

Да, нужно прощать. «Но что, если никто не попросил прощения?» – спрашиваю я себя. Не будет ли это слабостью? Разве для прощения не нужны двое? Или Бог дал милосердие в качестве примера, простив даже тех, кто не раскаивался? Но Бог был одинок так, как не может быть ни один человек. Возможно, Он стал милосердным потому, что не мог вынести тоски.

104

Кроны деревьев слились в зеленый небосвод, подсвеченный сзади, словно за ним простирается настоящее небо, цветущий рай. На прямой, почти ровной тропе, ведущей через знакомый горный хребет, мы ощущаем себя почти как в канадских просторах, хотя до Кёльна всего час езды. Время от времени шум пилы и пустые охотничьи вышки напоминают о близости цивилизации, не говоря уже о байкерах в шлемах и яркой экипировке, проезжающих каждые полчаса или час.

Вот величественный надгробный камень, установленный лесничим в знак благодарности своей самой верной сотруднице – собаке по кличке Изольда фон дер Хунау, которая родилась 2 мая 1928 года и умерла 19 июля 1936 года. В 1933 году Изольда победила на соревнованиях в венгерском Капуваре. Обсуждали ли на этих соревнованиях политику? Скорее всего, лесничий сопровождал ее в поезде, стоял с ней на пьедестале почета, а по возвращении в Германию с гордостью показывал коллегам, бургомистру и фотографу трофей или медаль. У могилы он, скорее всего, стоял один; коллеги, бургомистр и фотограф, возможно, считали, что он немного не в своем уме. Как бы то ни было, под зеленым небом символ его любви к этой собаке останется неизменным.

Первое совместное мероприятие втроем с тех пор, как он съехал; после прогулки – барбекю на балконе. Словно ничего и не произошло.

105

Иду в банк, чтобы наконец избавиться от двадцати тысяч евро, которые таскаю с собой с тех пор, как вернулась. Передо мной в очереди двое темнокожих мужчин, которые разговаривают на итальянском. Когда они подходят к окошку, один из них, старший, представляется другом и переводчиком другого, который уже является клиентом банка.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает сотрудница.

– Мой друг хочет взять кредит.

– Кредит?!

Наверное, она не хотела, но вопрос звучит на три тона выше обычного, и выражение ее лица, пусть и на мгновение, выдает если не ужас, то, по крайней мере, удивление. Друг и переводчик, явно ожидавший такую реакцию, без лишних слов протягивает ей расчетные листы.

Ко мне сотрудница тоже относится с подозрением, но сдержанно; она не позволит себе ту же ошибку, какую допустила с темнокожим мужчиной, с которым после неподобающего тона стала предельно вежливой. Мне хочется объяснить, откуда у меня эти деньги, ведь у меня тоже иностранная фамилия. Но потом я думаю, что ее это не касается. Как бы то ни было, она не видит ничего странного в том, что кто-то кладет двадцать тысяч евро на счет пожилого человека.

106

Узнав, за кого вышла замуж любовница его отца после смерти последнего, рассказчик теряет самообладание: «За такого человека?!» Похоже на то, как преданный любовник задается вопросом, почему она влюбилась в другого: «Почему именно в него?» Женщина отмахивается от этого вопроса, считая его тщеславным, и не понимает, что уничтожила его самооценку. Если бы она влюбилась в женщину, то его мужественность оказалась бы под сомнением. При этом между двумя увлечениями одного и того же человека редко можно увидеть связь. Порой в глаза бросается некая общая черта, но чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что в первую очередь неизменными остаются собственные ошибки. Если не считать приблизительно одинакового возраста, отдельных физиогномических черт и принадлежности к одному и тому же социальному слою, складывается впечатление, что только интрижки, но никак не любовь могут складываться в некий континуум. А если континуум и складывается, то приобретает уже болезненные черты – склонность к определенному типажу, что редко идет кому-то на пользу. Даже интересы меняются от одних отношений к другим. Например, с одним мужчиной я познакомилась в спортивном клубе, с другим – в университете, третий случайно оказался рядом со мной в маршрутке, когда я ехала из Дамаска в Бейрут, до войны было рукой подать. Быть может, даже я сама не являюсь континуумом – скорее всего, лишь зеркалом, отражающим того, кто стоит перед ним. Быть может, люди именно потому так ценят постоянство своего мира, что постоянство не дается им даже в собственном сердце?

* * *

Сын вернулся из школы раньше времени из-за боли в груди, которую я не могу толком себе объяснить и которая, возможно, вызвана лишь предстоящей контрольной, которую он не хотел писать. Даю ему таблетку, мы обедаем – к моему облегчению, у него хороший аппетит. Он засыпает у меня за спиной, на футоне, который я для него расстелила. Этот вид мне дороже всего на свете, даже дороже моей собственной книги, и я, сидя за письменным столом, снова и снова поворачиваюсь к нему.

* * *

Рассказчик сминает листок бумаги, где записал вопросы, которые хотел задать умирающему отцу, бросает в мусорное ведро, потом выуживает оттуда и бросает в угол, потом обнаруживает этот листок у себя в кармане, рядом с пачкой сигарет. «Я думаю, что мог бы написать в три, шесть раз больше вопросов, но меня успокаивает мысль о том, что я никогда не получу ответа ни на один из них. Меня охватывает глубокое и необъяснимое спокойствие, спокойствие, которое нельзя ни с чем сравнить». Тело становится легким, когда его покидает душа. После смерти матери он заметил, что из ее пятидесяти с небольшим килограммов веса одна только душа весила не меньше пятидесяти. Душа покинула мамино тело во время омовения, но осталась рядом, паря в воздухе, трогательная, как мой спящий сын. Да, такая же близкая и все же недосягаемая, душа даровала обещанное спокойствие, которое нельзя ни с чем сравнить. «Это не какая-то тайна, а просто данность».

Душа витала над омывальщицей, которая омывала мамино тело, не лишая его достоинства. Душа вдыхала запах мирры и кедрового масла, которые муж омывальщицы привез из Ливана в бензиновых канистрах. Душа была с нами, когда мы поднимали оставшееся тело в гроб, присутствовала в траурном зале, звучала в флейте и барабанах из Ирана, в песках и садах, которые оживали в центре Кёльна в четверостишиях Руми – «Никто – навеки имя мне». Душа была в чтении Корана в католическом траурном зале, была во мне, когда я произносила речь, была в некоторых гостях, когда они слушали, и сопровождала нас на кладбище, шла под удары барабана к могиле. Душа смотрела на гроб, который имам открыл для заупокойной молитвы, душа смотрела на погребальное одеяние, смотрела на лицо, когда имам приоткрыл его, чтобы прошептать: «Мир тебе». Душа смотрела на незнакомку, которая появилась из-за ткани. Все это я считаю правдой, кроме последнего, возмущенного взгляда. Он приходит ко мне в снах, и я не знаю, чья душа на меня смотрит.

107

Каждое утро, когда я просыпаюсь слишком рано и еще дремлю до семи, особенно в те дни, когда уже тепло, как в разгар лета, и солнечный свет пробивается через щели в шторах, я жду пения птиц. И каждое утро – будто бы газеты еще не сообщили или тишина не напугала меня в первый раз – я удивляюсь тому, что во дворе почти не слышно птичьего щебетания, лишь изредка можно услышать дрозда, воробья или кукушку, но никогда больше они не поют хором. В следующем году или самое позднее через два года мы к этому привыкнем, и тогда уже никто не будет по ним скучать.

Всегда говорят о войнах, революциях, падении стен и систем, новых технологиях или ядерной катастрофе, с которыми начинается новая эпоха, об исторических переломах, потому что природа меняется слишком медленно, чтобы заметить что-то новое. Певчие птицы исчезли из городов за два-три года – что это, если не перелом? Вчера на улице, в кафе-мороженом, я в трех разговорах подряд услышала тревожные нотки вместо радости от того, что уже тридцать градусов, пусть даже на деревьях еще не распустились листья. Летом по дороге в отпуск нам больше не нужно чистить лобовое стекло от насекомых, а министр сельского хозяйства объявляет пчел «системно значимым элементом», таким, как банки или армия.

108

Когда ты, уже смертельно уставшая, выбираешь из множества впечатлений за день то, которое приходит на ум первым, им оказывается заболевшие муж и сын. Они лежат рядом, и ты на подносе приносишь им сухари и ромашковый чай. Вот оно, твое самое сильное впечатление, каким обыденным бы оно ни казалось со стороны – ведь то, что сейчас кажется обыденным, еще две недели назад было за пределами всякого воображения. Неделю назад это казалось утопией.

109

Голос отца звучит ясно и решительно каждый раз, когда я звоню в Тегеран. В своей стране он чувствует себя кем-то, а не просто вдовцом. Сам он говорит: «Здесь меня не оставляют в покое». Каждый день – поездка, встреча, куда его отвозят; родственники берут его с собой, каждый день кто-то другой, как получается. Родственников много, одни – его ровесники, другие – нет, и у этих родственников есть знакомые, с которыми он теперь тоже общается. Да, знакомые родственников теперь сами приглашают его – этого старого брюзгу! У него, вероятно, осталось несколько друзей с тех времен, когда он укладывал волосы, как Джеймс Дин, а мама выглядела как Кэтрин Хепберн – фотография, на которой они лежат на капоте «Лендровера», могла бы быть афишей какого-нибудь американского фильма. После того как Америка вернула шаха на трон, они покинули страну. Сегодня в Иране людей бьют плетьми за то, что они нежничают на глазах у других.

Порой дела складываются лучше, чем ожидалось, – да, судя по голосу, дела отца складываются на удивление хорошо. Прежде он, казалось, был на грани отчаяния, и, сколько бы я ни говорила ему: «Перестаньте, наконец, плакать, надевайте штаны, нет, я вас здесь не оставлю, поторопитесь, ребенок ждет», как будто он сам был ребенком. Я боялась, что вскоре он последует за матерью, и этот исход не казался худшим. Например, тетя, его свояченица, так и не смогла ни вернуться к жизни, ни приблизиться к смерти. Сам отец говорил, что его шаги ведут только к могиле. А теперь – что ему сейчас нелегко, но легче уже не станет. Он уже не ругается, если кто-то покупает ему напитки или стиральный порошок. Всю жизнь он везде ходил пешком, часами. Даже в семьдесят, семьдесят пять лет он в одиночку поднимался на гору, еще несколько лет назад прыгал с утесов на Эльбе и плыл, как Мао Цзэдун.

Сколько раз мы стояли на берегу и высматривали его в море? Плыть за ним не имело смысла – да и в какую сторону? Тут нужна лодка. Как бы то ни было, он всегда возвращался и удивлялся нашей тревоге. «Я же не девчонка», – отмахивался он от наших предостережений и даже не замечал, как мы закатываем глаза. Так продолжалось до тех пор, пока два, три, четыре года назад, я уже не помню точно, он не стал оставаться возле берега, а в прошлом году заходил в море только с нашей помощью, чтобы два-три раза проплыть десять метров в одну сторону и десять – в другую вдоль нелюбимого песчаного пляжа. Сам он считал такое купание позором – по его мнению, ради такого не стоило даже мочить плавки. «Папа, вам скоро девяносто, – напоминала я с тех пор, как ему исполнилось восемьдесят. – Здорово уже то, что вы вообще еще плаваете в море». – «Ах, что там, – отмахивался он, – вот станешь старой и поймешь, какое дерьмо эта старость».

«Да чтоб тебя!» – сказал он, на фарси куфт, что дословно переводится как «удар, толчок, мучение». Мне хотелось ответить «Не пугайте меня», но вместо этого я перевела ему Чорана (с французского языка румына на фарси немки, именно так литература обходит весь мир, из Бухареста в Париж через Кёльн до Тегерана): «Старость – это самокритика природы». Отец рассмеялся.

Нет, отцу не может быть легко: все эти встречи и поездки в конечном итоге нужны лишь для того, чтобы развеять одиночество между ее смертью и его. Куфт. Ладно общение с родственниками, но с их знакомыми у него нет ничего общего. Даже в сорок уже трудно завести новых друзей, можно только поддерживать отношения со старыми, а отец покинул страну шестьдесят лет назад. Я даже не уверена, живы ли те один-два друга, о которых он иногда упоминает. Он и сам жалуется на то, что у него нет сил на все эти мероприятия, вечерком ему хочется просто посмотреть телевизор: спортивные программы, персидскую версию «Би-би-си», благо по спутнику они показывают то же самое и в Тегеране, и в Кёльне.

– Ну так откажитесь от приглашений, – советую я.

– Я не могу принять приглашение одних и отказать другим, – отвечает отец, – в Иране так не принято.

Это все же лучше, чем в Кёльне ждать дочерей, которые не могут приходить каждый день и даже по воскресеньям спешат уйти. Даже Чоран перестал быть собой, оказавшись в изгнании: «Мое поражение заключается не в том, что я одинок, а в том, что я чувствую себя одиноким».

110

Электричка была достаточно далеко, я могла бы спокойно, не торопясь, перейти через рельсы. Да, было мокро, но даже если бы я споткнулась или поскользнулась, то все равно успела бы встать или хотя бы отползти в сторону. Даже если бы у меня нога застряла в рельсах, тормозной путь был бы достаточно длинным. Подбежав к рельсам, я посмотрела в глаза машинисту – хотя, конечно, с такого расстояния не смогла разглядеть их за лобовым стеклом. Но я представила себе его глаза, лицо, напряжение, пусть и едва заметное. Должно быть, машинист задается вопросом, перебежит ли она через рельсы, оценивая те же самые риски – расстояние и скользкость, готовясь к экстренному торможению или, по крайней мере, к подаче предупредительного сигнала.

Мне понятно раздражение, которое все машинисты испытывают к бегунам, не утруждающим себя пройти лишние несколько шагов до ближайшего светофора – пятьдесят, максимум сто метров – и вместо этого нарушают правила, срезая путь, что, с точки зрения машинистов, совсем нелогично, ведь бегуны вышли на улицу, чтобы побегать. И вот, глядя на лобовое стекло приближающейся электрички, я внезапно вспомнила, что однажды уже видела лицо машиниста сразу после того, как он сбил человека. Я остановилась в метре от путей и демонстративно скрестила руки на груди, чтобы машинист издалека понял, что опасности нет. Когда электричка проезжала мимо меня, машинист кивнул мне, не скажу, что с благодарностью, но с неким пониманием, по-товарищески, хотя машинистам и бегунам никогда не стать друзьями.

111

Даниэль спрашивает:

– Помнишь ночной собор?

Я спрашиваю в ответ:

– О чем ты?

Он объясняет:

– Дело в свете. – И цитирует Петера Надаша, который рассуждает о разных видах света: естественном и искусственном, резком и рассеянном, прямом и отраженном, холодном и теплом. Все эти виды света и отражающие его поверхности, а также тени, цвета и цветовые температуры составляют сущность фотографии. Освещенный собор, который тебя так впечатляет, на самом деле является негативом, а его вид при дневном свете, сером и естественном, был бы позитивом. Независимо от того, что происходит снаружи, в темной комнате существуют особая тишина и интимность, благодаря им происходит трансформация, которую можно пережить лишь в немногих церквях, где позитив и негатив встречаются.

В фильме он рассказывает об индийской коллеге, которая во время командировки каждый вечер, когда начинало смеркаться, просила водителя остановиться. Потом она выходила из машины и благодарила солнце. Даниэль вспоминает, что его первую настоящую камеру, «Контакс», ему подарил незнакомец – какой-то чудак, которого он случайно встретил на автозаправке. «Сделай с ней что-нибудь!» – попросил этот чудак. Даниэль не презирает цифровые устройства, но для него они не имеют ничего общего с фотографией – они не имеют ничего общего со светом. Он считает, что сегодня, когда все фотографируют все подряд, никто больше не смотрит на фотографии по-настоящему.

Однажды его друг целый день стоял на перекрестке в Кабуле и вернулся только с двумя фотографиями, которые, как он надеялся, выходят за рамки настоящего, охватывая прошлое и будущее. Даниэль никогда не использует телеобъективы, а просто подходит ближе. Не снимает портреты, не спросив разрешения.

Карьера, подобная его, сегодня уже невозможна, поскольку практически не осталось журналов, которые финансировали бы такие проекты. Но ему удалось вовремя попасть в галереи и музеи.

– Чем меньше видишь, тем больше открываешь, – говорит он в начале фильма, а в конце добавляет: – Чем больше знаешь, тем больше узнаешь.

Учитель у Аттилы Бартиша говорит: «Фотография будет хорошей, мой мальчик, если обдумаешь ее заранее. Когда нажимаешь на затвор, ты должен точно знать, что будет на снимке. Настолько точно, что мог бы это описать: в центре – ореховое дерево, слева – забор, справа – клетка для кроликов. Но этого еще недостаточно для хорошего снимка. Ты должен точно знать, почему именно ореховое дерево находится в центре и что ты хочешь этим выразить».

После показа режиссер Вадим Ендрейко рассказывает, что снять фильм о фотографе было нелегко. Почему? Потому что фотограф всегда точно знает, что изображено на снимке. Даниэль улыбается и говорит:

– Ну конечно. Если уж меня снимают, то я хочу выглядеть хорошо.

Даже на леднике он следил за тем, чтобы идти непринужденно, когда на него направлена камера.

Свой предыдущий фильм Ендрейко снял о Светлане Гейер, чьи переводы Достоевского вычитывал Оффенбах (так появляются все новые и новые связи, потому что те, кого ты читаешь или чьи работы смотришь, сами являются читателями и зрителями, так мала и велика ваша параллельная вселенная литературы и искусства). Его задумкой было отправиться с ней на поезде в Россию, где она не была уже много десятилетий. Во время всей поездки по Польше госпожа Гейер читала только Пушкина. Когда поезд приближался к границе, оператор направил камеру на ее лицо, чтобы запечатлеть момент, когда она увидит Россию. Но наступил вечер, и она ни разу не оторвалась от своей книги, хотя они уже давно пересекли границу.

* * *

– Не только можно, но и нужно выловить части тела, которые плавают в воде, – объясняю я женщине моих лет, которая в нерешительном потрясении стоит на берегу. Это конечности ее матери – руки, ноги, одна ступня, голова, а между ними туловище. И как во многих снах, приходящих после смерти близкого, рядом озеро или очень спокойное море. Я говорю, что она должна собрать эти части, сложить их на берегу правильно и уложить свою мертвую мать. Это не моя мать, значит, женщина не может быть моей сестрой. К тому же для нее все это ново, в то время как я говорю исходя из опыта, так уверенно и по-товарищески. В конце концов женщина заходит в воду и начинает ловить конечности, которые, к счастью, еще не успели слишком далеко уплыть.

112

Сын снова болен, в последнее время он болеет слишком часто, чтобы я могла считать это незначительным, и вот я заключена в квартире, где остался только дочитанный роман Бартиша. И вчера я не могла заняться книгами, потому что развивающаяся драма снова сделала два, три, четыре новых поворота, которые интересны только нам самим. Даже сестры больше не спрашивают о моем разрыве, который на самом деле не разрыв, но теперь снова им может быть, а может, и нет.

Если бы кто-то попытался зафиксировать все происходящее в жизни, включая мельчайшие помехи, отвлечения, ненужные и малозначительные моменты, такие как перемещения из одного места в другое, походы к врачам, покупки, ожидания, рассыпанные по всему дню, он бы в конце концов пришел к мысли, что ничего значимого не остается вовсе. Даже великие события – рождение, любовь, предательство – повторяются, и даже муки творчества, восторг и боль, повторяясь во второй, третий, четвертый раз, кажутся не заслуживающими того, чтобы их записывать.

Мы наблюдаем за собой в минуты ссоры и чувствуем, как внутри поднимается скука, потому что мы снова и снова произносим одни и те же реплики. Когда мы ссоримся, я уже на четыре фразы вперед знаю, какой упрек последует, и он, вероятно, тоже это знает, так что оба мы ощущаем себя героями мыльной оперы, где каждая серия заканчивается одним из четырех возможных клиффхэнгеров. Но не дай бог кому-то из нас озвучить, насколько беден наш сценарий, тогда спор действительно выйдет из-под контроля.

И вот здесь вступает литература, которая с самого начала имеет дело с переживаниями, уже тысячу раз описанными. Даже из самого знакомого, однообразного, избитого, банального и скучного происшествия она извлекает знания, которые могут найти отклик в душе пусть даже одного-единственного читателя, живущего где-то далеко во времени и пространстве. И в повседневной жизни действуют те же законы – она может быть однообразной, избитой, банальной и скучной, ведь со временем острые ощущения неизбежно притупляются. Но именно в этой противоположности тому, что внушает нам смерть своим нетерпением, и заключается искусство жизни. «Экстаз – это то, что все ищут всеми возможными способами, и единственное, что можно обрести лишь через отказ», как писал Чоран.

113

Решив больше не следовать алфавиту – ибо следовать правилам показалось мне глупым, ведь жизнь этого не делает, – я теперь нахожусь в поезде, мучительно пробираясь сквозь страницы романа Пауля Низона. Как отвратительны эти люди, будь то художники, футболисты, менеджеры – любой из тех мужчин, которые рассматривают женщин как дар человечеству, подразумевая, что человечество состоит исключительно из мужчин. Сьюзен Сонтаг с возмущением выступала против разделения литературы по половому признаку и против того, чтобы людей загоняли в рамки по их характеристикам, например ожидая, что чернокожий писатель будет выражать только сознание чернокожих или фокусироваться исключительно на проблемах чернокожих. Сонтаг говорила об этом в 1978 году; сегодня ее возмущение перешло бы в ужас.

Истина, однако, в том, что на протяжении тысячелетий мужчины изолировали себя в своем «гетто», считая, будто только их точка зрения имеет значение. Если бы я писала от лица мужчины, то, несомненно, столкнулась бы с критикой – мол, мужчины так не думают и не говорят. Однако по крайней мере один мужчина думает и говорит именно так. Это осознание побуждает меня заинтересоваться дневником Низона, особенно когда его персонаж-мужчина начинает терять самообладание. Именно когда земля под ногами начинает трястись, когда ты падаешь или ложишься, нужно посмотреть на это со стороны – не на себя самого, а на то, что с тобой происходит. Вот почему так часто используется повествование от второго лица.

В Великую субботу 1973 года, в возрасте около сорока лет, Низон восхищается тем, как Хемингуэй полностью подчинил свою жизнь писательскому труду, превратив личный опыт – войны, охоты, рыбалки, путешествий по Африке, Европе и Америке, попыток в любви и смерти – в материал для своих книг. Вдохновленный его примером, Низон тоже хочет поставить на кон все, чтобы стать великим, очень великим писателем. Он безнадежно влюбляется в Одиль, лучшую подругу своей дочери, едва достигшую совершеннолетия. Вскоре он рушит свою буржуазную жизнь в Цюрихе, бросает детей, увольняется с работы и без гроша в кармане переезжает в Париж.

Он достаточно честен, чтобы отметить последствия своих радикальных решений, которые привели его жену к госпитализации и в конечном итоге в психиатрическую клинику: «Я думаю о застывшем от боли лице жены, которое вдруг превратилось в холодную, высокомерную маску с заостренным подбородком, – да, некогда любимое мною лицо застыло в этой маске после того, как я признался ей в своей любовной связи. В ту долю секунды она, должно быть, поняла, что все, что когда-то связывало нас, непоправимо разрушилось» [50].

Эти мысли могли бы принадлежать моему мужу, только с некоторыми изменениями: вместо застывшего от боли – отвратительного, вместо заостренного подбородка – широкий рот. Вот только я, трусиха, мать, буржуа, стремлюсь исправить то, что уже не исправить: «Теперь у нее это высокомерное лицо, которое к тому же выглядит как-то глупо, словно она смеется над случившимся, что само по себе кажется глупым».

* * *

Вы можете и должны ставить пьесы о войне; не только драматургия, но и современность полна войны, даже если никто из вас никогда не стоял в окопе и худшим событием в вашей жизни была отмена рейса. На репетициях вы могли слышать трогательные истории о помощи беженцам, но вы не переживали ночи под бомбежками, изнасилования, пытки или кровавую месть. Скорее всего, никто из вас не сталкивался с голодом и жаждой или отсутствием крыши над головой. Ненависть знакома вам только по книгам, а отравляющий газ – только по новостям. Но вы можете сыграть убийцу, ведь взрослый может сыграть ребенка, женщина – мужчину или наоборот. Вы можете ставить великие драмы, такие как «Троянки» и «Ифигения» в феминистской интерпретации. Конечно, можете. Сюжет далек от вас, троянская война, к счастью, давно закончилась. Если спектакль удался, он с помощью одной реплики или жеста погружает вас в происходящее, в то же время подчеркивая дистанцию между вашей уютной современностью, где жертва собственной дочерью во имя родины кажется чем-то далеким, потому что четвертая стена не скрывает – и не должна скрывать, – что страх смерти, ужас, беда не ваши собственные. Как и в литературе, в театре всегда говорит тот, кто говорит, независимо от того, какого персонажа он представляет.

«Что я не выношу, так это читать в книге: „Камилло закурил сигарету, сделал глубокую затяжку“, – признавался Низон, когда был молод. Он терпеть не мог простую, очевидную высокомерность таких описаний. – Уже сама форма прошедшего времени вызывает у меня отвращение. Мне не по душе маска имени, третьего лица и дистанции прошедшего времени. Я осознаю, что мне нужна ясная передача ситуации письма – настоящее время. Если вы ясно обозначите сценическую ситуацию, вы можете быть кем угодно: полководцем, жертвой отравляющего газа, детоубийцей, изнасилованным, бездомным, изгнанником. Но существует один критерий – в театре, в литературе, в любом художественном акте: мы не должны стыдиться того, что нашим зрителем станет… скажем, сириец. Даже в репортаже правдивые фразы становятся ложными, читатель просто удовлетворяется тем, насколько варварским является происходящее. И женщины унижаются именно тогда, когда преступники и жертвы разделены по половому признаку».

Лишь однажды Кассандра, от которой ожидают воплощения женской невинности, не оправдывает эти ожидания – когда не просто мстит, но упивается местью, ненавистью, мучениями, наслаждается убийством – сцена, которую никто не хочет признавать. В остальном – между актерами и публикой, которые утопают в своей мнимой любви к человечеству, царит негласное, почти бесстыдное единство: театр – это возможность самоутвердиться, и огромные усилия, затраченные на аренду цеха с пиротехникой, туманом, звуковой системой и передвижными трибунами, буквально превращаются в пустой звук.

Вы можете играть комедии, рассказывать житейские и любовные истории, увлекаться мелочами и записывать необычное – в том и состоит суть литературы, что она может сделать своим предметом все что угодно. Никто не отнимет у вас право на грубость. Вы можете сохранять искусство чистым, что бы это для вас ни значило, или цепляться за верность оригиналу. Но что бы вы ни писали, исполняли или сочиняли, вы должны осознавать, что за пределами театра идет война. Именно поэтому нужно серьезно относиться даже к развлечению. Лучше оставаться скромным и верным своему ремеслу, чем имитировать борьбу за существование.

Не бойтесь пафоса, но избегайте использовать на сцене детей – это дешевая эмоциональная манипуляция, с помощью которой режиссер давит на слезную железу, точно на кнопку, как в случае с девятилетней девочкой в белом платье, которая, словно манекен, безмолвно изображает Ифигению, в то время как ее реплики хором всхлипывают четыре актрисы. Настолько же дешев и телевизионный реализм, за который нужно благодарить микрофоны. Вы можете тратить сколько угодно денег и прикладывать огромные усилия, рассказывая о бедности, но не транжирьте их без толку.

Если убрать дорогие, но банальные декорации и реквизит, используемые на репетициях, останутся только пустые жесты, «позы»; эмоции будут искусственны и лишены подлинной сути. Но поскольку никто не хочет портить атмосферу, то спектакль продолжается и во время празднования премьеры – ведь даже самые умные ищут похвалы и одобрения. Режиссер, по слухам, скоро станет художественным руководителем. «Вы в своем уме?» – рявкаю я и ухожу в приступе самодовольного негодования – негодования столь сильного, что оно отторгает даже самых близких друзей.

Позже, уже в постели, вдруг вспоминаю еще одну сцену – словно занозу, которая дает о себе знать с запозданием. Один из воинов стоял в полуметре от меня и потому выбрал меня объектом своего пристального взгляда, который должен был казаться вопрошающим, манящим, устрашающим, пока Ахилл произносил свой монолог. Три, четыре, пять минут могут показаться вечностью, когда двое незнакомцев смотрят друг другу в глаза, словно в туннеле, ведущем от одного края к другому; театр словно растворяется, сцена как будто перестает быть пьесой, оставляя только нас двоих в почти невыносимой близости. Мне бы очень хотелось узнать, о чем думал и что чувствовал этот воин. Именно в этом и заключена суть театра, да и жизни тоже: тебя могут мучить четыре часа, но потом ниоткуда или даже случайно между двумя людьми возникает связь, настолько сильная, что ранит по крайней мере одного из них.

114

Каждый раз, когда я оказываюсь в Германии, я чувствую себя чужой, потому что встречаюсь с такой особенностью, которую не видела ни в своей семье, ни в другой стране мира – даже голландцы так не поступают. Эта немецкая черта кажется мне не просто странной, но абсолютно непостижимой, уродливой, как пьяные тосты, излишняя любовь к клубам, мясные нарезки и пивные животы. Даже старомодная «ментальность капó», которая, к счастью, постепенно уходит – когда кто-то кричит тебе вслед: «Это здесь запрещено!» – хотя нарушение порядка его совершенно не касается, – раздражает меня меньше. Особенно чужой я себя чувствую, когда за соседним столиком начинают делить счет. И не так, как это принято у итальянцев, когда каждый кладет примерно свою долю в общую кассу, оставляя немного на чай. Нет, здесь счет делится до последнего цента, и даже чаевые скрупулезно делятся поровну.

Причем делают это не бедные люди, которые вынуждены считать каждый цент, а состоятельные немцы в хороших ресторанах, где выпивают один бокал за другим и не отказываются от десерта. Вычисления, кто сколько должен заплатить, могут затянуться на десять, двадцать минут, хотя, казалось бы, речь идет о друзьях или родственниках – я даже видела, что так поступают родители со своими взрослыми детьми. Именно поэтому в Германии я часто оплачиваю счет сама, и мужчины считают меня эмансипированной. На самом деле я просто хочу опередить их предложение разделить счет пополам.

115

– Ваши фотографии великолепны.

Едва произнеся комплимент, сразу же жалею.

Аттила Бартиш колеблется на три-четыре секунды дольше, чем следовало бы, и его замешательство становится очевидным. Теперь он, наверное, размышляет, должен ли подарить мне свой фотоальбом из-за того, что я сказала, что его фотографии мне понравились. Он все воспринимает всерьез, я заметила это еще по его письмам: если он и смеется, то, вероятно, тайком. Он человек замкнутый, что, впрочем, для художника необходимо, в отличие от меня, у которой жизнь постоянно вмешивается в работу.

Каждый второй год он проводит в Джокьякарте, где ни одно здание не должно быть выше дворца султана, который имеет всего один этаж. Он снимает там жилье, из вещей у него только матрас, кофр и ноутбук – больше ему ничего не нужно. Он не берет с собой даже пленочный фотоаппарат. Он объяснил, что не мог бы там нормально проявлять пленку, а оборудование и реактивы, которые ему пришлось бы взять на год, были бы слишком тяжелыми. На Яву он попал случайно; просто искал место, которое было бы достаточно далеко от Европы. Он не догматик и не политик, пусть и причисляет себя к левым в своей стране, он считает их такими же узколобыми, как и правых. Он хочет смотреть на ситуацию со всех сторон. Вот почему Ява – чтобы получить взгляд со стороны. Даже в Германии, по его словам, слишком много табу, которые нарушаются только после второго или третьего пива – и это, по его мнению, нездорово.

Я ответила, что в целом считаю табу вполне уместными; эта страна уничтожила шесть миллионов евреев, я бы не хотела услышать, что немцы думают об этом на самом деле. Пусть антисемиты хотя бы на людях молчат.

Мои слова показались Бартишу логичными. Он не упрямец, скорее неуверенный – причем не только в себе, но и в окружающем мире. Он видит, что человек беззащитен даже там, где он спит, занимается любовью или смешивает реактивы в темной комнате. Читая его книги, я снова и снова испытываю стыд за свои собственные, личные заботы и за литературу в Германии в целом. Я не могу назвать современных авторов из Западной Европы, которых можно было бы сравнить с Бартишом, Кертесом, Эстерхази, Надашем, Краснахоркаи, Драгоманом, Борбеем, Жофией Бан или Аготой Кристоф – и все они родом из одной маленькой страны.

Бартиш вырос при Чаушеску и принадлежал к венгерскому меньшинству, о котором в самой Венгрии предпочитали молчать. После переезда в Венгрию его учитель был поражен тем, что румынский ребенок так хорошо говорит по-венгерски. Венгры сорок лет не говорили о своем прошлом, но сейчас, по мнению Бартиша, все это выплывает наружу – идея Великой Венгрии, еврейский мировой заговор, ксенофобия, весь этот мусор. Но вот насчет евреев в Германии – это он, конечно, понимает.

С другой стороны – а другая сторона всегда есть, – Кертес, который обязан своим международным успехом немцам, к концу жизни уже не мог выносить того, что немцы пытались искупить свою вину через него. Он называл себя «клоуном Холокоста», и вдруг немцы разозлились на него. К концу жизни Кертес почти чувствовал себя запятнанным немецким энтузиазмом.

Я спросила Бартиша, в чем, по его мнению, заключается главное отличие между письмом и фотографией. Он ответил, что фотография меняется гораздо сильнее, чем написанное предложение. По предложению сразу понятно, есть ли в нем смысл. Фотография же обретает или теряет смысл со временем. Он рассказал, что в 1993 году, будучи студентом, бывал в Сирии и фотографировал Алеппо. Сначала снимки показались ему неудачными, однако после осады Алеппо он вновь достал эти фотографии, и внезапно они стали значимыми. Они стали важными не только как документ, но и как произведение искусства и только тогда стали настоящими.

Даже в литературе ни одно предложение не существует вне контекста, возразила я и привела в пример личные дневники, из которых состоит «Эхолот» Кемповски. Каждая отдельная запись, будь то список белья, признание в любви или детский стишок, которая сама по себе могла бы показаться банальной, оживает благодаря другим записям, рядом с которыми она находится, оживает благодаря войне, которая разворачивается вокруг нее.

– Возможно, но не типично, – ответил Бартиш. – Такое происходит в результате крупных событий. В фотографии же такое случается ежедневно, взгляд на одно и то же изображение со временем меняется, поскольку фотография более эфемерна, чем другие формы искусства.

– Более эфемерна, чем другие формы искусства? – переспросила я и процитировала Сьюзен Сонтаг: – «Если картины и стихотворения не становятся лучше или увлекательнее только от того, что они постарели, то все фотографии, наоборот, интересны и трогательны, когда они достаточно стары» [51]. Впрочем, стареть фотография в любом случае не может.

Он ответил, что Сонтаг ничего не понимала в фотографии, однако я настаивала: крупные события необязательны. Я рассказала о сцене в иранском фильме Киаростами «Десять», в которой молодая женщина (еще несколько лет назад!) снимает платок в машине, и вместо запрещенных к показу волос зритель видит ее лысую голову. Сцена настолько сильна, потому что зритель знает, что действие происходит в Тегеране и это не просто красивый кадр. Мы оба не заметили, что я перешла на разговор о кино, используя его же аргумент.

Фотография действительно обладает своей привлекательностью, отметил Бартиш. Он рассказал, как бывшая жена подарила ему первый телефон с камерой, качество снимков было ужасным: маленький экран, плохое разрешение, черный цвет не был черным, а белый имел коричневый оттенок. Однако Бартиш влюбился в эти снимки и следующие четыре года фотографировал только на телефон.

Бывшая жена… Интересно, он ее разлюбил или это она ушла от него? Одинок ли он с тех пор? Чтобы не переходить на личное, я согласилась: другой режиссер с помощью ручной камеры не смог бы сделать такие же кадры, как Киаростами, хотя разницу определить сложно, труднее, чем в книге, ведь технически неудачные кадры – размытые, с лицами, попавшими в кадр лишь наполовину, с непрофессиональными моделями, как у Киаростами, – иногда оказываются самыми ценными. Книгу же, лишенную ритма, с нескладной грамматикой, полную опечаток, избитых метафор, ненужных повторений и слов-паразитов, которые встречаются в обычной речи, никто не захочет читать. В литературе именно то, что кажется несущественным, на самом деле требует самой тщательной работы.

Меняя тему, Бартиш сказал, что испытывает шок каждый раз, когда возвращается в Европу. Я тоже была шокирована, когда он вышел на сцену – высокий, почти грузный человек с засаленными волосами, явно не заботящийся о своем внешнем виде. Прежде я знала его только по фотографии на обложке книги и представляла себе совсем иначе: утонченного и худощавого молодого человека, задумчиво подпиравшего лоб рукой. Странно, что такой человек мог создать столь мрачные, почти чудовищные истории. Эта чудовищность должна была исходить из него самого.

Бартиш сказал, что свой первый роман написал всего за три месяца. Я не могу поверить, но он повторил: да, за три месяца. Но это был только первый черновик. А вторую книгу? На нее ушло пятнадцать лет, рассмеялся он. Это видно – композиция во второй книге составлена более тщательно. Тем не менее первая нравится ему больше. Вот в чем заключается задача: передать непосредственность фотографии, но с помощью литературных средств, где обработка требует несравненно больше времени, чем проявка пленки. Иногда это занимает пятнадцать лет, и результат может оказаться слишком «отшлифованным».

– Ваши фотографии великолепны, – сорвалось у меня с языка.

Лучше бы я промолчала, потому что Бартиш достает большой фотоальбом, который только что убрал в свою кожаную сумку. Он привез его для друга, который, очевидно, ему дорог. Или для подруги? Чертова английская грамматика, которая не различает пол. Я отбрасываю мысль о том, чтобы принизить комплимент словами вроде «интересны» или «удивительны» или какими-то подобными. Пусть альбом достанется этому другу или подруге, мне он не очень нужен. Я не поклонница и не знаток фотографии. Скорее всего, я пролистаю альбом разок-другой, потом поставлю на полку и вспомню о нем только при переезде. Прошу привезти мне альбом в следующий раз, чтобы у нас был еще один повод встретиться. Но Бартиш колеблется на три-четыре секунды дольше, чем следовало бы. Наконец он, решившись, говорит, что, возможно, сможет найти такой же альбом здесь, в Берлине. А если нет, подарит его своему другу позже, говорит он и аккуратно кладет альбом на стол. Кто этот друг или подруга, он по-прежнему не уточняет.

Догадывается ли кто-нибудь, кто подслушивает наш разговор из-за соседнего столика, о том, что между нами происходит? Со стороны наш диалог звучит как беседа в литературном салоне. Когда спустя два часа Бартиш стонет надо мной, мне вдруг вспоминается фраза из его романа. Возможно, из чувства вины? В романе упоминался японский журнал, кажется, посвященный фотографии, на обложке которого были изображены лица людей, которые, казалось, были охвачены экстазом. Можно было подумать, что их запечатлели во время секса. На самом деле они умирают. Впрочем, я слишком много думаю.

116

«Оригинальность фотографии определяется тем, что в долгой истории живописи, приобретавшей все более светский характер, на том ее этапе, когда секуляризм окончательно восторжествовал, фотография возрождает – в чисто секулярном духе – что-то вроде первобытного статуса изображений» [52], говорит Сьюзен Зонтаг. Конечно, она была права, хочется мне воскликнуть, но Аттила прикладывает палец к моим губам.

* * *

Верхний ярус двухэтажного автобуса со времен школьных экскурсий остается лучшим местом для любования Берлином. На переднем сиденье я ощущаю себя на носу огромного корабля, а машины подо мной кажутся маленькими лодочками, которые пытаются спастись, поворачивая налево и направо. Каждый раз я поражаюсь тому, насколько велик радиус поворота автобуса и как элегантно водитель огибает все препятствия. Воображаю, что сама управляю этим кораблем; чуть не вытягиваю руки, чтобы при каждом повороте двигать ими по кругу – ведь вокруг никого нет, кто мог бы надо мной посмеяться.

На остановке «Халензе» наверх поднимается молодая пара, на первый взгляд иранская, с очень веселой дочкой, и садится рядом со мной, хотя остальные сиденья свободны.

– Можно? – спрашивает мать с явным персидским акцентом.

Молча подвигаюсь, чтобы не отвечать на вопрос, который читается у нее на лице: «Неужели землячка?» Девочка тут же берет на себя управление рулем, видимо, отец пообещал ей, что это будет самое интересное в Берлине. Он имитирует звуки тормозов, мотора и клаксона, но в ответ требует свою долю арахисовых флипсов.

Девочка с уверенностью опытного штурмана гонит машины с автобусной полосы, выкрикивая: Боро баба! («Перестань!»), Маге кури? («Ты что, слепой?»), Зуд баш диге! («Шевелись!») и даже Ахмаг! («Идиот!»). Однако, когда она снова и снова нажимает на клаксон, мать замечает, что они не в Тегеране; немцы так много не сигналят. Тем не менее мне кажется, что мы находимся именно в Тегеране, и радуюсь, что благодаря внимательному водителю мы так легко лавируем в потоке машин.

* * *

После семи часов и двух засыпаний я была среди первых, кто вскочил от восторга, – и моя спина была благодарна за это. Православная литургия длится примерно столько же, монахи поворачиваются спиной к прихожанам, как актеры на сцене «Фольксбюне» – к зрителям, и здесь и там самое важное действие происходит за закрытыми дверями. Нужно верить, чтобы что-то увидеть.

Предпоследняя постановка «Фауста» в том самом «Фольксбюне» сформировала поколение. Это не просто безукоризненное исполнение, а абсолютная отдача, смешанная с остроумностью, импровизацией, наглостью, обнаженностью, экстазом, перегрузкой, невероятностью, непристойностью… Женщины остаются женщинами, то есть соблазнительными, мужчины остаются мужчинами, то есть ничтожествами, – и все, как на сцене, так и в зале, понимают: больше такого не будет. Софи Ройс и Мартин Вуттке – дуэт, который передает истину, играя одновременно и фарс, и трагедию, – о нем мы будем с ностальгией вспоминать в домах престарелых, как Пруст в «В поисках утраченного времени» вспоминал о Саре Бернар.

А потом – второй акт, который часто опускают или ставят без особого энтузиазма, хотя он гораздо смелее первого. Гораздо менее надуманный, менее претенциозный и в своей фантастичности более реальный, если считать сны реальностью. Как ни странно, позднее творчество Гете «моложе», потому что оно раскрепощеннее, свободнее и менее формализованное, чем его ранние работы, которые хоть и были связаны с «Бурей и натиском», все же следовали строгим канонам. Оно, это позднее творчество, рассказывает о настоящей влюбленности, а не о преклонении и не боится неловких сцен, вплоть до исходящего слюной от похоти старика.

Франк Касторф, с его вставками эротических сцен, уловил фантастичность «Фауста» гораздо лучше, чем точный Петер Штайн. И совершенно логично, в духе Гете, он переносит монолог Фауста «Я философию постиг…» [53] во второй акт, в путешествие, которое должно омолодить Фауста и победить смерть. Те же самые стихи, которые никто уже не хочет слышать, вдруг звучат по-новому, утомленная воля вдруг становится старой и причудливо игривой.

«Сходила?» – пишет Аттила на английском в два часа ночи, когда образы все еще хаотично проносятся у меня в голове.

«Да, было здорово».

«Вау».

«Просто потрясающе. И завтра все исчезнет».

«В этом прелесть театра: сегодня оно есть, завтра нет».

117

Сможет ли он, несмотря на усталость после бессонной ночи, многодневных разговоров, сигарет, которые он курит с самого утра, и виски, который явно усиливает седативный эффект? После некоторого колебания он соглашается на пари, хотя у него уже в ресторане закрывались глаза. Проходя мимо хозяина заведения, который придерживает дверь, он тщетно пытается не пошатываться и позволяет поддержать себя за руку на пути к отелю. Раздеваю его и постоянно трясу, чтобы не заснул. Нет, он не засыпает, и от моих ласк его член постепенно пробуждается. Когда он наконец становится достаточно твердым, я сажусь на него – и теперь седативный эффект идет нам обоим на пользу: ему, потому что опьянение усиливает наслаждение; мне, потому что притупленность ощущений продлевает наше единение, позволяя мне удовлетворить свое желание несколько раз. Ложусь в его объятия, и, почти смеясь, мы засыпаем.

118

Между делом снова и снова возникают повседневные ситуации, которые кажутся почти более ценными, чем великие, радикальные решения, – пусть даже только для одной читательницы, находящейся далеко во времени и пространстве. 28 сентября 1977 года Низон в Париже описывает визит Оффенбаха, в котором он видит союзника из следующего поколения. Запись ничем не примечательна; Низон просто объясняет младшему коллеге, какие практические условия ему требуются для работы: например, кабинеты, в которых нет ничего, кроме необходимых инструментов, или поездки, во время которой он исключительно работает. Не пьет, не выходит в свет. Кому это интересно спустя столько лет, независимо от того, о каком писателе идет речь? Вижу снимок из личного альбома, который Низон, вероятно, пролистал бы. Но я не могу оторвать глаз от посетителя, которому он дает свои наставления. 1977 год – тогда Оффенбаху не было и сорока, и Низон, вероятно, был для него олицетворением авангарда.

Через несколько лет, 22 января 1984 года, Низон уже пишет, что у него нет будущего, как, впрочем, и у Оффенбаха сейчас. «Глубоко внутри я всегда был убежден, что мое творчество останется, более того, переживет меня; что оно будет должным образом признано. Но теперь я больше не уверен. Я вижу вокруг целые легионы новых литературных бойцов, которые задают тон и заявляют о себе. Они полны сил и жажды славы, и я чувствую легкий страх – быть вытесненным и отодвинутым на задний план. Это для меня в новинку. У меня есть прошлое и некоторое настоящее. Но я вижу, как многие бесследно тонут на свалке забвения».

Из поезда отправляю сообщение Оффенбаху, который всегда видел во мне целостную личность, с самого начала. Уже через минуту он отвечает, что помнит тот вечер с Низоном. И с удовольствием его вспоминает, подчеркивает он в следующем сообщении. Где я наткнулась на эту запись? Его глубоко удовлетворяет, добавляет он в третьей эсэмэске, что спустя столько лет это послание от Низона дошло до него через меня. А в четвертом сообщении пишет: это приносит ему покой. У нас троих есть определенное настоящее, но большего нам не дано.

119

Вернувшись в Кёльн, впервые в этом году покупаю вишню. На прошлой неделе она была слишком дорогой, привезенной издалека. На этой неделе вишня уже из Турции, а на следующей, вероятно, будет из Греции. Приближается лето.

120

После того как посреди Берлина снова кого-то избили за ношение кипы, даже выпороли ремнем, перед Кёльнским собором прошла демонстрация против антисемитизма. Почти невыносимо видеть эту кёльнскую веселость даже среди евреев – как будто расизм касается только пруссаков. А ведь именно благодаря французской оккупации протестанты и другие «неверные» вообще смогли поселиться в Кёльне.

Абсурдно и то, что демонстрация за толерантность превращается в самовосхваление народа. Один из ораторов пытается процитировать Эрнста Рейтера, но вместо того, чтобы обращаться к народам мира, он снова и снова обращается к городам мира с призывом обратить внимание на этот город. Мы поднимаем планку, словно даже Иерусалим, Рим и Нью-Йорк должны нами восхищаться.

Вероятно, нигде в мире степень местного патриотизма не находится в таком несоответствии с обликом города, как здесь, – это ведь тоже своего рода рекорд. С другой стороны, в природе любви лежит способность украшать даже самую уродливую птицу, и эта идеализация Кёльна приобретает почти донкихотские черты, что, объективно говоря, даже вызывают симпатию.

– Взгляните на собор! – восклицает следующий оратор и указывает на портал, над которым изображены евреи, как будто даже церковь в Кёльне является манифестом против антисемитизма. На самом деле он имеет в виду скульптуры Авраама, Ноя, Моисея и Иисуса. Осталось только, чтобы он назвал их «кёльнскими клоунами».

121

Я жарилась на полуденном солнце, когда за закрытыми веками внезапно потемнело. Сначала я отметила смену света вскользь, как если бы наблюдала за проплывающими мимо облаками, не открывая глаз, и удивилась тому, что даже черный цвет может померкнуть. Потом я вспомнила, что небо только что было безоблачным. На краткий миг меня охватил страх, словно мир мог бы прекратить свое существование. Открыв глаза, я увидела, что самолет уже отдаляется от солнца, снижаясь все ниже и ниже в сторону ближайшего аэропорта. Но тень этого облака осталась в моем сердце.

122

На 336-й странице из семисот написано: «В кого мы влюбляемся – это не вопрос осознанного выбора», и двумя предложениями ниже: «Кого мы любим всю жизнь – вот вопрос выбора». Два предложения среди десятков тысяч. Эта мысль не продвигает историю, которую рассказывает Аттила, и не является оригинальной: влюбленность обрушивается на нас внезапно, в то время как брак и совместная старость – это результат осознанного намерения (не всегда нашего собственного), что является сутью всей литературы о любви. Различие между любовью и влюбленностью отражается даже в языке, пусть это не бросается в глаза: одно ты имеешь, другим ты являешься – разница между обладанием и бытием.

Аттила не мог предвидеть, что эти два предложения могут стать откровением – пусть даже для одной-единственной читательницы, находящейся далеко во времени и пространстве, которая снова открывает страницу 336, осознавая всю тяжесть своего выбора. Здесь и сейчас эти два предложения, которые в другом контексте могли бы быть банальностью, превращаются в глубокую истину, но только для нее. Не только из-за последствий, но и из-за того, что не последует. Ведь выбор существует только там, где можно поступить иначе. Именно это делает его трудным, в отличие от неотвратимости, с которой на тебя обрушивается влюбленность. Неотвратимость легка. Трудным становятся возможности, особенно неизвестные, которые ты отвергаешь, делая выбор.

Но так ли верно это утверждение? Действительно ли влюбленность обрушивается на нас, как орда гуннов, или она тоже подчинена определенной цели, просто неосознанной или мудро скрытой? С литературной точки зрения amour fou – безумная любовь – была бы, конечно, более плодотворной, а Джокьякарта – более загадочной, нежели Кёльн.

И вот посреди ночи я снова беру билет на самый ранний поезд и представляю его полное омерзения лицо, которое снова превратится в эту холодную маску с широким ртом. Если мне не изменяет память, в начале года я верила, что наконец смогу оставаться в том возвышенном состоянии, в котором писатель наблюдает за жизнью. Но один телефонный звонок – и вот я уже мчусь за жизнью со скоростью 280 километров в час.

Другим людям нужно работать – они не могут просто все бросить, если только кто-то не умирает. Браки, дети, родители, смерть, влюбленность и ревность знакомы каждому, но, кроме разве что безработных или рантье, только у писателей есть весь день, чтобы навещать больных, писать письма, обсуждать сердечные тревоги во время очередной прогулки, утешать своего ребенка, быть рядом с друзьями или опираться на них, каждую неделю молиться у могил или посреди ночи покупать билет на самый ранний поезд, который только есть. Остальным поневоле приходится поддерживать повседневную рутину, отведя один-два дня на траур, и брать заботы на работу, которую они все равно должны выполнять, и перезванивать только в обеденный перерыв.

Для нас же жизнь часто превращается в работу, потому что она беспрепятственно вторгается в наше существование. Его голос по телефону отчаянно старался сохранить твердость, но язык, губы, горло и сердце не слушались.

Не знаем мы, когда уйдем, а уходя,

Махнем рукой, закроем дверь —

Судьба запрет ее за нами,

И не вернуться нам теперь [54].

Попеременно листаю книги и смотрю на плотный поток машин на автостраде А3, который тянется параллельно железнодорожным путям, и размышляю о том, что в каждой машине скрывается своя судьба и, вероятно, половина из них драматичнее моей. В голове переплетаются мысли о Даниэле, «Фольксбюне», возможности (или иллюзии) любви, которая сливается с литературой, об Оффенбахе, Низоне и ночном звонке.

«Фауст» – это одновременно и принцип современного искусства: человек как творец, истолкователь, завоеватель, уже не безымянный работник на винограднике Господа. Предшественниками этой идеи являются не рассказчики и иконописцы, а мистики, которые стремятся стереть свое «я», чтобы стать едиными с Богом. Истинный договор с дьяволом заключает тот, кто, не считаясь с любовью, семьей или репутацией, рассматривает окружающий мир как охотничьи угодья, где переживания всего лишь добыча, на которую он нацелен.

Первые фотографии, которые имели хоть какую-то ценность, сделал, нет, не Даниэль, а рассказчик Аттилы. Он запечатлел свою возлюбленную, когда она удовлетворяла себя. «Закончив, она спросила, не хочу ли я получить удовольствие. Я сказал: „Не сейчас“. Она оделась и ушла. Я открыл окно и посмотрел ей вслед. Я плакал. Потом пошел на кухню, смешал реактивы и проявил пленку. Снимки повесил на окно, чтобы они высохли побыстрее. Все снимки получились смазанными, размытыми, недоэкспонированными. Я выбрал три, даже не сделал пробный отпечаток, сразу увеличил на жесткую бумагу. Потом с помощью клейкой ленты приклеил к чертежным доскам. На следующий день пришел Корнель. Он только сказал, что даже не знал, что можно сфотографировать момент, когда человека покидает душа. Я сказал: „Спасибо“. Это были действительно хорошие снимки».

Однако в жизни художника важны не только эксплуатация и безжалостность. Важны также уединение, изоляция, само время – дни и годы, которые проводишь в одиночестве, – все это необходимо, чтобы «поймать» что-то значимое. Возможно, именно эта неизбежная необходимость кроется в ужасном и одновременно правдивом изречении Иисуса о том, что нужно возненавидеть своего отца, мать, жену, детей, братьев, сестер и даже свою собственную жизнь, чтобы стать Его учеником.

В возрасте семидесяти двух лет, возможно слишком поздно или достаточно поздно, Низон пишет: «Недавно я осознал, до какой степени я, будучи молодым отцом, должен был быть невыносим для своих детей, в том смысле, что мое писательство, мое художественное развитие, так называемая самореализация, имели абсолютный приоритет перед всем остальным – перед вопросами детей и семейной жизнью, – что, как я сегодня с ужасом понимаю, с детской точки зрения совершенно непостижимо».

В фильме рассказчик мимоходом упоминает, что Даниэля бросила девушка, пока он работал над своей книгой, которая насчитывала более тысячи страниц, и что он едва ли обратил на это внимание. Из собственного расставания я могла бы сделать роман, если бы мне было наплевать на все остальное. Уже один сегодняшний день принес достаточно волнений – больше, чем у большинства людей в машинах, которые я оставила позади, мчась со скоростью 280 километров в час. Во время бурного телефонного разговора я последовательно пережила ужас, тревогу, вину, купила билет, собрала чемодан и буквально запрыгнула в уходящий поезд, как в кино. Дезодорант я забыла, но вспомнила о Дикинсон.

Конечно, было бы асоциально, а не просто подло, если бы с помощью личного дневника я разрушила отношения, о которых пишу. Я стараюсь быть порядочной (или, по крайней мере, делаю вид, что стараюсь) и тем самым упускаю искусство. Я не пишу стихи, которые возносят опыт до неузнаваемости, и не являюсь рассказчиком, который может дистанцироваться от самого себя. Жизнь, жизнь – она состоит из людей, которых мне пришлось бы использовать, даже эксплуатировать, как мясник, разделывающий тушу. Но я боюсь цены, которая складывается из их боли и моего раскаяния.

«Самый эгоистичный человек. – Так называет себя Низон. – Приступая к работе над книгой, я все равно что подписываю контракт с Иностранным легионом, иначе не описать». Другим, кажется, удается позволять себе все и при этом сохранить свою душу. В конце концов суть «Фауста», а вместе с ним и надежда современной эпохи заключается не в самом договоре с дьяволом, а в том, что Мефистофель оказывается обманутым. Перенося это на жизнь писателя, можно сказать: ты пишешь о себе, не принимая себя слишком всерьез, или о своей любви, не предавая ее.

124

Как только за окнами поезда оказалось открытое поле, мы почувствовали резкое похолодание – в считаные секунды температура упала градусов на шесть-семь, на нас буквально обрушилась стена холода. К тому времени, как мы доехали, температура опустилась еще ниже, до восьми-девяти градусов. К тому же пошел дождь, который, к счастью, начался уже после того, как мы свернули с грунтовой дороги на шоссе. Еще мгновение назад было настолько тепло, что можно было гулять в футболке, а теперь стало холодно, как поздней осенью. В городе такие резкие изменения не происходят. Природа меняется столь постепенно, что сложно заметить, однако она знает такие контрасты – жизнь и смерть, солнце и тьма, – ведь цивилизация издавна ведет борьбу с внезапностью Божьих перемен. Любовь тоже знает такие перемены.

Сижу на террасе, дрожа от холода, и слушаю птиц, возвещающих об окончании дождя. Среди них наверняка есть ласточки. Я не очень разбираюсь в птицах. Не мне жаловаться на то, что пение птиц исчезло из городов.

– Почему сидишь на холоде? – спрашивает голос, который мне ближе, чем голос отца и тем более матери, чей голос становится все тише и тише.

– Потому что в стихах Эмили Дикинсон всегда говорится о природе. – Указываю на раскрытую книгу, которая лежит рядом с ноутбуком.

Это – как Свет —

Радость всех времен —

Как пчелиный напев —

Модой не заклеймен.

Это – как лесам —

По секрету – Ветер —

Слова ни одного —

Но как бьется ветвь!

Это – как Восход —

Лучшее – после.

Вечности часы

Прозвенят Полдень [55].

125

По пути в книжную келью – время уже позднее, и в хозяйственном магазине, где большинство товаров теперь из пластика, уже горит свет – ты покупаешь щетку для посуды, две прихватки, чистящее средство для кастрюль и набор мисок для мюсли, потому что пять из шести уже разбиты. Столько же лет там стоят твои книги… Пожилая дама, чей дед, должно быть, открыл этот магазин (обстановка вплоть до кассы сохранилась еще с довоенных времен), специально для тебя открыла дверь магазина и через две минуты уже выручила 43 евро 80 центов. Вот так может начаться день.

* * *

Все еще уставшая после поездки, разворачиваешь футон и пытаешься привести в порядок мысли, прежде чем сесть за стол, – пытаешься сформулировать хаос в голове, извлечь из боли что-то, чем можно было бы поделиться. Ничего из того, что с вами произошло, ты никогда не читала ни в романе, ни в стихотворении, ни в эссе о любви. Это мучительно, своего рода добровольное самоистязание: один из вас приводит все возможные аргументы, почему можно сделать только один вывод – и все вокруг говорят то же самое, но стоит другому сдаться, как первый снова возрождает любовь. Потом все начинается в обратном порядке: один сомневается, другой возражает, хотя аргументы уже давно лежат на столе, и уже неважно, кто за них возьмется. Это все расхожие фразы: «заболеть от любви», «любовь – темная сила», «сердце пропустило удар», но на скорости 280 километров в час сердце и правда пропускает удар. Ты ложишься на футон и действительно засыпаешь.

* * *

Те несколько секунд, пока ты ориентируешься после пробуждения – взгляд падает на весенние, полные жизни деревья за окном, сквозь которые сверкает солнечный свет, небо над ними светлое, хотя утром оно было серым и застывшим; ощущение комфорта в теле, которое сон освободил от напряжения, – несколько секунд наполнены доверием, потому что разум еще не включился.

* * *

«Тридцать лет!» – осознаешь ты, когда твой сын звонит в дверь.

Взгляд падает на щетку для посуды, две прихватки, чистящее средство для кастрюль и набор мисок для мюсли. Вы соседи с тех пор, как ты переехала в Кёльн, и у вас уже давно сложились такие же доверительные отношения, как у старой пары, когда вы обсуждаете ситечки для чая. От покупки к покупке она видела, как растет твой сын. Скоро он впервые влюбится, будет, держась за руки, гулять со своей девушкой по набережной Рейна и напомнит тебе об обещании, которое ты когда-то дала любви. Как нищий из сказки, который пожелал, чтобы на него пролился золотой дождь, и тут же был этим золотом раздавлен, любовь исполнилась сверх меры – так что теперь держись. Среди хозяйственных товаров, которые теперь из пластика, ты по-прежнему чувствуешь себя молодой женщиной, да и хозяйка магазина в твоих глазах не постарела ни на день. Носит ли она ту же фамилию, что и ее дед, чье имя указано на металлической табличке? За тридцать лет ты ни разу не спросила, как ее зовут на самом деле.

126

В гости из Вестервальда приезжает друг, мой самый старый друг, и рассказывает о своей матери, страдающей деменцией.

– Несмотря на все страдания, есть в этом что-то прекрасное, – говорю я.

Когда он навещает ее в доме престарелых, она каждый раз – во второй, третий, четвертый – встречает его, как в первый, пусть даже он на минутку вышел на кухню или она отвела взгляд и забыла о его присутствии. И каждый раз, даже при третьем, четвертом, пятом приветствии подряд, она смотрит на него с блаженной улыбкой, словно он вернулся домой после долгих странствий, да, после многих лет. Так давно это было, что она уже и не помнит. «Ах, ты-ы», – говорит она, растягивая окончание, как в «Ночной песне странника».

Она может попросить у него платок, чтобы высморкаться. Он достает бумажный платочек и протягивает ей. Она задумчиво смотрит на платочек, и он понимает: она не помнит, почему он его дал или зачем он вообще нужен. Она удивляется этому бумажному платочку, его ослепительной белизне, мягкости, которая такая приятная на ощупь.

– Такое никому не пожелаешь, однако есть в этом что-то целостное, – утверждаю я.

– Почему? – спрашивает он.

– Она как будто каждый раз рождается заново, но не с сознанием младенца, хотя бы потому, что может говорить.

– Верно, – говорит он, – она действительно радуется каждый раз, когда меня видит, радуется больше, чем раньше, даже если я просто отходил на кухню.

127

Ее врач утверждает, что боль от любви можно локализовать не в самом сердце, а в определенных сосудах вокруг, которые – суженные, сжатые, постоянно сокращенные – вызывают ощущение сдавленности, тревоги, удушья, и таким образом создается впечатление, что ты физически не можешь существовать без другого человека, что возлюбленный необходим для выживания, как воздух. Поэтому ты задыхаешься, судорожно хватаешься за нее. Это болезнь, без сомнения.

Смотрю на нее – темные круги под глазами тщательно замаскированы идеальным макияжем, поэтому на лице и нет тех морщин, о которых часто пишут мистики, но она похудела, сбросила пять, шесть, семь килограммов; она уже давно не взвешивается, хотя и до любви была почти слишком худой. Глаза кажутся огромными, как у призрака, а волосы снова коротко острижены.

Во взгляде – грустная решимость, смирение перед реальностью, которая давно осознана как безнадежная. Больше нет ни вспышек, ни вопросов, ни попыток разобраться – лишь мимолетное, беспомощное сопротивление, усталый порыв пойманной птицы, которая со временем все реже и реже бьется об оконное стекло. Это не похоже на избитую метафору о мотыльке и свете, описывающую лишь короткий миг; ты не сгораешь. Ты просто отскакиваешь и возвращаешься в одиночество с еще одной раной. Это увядание, истекание кровью, медленное угасание, мрачная картина печальной птицы, которая не знает, что делать дальше.

Врач утверждает, что в жизни открываются и другие окна, она и сама их увидит. Если бы она в это верила, она бы не была больна. Она давно утратила всю уверенность и независимость, которые некогда были ее отличительной чертой. Ты не знаешь никого, кто был бы более желанным – умная, сердечная, красивая, как на обложках самых дорогих журналов… потерявшая себя из-за слишком старой для нее женщины – ученого и философа! – которая просто хотела случайным романом придать своей жизни больше драматичности. Она унизила себя, разыгрывала безумие, утратила возможности из-за неразумности, чрезмерного рвения и нетерпения и теперь внушает себе, что некогда эти возможности существовали. Врач просит ее не путать боль с исцелением.

Теперь она совершенно спокойна, но я задаюсь вопросом: не скрыта ли в этой покорности надежда – не пытается ли она тронуть меня своим пониманием, мужеством и смирением?

– Да, конечно, – признает она без колебаний.

Я испуганно вздрагиваю, потому что под слоем пудры, румян и подводки вижу разрушение, опустошение, истощение. Легкий налет уродства, которого я никогда не ожидала увидеть. Скулы, которые при нашей последней встрече были просто выразительными, теперь выступают, почти как у скелета. Это истинность в том смысле, что смерть более реальна, чем жизнь, которая ей предшествует.

Ее сообщение с вопросом, так ли красиво светит солнце за окном поезда, как в Кёльне (оно пришло именно тогда, когда я проезжала над сверкающей в лучах заката рекой), напоминало послание с небес. Сейчас она же похожа на ангела с разорванными черными крыльями, а ее глаза сверкают, как бриллианты. Я не просто жалею ее, но и завидую ей и восхищаюсь ею. Никогда прежде она не казалась мне такой желанной, как сейчас. «Я любил любовь, но не обязательно – девушку», – прочитала я у Низона, который так же отвратителен, как и я. Не саму любовь: а чувство любви. Я стала пленницей чувств, которые отгораживали меня от внешнего мира.

128

На покрытом мелкими кусочками древесины торфянистом прямоугольном участке земли, контуры которого постепенно размываются, лежит похожее на дырявое одеяло охристое растение, напоминающее мох, только другого цвета. Из темно-коричневой земли прорастают ростки. Почва, некогда ровная, теперь испещрена бороздами и канавками, начинается запустение. Только продолговатый холмик аккуратно засажен белыми цветами, и по нему тянется оранжевая линия, словно каллиграфия. Над могилой листья светятся в солнечных лучах, которые пробиваются сквозь крону большого дерева, закрученного вокруг своей оси, – будь то бук, липа, дуб или ясень.

«Может, так и оставить?» – думаю я, ведь и памятник не нужен. Достаточно смены времен года и цветочной клумбы во всю длину и ширину могилы. Даже без имени. На самом деле здесь лежит человек, просто человек.

* * *

На прибрежной дороге восемь или девять машин стоят в пробке за одной, которая едет раздражающе медленно. В последней машине водитель размахивает руками от злости, он действительно раздражен, на извилистой дороге нельзя пойти на обгон. Его пассажирка сердито качает головой. Мы бы тоже нервничали и ждали возможности обогнать медлительного водителя, и, зная себя, я, возможно, даже показала бы средний палец при обгоне. Не нужно смотреть на нас со стороны, чтобы понять, насколько безумно мы себя ведем, злимся из-за нескольких минут задержки, хотя могли бы наслаждаться пейзажем, спокойным морем. Достаточно просто наблюдать за безумцами с другой полосы.

* * *

– Слишком прозрачная, – говорит мой сын о воде. Это выражение я запомню.

129

Это как будто его дом, его мебель, повсюду его книги, я не узнаю ни дом, ни мебель. Из наследства его дочь выбрала для меня светло-коричневое замшевое пальто, мягкое, почти живое на ощупь, с нежным, приятным запахом природы посреди города. Пальто теплое, но не тяжелое, – наверное, я бы себе такое не позволила, в то время как он всегда ценил дорогие вещи и смотрел на качество, долговечность материалов и, конечно, красоту. И дело не в цене: такое пальто можно носить дольше, чем длится жизнь, оно того стоит, как он всегда говорил.

Надеваю пальто, и странно: хотя он втрое шире (был?) и в полтора раза выше, его пальто мне почти подходит. Плечи немного широки, рукава длинные, подол ближе к коленям, чем к бедрам, – ничего, что не мог бы исправить портной. «Забирай», – холодно говорит его дочь и выпроваживает меня.

Проснувшись утром, звоню Оффенбаху, и он со смехом говорит, что его время еще не пришло.

* * *

Конечно, можно было бы отправиться пешком, но хочется двигаться немного быстрее, чтобы за день преодолеть приличное расстояние, – как когда-то всадники, которые воспринимали дикую природу всеми чувствами, вплоть до запахов, замечая даже изменения в ландшафте острее, чем если бы шли пешком, и отдаваясь своим мыслям. На велосипеде пройденное расстояние ощущается в мышцах, в приятной усталости вечером, а не только, как при верховой езде, в ягодицах. И когда вы после дня, проведенного в одиночестве на проселочных тропах, въезжаете в городок, вы чувствуете себя ковбоями после долгого пути через прерию. Вам кажется, что все оборачиваются вам вслед и спрашивают, откуда вы пришли, настолько вы сами удивлены тем, что снова среди людей. Или, когда вы покупаете воду на заправке и заправщик желает вам всего хорошего на своем чужом языке, вы ощущаете его уважение. Открыватели, да уж, завоеватели, чей багаж, правда, перевозит из отеля в отель туроператор.

130

Лучшее время дня – послеобеденный сон на пляже, который почти граничит с обмороком. Слегка приподняв голову, лежишь на теплом песке, чувствуешь запах соли, ощущаешь приятный жар солнца на коже, прохладу ветерка на все еще мокром купальнике, и равномерный шум волн уносит тебя в сон без сновидений, едва нарушаемый голосами вокруг. Почему ты уверена, что тебе ничего не снилось? При пробуждении сердце бьется спокойно, и от сна не остается даже ощущения.

131

В путеводителе каждая деревушка, в которой сохранились старые дома, называется живописной. «Живописный» – не просто самое частое, но почти единственное прилагательное. Места, которые не считаются живописными, вообще остаются без описания – они как бы лишены свойств. Так видится мир, поэтому мы путешествуем и независимо от континента ждем, чтобы все выглядело как на картине, как в искусстве. А где проводят отпуск люди, которые живут в живописных местах? Возможно, им стоит отправиться в такое место, где не будет нас.

Первое место, где мы ночевали, даже не упомянуто в путеводителе: панельные дома вдоль широких, прямых улиц, пустые тротуары, на главной площади – заправка, детская площадка из ржавых труб, два дискаунтера и пиццерия с лавками, обитыми бежевой искусственной кожей, и на стенах – голливудские постеры, куда без них.

– Совсем как в Альтенкирхен, – пошутил мой муж, который уже после первого этапа перестал верить в примирительную поездку.

– В Альтенкирхене есть горы, – поправила я, давая понять, что не нахожу его шутку смешной.

Вчерашнее жилище хоть и новенькое, но построено из глины и дерева, как было принято здесь в старину, вероятно, в арабский период. Подходит климату, стены «дышат». Сегодня наконец все пять звезд за внимательность: целая деревня превращена в отель, вместо двухместных номеров – выбеленные дома с деревянными окнами, покрашенными в синий, желтый или зеленый цвет. Вместо темных коридоров – вымощенные камнем улочки, с балконов свисают цветы – все это крайне живописно. Гости – сплошь фрайбургская интеллигенция, даже если это французы: состоятельный средний класс, любящий природу, интересующийся культурой и наверняка либералы, как и мы, бегущие от каждого ксенофоба, как от чумы, и при бронировании оплачивают добровольный взнос за компенсацию выбросов. Бассейн стыдливо спрятан за деревянной стеной. Что еще можно сделать с этими старыми постройками, кроме как превратить в Центральный парк для таких, как мы, если ни один местный житель больше не хочет там жить?

132

На пляже все же удалось заснуть, хотя это было утром, а сон был неглубоким. Мама играла с правнуками и младшими внуками и особенно хвалила тех, кто вел себя плохо. Ты поняла: она хотела утешить и поддержать их родителей. Она не воскресла, но по-прежнему принадлежала вашему миру. Образ доброй бабушки, которая находит время для каждого, все больше затмевает собственные воспоминания о матери, которая могла быть нетерпеливой и даже жестокой, которая никогда не играла с вами, дочерями, так, как играла с любимыми внуками, и позднее с неким удовлетворением, смешанным с завистью, следила за вашими карьерными успехами, ради которых она жертвовала всем. Бог тоже стал добрым только после своей смерти. Если бы люди сталкивались с ним только как с суровой стихией природы или в войнах, никто бы не поверил, что он – снисходительный старец, это выглядело бы совершенно неправдоподобно, даже смешно. Такое возможно разве что в ретроспективе.

Если эта поездка, этот велотур спасет наш брак – хочу ли я этого? – если я подчиню этому желанию все, как если бы хотела, чтобы репортаж удался, то из этой поездки в памяти останется только хорошее. В раю, возможно, так же: вспоминаешь только хорошее, а плохое забываешь. Но если рай – это воспоминания о хорошем, то ад – воспоминания о плохом, и для ребенка ваша ссора может стать «адом», омрачающим все впечатление от поездки. Даже незначительные свои промахи и упущения ты воспринимаешь острее, чем все хорошее, что сделала для матери. Только разум способен считать, что четыре месяца, проведенные у ее постели, важнее тех четырех часов, когда она умирала в одиночестве.

* * *

Почти единственные люди, которых мы встречаем на пути, – это пешие туристы или велосипедисты, как и мы, большинство из Германии. Там, где пляжи не принадлежат только нам, мы делим их исключительно с серферами, которые, несмотря на свою силу, обладают чем-то женственным, как мужчины-русалки, – возможно, из-за своей юности, часто длинных волос или облегающего неопрена, подчеркивающего их стройные тела. Юго-восток всегда был безлюдным, поэтому деревни расположены далеко друг от друга, что делает их умирание еще более угнетающим. Между ними попадаются несколько маленьких городков с крошечным старым центром вокруг церкви, здесь и там поселения без названия или каких-либо особых признаков, отдельно стоящие дома, жители которых молча показывают нам путь к водопроводному крану, когда мы поднимаем свои пустые бутылки. Только владелец пляжного бара грубо отмахивается, когда мы спрашиваем, можем ли мы зарядить навигатор. Серферы постоянно просят подключиться к розетке; только на волнах они свободны, на суше же сразу вставляют наушники в уши, словно шум прибоя – это не музыка. Не только города, но и природа становится музейным экспонатом – к счастью, достаточно рано, чтобы вся прибрежная зона стала заповедником, где уже нельзя ничего строить. Подумать только, в Европе еще есть такая местность! В будущем, лет через сто – нет, уже через десять, – она будет на вес золота, как каменные дома в Провансе или винодельни в Тоскане, потому что здесь ничего нет.

* * *

Едва просыпаешься, как сын закапывает тебя в песок до самой шеи. В следующем году он уже будет считать себя слишком взрослым для этого – но не ты.

* * *

Ближе к вечеру едем через фруктовые плантации, которые, кажется, не имеют ни начала, ни конца, и проезжаем мимо огромных, словно фабрики, теплиц. Рабочие – они вряд ли назовут себя фермерами – на сегодня закончили и маленькими группами направляются к своим баракам, где ночуют по десять, двадцать, сто человек, или сидят на обочине и ждут транспорт. Судя по лицам и языку, это исключительно арабы, вероятно, североафриканцы, о которых после той новогодней ночи в Кёльне стали говорить как о людях второго сорта. Конечно, они добровольно работают за два-три евро в час по десять-двенадцать часов в день, шесть дней в неделю – возможно, они даже считают это большой удачей. Они не выглядят подавленными, скорее уставшими, но выражение лица у них тем не менее расслабленное.

Современное рабство больше не нуждается в цепях, наказаниях или надсмотрщиках, освобождая господ от чувства вины. Колонии, за которые пришлось бы оправдываться, тоже больше не нужны; никаких работорговцев, никаких галер – современные рабы сами отдают за переправу даже последнюю рубашку. Капитализм заменил принудительное крепостное право надеждой на лучшую жизнь, которая якобы доступна каждому. Производительность с тех пор значительно возросла. Поскольку сегодняшние пролетарии не оседлые, они не предъявляют никаких требований; их собственные профсоюзы давно стали частью капитала.

Интересно, соблюдают ли эти рабочие Рамадан? Аграрные концерны вряд ли принимают это во внимание. Мужчины не проявляют к нам особого интереса, когда мы обгоняем их на велосипедах, хотя по нам видно, что мы можем позволить себе машину, перелет, отпуск.

– Мир вам! – кричу я им по-арабски, и они действительно удивляются.

133

Пока мама лежала на диване с помутневшими глазами, неспособная говорить, я принимала звонки с соболезнованиями от родственников, которых знала только по именам. Как это возможно? На самом деле мама умерла раньше тети, я это точно знаю – оставалось только понять, в какой реальности? Была ли тетина смерть сном, мамина смерть сном или обе? Или ни одна? Возможно, именно путаница была самой реальной частью происходящего.

Осознав, что больше не засну, я приняла дружбу Низона, хотя мне не хотелось бы считать его другом. В «Годе любви» он находит путь к роману, в котором автор сам не предвидит ни одной страницы, и дневники освещают мир вокруг него, а не только его собственное «я». Одно обуславливает другое. Романы до того были скорее декларациями намерений; на самом деле сюжет удерживал Низона от того, чтобы отложить перо. «И теперь чувствую себя абсолютно свободным» [56] – так он сам описывает прорыв, когда окончательно уравнивает роман с дневником, освобожденным лишь фантазией и истинным благодаря отчуждению.

Так возникает реальность сна, которая всегда была присуща литературе, когда факт и вымысел еще не считались противоположностями: поэтическое как более реалистичное изображение тех самых противоречий, из которых состоит наш опыт. «Я сижу за своим столом, как старик-голубятник у своего окна, и сквозь меня течет жизнь в форме мыслей, ощущений, страхов, маленьких солнечных бликов, течет, вытекает», – пишет он. Поскольку сюжет пишется самой жизнью, радикальная субъективность переплетается с максимально возможной объективностью. Автор лишь записывает происходящее, но привносит свое воображение, а значит, свою уникальность.

* * *

Что всегда завораживает в море, в пустом, бескрайнем горизонте, так же как в пустыне или в ледниковом пейзаже? Это не взгляд в ничто. Это красота ничто.

* * *

Разлад проявляется не в словах – на велосипедах все равно много не поговоришь, а в дистанции, которая постепенно увеличивается, потому что каждый едет в своем темпе, вместо того чтобы, как раньше, идти на компромисс. Когда он каждые три километра останавливается, чтобы демонстративно спокойно подождать, ты все равно замечаешь его раздражение и чувствуешь триумф. А между вами мечется сын, который хочет ехать одновременно с обоими.

* * *

Продолжаю читать, и вот посреди ночи мне приходит мысль: сегодня этот автор запретил бы себе многое или вскоре оказался бы на обочине из-за своего сексизма, восхваления проституции и тирад о том, что на улицах слишком много арабов и чернокожих и «скоро перед отелем „Риц“, на Вандомской площади можно будет вместо „Роллс-Ройсов“ и „Мазерати“ увидеть вставших на колени и жующих жвачку верблюдов». Вероятно, Низон продолжал бы делать напыщенные заявления, как и многие другие холерики и расисты, но ему бы уже не удалось быть таким безжалостным, потому что никто не может освободиться от того, что вокруг считается нормой. Тот, кто сегодня все еще выставляет себя господином, неизбежно превращается в позера. Или так было всегда? Уже в 1978 году Низона называли «художником-позером», и при всей ядовитости этого выражения я, как читательница, рада, что он доводит свою жизнь до предела в духе романа, в отличие от таких, как я, кто цепляется за брак, который давно закончился. Даже в его озлобленности больше прозрения, чем если бы он видел мир так, как я: «Я, стало быть, стою в очереди и вдруг испуганно вздрагиваю, с удивлением заметив, что негр тоже, подобно нам, грешным, заполняет бумажку, формуляр, и делает это золотой или позолоченной самопишущей ручкой, которая кажется особенно драгоценной в черной, с внутренней стороны светлой, беловато-светлой руке: должно быть, мне показалось, что негр – это переодетый дикарь, он только делает вид, что пишет. Неужто и во мне – подспудно – возникают такие мысли, предрассудки, расистские клише?»

Возможно, однажды, когда люди перестанут друг друга ранить, и литературе, которая рождается из ран, придет конец – однажды Низон попадет в список запрещенных авторов. Никто не сможет защитить его, ссылаясь на художественный характер его творчества, поскольку похоть, пьянство, высокомерие, как и оскорбления, насилие, так же как грубость или пренебрежение собственными детьми, – автобиографичны. «Писать жизнь» – как он сам это называет в том смысле, что жизнь полностью подчинена письму, а письмо полностью и, возможно, неразрывно проистекает из жизни, из постоянной и настойчивой фиксации на бумаге, без которой оно бы не существовало.

«Он действительно был таким», – однажды сказала мне коллега, которая больше никогда не хотела бы сидеть рядом с ним; ее слова все еще звучат в моей памяти со всей их решимостью. В литературе все действительно так, как есть.

134

Несколько секунд завидного восторга – так я себе это представляю – не требуют ни зрителей, ни партнера. Достаточно доски и тех никогда не одинаковых волн на море, с которыми они танцуют, сквозь которые скользят и благодаря которым – это всегда самый невероятный момент – несутся вперед, как снаряд, летят по волнам, прежде чем оказываются под ними погребенными. Когда они, уставшие, выходят из воды, я понимаю блаженство на их лицах. Мой муж пытался удержаться на тренажере – доске на ролике – и в итоге только снял смешные домашние видео, как те, что иногда показывают поздно ночью на частных телеканалах: папа падает на задницу. Должно быть, это вызывает зависимость. Будь у меня бы выбор, я бы предпочла это ощущение любому другому.

* * *

Ситуация в мире настолько угрожающая, что одна немка и иранка видит сон, в котором сидит на банкете недалеко от Барака Обамы, точнее, за соседним столом. Она борется с собой, решая, стоит ли к нему обратиться, позвать его, схватить за руки: «Сделайте что-нибудь, вы должны снова вступить в борьбу, и немедленно! Больше некому объединить и мобилизовать другую половину Америки. Вы должны стать активистом, лидером оппозиции и на следующих выборах снова стать президентом, другого выхода нет!» При этом она упрекает его за то, что он ничего не сделал в Сирии, ничего не сделал в Ираке, ничего не сделал в Египте, Ливии, Саудовской Аравии, Палестине, Афганистане, ничего не сделал в Йемене, даже против Гуантанамо не выступил. А ведь она верила его обещаниям – и теперь ожидает спасения мира именно от него? Ближний Восток только начинает понимать, что Запад был не так уж плох, когда он еще существовал. Она наблюдает за Обамой – он кажется напряженным, не сосредоточенным на происходящем, без обычной улыбки, его мысли где-то далеко. Во сне он размышляет о том же, о чем и она.

135

Вдруг мать становится строгой, в ее голосе звучит непривычный властный тон: «Если ты не…» – намек на лишение любви. Отец пытается сгладить ситуацию, не хочет идти наперекор матери, но в то же время стремится защитить сына, утешить его и обнять. У сына снова болит грудь, и он не хочет продолжать поездку. Мать, хотя никогда в этом не признается, беспокоит чертово чувство долга, для нее даже отпуск – это обязанность, но для ребенка же нет! Она преподносит свою угрозу как педагогический прием, мол, порой нужно стиснуть зубы и идти к цели; в горах ведь нельзя вызвать такси, если что-то заболит. Он должен хотя бы попытаться, иначе его никогда больше не возьмут с собой в поездку. Пусть вспомнит, как научился кататься на лыжах! Пусть вспомнит, как стоял в слезах на вершине склона и с какой радостью спустился вниз! Отец сочувствует сыну, который больше не хочет подчиняться воле матери. Разве не должно быть наоборот: отец – строгий судья и добрая мать? Как бы то ни было, только вместе они оба составляют единое целое – если, конечно, сам Бог не сотворен по образу и подобию нашего скудного понимания.

* * *

Последняя минута, добавочное время уже почти закончилось, навес на скорости, нападающий бросается вперед и головой отправляет мяч под перекладину. В гостиничном номере отец и сын кричат от радости одновременно с пятьюдесятью тысячами зрителей на стадионе. Спасение от вылета еще не гарантировано, три очка, благодаря которым у них остается надежда.

– Какие только чудеса не случаются, – бормочет отец.

– Просто невероятно! – вторит сын, разрывая объятия.

Когда они снова смотрят на экран ноутбука, камера показывает крупным планом арбитра, а тридцать секунд спустя появляется знак видеоповтора. Пока арбитр идет к боковой линии, я уже знаю, что и эта надежда умрет.

Ни один роман нашего времени, ни один фильм, ни один спектакль не могут вызвать таких страстей и эмоциональных качелей, которые так часто случаются в жизни, – восторг и разрушение, ликование и слезы в течение одной минуты. И это при том, что оба находятся за две тысячи километров и никакая аура не помогает. На экране ноутбука даже «Фауст» из «Фольксбюне» показался бы просто тенью, и я никогда не вскакивала с дивана из-за стихотворения. Почему я утверждаю, что искусство реальнее жизни, если даже во время трансляции футбольного матча происходит гораздо больше?

136

Интересно, ощущают ли рабочие на плантациях выходные физически, как туристы, которые неделю катались на велосипедах? Ощущают ли их мышцы такое же приятное утомление, и кажется ли им сон на поролоновом матрасе в тесной убогой квартирке на окраине города, где спят еще десять человек, таким же чудесным, как в отеле на берегу моря? Можно ли сравнивать и такое, а не только рождение, смерть, любовь к родителям, партнеру, ребенку? Ты задаешься этими вопросами, а не они. Вспоминается дневник Симоны Вейль времен ее работы на фабрике, где она описывала, что рабочие не могут за выходные дни полностью восстановить силы, чтобы преодолеть статус рабочих. Таким образом, к их несчастью добавляется еще одно: они не могут в полной мере выразить свое несчастье.

Служащие могут быть авторами, несмотря на свою работу. Но вряд ли кто-то создаст великие произведения, если днем его тело надрывается. Вечером мне было трудно сосредоточиться; сначала я что-то ела, обычно слишком много из-за сильного голода, потом с трудом записывала какие-то мысли, которые потом собиралась развить, ложилась в кровать, чтобы хоть немного почитать, и засыпала уже на первой странице. Только сегодня, когда мы отдыхаем, я переписываю свои заметки. Рабочие, вероятно, нашли бы занятие поважнее.

137

Секунды после пробуждения в незнакомой комнате, до того как осознаешь, где находишься. Как будто паришь в воздухе, даже летишь и можешь выбрать, куда приземлишься, – как, стоя перед книжным шкафом, можешь выбрать, что бы взять. Перед шкафом это не было бы иллюзией.

* * *

Самое отталкивающее в Лиссабоне – это, как ни странно, статуя Фернандо Пессоа: на скамейке перед его любимым кафе, которое теперь слишком гламурное, чтобы туда ходили местные жители. Пессоа сидит там, худой и потерянный, опершись головой на локоть, а рядом свободное место, на которое садятся туристы или шутники и, обняв поэта свободной рукой, позируют для селфи. Возможно, они знают только то, что Пессоа был поэтом, очень португальским поэтом, а значит, каким-то меланхоличным, но едва ли они знают, что он написал, а если и знают, то только из путеводителя – так я себе представляю в своей уже привычной ограниченности. Ведь тот, кто когда-либо читал книгу Пессоа, не станет садиться рядом с ним с мороженым или пивом, не будет корчить рожи, обнимать его или поднимать два пальца в знак победы, как будто одержал над ним верх.

«Человек не должен видеть свое лицо. Это – самое страшное» [57], предупреждал Пессоа. Природой человеку не дано видеть себя, как и смотреть в свои собственные глаза. Единственным местом, где он мог разглядеть себя, были воды рек и озер. Позу, которую он при этом должен был принять, Пессоа называл символической: человек должен был склониться, согнуться, чтобы совершить позорный поступок – взглянуть на собственное лицо.

Стать брендом, символом города, страны, культуры, вероятно, еще хуже, чем потерпеть неудачу, потому что тебя уже не могут «открыть», найти заново, ты просто закончен, превращен в памятник, а значит, всего лишь в камень, на который по ночам мочатся подвыпившие туристы, распевая футбольные гимны. Вид Пессоа с позирующими туристами, не имеющими о нем ни малейшего представления, вызывает физическую боль, сужает сосуды вокруг сердца, как объяснил врач любовную болезнь, заставляет их сокращаться, вызывая чувство удушья. Но быть может, именно такой памятник подходит Пессоа, потому что подчеркивает его подавленность рядом с другими людьми. «Не верю, – писал он, – что мне могут посочувствовать, потому что, физически неуклюжий и нелепый, я еще не достиг ни той степени подавленности, которая вызывает сочувствие, ни той симпатии, что возникает, даже когда она не заслуженна; и то во мне, что заслуживает сострадания, не может его получить, потому что никогда не бывает сострадания к тем, у кого искалечен дух».

Европа, которую описывает Пауль Низон, мифические места современной литературы, исчезла. Теперь их нужно искать в других местах, дальше на восток или юг. Фраза вроде «Прими меня, приведи меня к свету» сегодня звучала бы смехотворно в Париже, Вене, Риме, Праге, Кракове, Лиссабоне. Образы городов, которые еще в семидесятых годах приносили огромные литературные плоды, теперь утратили свое значение. Париж, Вена, Рим, Прага, Краков, Лиссабон стали непривлекательными под грузом множества взглядов. Разве что в музеях и церквях можно найти что-то неожиданное, и то лишь на третий, четвертый, пятый взгляд. Какой смысл посещать места, которые кажутся населенными исключительно туристами, когда сами эти туристы и обслуживающий персонал одинаковы в Париже, Вене, Риме, Праге, Кракове, Лиссабоне? «Становятся ли эти города музеями самих себя, неспособными к самообновлению, унифицированными? – спрашивал Низон еще в 1973 году. – Неужели мы, в сущности, блуждаем в Лондоне и Париже, цепляясь за обращенные назад воспоминания? Разве Лондон привлекателен только в своем состоянии тотальной распродажи, процессе ликвидации всей былой имперской славы? Любим ли мы эти города уже как антиквариат? У них нет будущего, потому что система, которая управляет этими городами, не имеет подлинного будущего?»

Больше тайн, чем в Лиссабоне, мы нашли в этом унылом городишке, где в полдень сели на поезд, в его тихих, прямых улицах, где каждое проезжающее авто становилось событием, потому что ты задаешься вопросом: кто эти люди, которые сидят внутри, чем они живут, что их сюда привело? Возьмем, к примеру, ту элегантную женщину с двумя детьми на заднем сиденье или того художника на «жуке», который, кажется, просто едет и едет по Португалии. В единственном ресторане было только одно блюдо, и нам подали одну порцию на троих – больше заказывать не нужно, сказал хозяин. Аромат был настолько необычен, что мы решили не представлять, что смешано в этом рагу. Даже мой сын доел свою порцию и заявил, что ему понравилось.

И вот еще двое гостей, которые поставили на стол три бутылки вина, намереваясь их выпить, – одну белого, две красного, ведь день был еще долгий. Не сказав ни слова. И именно поэтому их историю стоило бы рассказать. Был ли повод для празднования или поминовения? Какой именно? И где, черт возьми, хозяин научился такому идеальному английскому? Включая вино, минералку, лимонад и кофе, он насчитал нам всего девять евро – ведь мы заказали всего одну порцию, а напитки были включены в обеденное меню. На нем был пожелтевший халат, лицо изборождено морщинами, как у сельского рабочего. Там, где ты ничего не понимаешь, становится интересно. «До встречи», – попрощался хозяин. Да, увидимся.

138

После шлагбаума машина делает круг по безлюдному парку, потом проезжает через такие же безлюдные дворы. Вы выходите из машины и идете мимо салютующих охранников в один из двух лифтов, где лифтер весь день напролет ничего не делает – только нажимает нужную кнопку для редких гостей. Молча следуете за священником через один зал за другим, которые, как и дворы, похоже, не имеют другой цели, кроме как удлинить путь, создать перспективу, как на картине эпохи Возрождения или в барочных церквях, таких как иезуитская церковь Иль-Джезу, где открытие перспективы использовали для того, чтобы придать потолку пространственную глубину небес, на которые возносится Иисус. Путь к папе тоже создает иллюзию – настолько длинным он кажется – на машине, потом пешком… да и здание не может быть настолько длинным. Он должен быть далеко, далеко, отстранен, возвышен, и каждый посетитель чувствует себя маленьким.

Перед библиотекой вас встречает мужчина, на котором фиолетовая перевязь, указывающая на высокий сан, – скорее всего, архиепископ. Ждете, пока раздастся тихий звонок, а после него снова ждете. Наступает время для легкой беседы с секретарем, который, чтобы скрасить ожидание, рутинно рассказывает анекдоты из повседневной жизни папы. Раздается второй звонок, распахиваются массивные двустворчатые двери, и вы в строго установленном порядке входите в библиотеку, посреди которой стоит старик в белом, немного ниже ростом, чем вы ожидали, и уже немного согнувшийся.

Он улыбается вам, старается быть дружелюбным, и все же – это ваша первая мысль – он не может пробиться сквозь форму, форма настолько мощна: парк, дворы и таинственные залы, вековые ритуалы и установленные жесты, точно выверенные, несмотря на всю простоту, но элегантные рясы из давно минувших времен – только лифтеры носили обычные костюмы. Он исчезает за этой формой, не проявляя никакой индивидуальности. Ты не знаешь, кто он на самом деле, не можешь его понять, несмотря на то что он старается показать себя, проявиться через приглашающие жесты, через кивки, подчеркивающие, что он тоже всего лишь человек, «не бойтесь». Но это абсурдно, невозможно, ведь все на пути сюда было устроено так, чтобы вселить в вас страх, и страх побеждает.

Никто из вас пятерых не может связать ни слова; вероятно, остальные тоже заранее подготовили речь, которую собирались сказать, и даже он, папа, даже если он просто желает вам доброго дня, да еще и на немецком, чтобы вы чувствовали себя как дома (дома! здесь!), говорит, как на сцене, и чем тише он говорит, тем значительнее звучат его слова. Пока он пожимает руки двум гостям перед вами (сколько рук он пожимает за день?), он выглядит еще более согнутым, его дружелюбие уже кажется напряженным. У тебя создается впечатление, что он предпочел бы сам выйти на улицу и присоединиться к вам, пройдя мимо кардиналов, секретарей, охранников и слуг. «Что за показуха!» – думаешь ты, и что в итоге все довольно просто, почти приятно обыденно, и сколько всего сплетен о Ватикане рассказывают, откуда им и не взяться, если там не живут боги.

Прежде чем наступает твоя очередь выйти вперед, стоящий рядом с папой священник, который переводит, подает тебе знак приготовиться, чтобы не возникло ни секунды задержки. В рамках возможного, в течение короткого времени, которое он тебе уделяет, – ваш разговор длится не дольше минуты, максимум двух, – кажется, что папа действительно проявляет любопытство к тому, кто ты такая – ученый и философ! Кто-то, очевидно, уже рассказал ему о тебе, потому что он упоминает твою книгу еще до того, как ты ее вручишь; если бы разговор продлился дольше, если бы вы могли присесть, твоя робость, возможно, постепенно рассеялась бы, вопросов у тебя достаточно. Уже почти исчезла тщательно созданная аура, когда вдруг, словно удар, тебя поражают его слова – глядя тебе прямо в глаза, вновь переходя на немецкий, папа говорит, и это звучит серьезно: «Молитесь за меня». Кажется, с этого момента ты несешь его бремя вместе с ним, как будто он отвечает за людей, а ты – за него.

Позже ты осознаешь, и другие подтвердят, что это довольно обычная фраза, он говорит ее не всем, но некоторым, говорил это верующим на площади Святого Петра после своего избрания. Ты не единственная, кого он попросил за него молиться, – слава Богу, он не возложил эту ответственность только на тебя, ведь груз ее был бы слишком тяжелым. Но сейчас ты об этом не думаешь, ты не была готова к этой фразе и воспринимаешь ее как спонтанную просьбу, предназначенную только тебе из всех верующих – а ведь ты даже не являешься одной из них, – воспринимаешь как просьбу, ради которой он даже перешел на твой язык: «Молитесь за меня».

Ты несешь с собой не только эти слова, но и испанскую интонацию, почти мольбу, через все залы, дворы, парк. Снаружи ты сразу отделяешься от делегации – у тебя нет желания следовать программе – и направляешься прямиком в город, захваченный теми же туристами, которых ты вчера оставила в Лиссабоне, только теперь идешь босиком, как нищий монах, – туфли, которые ты купила для встречи с папой, жмут. Ты находишь убежище в храмах, перед старыми картинами или в книжных магазинах, как всегда, когда настоящее превращается в музей. В церкви Иль-Джезу ты молишься за папу, ведь он, в конце концов, иезуит.

139

Вернувшись в Кёльн, не захожу в привычные заведения около дома, чтобы пообедать супом, бюреком или лахмаджуном. Рестораны открыты, там есть посетители, но мне кажется неуместным есть на виду у поваров и официантов, которые, возможно, постятся, а возможно, и нет. Впрочем, они наверняка радуются каждому клиенту.

140

Быть может, гнев иудеев на Иисуса имеет свое оправдание – попробуй поставить себя на их место. Он милосерден ко всем, даже к мытарям, что вызывает восхищение его последователей – какой же он необыкновенный человек! Но на своих близких ему плевать, более того, он прямым текстом заявляет: не заботьтесь о своих родителях, о предках, об обычаях и традициях, оторвитесь от родственников, соседей, друзей детства, все должны быть вам равны – значит, ближние для него ничего не значат. Найдется ли в Евангелии хоть одно доброе слово о Марии, сошедшее с его уст? А об Иосифе? О соседях в Назарете, о людях в Иерусалиме, о его собственном народе, который вынужден жить под гнетом? Не «почитай отца и мать», а «кто любит отца или мать более, нежели меня, недостоин меня». Следовательно, кто любит сына или дочь более всего, также недостоин, но Мессия, конечно, не думает о собственных детях. Естественно, любовь к врагам вызывает у ближних негодование; я бы тоже негодовала, если бы мой сын оставил меня умирать в одиночестве, чтобы помогать беженцам в Греции, или просто сдал меня в дом престарелых.

Иисус пришел, чтобы «разделить человека с отцом его, дочь с матерью ее, невестку со свекровью ее» – однако эти строки из Нагорной проповеди никогда не разбирались на уроках религии. Их объяснить гораздо сложнее, чем явно метафорический, возможно, символический меч. Легко быть добрым к незнакомцам, которые будут благодарны, которые с тобой никак не связаны и с которыми у тебя нет общей истории, полной противоречий. Но больно день за днем наблюдать, как беспомощные родители, ворчащий муж, перегруженные братья и сестры чахнут – и при этом они еще и в плохом настроении. До чего же ничтожны заботы детей! Тилли Олсен однажды заметила, что почти все выдающиеся писательницы двадцатого века были бездетны; сама она, мать четверых детей, написала свои первые рассказы после пятидесяти лет. «Я стою здесь и глажу» – так начиналось ее первое опубликованное произведение. «И враги человеку – домашние его». Иисус не хотел увядать и не хотел умалять себя, поэтому предпочитает любовь к человечеству в целом.

Я снова была жестокой, как и во время последнего разговора, причем так, что все слышали, – я сорвалась, совершила ошибку, я не такая и не хочу, чтобы меня такой видели. Случившееся будет меня тяготить и, быть может, станет еще одной причиной для отъезда, быть может, снова в Афганистан – один швейцарский журнал уже предложил мне поездку и хорошо платит. В утрате собственной значимости высокомерие всегда достигает своего апогея.

141

Поскольку у меня нет ни времени, ни желания рассказывать каждому по отдельности, я копирую заметку о встрече с папой в письмо и отправляю друзьям и родственникам. Думаю о том, что письменность – это не только экономия времени, но и самая ранняя форма сокращения и умножения информации; в конце концов, задолго до изобретения печатного станка письма можно было многократно перечитывать, передавать, переписывать и хранить. Авторы – ленивые рассказчики.

* * *

В ответном письме Оффенбах замечает, что аудиенция у папы все же стоила того. Да, если так смотреть: два дня, перелеты, ожидание, ненужные разговоры, новый гардероб, обязательный ужин у посла, все эти расходы (и не только мои, а всей делегации, ведь меня бы не пригласили отдельно), задержка сначала в Лиссабоне, а потом еще более неприятная при вылете из Рима – и все это ради двух минут, как я жалуюсь в ответ: сколько труда ради простого рукопожатия! Нет, уточняет Оффенбах во втором письме, две минуты не стоили бы всей поездки; поездка окупилась благодаря тексту, который из нее родился. Да, если так смотреть, то тогда оправдались бы и другие катастрофы: любовные ссоры, строгие воспитатели, меланхолия Пессоа, целые войны, революции и даже Холокост, потому что из всего этого родилась литература, которая останется на все времена.

Но разве мы не должны стремиться к миру, в котором не происходит ничего достойного упоминания? Письмо уже отправлено, и тут мне вспоминается поэма Анны Ахматовой о том, как ее героиня ждала допуска в ленинградскую тюрьму, где был заключен ее сын. Женщина, стоящая перед ней в очереди, – тоже мать, чей сын был арестован, – спросила: «А это вы можете описать?» – «Могу», – ответила героиня, и женщина посмотрела на нее с восхищением, а может, и благодарностью.

Но это была Ахматова, и это было при Сталине.

142

Как и каждый год в это время, овцы пасутся на берегу Рейна, сопровождаемые своим пастухом с пастушьей собакой, пастушьим посохом и пастушьей шляпой. Не только дети, но и взрослые с удивлением или даже с умилением останавливаются у проволочного забора, который пастух передвигает день за днем, пока вся лужайка не будет ощипана. Это занимает около недели, и за эту неделю идиллия почти доходит до самого собора. Протесты фермеров, монахини или группа беженцев из бедных стран также выглядят в центре города чем-то неуместным, но стадо овец кажется еще более далеким от этого места и времени. И ягнята – «Такие милые!», – раздается вновь и вновь.

– Что будет с ягнятами? – спрашивает мой сын, явно подозревающий, что за этой идиллией скрывается что-то большее.

– Ничего, – отвечает пастух и недовольно качает головой.

Овец в Германии теперь разводят почти исключительно для ухода за ландшафтом, и государство платит за каждую ощипанную лужайку. Даже шерсть, которую пастух состригает, не приносит прибыли – бóльшую часть он просто выбрасывает.

Только теперь, когда мясо привозят с другого конца света, стадо овец действительно стало идиллией, символом разрушения природы.

* * *

Ты спала одна на верхнем этаже, когда дом наполовину обрушился. Недалеко от матраса пол провалился, просто исчез. Повсюду валялись обломки крыши, которой тоже осталась только половина, во тьме клубилась пыль. Снизу кричали какие-то люди, которых ты знала, но уже не помнишь, кто это был: «Спускайся быстрее! Давай, выходи скорее!» Ты схватила ноутбук, который лежал рядом с матрасом, но почему-то не зарядку, хотя могла бы просто выдернуть ее из розетки – если, конечно, она еще была. По дороге вниз ты размышляла, где теперь достать новую зарядку и насколько хватит батареи. По лестнице еще можно было пройти, возможно, ты даже спрыгнула, но в любом случае успела выбраться на улицу вовремя, с ноутбуком в руках.

Сон довольно легко интерпретировать, особенно после вчерашнего грустного разговора, растерянности. Тем не менее он не выходит у тебя из головы. Записываешься на прием к психотерапевту, впервые записываешь себя, а не кого-то другого. Не для лечения, как ты подчеркиваешь, а чтобы кто-то взглянул на тебя со стороны. Недостаточно просто черпать знания из книг. «Соотнести ближний план с дальним, – так формулирует задачу терапевт, – то есть использовать другой объектив». Даниэль бы сказал, что в фотографии это не нужно, и с художественной точки зрения он, конечно, прав. Но ты застряла в жизни и не можешь из нее вырваться.

143

Навещаю сестру – хочу извиниться за обидные слова, которые ей наговорила. Узнаю, что ее дочь уже целый месяц соблюдает пост. Это ее собственное решение, она не присоединилась ни к какой группе или общине, у нее нет друзей, которые поступают так же, и уж тем более она не вращается в религиозной среде. Лишь один однокурсник, который, кажется, немного влюблен в нее, тоже постится и теперь в восторге от того, что девушка оказалась благочестивой мусульманкой – ведь по ней этого не скажешь. Но взаимности он все равно не дождется.

– Как ты к этому пришла? – спрашиваю я.

Ее мотивы – трудно связать это слово с ней, ведь для меня, тети, она все еще ребенок, но другого слова не подберу: ее мотивы духовные. Она хочет выразить свою благодарность – благодарность за жизнь, за столько блага. Теперь, когда она от чего-то отказывается, она ощущает только богатство. Никогда прежде она не чувствовала себя ближе к самой себе, и, вопреки опасениям, отказ дается ей легко; голод начинает беспокоить только к вечеру, когда его уже успокаивает предвкушение предстоящей трапезы. Она также физически ощущает что-то вроде очищения, никогда не испытываемую ранее остроту восприятия, усиленное внимание к другим и к природе. Теперь даже ее немецкие подруги договариваются о совместном разговении, болтают ночи напролет и в знак солидарности завтракают с ней в три часа утра. Ее лицо светится изнутри, это видно.

То, что она говорит об исламе – о возможности ощутить Бога, о равенстве людей, о милосердии, которое стоит выше всех законов, о принятии других религий, – похоже на цитаты из суфийских книг, однако она не читала ни одну из них, только сейчас начала интересоваться. Ее знания ограничиваются основами, она даже не освоила ритуалы. Она сама говорит, что переняла такое отношение от матери и бабушки. Очевидно, из него естественным образом вытекает все остальное. Иногда через одно поколение. Я думала, что все идет от внешнего к внутреннему, от формы, которая варьируется в зависимости от традиций, к сути. Но у племянницы получилось наоборот, и оказывается, что так тоже можно. Я также считала, что религия заканчивается на втором поколении, но, возможно, она просто перепрыгивает через нас. К счастью, платье племянницы такое же короткое, как всегда, и она остается примером того, что Бог любит красоту.

Сестра говорит, что мне следует отправиться в Афганистан, а об отце она позаботится сама. Теперь, когда мама умерла, сестра становится все больше похожа на нее.

144

Забрав отца из аэропорта, показываю ему проект маминой могилы, в которой однажды будем покоиться мы все. Отец недоволен, да и само понятие удовлетворенности, похоже, вообще не предусмотрено в его шкале эмоций. Он просит сделать ему одолжение и съездить в Висбаден, чтобы посмотреть на могилу доктора такого-то, которая, по его словам, выглядит по-настоящему восточной, то есть красивой. Нашу он считает слишком простой и к тому же хотел бы увидеть на своем надгробии стихи.

– Это само по себе противоречие, – отвечаю я, раздражаясь.

– Почему?

– При всем уважении, свое собственное надгробие вы увидеть не сможете, папа. Кроме того, семейное захоронение принадлежит не только вам; здесь будут похоронены наши дети и внуки. Если повезет, через сто-двести лет, когда мы станем лишь двумя именами из списка на камне, перед могилой будут стоять наши потомки и оплакивать своих родителей. Мы должны, так сказать, предвосхитить вкус, взгляды и реальность будущих поколений, поэтому пышные украшения здесь неуместны. Чтобы оставаться верным принципам иранского оформления, нужно их переосмыслить.

У отца не находится возражений – редкий случай! – и я добавляю, что цветочные орнаменты, когда только появились, тоже вызывали недоумение; искусство, серьезное искусство – это окно, которое открывается из настоящего в будущее для зрителя, слушателя или читателя. И поскольку отец, к моему удивлению, продолжает слушать, я продолжаю говорить: слово детей, которые будут жить с этой могилой гораздо дольше, должно даже иметь больший вес, чем слово родителей. Отец по-прежнему молчит, и мне тоже больше нечего сказать.

Отец не отмахивается от моей эстетической теории, но утверждает, что могила доктора такого-то вовсе не старомодная.

– Просто съезди и посмотри на нее, – говорит он.

– У меня нет времени, чтобы поехать в Висбаден! – восклицаю я и привожу последний аргумент: – Мой муж, скорее всего, не будет похоронен в этой могиле, но все равно считает проект замечательным.

Я понимаю, что на самом деле отцу это оформление не то чтобы не нравится, он просто придирается из принципа. Вероятно, он ожидал чего-то гораздо худшего, и чем дольше он рассматривает проект, тем больше понимает его смысл: кладония звездчатая, которая меняет цвет в зависимости от времени года и даже цветет летом, а над ней – светлый, приветливый камень, на котором только фамилия и фраза: «Мы принадлежим Аллаху и к Нему вернемся».

– Вы все равно сделаете по-своему, – соглашается он на время.

145

Подчас самая простая фраза может стать спасением – так в старые времена люди молились на четках или записывали мудрые изречения в альбомы. Сегодня утром, стоя под душем, я подумала о том, что одно из самых мудрых решений прошлого года, за которым обрушились две из четырех стен моего земного существования, касалось одной из самых прозаичных вещей. Следуя совету экспертов, я решила регулярно менять пароль на ноутбуке и, поддавшись внезапному порыву – скорее всего, связанному с тем, что в тот момент я размышляла о неизбежных изменениях, с которыми мне предстояло столкнуться, – ввела в качестве нового пароля строку из самого цитируемого и самого популярного в Германии стихотворения XX века. С тех пор каждый раз, открывая ноутбук, я напоминаю себе: «Ступенька за ступенькой, без печали» [58].

Есть много произведений Гессе, которые я хотела бы перечитать (если бы я продолжала следовать алфавиту, то перед буквой H притворилась бы, что, в отличие от остальных немцев, не знакома с его творчеством), например длинную заметку – в моей памяти она кажется почти целой книгой – о его брате Гансе, который покончил с собой. Текст сохранился среди его посмертных записок. Гессе написал его как будто между делом и разослал друзьям и родственникам, чтобы не рассказывать о смерти Ганса каждому отдельно. Эту заметку не обсуждали ни в одной газете, и все же она стала одним из самых прекрасных произведений немецкой литературы – более нежная, чем моя надгробная речь, которой я так горжусь, с наблюдениями, которые кажутся менее значительными, чем мои анекдоты, но на самом деле имеют гораздо большее значение, с амбивалентностью, слабостями, отчуждением, непониманием и собственной виной.

Я почти не помню жизненной истории Ганса, но помню стыд за то, что не уделила ему достаточно внимания, не оценила по достоинству. Это было связано и с известностью Гессе, его художественной натурой и нарциссизмом. Тем не менее стихотворение «Ступени» я мысленно относила к разряду наставлений. Означает ли это, что стихотворение что-то теряет? Уже год оно поддерживает меня и вдохновляет на новые начинания каждый раз, когда меня охватывает страх; мне достаточно открыть ноутбук, чтобы почувствовать желание вступить в новые связи с миром – с мужеством и без сожалений. Поэтому я не последовала совету экспертов регулярно менять пароль. Гессе остается.

146

Некое отчуждение – подобное тому, которое ощущаешь несколько секунд после пробуждения, – приходит к тебе в бассейне, когда, проплыв двадцать дорожек, ты оглядываешься вокруг, все еще задыхаясь, словно впервые осознаешь окружающий мир. Под водой ты видела людей смутно, их движения были замедленными, а они сами – как будто обезглавленными, хотя тела продолжали существовать. В те короткие моменты, когда ты выныривала на поверхность, вода затуманивала взгляд – если, конечно, ты вообще открывала глаза. Пока тело, подобно насосу, повторяло одни и те же движения, мысли твои уплывали куда-то вдаль. И вот, проплыв тысячу метров, ты больше не поворачиваешься, чтобы оттолкнуться ногами от стенки и плыть дальше, а хватаешься за край бассейна. Внезапно ты слышишь громкие крики детей, удивляешься шумным подросткам, которые болтают ногами в воде, пугаешься от неожиданной «бомбочки» и снова осознаешь, где находишься, а именно – на земле, в мире, где ты лишь временный гость.

147

Чтобы объяснить ребенку или подростку, что он испытает, впервые оказавшись на современной опере, можно сказать примерно следующее:

– Представь себе темное помещение. Потом там появится освещение, но слабое. В этой комнате стоит конструкция из металлических прутьев, между которыми движутся четыре фигуры в черном. Вскоре мы поймем, что это женщины. Звуки, которые ты слышишь, совсем не похожи на обычную музыку. Они скорее напоминают помехи, что слышишь, когда настраиваешь старое радио, или скрежет металла по металлу. Иногда слышится свист, как будто включается труба, и иногда человеческие голоса, но они настолько искажены, что утратили всю теплоту.

Через некоторое время ты замечаешь, что женщины используют смычки, как у скрипки, но по чему же они водят? Сначала можно подумать, что звуки исходят от записи, но потом понимаешь, что сам металлический каркас – это инструмент, на котором играют женщины. Музыка ли это? Ни гармонии, ни ритма, ни четкой структуры…

Прикрывая экран рукой, смотрю на телефон, чтобы проверить время, и поражаюсь тому, что…

– Это сложно назвать оперой – музыкальный спектакль, инсталляция…

…в общем, что это представление уже почти подошло к концу, время пролетело почти незаметно.

– В том, что ты видел и слышал, нет однозначного смысла. Представь, что ты на час оказался в другом пространстве, вне привычного мира и координат. Конечно, ты ничего не понимаешь, откуда бы? Просто представь, что ты там, и наблюдай за тем, что происходит вокруг.

– Может, каждый увидит что-то свое, – говорит мой сын.

– Да, конечно, – отвечаю я. – Смысл приходит изнутри, а не снаружи. Возможно, это чем-то похоже на смерть.

148

Сон в поезде – это особый и в своей маловероятности еще более ценный подарок судьбы, особенно в те времена, когда по ночам трудно заснуть. Ты думаешь, что не сможешь заснуть из-за разнообразия звуков или из-за того, что сидишь в неудобной позе без возможности прислонить к чему-нибудь голову, – и вдруг проваливаешься в сон, как будто тебя выключили, – с открытым ртом, как обнаруживаешь каждый раз, когда первое объявление вскоре будит тебя: «Через несколько минут мы прибудем на станцию, здесь вы сможете сделать пересадку на…» Сон, если он вообще был, исчезает так же бесследно, как волны на берегу. Ты оглядываешься, чтобы проверить, не наблюдал ли кто-то за тобой, и извиняешься перед соседом, который реагирует с пониманием. Иногда немного слюны стекает из уголка рта, что особенно неприятно. Не решаешься спросить, не храпела ли ты. Однако ощущение свежести после сна стоит небольшой неловкости.

149

…

150

…

151

Я чувствую в моем мозгу

Разрыв – истлела нить.

И вот пытаюсь, шов за швом,

Края соединить [59].

152

…

153

Ты ощущаешь покой каждый раз, когда просыпаешься, хотя спишь не дольше часа в течение дня, вероятно, без сновидений, – ты ощущаешь покой, пока не вспоминаешь о кошмаре, в котором вы живете с прошлой недели.

154

Никто из вас не может позволить себе думать о чем-то другом, и уж тем более ты не можешь думать о писательстве. Просто не в состоянии.

155

…

156

По дороге в больницу проезжаешь мимо рынка. Пристегиваешь велосипед и неторопливо ходишь от одного прилавка к другому – может быть, найдется что-то на ужин или для перекуса в отделении интенсивной терапии. Среди домашнего песто и изысканного оливкового масла кто-то предлагает мыло из Алеппо. Алеппо. На мгновение ты снова возвращаешься в реальность.

* * *

Вхожу в комнату, где она лежит, словно на погребальном ложе, но не в кровати – на столе, длинном обеденном столе. Обстановка домашняя, хотя все вокруг кажется чужим. Белое полотно покрывает тело от ног до живота, лицо выглядит моложе, чем в последний раз, не молодым, но и не старческим. Остальные уже здесь: отец, две сестры, зять, даже тетя – все, кроме моего мужа. Обнаженный ребенок, почти младенец, ползет по белому полотну. Вдруг кажется, что женщина, которая еще недавно была моей матерью, превратилась в этого ребенка. Мать внезапно исчезает. Или этот ребенок вовсе не она?

Он похож на мою сестру на старых детских фотографиях. Я не знаю, кто этот ребенок, который ползет по столу и теперь приближается к месту, где сижу я. Ребенок – будь то мать, сестра или кто-то еще – хочет ко мне на руки. Радуюсь тому, что он меня узнает и доверяет мне. Ребенок ползет дальше, к моей сестре, которая сидит напротив, – значит, это не младенец. Неужели все-таки мама? Ясно одно: кем бы он ни был, он умрет. Настроение в комнате спокойное, пропитанное сдержанным отчаянием. Мы сидим вокруг ложа: отец, сестры, зять, тетя, свекор и свекровь – только моего мужа нет, а младенец ползет, ни к кому не стремясь, а потом ложится животом на белое полотно – обнаженный и недвижный.

Ты засыпаешь у кровати сына и видишь сон о матери, будто они – одно.

157

Несколько раз в день я сижу в комнате без окон и жду, пока меня впустят в помещение, которое кажется мне загробным миром, несмотря на то что находится оно на втором этаже. Обычно я жду в одиночестве, порой – вместе с родственником какого-нибудь другого пациента, но мы обмениваемся разве что короткими фразами: «Добрый день», «До свидания», «Удачи». Сегодня днем прямо перед открытой дверью, ведущей в коридор, стоит каталка, узкая каталка на колесах, такая, какие используют в скорой помощи. На ней – оранжевая подушка, пластиковая канистра с трубкой, синяя сумка и какой-то аппарат, видимо, дефибриллятор. Смотреть больно, тем более что сегодня ожидание затягивается на целую вечность, а медбрат все никак не приглашает меня внутрь; вспоминаю, что по громкой связи объявили о чрезвычайной ситуации и о том, что ожидание может затянуться минут на десять или двадцать, но я сижу здесь уже полчаса и вдруг слышу веселый, громкий женский голос, радостно восклицающий, – ушам своим не верю: «У меня аж сердце остановилось, когда я вас увидела!» Она говорит это в отделении интенсивной терапии, медсестра своим коллегам, которых я не вижу, где-то в коридоре или соседней комнате, больше я ничего не слышу.

158

Впервые возвращаюсь в свою книжную келью, пусть и ненадолго – не успею даже заварить чай. По крайней мере, привела в порядок рабочий стол, просмотрела почту, среди которой было уведомление от службы доставки. У соседа лежат дневники Жюльена Грина, полное восьмитомное издание, охватывающее период с 1926 года и почти до его смерти, о котором кто-то когда-то с восторгом рассказывал, теперь я снова об этом вспоминаю: «Самый длинный известный дневник в истории». Их заказал другой человек – не та я, какой я стала на 149-й день этого года.

Наверняка скоро я снова смогу связать эти две жизни воедино, должно лишь наступить «после», чтобы возникла связь с «до», и, возможно, однажды это станет единым континуумом. До вчерашнего дня все казалось просто ударом, реальностью, вытеснившей все остальное. Вчерашний день впервые напомнил мне о прежней жизни, когда я отправилась на пробежку вдоль Рейна. Женщина, присевшая рядом со своей собакой, чтобы научить ее не нападать на бегунов, бросила на меня самодовольный взгляд, словно ожидая признания за свои усилия. Я посмотрела мимо нее, раздраженная тем, что она просто не взяла собаку на поводок, если та не ладит с бегунами. Я ведь не тренировочный объект.

Надо продолжать, – произношу, как молитву, когда ничего другого не остается, – в алфавитном порядке. Надо продолжать в алфавитном порядке. Надо продолжать в алфавитном порядке.

159

Первый раз снова в обществе и, как назло, на похоронах в Альтенкирхене.

Церемония скромная: говорит только пастор, органистка играет, прихожане поют. Без излишеств, как у нас, вероятно, это более уместно. Когда человек доживает до такого преклонного возраста, как покойная, да еще последние годы страдает деменцией, у него уже нет друзей, никого из его поколения. Дети, которые сами уже стали бабушками и дедушками, приводят своих друзей, соседей и членов спортивного клуба. Пастору тоже нечего особо сказать, он, вероятно, никогда не знал усопшую лично или познакомился с ней уже тогда, когда она была не совсем собой – не той дамой с каштановыми волосами и доброй улыбкой, изображенной на фотографии, выставленной в траурном зале. Он подчеркивает ее роль матери, и справедливо, ведь она жила ради своей семьи, ради единства, которое достигло даже праправнуков. Кроме того, она увлекалась садоводством и много читала, особенно любила Хильду Домин, которая, в свою очередь, была редактором Нелли Закс (так возникают новые связи, потому что авторы, которых читаешь, читаются другими авторами, чьи читатели – как дальние родственники, которых встречаешь на похоронах). Таких матерей уже почти не осталось, говорит пастор без сожаления, чтобы никто не принял его за реакционера. Одна из песен невольно трогает меня, в припеве снова и снова говорится о поддержке Бога и о том, как все будет хорошо, хотя написана она в 1944 году Дитрихом Бонхеффером. Благочестивая песня, несмотря на упоминание Бога.

Чудесно силами добра укрыты,

Спокойно мы в грядущее глядим,

Бог среди нас и вечером и утром,

Мы каждый новый день встречаем с Ним [60].

Когда гроб опускают в могилу, я не выдерживаю и начинаю плакать, буквально падаю на колени, опираясь руками на сухую землю. Кто-то протягивает мне платок.

Немцы так себя не ведут.

* * *

Вернувшись в отделение интенсивной терапии, открываю последний том на последней странице, 1 июля 1998 года, за шесть недель до смерти Жюльена Грина. «То, что мне говорят о внешнем мире и что до меня доходит, кажется мне совершенно неинтересным, – пишет девяностосемилетний писатель (и я ощущаю то же самое и у постели своего сына, и в коридоре, и у сестринского поста, и на кухне, где сотрудники и посетители одеты в синие халаты, словно готовятся к космическому полету), – события происходят внутри» [61], для нас – в месте, которое называется «Станция 15а», с часами посещений с 17.00 до 19.00 ежедневно и по договоренности. Я начинаю читать восемь томов в обратном порядке – посмотрим, возможно, на это уйдут годы, и я достигну начала, только когда состарюсь. Не самое плохое, если кто-то идет тебе навстречу.

22 мая 1998 года: «С самого рождения мы живем с Незнакомцем. Нужно научиться ладить друг с другом и понимать друг друга, но это не всегда легко. Я не всегда понимаю себя».

160

И вот теперь он пугающе быстро превращается в себя прежнего. В новой палате окна можно открывать, и в обычном отделении даже разрешены цветы.

Вчера вечером, когда вы болтали о чемпионате мира по футболу и о том, когда снова пойдете есть чехло-кебаб, ты вдруг узнала его прежнего. В то же время еще свежо вспоминание о том, как он лежал среди всех этих мигающих, пикающих аппаратов, погребенный под трубками, с паникой в глазах, как раненый олененок. Вчера вечером произошло «до», и «сейчас» стало единым континуумом. А сегодня вы едва можете поверить в то, что случилось, ведь врачи больше не хмурятся, когда подходят к кровати сына, а медсестры провозглашают показатели – статистику, дозы лекарств, частоту пульса, как сводки о победах. Главное, чтобы друзья и родственники не поздравляли вас раньше времени. Вы смотрите друг на друга с недоверием, но благодарностью, радостью, но будто в оцепенении, все еще сомневаясь, не сон ли это. Быть может, реальностью были события до вчерашнего дня? Теперь вы боитесь спать, как раньше боялись просыпаться.

Книги придавали мне сил (хотя, конечно, читать я не могла), в особенности – один рассказ Клейста, хотя я, наверное, запомнила его не совсем верно. Мать, на которую напал медведь, защищает своего ребенка, закрывает собой, закрывает руками, головой, телом, пока медведь не отступает. Она позволяет зверю рвать себя сзади, сверху, с боков, не сопротивляясь, лишь бы только ребенок остался невредим. Даже в предсмертной агонии она продолжает его защищать. Вот только я не могу вспомнить, выживает ли ребенок, мать-то точно нет, но это не имеет особого значения.

Решаю проверить. Оказывается, что у Клейста это вовсе не медведь, а большой бешеный пес, который растерзал двоих детей. Мать с гневом и жаждой мести набрасывается на животное. Это совершенно другая история: «Женщина похоронила своих детей и через несколько дней, умерев от бешенства, была похоронена вместе с ними». Хорошо, что я запомнила неправильно, – иначе эта история не стала бы для меня поддержкой. Надо продолжать идти по алфавиту.

161

«Мама, еще кое-что», – пишет он в сообщении как раз тогда, когда я начинаю разбирать чемодан, который – кажется, прошла целая вечность, настолько растянулось время – простоял в коридоре двенадцать дней: «Пожалуйста, очень тебя прошу, запиши все, что с нами произошло, сделай это для меня, чтобы мы никогда не забыли, хорошо? Ты единственная, кто может сделать нам такой подарок». «Я писательница, – отвечаю я. – Моя работа заключается в том, чтобы записывать происходящее. Но я не могу написать о том, что случилось. Это слишком личное. Я ведь еще и мать». Жизнь продолжается, поэтому добавляю: «Если вдруг увидишь где-нибудь мой кошелек, дай знать, он мне срочно нужен».

Сын отвечает двумя сообщениями: «Я понимаю и все равно прошу тебя, потому что только ты можешь это сделать». «Нашелся». Потом приходит третье сообщение: «Ты не забудешь ужас, когда я снова увижу красоту». Это написал не он, подросток не может написать такое, сообщение звучит как зловещее пророчество, и все же оно отправлено с его номера. Неужели он действительно обладает такой проницательностью или эти слова ему продиктовала его набожная кузина, которая больше не выражает свою благодарность через пост? Я пропустила Курбан-байрам. «Давай поговорим об этом лично, – пишу я, оттягивая время и потому, что что-то столь тревожное не укладывается в короткое сообщение, и добавляю: – Приду раньше, ок?» «Ок».

В чемодане нахожу открытку с выставки Пауля Клее, о которой собиралась написать, прежде чем Бог нас прервал. Да, именно Бог – впервые в жизни я почувствовала, что во всем произошедшем виновна не просто судьба, а Бог, который в своей жестокости может одним вздохом разрушить город или уничтожить семью. В законе нет пункта о том, что с детьми может случиться несчастье, а если оно все же случится, то я беру на себя право восстать. Иисус говорит: «Отрекись от своих родителей», но даже он не требует отказываться от детей ради него. Теперь я понимаю, почему в траурном зале у меня потекли слезы именно на словах Бонхеффера о завтрашнем дне и почему я упала: потому что Бог не был с нами в каждый новый день.

Разве в этом ужас не кроется? Никто не имеет права терять уверенность, если даже Бонхеффер сохранил ее в концлагере. Из его биографии я узнала, что на самом деле этот припев – не привет вовсе, а последняя строфа, которую превратили в припев лишь в музыкальной обработке, и с тех пор ее бесконечно цитируют, вырывая из контекста. Строки из «Во власти добрых дел» нагло цитировались даже в некрологе судьи СС Отто Торбека, который приговорил Бонхеффера к смерти. Шесть предыдущих строф – это всего лишь призыв, в котором Бог даже не упоминается.

Все образы и мысли с выставки Клее, которую мы посетили не более двух недель назад, стерты из памяти. Я даже не помню, почему купила именно эту открытку, что именно в этой картине – «Город, увенчанный храмом» – произвело на меня впечатление. В тот день, да и накануне вечером, я была на редкость воодушевлена, возможно, причина крылась в нем, построенном на горе городе, европейском городе (хотя Клее нарисовал его, вдохновленный перспективой и яркими красками своей поездки в Тунис) с двускатными крышами. Он кажется благословенным местом в своей разнородности, особенно из-за желтого света над самым высоким зданием, которое не церковь. «Бога, который есть, не существует», – писал Бонхеффер. В этом городе вообще нет церквей, только маленькие дома, хаотично жмущиеся друг к другу, словно поддерживая. Возможно, именно поэтому там есть свет.

162

Оффенбах утверждал, что дневники Жюльена Грина изменились с тех пор, как тот задумал их публикацию. Сам Грин упоминает об этом после того, как прочитал книгу Оффенбаха в переводе на французский. Он восторженно хвалит Оффенбаха, этого читателя из Германии, молодого писателя, который видит в его произведении больше, чем сам автор: Оффенбах улавливает логику бессознательного, которая в романе интереснее любого плана.

Грин возражает только по одному пункту: нет, и еще раз нет, дневники не изменились. Он всегда писал их с осознанием того, что их будут читать другие, даже если эта аудитория будет ограниченной. Значит, они не личные? Грин тактично отвечает: литература не знает ничего личного, это было бы противоречием. Даже если пережитое в романах будет возвышено до неузнаваемости, автор, по крайней мере в дневниках, раскрывает то, что другие не расскажут даже лучшему другу.

Однако Грин делает одно исключение, начиная с первой записи от 9 апреля 1926 года: в опубликованной версии он убирает все, что касается личной жизни его близких. Отсюда и многочисленные пробелы. Отсюда же, как я предполагаю, его отстраненность и антибуржуазность – чтобы не приходилось учитывать слишком много других людей.

Мое «алфавитное» письмо в последнее время состояло почти из одних пробелов, и дело не только в нехватке времени. Напротив, в отделении интенсивной терапии у тебя столько же времени, сколько на войне, потому что бо`льшая часть участия и там и тут состоит из ожидания. Особенно ночью, когда не можешь уснуть. Грин попросил своего сына Эрика, чтобы тот сказал, если в своем дневнике он когда-нибудь напишет что-то злое о других. При этом ужасные вещи он писать мог, и в этом проявляется истинная англосаксонская тактичность: ужасные вещи, да, но не злые. Я тоже попрошу Оффенбаха проследить за тем, чтобы я не становилась злой. Ужасного достаточно и так.

Теперь, когда я неожиданно снова встретила Оффенбаха через Жюльена Грина, мне нужно упомянуть, что он хочет дочитать мой алфавит до конца, прежде чем умрет. Он выразился весьма недвусмысленно. Конечно, он почувствовал мое колебание, мою неуверенность, мои уклончивые ответы с 149-го дня. Необязательно обладать тактичностью Жюльена Грина, чтобы понять: бесконечно так продолжаться не может. В конце концов от этого года останутся только книги.

163

Умерла тетя, самая молодая из своего поколения, умерла последней из всех своих братьев и сестер. «Наконец-то», – невольно приходит каждому на ум. Страдания, уныние, отчаяние не входили в ее жизненные планы; она оставалась задорной и жизнерадостной почти до самого конца, как будто была девчонкой.

Последние почти сорок лет она жила одна в центре Тегерана, даже после того, как этот район давно перестал быть хорошим местом для проживания: муж ее умер вскоре после революции, оба сына эмигрировали в Америку, соседи один за другим разъехались или умерли, для нее это было одно и то же.

В последние годы она почти не могла передвигаться, измученная артрозом, но все равно всегда находила чем заняться. В возрасте восьмидесяти лет она освоила компьютер и регулярно писала под постами разбросанных по всему миру племянников и племянниц „I love you“.

Она практически оглохла, но делала вид, что все слышит. Когда это обнаруживалось, она смеялась своим девичьим смехом, но разговоры по телефону все равно теряли смысл, поэтому со временем звонки тоже прекратились. Этой зимой умерли последние две ее сестры, рядом с которыми она действительно чувствовала себя молодой. Де Голль, цитируемый Грином, сказал кому-то, кто недавно потерял брата: «Когда все из вашего поколения уйдут, вы увидите, как холодно станет!»

Однако умирать в одиночестве она не планировала, ей тяжело смириться с переменами, процесс затягивался, и сыновья из Америки поочередно прилетели в Тегеран, чтобы побыть с ней. Ты навестила ее в больнице, надеясь, что видишь ее в последний раз. Она тебя узнала, но, вероятно, вскоре забыла. Тем не менее прошло еще три месяца, прежде чем она скончалась. Много лет назад она рассказала тебе, что твоя мать плакала в послеродовой палате, потому что с рождением третьего ребенка учеба стала для нее окончательно невозможной. Тебе это показалось жестоким, но скорее напоминало подтрунивание между сестрами – как поставить подножку, обидевшись из-за какой-нибудь мелочи. Никто в вашей семье никогда не отличался особой чувствительностью, но тебя ее слова задели. Но все равно ты всегда оставалась у нее, когда приезжала в Тегеран, привозила с собой друзей и своего парня, первого, второго, пока наконец не представила третьего как жениха. В случае необходимости тетя раскладывала одеяла на полу, чтобы разместить всех, радовалась каждому гостю и охотно разговаривала с ними на английском. Она бы с удовольствием сопровождала тебя на интервью и в поездках, всегда оставаясь любопытной, как молодая девушка. К сожалению, к тому времени, когда состоялась твоя последняя поездка, она уже осознавала немногое.

164

Дни по-прежнему не знают, что такое рутина, толком не позволяют перевести дыхание, разве что на один вечер или ночь, а я продолжаю читать дневник Грина в обратном порядке, то и дело отвлекаясь на будничные дела и порой банальные волнения; я не скрываю, что прочитанное волнует меня не больше, чем самого Грина касаются последние новости. 10 мая 1997 года он пишет: «В гости пришел друг, он сказал, что во Франции проходят выборы. „Вот как!“», – отвечает Эрик, и я эхом повторяю: «Вот как!» Удивительное для меня самой безразличие к мыслям Грина связано не только с моей ситуацией, думаю я. Как мир теряет значение для старого человека, так и старый человек теряет значение для мира. Ему нет дела до мнений других, но он все равно комментирует каждую статью о себе. Он по-прежнему любит слушать музыку, но упоминает лишь те пластинки, которые ставит его сын. То же самое и с его немногочисленными чтениями – Евангелие от Марка, Гейне и глубоко почитаемый им Новалис. Один раз он цитирует Новалиса – «Посредством смерти редукция достигает своего совершенства» [62] – только для того, чтобы добавить, что точность и красота языка Новалиса делают любой комментарий излишним. Он находит утешение в вере в Иисуса Христа, не объясняя почему. Я и так догадывалась, что, как и любой поздно обращенный католик с чувством формы, он привязан к латинской мессе; я бы с удовольствием прочитала его обоснование.

Жюльен Грин не щадит теологов, сам зачастую противопоставляет их рассуждениям лишь общие фразы о любви. Он не смотрит телевизор, не слушает радио, не читает газет, но при каждом упоминании о терактах демонстрирует высокомерие белого человека. Все, по его мнению, катится под откос: американская культура, французский язык, медицина, эротика, Париж, архитектура (за исключением разве что автострад!), никто больше не обучается ремеслу должным образом, аборты легализуются, христианство предает само себя, ислам наводняет Европу, воздух загрязнен выхлопными газами, читатели вымирают, рабство не было таким уж страшным, а Африка с момента колонизации погрязла в хаосе, но если бы он высказал все это вслух (что, как и многие, он все же делает), его бы назвали расистом. В сущности, по его мнению, современный Запад можно сравнить с погибающим Римом, только у Рима, по крайней мере, оставалось величие, величие даже в падении. 11 мая 1997 года он пишет: «Мне скажут, что я говорю как человек моего возраста. На это я промолчу».

И вот – я ведь читаю дневник в обратном порядке – 29 июля 1996 года он делает ту единственную запись, которая могла бы принадлежать только Жюльену Грину, французскому писателю из Америки, который прожил почти целое столетие и в конце своей жизни, как и я сегодня, пытается связать свое беспокойство с историческим контекстом: «В глубине души я хочу назвать это столетие ужасным: две великие мировые войны, не говоря уже о многочисленных малых конфликтах, колониальных или иных, которые, кажется, не имеют конца, успешные или провалившиеся революции, политические крахи и религиозные неудачи, включая все формы фундаментализма и смешение вероучений. Но, помимо того, что мы его переживаем, наше столетие не хуже предыдущего. Девятнадцатый век мчался от одной революции к другой – три только во Франции, – войны всегда сопровождались расправами – 1815-й год был не менее жестоким, чем 1871-й, и оба не уступали 1945-му. Правительства были заняты войнами, конгрессами и договорами, в то время как балы и музыка отвлекали внимание общественности. Были и спокойные моменты, периоды затишья, когда удовольствия жизни затмевали реальность. Если мы обратимся к восемнадцатому веку, то увидим тот же недостаток чувства реальности и то же неумолимое движение вперед, вплоть до зловещих дней прогресса. Гюго, с его пророческим гением, резюмировал целое столетие: „Длинный пиршественный стол, на конце которого стоит гильотина“. Если вернуться еще дальше в прошлое, то мы увидим нескончаемую череду войн – охот на людей, за которыми, как будто по некоему неизбежному закону, на поле битвы приходят образы разгульного веселья – сатиры и вакханки. Люди пытаются развлечься, забыть о страданиях, но одновременно им приходится восстанавливать жизнь – заново заселять Землю.

Какое ужасное место – эта Земля! И все же сама жизнь – это удивительное чудо! Между этими двумя крайностями человек прокладывает свой путь. Человеческие мечты о рае прекрасны, но собственная порочность часто превращает эти мечты в кошмары. В такой ситуации Бог становится единственным убежищем. Но какой Бог? Не тот, каким его представляют люди – как утверждал Мейстер Экхарт, такого Бога нет. Речь о Боге, которого мы искренне ищем в глубине своего сердца».

165

Разговор с психотерапевтом, впервые наедине. Ты записалась на прием еще в другое время. Конечно, опоздала на десять минут, запыхалась – ты приехала на велосипеде и чуть не попала в две аварии, одна из которых была бы особенно опасной – проехала на красный свет, не заметила мотоцикл, а потом увидела испуганное лицо под шлемом и испугалась сама. Вторая авария могла бы произойти с пешеходом, который вышел из дома, не оглядываясь – зачем ему это на тротуаре? Так или иначе ты добираешься до кабинета живая и здоровая, если, конечно, тебя можно назвать здоровой. Во время разговора ты обрушиваешь на психотерапевта лавину слов – настолько тебя переполняют чувства.

– Я не всегда такая! – в какой-то момент восклицаешь ты. – Обычно я довольно тихая, поверьте.

Терапевт едва успевал вставить слово, и, несмотря на то что ты задерживаешь следующего пациента сначала на десять, потом на двадцать минут, в конечном итоге ты практически ничего не узнала, ничему не научилась, только рассказывала, все еще запыхавшись, как будто продолжала ехать на велосипеде. И облегчения ты не почувствовала – скорее как будто примерила на себя роль эксгибициониста.

* * *

Кстати, Шарль де Голль, кажется, был довольно остроумным человеком: 28 июля 1993 года Грин пишет, что президент Республики ежедневно нуждался в двух часах абсолютной тишины, чтобы умыться и одеться. «Перед зеркалом я нахожусь в обществе двух людей, которым доверяю», – якобы сказал он.

166

Фотографии, которые я обнаружила в своей почте утром после пробуждения, раскрыли оптическую иллюзию – хотя иллюзия была не в самих снимках, а в моем восприятии. Их прислал кузен из Флориды. Снимки запечатлели родственников у постели и в конечном итоге смертного ложа тети. На протяжении нескольких месяцев многие приезжали навестить ее из-за границы – все молодые люди, так ты их помнишь по каникулам в Иране. Вы все еще общаетесь между собой, только теперь у вас седые волосы, морщины, белые бороды, полный набор возрастных изменений, у некоторых даже трости – хотя в моей памяти они остаются спортивными и активными, даже с животами, лысинами, ботоксом, вставленными зубами. Теперь, когда родителей больше нет, вы сами становитесь бабушками и дедушками.

«Мы – их дети и потому знаем, знаем, сколько они страдали и какие ужасы пережили, – пишет кузина из Тегерана почти сотне адресатов по всему миру. – Однако они смеялись и заставляли смеяться нас. Мы знаем, какие удары они выдержали и сколько раз в жизни их разрывала тоска и боль. Но при всей горечи они любили жизнь до последнего вздоха».

Но возраст – это не самое удивительное на этих фотографиях. Самое удивительное – это то, что тетя, которой вы едва приписывали остатки сознания, которая казалась апатичной и страдающей, не понимая, где она находится, порой вас узнавала, а порой нет, – эта бредящая, месяцами терзаемая смертью старушка на каждой, буквально на каждой фотографии, рядом с каждым из родственников, лукаво улыбается в камеру. Пусть с трудом, с полуприкрытыми веками или с почти закрытыми глазами, но так, что создается впечатление, будто она если уже не девчонка, то, по крайней мере, принадлежит вам, живым и, несмотря ни на что, чувствует себя счастливой. Что-то девичье сохранилось не только в ее улыбке, но и в маленькой, хрупкой фигурке, казалось, она вот-вот вскочит с кровати и радостно воскликнет: «У-у-у-у!»

Ее бы позабавило ваше удивленное выражение лица. На других фотографиях она смотрит на вас гораздо внимательнее, чем вы описывали ее вечером за ужином, по телефону или в письмах – с благодарностью, с любовью. Значит, она была в полном сознании, а вы и не заметили. Она была в полном сознании, а все вы – нет.

167

В последние дни мне кажется, что сон приносит лишь усталость. Возможно, впечатление обманчивое – совсем как то, что появлялось у постели тети. После того как просыпаешься, усталость становится особенно ощутимой – первые мгновения проходят без всяких дел, без отвлечений, ты просто лежишь с открытыми глазами. Взгляд направлен в пустоту, и постепенно ты начинаешь различать комнату; первое, что видишь, – книжный шкаф напротив футона. Прежде сладостные минуты утра теперь ощущаются так, будто на тебя неспешно кладут тяжелое покрывало, тщательно его расправляют, а может, даже привязывают, чтобы не свалилось, когда встанешь.

Плетешься на кухню, завариваешь чай и садишься за письменный стол. После каждой половины предложения твой взгляд устремляется в окно, и ты делаешь десять, а то и двадцать пауз, чтобы написать всего несколько строк, не думая ни о чем конкретном. По сути, ты продолжаешь то самое оцепенелое созерцание, которое началось после пробуждения, но теперь уже не как исследовательница, а скорее как осужденная, чья судьба предрешена.

«Почти каждый день записываешь детали о себе, которые, возможно, делают тебя впечатляющей личностью, – отмечает Грин 31 января 1997 года. – Но Господь видит тебя совершенно иначе, по-своему. Как? Это тебе откроется в последний день существования мира, когда ты предстанешь перед Ним как личность целостная, способная на ретроспективу. Подумай о том, чье едва уловимое присутствие ты порой ощущаешь в мгновения внутреннего озарения».

Кажется, опасность на время отступила, и внешний мир шаг за шагом снова проникает в твое сознание. Утром – визит в больницу, днем – пробежка, затем – домашние дела, покупки, письма, чтение или, как сегодня, празднование юбилея. За исключением визитов в больницу, которые понемногу становятся рутиной, дни не могли бы быть обычнее. Ты должна радоваться или хотя бы чувствовать облегчение.

* * *

Праздники всегда были для меня испытанием, особенно из-за тех светских бесед, которые приходится вести, когда, по сути, сказать друг другу нечего. Иногда этого не избежать, и вот я на приеме, ужине или за барным столиком, пытаюсь выглядеть непринужденно. Но почему-то начинаю говорить о встрече с папой, словно это самое обычное дело, и потом злюсь на себя за показуху. Пытаюсь перевести разговор и рассказываю о велосипедном туре по Португалии, что вызывает больший интерес. Меня даже спрашивают название туристического агентства и можно ли арендовать электровелосипеды. Знакомые знакомых, вероятно, считают меня довольно болтливой – настолько подробно я обо всем рассказываю. На самом деле я просто рада, что мне удалось внести свой вклад в разговор, как ту персидскую закуску – на шведский стол. Чтобы еще больше приуменьшить значимость встречи с папой, начинаю делиться соображениями о завтрашнем футбольном матче, которые подслушала в больнице. Боюсь, что теперь знакомые знакомых считают, будто я впечатляющая личность.

168

Один знакомый, который всегда считал мой алармизм преувеличенным, любит по ночам посылать мне ссылки на статьи, которые, видимо, лишают его сна; я нахожу их утром на компьютере и начинаю день с дурным настроением. Например, два дня назад он прислал новость о том, что, по результатам опроса, проведенного среди 120 тысяч человек по всему миру, удовлетворенность политической системой в авторитарных государствах значительно выше, чем в либеральных демократиях: около 55–60 процентов в Турции, Венгрии, Саудовской Аравии и так далее, и едва ли больше 30 процентов в Германии, Франции или Норвегии. А ведь будущее было совсем рядом: П. Р. рассказал, как в самолете, на котором он летел в Бухарест, стюардесса расплакалась из-за пропажи алюминиевой ложки, поскольку несла за нее материальную ответственность. Все начали ее искать и в конце концов нашли. Эта деталь говорит о положении дел в моей стране больше, чем целая книга.

Или вот сегодня утром: «Нормы и табу, которые установились после того, как мир стал свидетелем Холокоста, исчезают у нас на глазах», – пишет колумнист «Гардиан», который уверяет, что всегда испытывал отвращение к сравнениям с нацизмом. Затем он приводит примеры только за последние дни: 2300 детей насильно разлучили с родителями на американской границе (одного младенца даже оторвали от материнской груди во время кормления), в то время как президент говорит о «животных», которые «заполонили» страну.

Или возьмем нового министра внутренних дел Италии, который хочет «очистить» города квартал за кварталом, называет беженцев «человеческим мясом» и объявляет, что будет вести отдельный учет цыган; тех, у кого есть итальянский паспорт, «к сожалению, придется оставить в стране», добавил министр, вероятно, мечтая о том, чтобы содержать их в клетках – для полного «очищения». Возможно, это лишь вопрос времени – возможно, всего нескольких лет, – прежде чем Европа начнет депортировать на острова беженцев, террористов и прокаженных. Скорее всего, помощь в развитии будет зависеть от того, примет ли другая страна наш «мусор», так же как сейчас юг вынужден справляться с нашими выбросами, ядерными отходами и нашим стремлением к росту. В Германии лидер оппозиции в бундестаге называет национал-социализм «птичьим пометом на тысячелетии успешной истории».

Мне вспоминается разговор в саду немецкой резиденции в Риме после торжественного ужина. Оставшиеся дипломаты, политики и чиновники, многие уже с расстегнутыми воротниками, говорили так, словно мы находимся накануне войны, краха или революции, – они были полны пораженческих настроений. Даже если у кого-то возникала идея, что можно сделать для спасения Европы, сразу же следовало возражение, что это предложение невозможно реализовать даже в собственном правительстве.

Копирую запись из дневника Жюльена Грина от 29 июля 1996 года и отправляю своему знакомому – пусть почитает что-нибудь, кроме газет. Возможно, усталость Грина поможет ему заснуть.

169

Где был мой сын? Чтобы хоть что-то узнать, я несколько дней читала рассказы людей, которые вернулись с того света, то есть могли бы принести оттуда весточку. Я думала, что каждый, кто однажды побывал на пороге смерти, должен был ощутить ее приближение – например, когда машина переворачивается один, два, три, четыре раза. Но Петер Надаш с бесконечной точностью описывает два самых ярких и, очевидно, главенствующих впечатления: во‑первых, невозможность установить связь с людьми вокруг, хотя ты их воспринимаешь, даже слышишь, удивленно смотришь на то, как санитар обливается потом, пытаясь спасти тебе жизнь, видишь ужас на лицах окружающих и прохожих (еще минуту назад они выглядели предельно деловито); во‑вторых, это одновременное существование прошлого и настоящего.

Я сижу у больничной койки своего сына, чье сердце снова бьется восемьдесят пять раз в минуту, и радуюсь тому, что есть писатель, который подошел к смерти настолько близко. До остановки сердцебиения инфаркт ощущался как кошмар наяву: невыносимая физическая боль и, что еще страшнее, ощущение, что воздуха больше нет – ни в «Сатурне», ни на улице. Да, даже на свежем воздухе воздуха не хватало. Почему никто не поспешил на помощь мальчику, который задыхался, побледнел, а в его глазах, должно быть, плескалась паника? Возможно, прохожие действительно его не заметили – в конце концов, он все еще стоял на ногах, пусть и согнувшись, опираясь на витрину. Однако куда вероятнее, что «милосердие вовсе не та услуга, которая может быть предоставлена всякому и в любое время», с горькой иронией замечает Надаш, которому тоже не хватало воздуха и к которому никто не подошел. «Вот ведь странное все-таки состояние – существование среди себе подобных» [63].

Только когда сердце перестает биться, «начинается нечто весьма интересное, нечто фантастическое», о чем, собственно, Надаш и рассказывает. «Воющие псы преисподней хотели бы, чтобы я прикусил язык, чтобы я никому ничего не рассказывал», – добавляет он с необычной драматичностью. «Невидимая рука выключает большой рубильник». Восприятие не прекращается, даже мышление не исчезает, оно просто теряет всякую связь со временем. И вот главное: «Сознание принимает его с такой готовностью, словно не только предузнавало, но однажды уже пережило его. В силу этого нового знания становятся различимыми небольшие, упорядоченные отрезки времени, некие хроноструктуры, когда-то оставившие следы в сознании». Отделившись, они повисают в не имеющей временной протяженности пустоте. Я предполагаю, что это необъяснимое ощущение, будто ты уже переживал нечто подобное раньше (но что значит «раньше», если чувство времени исчезло?), возможно, связано с воспоминанием о материнской утробе, чем-то подобным. Возможно, это предопределено мифами и рассказами. Но даже такие понятия, как Воскрешение или Рай, берут начало в первичных человеческих опытах, которые повторяются в каждом из нас: рождение, любовь и смерть.

Откровение не означает, что что-то падает с небес, а скорее то, что в искусстве или в природе, во время секса, в состоянии медитации или даже в момент ярости, возможно, в математике или физике (и это, впрочем, не противоречит мышлению) становится очевидной некая связь, которую ты не замечал в повседневной жизни, но, может быть, ощущал или искал. Так ли это и при умирании?

Открыв глаза, мой сын увидел, что я молюсь за него, но губы его не двигались, и в следующие дни тоже не двигались, он вообще никак не реагировал. Похоже, даже Бог не мог до него достучаться. Или после того, как сердце на несколько секунд или минут перестало биться, Бог стал частью его самого, теперь молитвы уже не нужны. Тем не менее я продолжала взывать к Богу, но чувствовала себя при этом одинокой, словно находилась в звукоизолированной комнате.

170

Радость от забитого гола была омрачена пациентом, чье устройство, кажется, транслировало игру на десять секунд раньше, чем спутник в больнице: его крик из соседней или противоположной палаты возвестил о победе, в которую уже никто не верил. Даже в радостных возгласах, наполнивших комнату для посетителей, я ощущаю тяжесть – не только из-за сына. Я ощущаю тяжесть своей любви, которая не угасает, но не может исцелить, ощущаю тяжесть из-за семьи, которая разваливается, ощущаю отсутствие матери, которая больше не приходит ко мне даже во сне, ощущаю, как тяжело отцу, который влачит остатки своей жизни. Я ощущаю исчезновение целого поколения, и в памяти живо чувство исключительности, которое я испытывала прошлой осенью, теша себя иллюзией, что Новый год принесет нормальность. «Береги себя», – слышу я каждый день, но даже не знаю, как это делать. Умники добавляют, что нормальность сама по себе – это иллюзия.

Когда перед сном и после пробуждения, при езде на велосипеде между домом и больницей, при покупках, беге, чтении, и особенно среди людей в голове всплывают одни и те же образы моего сына, странным образом еще не проникающие в сны, – когда я думаю о том, что могло бы случиться, меня по-прежнему сковывает ужас, хотя я должна бы быть благодарной и счастливой, как я сейчас безуспешно пытаюсь себе внушить. Дома, на прикроватной тумбочке рядом с супружеской кроватью, в которую мой муж больше не вернется, лежит книга Сальвадора Эсприу. Мне ее не хватает особенно остро именно сейчас, пока мы с сыном смотрим интервью после футбольного матча, как будто ничего не произошло. Как будто с нами ничего не произошло.

Бессонный,

забудет ли он мой сон,

или ему просто удобно,

что я всегда остаюсь лишь образом

вечного страха?

Лето

171

Сын лежал мирно, когда я через несколько часов прибыла в реанимацию. Его голова была приподнята подушкой, руки сложены на животе, как у покойника, на лице маска, кожа бледная, но на лбу – никаких следов напряжения, веки опущены, словно стóит только позвать его или снять маску – и он тут же откроет глаза. Но кто осмелился бы потревожить такой сон? Да, я почти насильно удерживаю перед глазами этот мирный образ каждый раз, когда думаю о нем, а думаю я о нем каждую секунду до сих пор.

Надаш, который никогда не прибегает к библейским образам, за исключением сцены с псами преисподней, описывает бесконечное восхищение, о котором всегда тосковал в своей телесной жизни, а также эйфорию, величественное андрогинное состояние, ощущение целостности и оргиастическое наслаждение. Гельдерлин называл это «забвением всего сущего» и сошел с ума от любви – клинически подтвержденное безумие, то есть потеря себя, когда кажется, что ты нашел все. Аттила описывал нечто подобное в самом акте любви, когда теряешь контроль над своими конечностями. В такие минуты можно не замечать глупого выражения лица партнера, которое становится безжалостным зеркалом. Не чувствуешь его ногтей, вонзающихся в твою грудь, не слышишь вашего звериного крика: «Я забыл обо всем, как тогда на мосту Свободы, но теперь я не помнил уже не только про ящик, закрытый на ключ, и про поддельные письма Юдит, и про Клеопатру, бегущую домой в фальшивых рубинах, я позабыл, полночь сейчас или полдень».

Надаш также описывает отделение духа от тела, как будто это не ты страдаешь, не ты борешься со смертью, не ты реанимируешься и поэтому говоришь о себе во втором лице. При этом теряется ощущение пространства, словно дух действительно парит в состоянии невесомости: «Мое „я“ станет тем, успел я еще подумать, чем было, когда не имело тела, и чем будет в последующей своей бестелесности. Понимая, что слова „сейчас“ и „произойдет“ означают, что я умираю, я в то же время видел, как живые профессионально и с яростной самоотдачей пытаются удержать меня в своем несчастливом сообществе».

Мне становится ясно, что мать в конце своей жизни, вероятно, тоже смотрела на нас сверху – на родственников, которые сменяли друг друга у ее постели. Поэтому она, в сущности, уже была не с нами. Неужели с моим сыном происходило то же самое, когда он лежал на тротуаре? Парил ли его дух в некоем состоянии невесомости над охранником из магазина «Сатурн», который первым подбежал к нему, крича: «Дефибриллятор! Дефибриллятор!» – над толпой людей, мгновенно собравшейся вокруг, над санитаром, сломавшим ему ребра, над увозившей его машиной скорой помощи и над каталкой, на которой его везли по коридорам в реанимацию?

«Все испытанные в жизни ощущения и чувства со всеми их вкусами, запахами никуда не девались, хотя я уже ничего не чувствовал. Осязание, обоняние, вкус исчезли, великая ярмарка сенсуальности кончилась. Что не значит, будто мое восприятие стало беднее. Я видел. Я помнил. Лишенное физических ощущений сознание воспринимает в качестве последнего своего объекта механизм мышления. Казалось, будто на протяжении всей жизни мой мыслительный аппарат был устремлен в пустоту, но всерьез это космическое впечатление я не осознавал. Зрение мое больше не знало каких-либо временных и пространственных преград. Подробности моей жизни никак не корреспондировали с историей моей жизни. Поскольку такой истории нет и никогда не было. Что крайне меня озадачило».

Значит, Троцкий действительно ошибался: есть нечто, что человек ожидает еще меньше, чем старость, а именно – собственную смерть. «Я сказал себе: так вот почему я так судорожно искал место этих подробностей в цельной истории. Они включены не в пространство и время, где я искал их место». Будь они предопределены или нет, это и есть настоящая реальность – и это также объясняет взгляд моей матери. Наконец я осознаю удивление на ее лице, нет, я узнаю этот взгляд накануне ее смерти как продолжающееся, спокойное, но все же неотступное, тихое, добродушное и вместе с тем насмешливое или слегка ироничное удивление – именно это и есть реальность моих снов, в которых мать воскресает.

«Началом индивидуальной жизни является не рождение, а концом – не смерть, поэтому никакой цельной жизни, составленной из деталей, и быть не могло. Я покидаю сцену, где царил беспорядок деталей. Сознание же, посредством которого мы только и можем воспринимать и оценивать протекающие в разных местах и в разное время события, включено в бесконечность. Что опять же привело меня в изумление, которое вызывают лишь вещи, само собой разумеющиеся».

Это бесконечно утешает, ведь то, против чего я постоянно борюсь, что снова и снова возникает перед моими глазами – когда я сижу одна за письменным столом в обычной жизни во время новогоднего фейерверка и когда мой сын лежал в реанимации, – это образ тела моей матери в могиле, без гроба, ее разлагающееся, поедаемое червями тело. Ее тело, все тела, включая тело моего сына. Я постоянно представляю себе это в красках. Ужасно. Как кошмары, но это ведь не кошмар, это действительно произойдет. Если бы сейчас можно было увидеть мою мать, мы бы увидели именно это – потому мой сын, который хорошо перенес обе похоронные церемонии, разрыдался при первом посещении могилы и не мог остановиться. Он увидел сквозь землю, как оно и есть, – ведь нельзя тревожить могилы! – и я тоже каждый день должна убеждать себя, что моей матери там больше нет, что она не имеет ничего общего с этим телом, кожа которого сейчас разлагается, пока не оголятся гниющие органы – печень, селезенка, бедные легкие, отважное сердце, – пока наконец не опустеют глазные яблоки. Я должна убеждать себя, что моя мать, даже когда превратится в прах, не станет частью какого-то постороннего, а будет продолжать существовать в какой-то иной реальности, хотя я не имею ни малейшего представления, как это возможно, – но точно не среди всех этих немцев на кладбище Мелатен, где душа Вилли Милловича давно покинула свое место за могилой моей матери, а напротив превращается в прах Невен Дюмон, а в сотне метров по той же аллее больше не лежит Гидо Вестервелле.

Просто не могу поверить, что Петер Надаш не верит в Бога. Его отрицание кажется почти детским, слишком простым для него: «К сожалению, Бога в этом абсолютном времени обнаружить не удается и приходится констатировать, что его нет, напрасно я в него верил». Хочется ему воскликнуть: «Ну и дурак же вы! После всего, что вы сами написали, Бог не может быть ничем иным, кроме как этим абсолютом. Чем еще он может быть? Неужели какой-то личностью? Вы сами не написали ничего другого, кроме как откровение».

172

Каждый раз после дневного сна, который длится всего несколько минут, сердце начинает биться чаще, словно ты просыпаешься от страха или радости, но не можешь вспомнить почему.

173

Пока я жду у кабинета главного врача, чтобы узнать результаты ангиографии, Петер Надаш внезапно заговаривает о свете – причем с пугающей точностью, как в 24-й суре Корана: свет Его подобен стоящей в нише лампе. Говорят, что даже при воскресении ты не увидишь Бога напрямую, а лишь его отражение. Поэтому о внутренней реальности всегда говорят иносказательно, в сослагательном наклонении, в сравнениях или «Говорят, что говорят, что…». Свет исходит из далекого источника и распространяет рассеянное сияние, вспоминает Надаш. «Свет не прямой, размытый – как будто перед невероятной силы источником кто-то поставил матовое стекло».

Надаш все яснее осознает, что свет находится снаружи, а он сам – внутри пещеры, или трубы, или канала. Он подробно описывает, как разворачивается на пути из утробы в родовой канал, описывает даже складки, множество тонких складок на внутренних стенках, после чего говорит, что «выход по форме напоминал вертикально вытянутый овал». «Пока сила влекла меня вверх, а в разверстом моем сознании происходила при этом еще уйма других вещей, отверстие, как мне показалось, раскрылось еще чуть больше. И пересеки я эту черту между мраком и светом, все свершилось бы бесповоротно, я это знал. Не знал только, что бы это было – рождение или смерть. До выхода оставалось совсем немного, но я до него не добрался».

Надаш по-прежнему отказывается принимать концепцию Бога, но говорит о нем как об «источнике творческой силы», которая связывает чрезмерное содержание сознания с чем-то вне истории личности, образно, через мозговой ствол. Он подтверждает андрогинное состояние, поскольку «ты, как Бог, одновременно мужчина и женщина», упоминает опыт целостности, «единства со всем живым», как описывал Гельдерлин, «в блаженном самоотречении возвращаясь в единое все природы».

Надаш заходит так далеко, что объявляет свет наиболее убедительной метафорой Бога, но все же утверждает, что даже во вселенной света Бога не найти – как будто Бог был бы чем-то отдельным внутри созданной им вселенной. И вот именно Надаш с большей точностью, чем кто-либо, кого я читала, описывает функцию неизменных противоположностей – свет и тьма, рождение и смерть, мужчина и женщина, отец и мать, красота и ужас, любящий и любимый, – которые с древних времен помогают постичь парадоксальность реальности. «Случается, что осязаемое сравнение помогает нам вспомнить место реальных событий».

174

Так быстро это не закончится, оно будет сопровождать вас неопределенное время. У вас никогда не будет обычной жизни, или она будет, но подчиненная болезни. Вчерашний диагноз врача – пусть даже предварительный – был столь же сокрушительным, как слово Божье в Библии, причем сочувственный взгляд даже больше, нежели сам диагноз. Сердце твоего сына поражено, враг проник в самое его нутро. Ты держишься – нужно сосредоточиться, звонить, перестраивать планы и излучать уверенность. Но потом, когда ты остаешься одна, у тебя подкашиваются колени. Буквально, и ты падаешь, прямо на ковер. Самое важное в каждом дне станет темой, о которой ты не можешь писать; только то, что происходит вовне, можно было бы сообщить другому, читателю. На этом мое алфавитное путешествие заканчивается, по крайней мере в том виде, в котором оно задумывалось. Но ведь задумывалось и то, что ты не предугадаешь ни одной страницы.

175

Могла ли я подумать, что жалость неприятна, особенно если она не сопровождается какой-либо помощью, и чем можно помочь, если ты даже не пациент? Иногда нужно просто выстоять, просто пережить, отложить все остальное и постараться не сломаться, потому что сейчас очень неудачное время, говорит мой психотерапевт с тем же испуганным взглядом, как у моего бывшего классного руководителя. Ему больше нечего сказать – я уже заверила, что питаюсь правильно, бегаю и сплю примерно шесть часов в сутки. Не только физическая, но и душевная гигиена важна, напоминает психотерапевт. Я замечаю, что он жалеет меня, и мне это, честно говоря, не нравится, особенно потому, что слово «гигиена» кажется странным. Но теперь я уношу с собой и его беспомощность.

176

Из такси я увидела магазин с вывеской «Листы». Как замечательно, подумала я, это не библиотека, не школа писательского мастерства, не литературная академия, не поэтическое собрание, ничего, что поддерживается государством. Просто кто-то предлагает «листы» – свои или чужие, может быть, он просто посредник. Не хотелось верить, что это листовые материалы для строительства или ремонта.

177

Надежда не возникает сама собой. Ее нужно искать, хранить и развивать, где бы вы ее ни нашли, при необходимости сеять, заботиться о ней, культивировать. Она сама является той силой, которая необходима для того, чтобы она могла осуществиться.

178

Мы с сыном поехали на озеро. Послезавтра ему нужно вернуться в клинику, где его ждет серьезная операция. Большой мальчик, внешне – почти мужчина, хотя в глазах матери он еще долго будет оставаться крохой. Было утро, и, несмотря на хорошую погоду, у берега были только двое пожилых людей, оба с татуировками. Время от времени мимо проходили люди с собаками – никогда не знаешь, кто из них оставил кучу на лужайке. Кроха, я продолжаю называть его так, вошел в воду первым и один раз нырнул. «Как приятно, мама!» Потом поплавала я, но меньше, чем обычно, чтобы не оставлять его надолго одного. К тому времени, как я вышла из воды, он уже спал на полотенце. Я могла бы спокойно доплыть до другого берега. Но тогда я бы не увидела его таким мирным и красивым, с еще влажными после купания волосами, в другой, далекой от меня реальности.

179

Я даже не знаю, что именно в этом «Воспоминании о Гансе» так утешительно. Я вроде как просматривала полку в поисках других, еще не читанных авторов на букву H, но подсознательно искала какую-то опору. Для этого книги тоже существуют – не только потому, что, как писал Чоран в 1967 году: «В литературе скучно все, что не безжалостно». Сам Чоран находил утешение в мрачных стихах Дикинсон.

Жизнь, описанная Гессе, не только тихая, но прежде всего грустная, и заканчивается безумием младшего брата, а потом – его самоубийством. Но меня успокаивает не столько сама история, сколько ее настроение, что-то вроде музыки – ощущение того, что кто-то другой на Земле испытывает точно такую же тревогу, раскаяние и одновременно благодарность за то, что другой человек вообще был рядом с тобой. И что ты сам, пусть редко и недостаточно, все же иногда был рядом для него. Это осознание того, что только после утраты ты понимаешь, как сильно любил кого-то – и даже задним числом, в момент потери, это остается подарком. Вначале возвращается одно воспоминание, потом другое, а затем множество эпизодов, которые сделали тебя тем, кем ты сейчас являешься хотя бы временно.

В начале рассказа Гессе описывает, как накануне Рождества он смотрел на своего младшего брата, совсем еще ребенка, который с восторгом глазел на подарочный стол, где лежал лишь крохотный сервиз из глиняной посуды – чашечки размером меньше наперстка. Для того, кто постарше, – не более чем безделушка. «Сердце хранит их образ – в нем что-то шевельнулось и вздрогнуло, как только взгляд мой остановился на личике брата. Первым движением сердца была сильная нежность к малышу Гансу, смешанная, однако, с ощущением дистанции, некоего превосходства, ибо блаженное просветление при виде глиняных безделушек, которые можно было за гроши купить в любой лавке, казалось мне хоть и милым и трогательным, но слишком уж детским. Однако следующий же удар сердца нагнал противоположные чувства, то есть в ту же секунду явилось во мне и презрение ко всем этим чашечкам и кувшинчикам, как к чему-то недостойному, чуть ли не пошлому, а еще более недостойным представилось мне мое чувство превосходства над малышом, который способен был на такую самозабвенную радость и для которого Рождество, чашечки и все прочее обладало еще волшебной силой, непререкаемой, как святыня. А я все это уже утратил – вот в чем был главный смысл события, вот что будоражило и пугало: во мне зародилось представление о прошлом! Ганс был ребенком, а я вдруг узнал, что я не ребенок больше и никогда им не буду! Гансу его столик с подарками представлялся райскими кущами, а я не только не чувствовал больше ничего подобного, но с гордостью осознавал, что слишком вырос для этого, – с гордостью, но и почти с завистью. Я смотрел теперь на своего братца, который только что был со мной одно, как бы со стороны, сверху вниз, критически и в то же время стыдился того, что мог таким образом относиться к нему и его глиняной посуде, колеблясь между сочувствием и презрением, между превосходством и завистью. Один лишь миг создал эту дистанцию, вырыл эту глубокую пропасть. Я вдруг увидел и понял: я больше не ребенок, я старше и умнее Ганса, но и – во мне больше холодности и зла» [64].

Это и все, это весь опыт, который Гессе описывает, добавляя к нему другие воспоминания о Гансе – вопреки изначальному замыслу, – лишь потому, что в противном случае все осталось бы просто эпизодом и не приобрело бы для читателя значимого смысла. Для самого Гессе стыд за собственный презрительный взгляд – одно из тех незабываемых переживаний, в которых ты видишь себя со стороны и мгновенно осознаешь черты в себе, которые, как кажется, еще вчера были тебе несвойственны. С дрожью и легким испугом ты понимаешь, что ты – не статичное, неизменное существо, каким себя всегда считал, а с удивлением и трепетом наблюдаешь, как плывешь в бесконечном потоке изменений, развития, неумолимого увядания и преходящей природы жизни, от которых ты раньше как будто был избавлен.

Мать или незнакомка, которая оказалась вместо нее в гробу, – какая разница? На короткий миг ты просыпаешься от сладкой лжи своего сна, который завтра снова поведет тебя по жизни. «И если б не возвращались мы к своей спячке, если б эти мгновения пробуждения длились не секунды или часы, а месяцы или годы, мы не смогли бы жить, просто не выдержали бы; к тому же большинство людей, по-видимому, и не догадываются об этих мгновениях, об этих секундах пробуждения, а живут себе всю жизнь в башне своего якобы неизменного „я“, как Ной в ковчеге, видят, как проносится мимо поток жизни, он же поток смерти, видят, как уносит он незнакомцев и друзей, кричат им вслед, оплакивают их и верят, что сами-то они навсегда останутся на твердом уступе, на берегу, откуда будут вечно взирать на мир, неподвластные потоку, не умирая вместе со всеми. Всякий человек – эпицентр мира, вокруг всякого человека мир, как кажется, послушно вращается, и каждый день всякого человека есть конечная, высшая точка мировой истории; позади увядшие и сгинувшие в тысячелетиях народы, впереди и вовсе ничего, а весь чудовищно громоздкий механизм мировой истории, как представляется, служит одному лишь настоящему моменту, пику современности».

Я цитирую предложение за предложением, больше, чем изначально намеревалась, потому что даже переписывание приносит утешение, хотя я так и не поняла, почему и от чего. Возможно, потому что нас самих «уносит», мы не можем вспомнить начало и не знаем конца. И вот я, мать, тоже втянута в этот поток, но все же следую за кем-то другим – за собственным ребенком, на которого смотрю, снова и снова пытаясь схватить его за руку, чтобы спасти, но рука ускользает. Это похоже на сон, этот образ бурного потока или матери, защищающей ребенка от медведицы, – но в то же время они реальнее новостей с саммита ЕС, которые я все равно читаю, или вчерашние данные о продажах моей книги. Вероятно, отец моего сына чувствует то же самое, но даже общение между родителями в этом шуме становится почти невозможным – мы должны каким-то образом следить за сыном каждый со своей стороны.

И все же происходящее не кажется сном – именно это я вновь нашла в воспоминании о Гансе. Это состояние пробуждения, когда ты больше не участвуешь в обычной жизни – ведь это может случиться с каждым, в любую секунду. А самым пробужденным оказывается сам сын, который больше не функционирует. «К клапанам сердца лучше не приближаться», – сказал кто-то в больнице, даже не главный врач. «…в моменты пробуждения мы и на самом деле менее всего просты, перед лицом голой истины мы всегда теряем уютное чувство безусловной веры в самих себя, теряем уверенность, свойственную спокойной совести. В такие моменты человек способен убить скорее себя, чем кого-либо другого». Да, себя, однозначно себя, если бы сын так и не пришел в сознание. Долго я бы не протянула – быть может, всего несколько месяцев или лет ради отца, других причин жить у меня бы не было. «Так и мне открылась она в ту секунду пробуждения. И пусть я мог забыть о ней секунду спустя, пусть мог потом сгладить и приукрасить ее по общелюдскому обыкновению. Все же какая-то яркая вспышка или скорее трещина на гладкой поверхности жизни, какой-то испуг или предостережение в памяти запечатлелись. И хранятся в ней в чистом виде, без приукрашиваний и перетолковываний: испуг, вспышка».

Невозможно точно выразить словами то, что я сейчас осознаю, но это придает жизни ощущение полной случайности – не только нашей жизни, но жизни вообще. Конечно, если сын поправится, как предсказывает врач (хотя, конечно, он не мог этого обещать), кризис обретет смысл: испытание, зрелость, он станет смотреть на мир иначе, глубже, проницательнее, сам изменится и в лучшем случае даже почувствует себя обогащенным благодаря этому опыту. Мы все вместе с болезнью увидим и исцеление. Но что, если нет? Надежда не всегда берет верх, даже если она опирается на вероятность, – страх настолько силен, что ему все равно на проценты благоприятных исходов.

Ни инсульт, из-за которого я десять лет каждые три, потом каждые шесть месяцев лежала в белой трубе томографа, ни смерть матери не потрясли меня так сильно, как угроза, нависшая над сыном, которая уже длится четыре недели. И такое бывает, вот в чем дело – такое действительно бывает. Мы не были бы первыми родителями, которые бы оплакивали своего ребенка, и от этого рушится всякий порядок, который человек вообще может обнаружить в мире.

В последние дни я много думаю о том, почему христианство начинается именно с гибели сына. И не только христианство – вообще вера в единого Бога, если вспомнить об истории жертвоприношения Исаака или Исмаила. Где-то между тем, как человек оказался готов убить собственного ребенка, и тем, как Бог становится свидетелем убийства своего, произошло нечто важное в отношениях между Богом и человеком. Быть может, человек наконец-то осознал себя не только как творение, которое должно подчиняться, но и как творца. Быть может, Бог должен был пережить то, что для человека гораздо хуже собственной смерти.

Разве я не говорила о том утешении, которое заключено в воспоминаниях о Гансе? Возможно, это просто ощущение понимания, которое окружает меня среди книжных полок, – осознание, что уже пять тысяч лет человек не одинок. Так же растерянно сидели за своими столами Альтенберг, Бартиш, Чоран, Дикинсон, Эсприу, Фукадзава, Грин, Гессе – те, кого я случайно прочитала лишь за этот год, хотя я и не искала их дружбы, когда открывала книги. Все они затворники, но все же говорят со мной.

Воспоминания Гессе оказываются короче, чем я помнила, но еще более искусно сплетенными. Почти с облегчением он стоит у гроба своего брата, несмотря на то, с каким недоверием и неохотой он отправился на похороны. Теплая и достойная церемония на сельском кладбище с неожиданно большим числом скорбящих, пришедших проститься с его робким и неудачливым братом, с множеством искренних слез, звучит церковный хорал и равно уместные слова седобородого пастора. Даже если Гессе и не верит в Бога, в конечном счете это уже не имеет значения.

* * *

Вначале речь шла о наследстве, о каких-то золотых и серебряных браслетах, со мной была кузина из Америки, которая давала мне советы, так что, должно быть, драгоценности принадлежали матери. Я должна была что-то выбрать. Это казалось мне недостойным, но я все же приняла участие и нашла браслет, который мне понравился – довольно простой, – но, когда я захотела его взять, он вдруг исчез.

Снова я вижу сон о матери, пока беспокоюсь за сына, словно это одно и то же. Жизнь человека действительно не начинается с рождением и не заканчивается смертью.

Через некоторое время я сидела на пассажирском сиденье в Нью-Йорке с той же кузиной, которая вела машину, хотя живет в Калифорнии. Улицы были в запустении, как в фильмах, где действие происходит после катастрофы или во время войны, когда чрезвычайное положение стало обыденностью, – Америка, где больше не соблюдаются порядок и чистота, возможно, как Детройт в те времена, когда закрылись фабрики. Перед зданием ООН я попросила кузину остановиться, мне нужно было что-то забрать или отдать. Она сказала: «Хорошо, только будь осторожна. Я подожду внизу или объеду квартал, если там нельзя долго стоять. Следи за своими вещами». Я обвязала новую, довольно дорогую сумку вокруг талии, как пояс, но ремешок был слишком мягким, чтобы затянуть узел крепко, поэтому я прижала сумку к животу. Решение было далеко не идеальным – я выглядела немного нелепо.

Когда я вошла внутрь, по-прежнему прижимая к себе сумку, ООН превратилась в больницу – с грязной лестницей, почти как в недостроенном здании. Пол и стены из необработанного бетона, повсюду пыль, и света совсем мало. Еще больше меня встревожило то, что все медсестры и санитары, которых я встречала, были больны, тяжело больны – некоторые лежали на полу и хрипели, другие с трудом передвигались по лестнице, кожа в каких-то коростах, быть может, это чесотка, быть может, что-то другое, я уже не помню.

– Вы все больны! – обратилась я к блондинке-медсестре. – Что происходит? Что вы здесь делаете? Пожалуйста, не приближайтесь к пациентам! Держите дистанцию – да, и от меня тоже! Вам нужно быть осторожнее!

Сначала она попыталась возражать, но потом призналась, что все они больны, больны чем-то заразным, но все равно должны работать, иначе некому будет. Она сказала, что мне следует заботиться о себе и оставаться только в случае крайней необходимости. С другой стороны, им бы очень помогло, если бы о пациентах позаботились родственники.

Потом я оказалась на одном из верхних этажей, перед столом врача, которая утверждала, что моя мать чувствует себя относительно неплохо.

– Моя мать умерла! – восклицала я снова и снова.

– Нет-нет, она рядом, в соседней палате. Она просто казалась мертвой, – сказала врач, – может, она и правда умерла, но теперь она снова здесь! Идите к ней в палату и сами убедитесь, поговорите с ней. Визиты родственников тоже полезны с медицинской точки зрения. Только не пугайтесь, по сравнению с другими пациентами ее состояние совсем неплохое. Есть еще надежда, тем более что вы здесь.

– Моя мать умерла уже давно, она должна выглядеть ужасно!

Но врач упорно твердил, что она не умерла, это была только видимость, иногда пациенты возвращаются. Она говорила так, будто мама не была погребена, будто она пережила что-то вроде клинической смерти – ничего особенно мистического, как воскрешение Лазаря, но все же для медицины необычное. В конце концов, смерть должна была продлиться дольше нескольких минут, семья уже попрощалась с ней, но, видимо, даже такое бывает.

В палате на полу корчилась старуха, седая старуха в белом халате, с открытыми, но совершенно пустыми глазами. Моя мать лежала на койке, наполовину склонившись над краем, тоже в белом халате. У нее седые нерасчесанные волосы. Она не улыбалась, не подала никаких намеков на приветствие. Я сомневалась, узнала ли она меня, хотя, в отличие от другой старухи, она была в сознании. Ее зрачки двигались, когда я преклонила колени у кровати, и беззубый рот тоже двигался. Она не могла или не хотела говорить. Я изо всех сил старалась не показывать тот ужас, который охватил меня, несмотря на предупреждение, и пыталась подбодрить ее: «Как хорошо, что ты выжила, все будет хорошо».

Не знаю, увидела ли я этот образ уже во сне или только после пробуждения, или, возможно, я проснулась именно из-за него – в любом случае передо мной предстал воскресший Иисус, изможденный, отчаянно смотрящий в пустоту, как будто желая навсегда остаться мертвым.

Как я вообще могла спать?

180

Это своего рода путешествие, в которое ребенок увлекает вас, ведя каждого своим собственным путем. И, несмотря на все трудности, опасности, боль, раны и заблуждения, ты все равно осознаешь ту близость, которая остается бесценной на всю жизнь. Утром, когда муж включил музыку, которую мы раньше всегда слушали в машине, сын заплакал и сказал, что плачет от счастья. Возможно, в тот миг он действительно плакал от счастья – да, наверняка от счастья. Обычно – по крайней мере, так было у меня – любовь к родителям, которая существует еще до появления слов, возвращается в полной мере только тогда, когда родители стареют, становятся беспомощными, как дети, умирают или уже умерли, и ты всегда чувствуешь, что это слишком поздно. А вот любовь к ребенку остается неизменной на протяжении всей жизни – такой, какой она была с самого начала. Порой, однако, оба вида любви приходят раньше. Сейчас как раз такой случай.

Сегодня вечером я полунамеренно-полуслучайно пропустила поворот перед мостом у зоопарка и, открыв окна и люк, поехала по шоссе куда глаза глядят. Из динамиков лилась та же музыка, что и утром, только теперь я была в машине одна. На четвертом или пятом съезде я развернулась и снова пересекла Рейн – рано или поздно, но мне придется вернуться в пустую квартиру. Солнце светило в лицо, внизу сверкала золотом река, слева открывался вид на церковь Большого Святого Мартина, и вдруг мне вспомнилась фраза девяностосемилетнего Жюльена Грина, написанная без повода или предисловия, почти как восклицание, когда он сидел один в своем кабинете с красными обоями, на том же стуле, на котором сидел десятилетиями, и до смерти его оставалось всего восемь месяцев: «Что больше всего трогает в этом мире, так это невероятное количество красоты, которая нас окружает. Я снова и снова открываю что-то новое».

Завтра мой сын отправится в операционную, куда я не смогу его сопровождать. Впервые за все время его болезни – не смогу. Удивительно, но сейчас мысль об этом не вызывает у меня беспокойства, хотя еще вчера я и места себе не находила. Врачи – пусть даже у многих из них должны быть свои дети, – видимо, не осознают, какие чувства вызывают их слова, в какую бездну вы не только заглядываете, но и срываетесь. И наоборот, один ободряющий взгляд, намек на то, что дела идут хорошо, упоминание того или иного показателя, который растет или падает – что бы это ни значило с медицинской точки зрения, сам тон, с которым показатель озвучивается, и перспектива того, что ребенок может выздороветь быстрее, чем прогнозировали вчера, внушает надежду. Я понимаю, что уже завтра эти прогнозы могут измениться – просто потому, что на смену заступил мрачный врач, который произнесет те же показатели с едва уловимой тенью в голосе. Врачи, от слов которых вы зависите, будто не догадываются, сколько счастья приносят, едва приподняв уголки губ. «За свою жизнь я прооперировал двадцать тысяч сердец, – сказал главный врач. – Поверьте, со временем вырабатывается чутье».

И я верю.

181

В конце остаются только книги. Увидев лежащую на прикроватной тумбочке книгу, медбрат вспоминает две строчки из песни «Саймона и Гарфанкела»: «А ты читаешь свою Эмили Дикинсон, а я своего Роберта Фроста» [65]. Он не может вспомнить название песни, даже мелодию, только эти два имени, которые засели у него в памяти, пусть даже он никогда не задумывался о том, кто эти люди. Фрост казался на полке таким же чуждым, как и Дикинсон двумя буквами ранее. Уже стоя на лестнице с книгой в руках, я передумала и вместо того, чтобы отправиться в Америку, спустилась в японскую провинцию вместе с Ситиро Фукадзавой.

Медбрат выкатывает сына из палаты, мы снова опускаемся на стулья, между которыми больше нет кровати. Там, где только что стояла кровать, линолеум кажется немного светлее. Чтобы чем-то заняться или хотя бы притвориться, что я чем-то занимаюсь, пока в соседней палате моему сыну снова вскрывают едва сросшиеся ребра, я наугад открываю книгу, словно у меня в руках «Диван» Хафиза, и испуганно вздыхаю – хотя нет, стихотворение вселяет надежду, но, к сожалению, не для этого мира.

Наш Мир – не завершенье —

Там – дальше – новый Круг —

Невидимый – как Музыка —

Вещественный – как Звук.

Он манит и морочит —

И должен – под конец

Сквозь кольцо Загадки

Пройти любой мудрец.

Чтобы найти ответ —

Сносили наши братья

Презренье поколений —

Не убоясь распятья.

Споткнувшись – ловит вера —

Со смехом пряча стыд —

Хоть прутик Доказательства —

Флюгер – поводырь.

Раскаты аллилуйи —

Гром с кафедры – вотще!

Наркотик не работает —

Душу точит червь [66].

– Как ты можешь читать в такое время?!

В его вопросе слышатся все упреки, вся боль, которую я когда-либо могла ему причинить, и особенно – та, которую могла причинить своему сыну. А может, мне это просто кажется.

182

На светофоре ты остановилась рядом с американским школьным автобусом, из которого доносились грохочущие басы, а световые эффекты мигали, как в ночном клубе. Молодые и, очевидно, обеспеченные люди ехали по городу, танцуя и веселясь. Через открытое окно ты наблюдала за этой частной вечеринкой, как за другим миром. Через несколько лет твой ребенок мог бы оказаться внутри – или не оказаться.

183

В Германии – да и во всем мире, даже в зоне военных действий, – нет другого места, где к людям относились бы так одинаково, как в отделении интенсивной терапии, вне зависимости от их происхождения, дохода, пола, религии, сексуальной ориентации или чего-нибудь еще. Все равны перед врачами, равны перед аппаратами, равны в своем равнодушии, как новорожденные в колыбелях. Персонал здесь из разных уголков мира, как и пациенты, и посетители. Утешает мысль о том, что равное отношение возможно, когда оно необходимо. Только вы двое, именно вы, самые близкие вашему ребенку люди – и друг другу тоже (а может, именно поэтому) – сидите у его кровати, словно на противоположных берегах реки. Иногда вы переговариваетесь, и тогда в помещении становится слишком громко.

184

С сегодняшнего дня в церкви Святого Мартина будут молиться за моего сына. «С медицинской точки зрения он в хороших руках, – написала я настоятельнице, – но поддержка свыше не повредит». Если кто и может просить Бога о помощи, так это настоятельница и ее сестры, которые живут своей верой в красоте, милосердии и смирении. Моей собственной веры, к сожалению, недостаточно. Поскольку церковь не может молиться за всех пациентов, находящихся в больницах Кёльна, я объяснила, кто я такая, и даже унизилась до упоминания своих книг и встречи с папой. Ответ пришел меньше чем через час, и настоятельница пообещала, что будет молиться, пока мой ребенок не поправится. Одно обещание придало надежде достаточно силы, чтобы страх оставался невидимым, неслышимым и неощутимым, пока я буду находиться у постели больного. Молитва – тоже лекарство.

Что такое минуты счастья в профессии, которая выпала на мою долю (или которую я выбрала, я уже и не знаю)? Конечно, это письма, написанные от чистого сердца. Даже Сальвадор Эсприу бы согласился – ценно получать что-то столь личное и проникновенное, как сама книга. Я кое-что поняла за тот год, за который сначала мать, потом отец, а теперь и сын оказались в больнице. Я – персона важная. Это противоречит всем суфийским учениям и все же полезно, когда без связей не обойтись. Даже мой зять, который, на минуточку, главный врач, не мог так легко связаться с нужными людьми, и, когда семья поняла, что моя известность может помочь матери, меня начали выставлять вперед. Здравый смысл всегда подсказывал мне, что работа других – сестер, зятьев, да и работающих людей вообще – приносит миру непосредственную пользу. А теперь, когда речь о жизни и смерти, именно интеллектуал, как назло, оказывается полезнее остальных, если, конечно, я не льщу себе. «На вершине карьеры каждый переживает самое горькое разочарование – я мог бы привести тысячу примеров» [67], но в этом тоже есть благословение, ведь именно в минуты горечи мы как никогда нуждаемся в других.

Если все закончится хорошо, даже я назову это чудом, несмотря на благоприятные прогнозы. Если нет, то Богу придется дать ответ. Пусть даже если из двадцати тысяч сердец невозможно спасти каждое.

185

Даже развод после двадцати лет брака, сегодня подтвержденный по электронной почте, становится второстепенным. Беда не только объединяет, но и разлучает то, что больше не держится вместе. Она обнажает раны и утраченное доверие, словно под ярким светом.

186

Теперь, когда моему ребенку стало немного лучше – улучшение длится четвертый день подряд, – усталость возвращается с новой силой. Возможно, она отдохнула, эта усталость, поняла, что не сможет одолеть беспокойство, и теперь бьет еще сильнее. В ресторан, куда Оффенбах приглашает каждый год на годовщину смерти своей жены, вот уже двадцать третий раз, я вошла уже после того, как подали основное блюдо. Люди посмотрели на меня с испугом – а может, мне просто показалось. Через пять минут, не успев даже сесть, я уже была вынуждена уйти. Оффенбах – быть может, подсознательно – хотел уберечь меня, а заодно и свою печальную компанию, ведь не осталось почти никого, кто мог бы понять его утрату.

Мы стояли перед рестораном в ожидании моего такси, и он наконец спросил, как дела у моего сына. Я снова разрыдалась, как девчонка, – уже не знаю, в который раз за этот год.

– Лучше, – всхлипывая, сказала я, когда слезы уже смешались с соплями, – четвертый день улучшение, но что угодно еще может случиться…

– Ты должна беречь себя, – повторил он то, что говорят мне все вокруг.

Эти слова уже стали рефреном, однако никто не объясняет, что они в себя включают и когда найдется для этого время. Возможно, я форсировала развод, которого не хотела, главным образом из-за истощения. Никаких дальнейших волнений. Нужно беречь силы, чтобы оставаться сосредоточенной, бодрой и в хорошем настроении тогда, когда это действительно важно.

– А что с алфавитом? – спросил Оффенбах.

– Алфавит – тоже часть наблюдений. Иногда я настолько поглощена делами, что мне нечего написать.

Когда все началось? Я снова и снова заглядываю в календарь, пересчитываю дни и не могу поверить, что с начала новой жизни прошел всего лишь месяц. Времяисчисление должно начинаться не с рождения Христа, ведь рождение – лишь связующее звено между тем, что было, и тем, что будет. Смерть же была воскресением только для самого Христа, которое Петер Надаш сравнивает с рождением. Смерть Христа разделила жизнь его матери на две части, которые она не смогла соединить. После того как сердце рассказчика снова забилось, он спросил, сколько времени это длилось. «Три с половиной минуты», – ответил врач. «Ответ звучал убедительно, да он и не мог ответить иначе. Призвание обязывало его что-то сказать, и он назвал мне некую цифру, хотя по его глазам было видно, что он не знает или не хочет сказать мне правду. Возможно, все длилось лишь две минуты, а может быть, шесть с половиной. За три с половиной минуты пронеслись мириады лет. Когда смерть и рождение сходятся – это акт творения».

Многочисленные описания суфиев, которые стремятся к Богу, не являются метафорами; это описания их физического состояния: он выглядел как иссохшийся мешок, она казалась не от мира сего, его глаза всегда были полны слез, она была похожа на мать, потерявшую дитя. Да, именно дитя. В литературе, в том числе поэтических книгах Библии, всегда сравнивается любовь к Богу с любовью между мужчиной и женщиной. Однако только в юношеской влюбленности Эрос проявляется схожими симптомами: дрожь, бессонница, экстаз, эта почти маниакальная одержимость. Позже, когда любовь становится константой, мы начинаем относиться к ней иначе, и она уже не абсолютна – иначе было бы невозможно. Нельзя всю жизнь быть больным от любви. Более близкое, понятное каждой матери и каждому отцу сравнение – это сравнение между Творцом и Его творением. В отличие от эротической любви, любовь родительская – это даже не сравнение, а точное отражение того, чем она является. Божественная любовь, если она существует, не угасает, не уменьшается, не знает сомнений, не тускнеет в повседневности, выносит даже величайшую боль, не допускает возможности разлуки, прощает любую, действительно любую обиду и без колебаний готова на самопожертвование.

Однако человек не может постичь любовь своего Бога, боится Его гнева, восстает, когда не оправдывает ожиданий своего Творца, и только в беде возвращается к Нему. Бог был бы гораздо более ничтожным, если бы зависел от своего ребенка.

187

– Как ты, мам?

Он не понимает, что для матери, которая беспокоится о своем ребенке, этот вопрос просто не имеет смысла. Но одно то, что он снова обращает внимание на окружающих, заботится о своих близких, о друзьях, которые сегодня смогли его навестить, о своих бабушке и дедушке, – именно это возвращающееся сострадание свидетельствует о его выздоровлении. Поэтому, когда показатели приближаются к норме, это уже не становится сюрпризом.

188

Все позади. Потребуется время, будет трудно, он успеет потерять терпение и обрести его снова – но, по мнению врачей, однажды он станет здоров. Жить так, словно уже умер… Из клиники еду прямиком к отцу, чтобы наконец-то сообщить ему новости. Раньше я не осмеливалась.

– Ты должна беречь себя, – увещевает он, как и все остальные, – выглядишь ужасно.

– Папа! – отвечаю я. – У вас ведь тоже есть дети. Я ваша дочь, и если бы я заболела, то вы бы тоже переживали за мое здоровье больше, чем за свое.

– Ты права, – впервые соглашается отец, – моя плоть и кровь.

Главный врач бросил на моего сына восхищенный взгляд, которым я гордилась больше, чем любыми своими достижениями. Уже одно то, как он смиряется с неизбежным и безропотно переносит взлеты и падения, заслуживает восхищения. Как и то, что он не поддается искушению и не задает мучительный вопрос: «Почему именно я?» – который только отнимает силы, потому что ответа на него нет. Честно говоря, я и сама восхищаюсь своим сыном. Еще одна причина признать его превосходство; с годами таких причин будет все больше, пока мать не начнет смотреть на своего ребенка снизу вверх, особенно когда сама станет старой и немощной. Мой сын с детства отличался способностью смиряться с неизбежным, будь то блуждание на леднике, испорченный отпуск, поломки на шоссе, отсутствие комфорта или болезни. Он успокаивался раньше всех нас и в трудностях показывал себя с лучшей стороны. Как и теперь, когда жизнь преподносит серьезные испытания. Чутье, которое возникает после проведения двадцати тысяч операций на сердце, передалось и ему.

Мне стыдно за то, что я упомянула и даже подчеркнула свою роль. Да, некоторые двери открылись, несколько звонков были перенаправлены, немного больше внимания было уделено больному – но я сделала не больше, чем его отец, меньше, чем он сам, и ничто по сравнению с усилиями тех, кто принимал меня за этими дверями или отвечал на звонки. Я хотела написать о значении литературы, а пришла к благодарности медицине. Двадцать тысяч операций на сердце: насколько сильнее должно быть удовлетворение главного врача по сравнению с моим удовлетворением от трогательного письма или упоминания моего творчества другим автором! Даже заслуги величайших творцов – Гельдерлина, Кафки и так далее, подаривших тысячам, десяткам тысяч читателей те или иные строки, которые помогали выжить в трудные времена, не могут сравниться с спасением одной-единственной жизни, тем более жизни собственного ребенка. Такие вещи нельзя сравнивать? Верно, теперь я уже говорю, как моя сестра. Тем не менее это заставляет меня пересмотреть отношение к профессии, которую я считала своим призванием.

Нужна ли была другая поддержка? Я пытаюсь найти возражения против молитв в Большом Святом Мартине – и вот уже мой сын вне опасности. Я повторяю эту фразу снова и снова: «Он вне опасности, вне опасности», хотя она не передает и сотой доли того, что я чувствую. Мои ощущения можно сравнить с тем, как если бы гора внезапно исчезла, море разделилось или небо растаяло. Моя мать всегда утверждала, что неоднократно видела, как молитвы оказывали целебное действие. Теперь я тоже увидела, однако все равно не могу поверить.

189

Мне до сих пор не верится, что, стоя перед множеством полок с книгами, начинающимися на букву H – самую распространенную букву в моей библиотеке, – я машинально потянулась к самому продаваемому немецкоязычному автору двадцатого века, которого, казалось бы, знают все. Уже с дневниками Жюльена Грина, которые я заказала специально, я отклонилась от своего намерения изучить всех авторов от A до Z, чьи книги пылятся на полках непрочитанными. Чоран также не вписывался в ряд «заживо погребенных», но ведь Чоран пишет, что «…чем желание слабее, тем сильнее тяга к размышлениям, если же оно слишком настойчиво, то захватывает ум целиком и не оставляет ни времени, ни возможности подумать и, может быть, передумать».

Итак, вместо того чтобы снова лезть на стремянку, я берусь за новую книгу Петера Надаша – уж очень мне понравилась его «Собственная смерть». Однако в его «Сияющих деталях» [68] я долго не нахожу ничего, что относилось бы к моей ситуации, и чтение с каждой страницей становится все более утомительным. Но разве с дневниками Жюльена Грина было не так же? И разве мое впечатление тогда не было несправедливым? Да, вероятно. Слишком самонадеянно ожидать, что книга будет написана только для тебя, и если это вдруг случится, то уж точно не по заказу.

И вот я продолжаю читать и в потоке ужасов одной жизни, к которым у Надаша добавляются еще ужасы войны, тоталитаризма и уничтожения евреев, нахожу ту самую любовь к своему ребенку, которая тоже сводит меня с ума. Согласно протоколам СС, приказ немедленно расстреливать детей был постоянной темой обсуждения среди солдат. Моральных возражений не выдвигалось. Нет, солдаты считали приказ неразумным, поскольку он усложнял процесс: паника и сопротивление были неизбежны там, где детей вырывали из рук матерей. «Это свойственно человеку, – сухо замечает Надаш. – Животное защищает своих детенышей даже в самых безнадежных ситуациях» [69]. Кроме того, среди солдат было много отцов, которых эта задача «доводила до нервного истощения», как гласит один из протоколов. «Можно считать антропологическим законом то, что массовое убийство детей нервно истощает мужчин. Не умственно, не эмоционально, не этически, а именно нервно. Но на самом деле причиной нервного срыва была другая человеческая черта: эмпатия, свойственная любому млекопитающему. Для них это было все равно что казнить собственное дитя».

Разве не каждый из нас хотя бы раз мысленно казнит собственное дитя? Даже моя мама – тогда перед школой, когда мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и я не отвела взгляда. Конечно, ради своих дочерей она без колебаний согласилась бы на пытки, изнасилование, четвертование; это не пустые слова, как я поняла, когда мой сын находился в отделении интенсивной терапии, это какой-то антропологический закон, который в религии воплотился в образе Бога, готового пожертвовать собой ради человечества. Однако в религии также есть Бог, который хочет истребить свой народ. Недаром фантазии, возникающие у женщин в послеродовой период, могут быть не менее пугающими – пусть об этом редко говорят. Я не хочу забывать этот ужас, даже когда снова смогу видеть красоту. Если мой сын поправится, обещаю разрушить образ семейной святости и принять реальность.

190

Возвращаясь из клиники, еду на велосипеде по променаду Марселя Пруста через городской лес, который, кажется, пережил войну без значительных разрушений, совсем как Кёльнский собор и Рейн. Судя по деревьям, лес был посажен более века назад, когда обербургомистром был Конрад Аденауэр. Если не ошибаюсь – а даже если и ошибаюсь, это была бы красивая история: именно Аденауэр вместо того, чтобы застроить три оборонительных вала, предназначенных для защиты от французов, превратил их в единую парковую зону, вплетенную в лес к западу от Кёльна: мечи перекованы на орала. Кёльн не ассоциируется с природой, и все же город, несмотря на неудачную послевоенную реконструкцию, остается очаровательным, ведь куда бы ты ни направлялся, почти всегда проходишь через парки или леса – или вдоль Рейна, где чувствуешь запах моря, далеких берегов, вечности.

Несмотря на то что после войны город стал уродливым, его планировка остается поистине совершенной, и из этой пропасти между идеей и реальностью возникает меланхолия, ставшая сущностью жизни, это неистовое упорство кёльнцев, которые продолжают настаивать на том, что их город все еще самый красивый.

Все здесь близко: у реки расположен двухтысячелетний центр города в форме полукруга, где все важные учреждения находятся в пешей доступности – ратуша, музеи, филармония, театры, торговые улицы, археологические памятники и церкви, которые – по крайней мере они – до сих пор воплощают и сохраняют ту красоту и значимость, которыми когда-то славился Кёльн. Вокруг средневековой стены – кварталы эпохи грюндерства, где остатки буржуазного величия встречаются с местом, куда не попали бомбы: здесь – целый квартал, там – одинокий фасад между двумя жилыми домами, а иногда аллея с неасфальтированным бульваром, где играют в петанк. Леса и луга, расцветшие на бывшей запретной территории к западу от города, простираются с каналами и искусственными озерами глубоко в центр Кёльна и почти доходят до реки, пересекаясь с шестью другими частями города. А одна из самых широких аллей под вековыми деревьями названа в честь Марселя Пруста.

Продолжая ехать по ней, я думаю, что это точный жест, особая честь для литературы в целом и триумф духа – назвать самый изящный из кёльнских путей, ведущий от одного бывшего оборонительного вала к другому, в честь французского писателя, причем не просто классика, а самого выдающегося представителя модернизма из той эпохи, когда немцы и французы стояли друг против друга в окопах. Ему бы понравилось, он бы с удовольствием прогулялся по этому неизвестному ему Кёльну, утопающему в лугах и деревьях.

191

Неплохо, оказывается, молчать за едой. Невольно начинаю уделять больше внимания вкусу, различной консистенции овощей, каждой отдельной специи в соусе, зернам в хлебе. Ощущаю вкус уксуса и масла, как в ресторане для гурманов, наслаждаюсь свежестью охлажденной воды, хотя она, конечно же, из-под крана. Замечаю все, кроме разве что известкового привкуса кёльнской воды. Даже простая домашняя еда, причем вегетарианская – шпинат, картофель, – оказывается на вкус удивительно насыщенной, особенно когда я поднимаю глаза только для того, чтобы взять или передать миску, и снова возвращаюсь к своему блюду.

Привыкшие к порядку монахини наверняка ведут себя более непринужденно, но я этого не вижу. Интересно, подмигивают ли они друг другу или, может, приподнимают брови, если снова готовила та сестра, которая лучше справляется с мытьем посуды? Одна из них читает вслух – к сожалению, не что-то духовное, а юмористическое эссе монаха, который пишет путевые заметки для своего ордена и со смехом описывает обычные неудачи. Возможно, они специально выбрали это эссе, зная, что путевые заметки – моя специальность? Монахини время от времени хихикают – интересно, поднимают ли они при этом глаза от тарелок? Очевидно, чтение вслух служит для развлечения, для отвлечения – примерно так же, как когда я читаю газету за едой. Это, вероятно, мешает сохранять концентрацию, которая мне нравится в монашеской жизни почти так же, как единообразие в одежде.

За кофе и чаем настоятельница – если ее подчеркнутый эгалитаризм вообще позволяет использовать этот титул – объясняет, что их орден селится исключительно в центрах городов. Только в августе они уезжают на природу, чтобы не утратить с ней связь, а также чтобы встретиться с братьями и сестрами из других общин. В этот период их распорядок дня менее строг (природа и общение, таким образом, могут компенсировать отсутствие некоторых богослужений). В остальное время они выбирают церкви, вокруг которых кипит жизнь, но вовсе не для того, чтобы быть социально активными. Орден по своей сути созерцательный, их повседневная жизнь наполнена молитвами, песнопениями и часами молчания. Они противостоят частым вмешательствам, особенно со стороны самой церкви. Против всякого прагматизма они стремятся создать пустое пространство для Бога прямо в гуще жизни. Однако, если кто-то обращается к ним за помощью или советом, они, конечно же, откликаются; для этого, кстати, совсем необязательно быть принятым папой.

Пустое пространство, в сущности, это и есть Бог.

192

Сорок три дня – ты пересчитала в календаре, чтобы убедиться, что прошло действительно так мало времени, – ты не желала ничего другого, ни за что другое не молилась, все свои усилия сосредоточила на одной цели, почти ни о чем другом серьезно не думала и ежедневно возобновляла свое обещание. И вот это наконец случается – врачи объявили выздоровление почти неизбежным, и он, измученный, но все тот же мальчик, которого вы вырастили, вернулся домой – ты словно оглушена. Тебе бы радоваться, и, возможно, где-то в глубине души ты действительно радуешься, но, когда твой сын снова засыпает в своей постели, ты падаешь на кровать, как сраженная. Прежняя усталость – ничто по сравнению с той слабостью, которая овладела тобой теперь; а ведь ты должна прыгать от радости! Ты должна собраться с силами, вернуться к жизни, даже если придется ползти на четвереньках. Нельзя поддаваться тоске, пока кто-то в тебе нуждается.

Когда я кормила его грудью, меня охватил страх, потому что в этом маленьком существе я увидела себя – но в новом, тревожащем аспекте. Он казался мне жестоким в своей уязвимости, своей невинности. Он обладал надо мной такой властью, какой не обладал ни один человек прежде, а ведь он был всего лишь младенцем, хрупким младенцем. Казалось, что «мужская» часть меня – холодная, рациональная, безжалостная к самой себе, вероятно, та самая, которая позволяла мне работать, быть смелой, амбициозной, бесчувственной, – словно эта часть моего характера отделилась, ускользнула от меня.

Рейчел Каск описала нечто подобное, когда назвала рождение и материнство наковальней, на которой куется неравенство полов. Однако сегодня рождение и материнство разделяют не только женщин и мужчин, но и самих женщин. Ведь, как бы мы ни менялись, наши биологические особенности остаются прежними. Казалось, мне нужно стать кем-то другим, чтобы соответствовать этому существу, лежащему у меня на руках, казалось, что я должна уничтожить свою «мужскую» часть и вместе с ней – саму себя. Я должна была адаптироваться, настроиться – но как?

Я реагировала слишком остро, и окружающие поначалу меня не узнавали. Но потом я поняла: нет, это не я; эта «супермать», в которую я превратилась, уничтожала и мою работу, и мою сущность. Это была не я – это был он, он был частью меня, мой сын похитил часть меня самой. Тогда я поймала эту «супермать» и за несколько дней, недель превратилась обратно в мужественную женщину, которой я себе нравилась. К счастью, мой муж заметил, что происходит, и с радостью взял на себя роль заботливого родителя, «матери». Именно это и стало нашим спасением – так я думала.

193

Ссора могла бы перерасти в нечто большее, если бы отец, вопреки своему обыкновению, не сказал решающее слово. Мы, дочери, более чем просто чувствительны – мы уязвимы, и смерть обнажает такие трещины, происхождение которых уже никто не помнит, вероятно, из раннего детства. Мы неожиданно наталкиваемся на них и не понимаем, в чем, в сущности, дело. Одна из сестер заявила, что нельзя тратить столько денег на могилу – мама бы этого не захотела, ведь она бóльшую часть своего состояния пожертвовала бедным. Я же защищала искусство, стоимость которого нельзя ставить в противовес хлебу насущному. К нашему удивлению, другая сестра поддержала меня, отметив, что мать носила дорогую одежду и заботилась о своем облике. Возник странный союз, против которого первая сестра начала выступать еще громче.

Я со своей колкой манерой выражения, которую никто из моих читателей не приписал бы мне, внешне оставалась спокойной, чтобы мое превосходство ранило ее еще больше. В итоге все трое мы обвинили отца в том, что он, как всегда, держится в стороне.

Все, что накопилось за время болезни, умирания и после смерти матери, начало выплескиваться наружу – все эти почти никогда не высказанные упреки. И теперь речь зашла еще и о деньгах. Моя сестра не хотела участвовать в расходах на могилу, утверждая, что я выбрала ее исключительно для себя. Но на кладбище будет стоять и она, ее муж, ее дети и внуки, и они будут радоваться, если могила будет светлой и внушающей уверенность – простой, но изысканной, верной далеким традициям и одновременно построенной в настоящем. Это грызло меня все время, хотя я и не признавалась себе в этом – так вот в чем дело, в деньгах. И теперь сестра еще вмешивалась в проект, не имея никакого отношения к искусству. Обычная домохозяйка, она такой и осталась в глубине души.

Вот так и возникают разногласия среди самых близких. Дело не в деньгах, но именно деньги легко становятся источником конфликта, потому что они точно определяют, кто сколько родительской любви получил. Но до разрыва отношений не доходит, даже в этот раз. Отец решает, что могила принадлежит не какой-то одной дочери, а всей семье и что за нее заплатит он – кто же еще? Любой из нас может быть там похоронен, включая родственников (и, если уж на то пошло, сбежавшего зятя, которому еще будет стыдно за содеянное). Похороны оплатит семья.

– Только умирайте не все сразу, а то лавочку придется прикрыть, – шутит одна из сестер, снова повеселев. – Место освобождается каждые двадцать пять лет.

– Я умру раньше тебя, – заявляю я, – так что мне место обеспечено.

– Я лягу так, чтобы мои ноги оказались у тебя на голове.

– А я лягу поверх вас обоих, чтобы заслонить вам весь вид, – смеется зять.

– Если будешь пукать так же часто, и тебе не поздоровится, – предупреждает его другая сестра.

– Я с радостью умру уже ради того, чтобы лежать рядом с тобой, – отвечает зять комплиментом, каких мне никто никогда не делал.

194

Звонок застает меня прямо на рынке, вокруг шумно. Вежливо обсуждаем предстоящие дела: сын, отпуск, счет в банке – ни одного слова о чувствах. Все хорошо? А у тебя? Нужно снова как-нибудь поужинать втроем.

Так и должно быть, когда двое расстаются, оставаясь навсегда связанными не только ребенком, но и своей любовью, хорошими и плохими временами. В светской хронике часто пишут, что такое бывает: дружеские чувства, совместная забота о детях, благодарность за… бла-бла-бла. Кто-то толкает машину с работающим двигателем – дизель или бензин, неважно, шум стоит ужасный.

– Это что еще за чертовщина? – кричит он в телефон.

– А я тут при чем?! – кричу в ответ.

– Я ни в чем тебя не обвинял, – уверяет он раздраженным голосом. – Просто шум ужасный.

Нам бы радоваться, что пустяки больше не заставляют одного из нас потерять самообладание. Лучше уж не говорить о чувствах вовсе.

195

Вопреки своим заявлениям, вряд ли мой сын захочет быть похороненным рядом со мной, ведь так ему придется пойти против желаний его отца. Все усилия, которые я вложила в эту могилу – мысли, деньги, уговоры, споры, – какая же это была тщеславная затея. Он найдет свое место, где сможет превратиться в прах, или его дети купят участок для своей семьи. Надеюсь, они сохранят свою любовь, чтобы в их могиле было похоронено несколько поколений.

196

Апатия ко всему, что не связано с сыном, подавляющая. Ему позволили на несколько дней поехать к морю – возможно, это поможет и мне. О работе не может быть и речи – ни мероприятий, ни репортажей, мне даже статью не написать, не получается систематически заняться какой-либо темой или даже просто к ней приблизиться. Чтение удается лучше всего, гораздо лучше, чем рекомендуемая всеми «релаксация» или общение. И сосредоточенность на истории, не имеющей ко мне никакого отношения, и внезапное отвлечение, когда какая-то мысль, описанная ситуация или даже просто настроение отрывка все-таки вторгаются в мой собственный, почти закрытый мир.

Например, в начале второй части Надаш выражает гнев на попутчиков первого класса, когда едет на юг в поисках лагеря испанских фашистов. Перепечатывание текста тоже помогает: «Как только высокоскоростной поезд, знаменитый „Тэ-Жэ-Вэ“, вытащил состав из толпы на вокзале Гар-де-Льон и начал плавно катиться, они, как по часам, начали есть. Французскому мещанину нужно совсем немного, чтобы удовлетворить свой гедонизм. Было ужасно смотреть, как они беспрестанно копошились, открывали и закрывали, доставали и прятали, ставили и убирали, поднимали и опускали, методично запихивая в себя четыре обязательных по их особым гедонистическим ритуалам блюда под нескончаемый шорох пакетов и грохот пластиковых контейнеров. В конце три разных сорта сыра, потом немного фруктов. Из термоса – еще немного кофе. Пока желудок не лопнет. Никто не может быть настолько голоден. У человека просто не может быть такого аппетита. Они ели не потому, что были голодны. И даже не потому, что не могли провести ни минуты без удовольствия. Они ели, потому что их образ жизни обязывал их совершать этот акт наслаждения жизнью. Эти четыре блюда были необходимы во что бы то ни стало. Ежедневный багет должен был быть свежим и хрустящим, настолько хрустящим, чтобы крошки разлетались на десять метров. И к этому обязательно нужно вино из двух дорожных бутылочек. И вода из этих ужасно загрязняющих окружающую среду пластиковых бутылок. Они раскладывали все это, доставали, прятали, мяли и выбрасывали, разворачивали и заворачивали, открывали и закрывали, откручивали крышки и закручивали их обратно».

Cамо их существование, их сытая нормальность выводит его из себя. Он вскакивает и теряет самообладание, которое в его семье следовало сохранять при любых обстоятельствах – о, как хорошо я это знаю по Вестервальду, где соседи были протестантами, кальвинистами, пиетистами – кем только они там не были. Разве его родители не сохранили ничего еврейского, ничего восточного, чувственного, как у Кафки? «Если кто-то за столом вел себя недисциплинированно, ему просто говорили: Contenance [70]. Или чуть громче: „Сохраняй достоинство“. Спокойствие и достоинство сохранять следовало всегда». Но даже Надашу не всегда это удается, хотя его вспышки гнева, если они и случаются, имеют большие политические причины – например, потому что почти ни один француз, особенно путешествующий в первом классе, не знает о лагере, где содержались бойцы Интернациональной бригады, среди которых были многие известные литераторы со всей Европы, в том числе и дядя самого Надаша. Заключенные были размещены так тесно, что им приходилось спать на боку, и «если один поворачивался, то должны были повернуться все». Ле-Верне был лишь одним из двухсот лагерей, а дядя Надаша – одним из шестисот тысяч интернированных, «о которых доблестные буржуа и обыватели не хотят знать, потому что это разрушило бы их возлюбленный миропорядок – а значит, их бизнес и стремление выглядеть хорошо. Даже их историки предпочитают не говорить об этом».

Мое же состояние выглядит жалким, потому что связано только с моими собственными чувствами: страх матери, несмотря на то что сыну с каждым днем становится лучше; самосожаление покинутой женщины; стыд родителей, лишивших ребенка семьи; отдаленное чувство вины любовницы, которая снова стала жестокой в своем отказе; скорбь дочери. Да и просто усталость… Даже Надаш признал бы, что мне сейчас необязательно переживать из-за судьбы Европы, этой жестокости, охватившей континент. Кажется, будто время пошло вспять и мы снова стоим на пороге войны.

Но дело не только в политике. Я едва нахожу в себе силы на то, чтобы сострадать своим близким, едва нахожу в себе силы на то, чтобы сочувствовать родителям, чьи переживания схожи с моими собственными. Однажды вечером я еще раз проехала через весь город к психиатрической клинике, где находится молодая девушка, которая публично преклонила колени перед Богом. Недавно я встретила ее мать – застала у нашего порога в перепалке с полицией. Я знала ее в лицо, но не знала, что молящаяся – ее дочь, у которой подозревают шизофрению и которая на десять лет старше моего сына. Но я даже мимоходом не написала об этом. Почему? Ведь я зафиксировала даже мыло из Алеппо. Я фиксирую все – мой разум, мое восприятие никуда не делись. Просто у меня не хватило сил сопереживать еще одному больному ребенку, после того как я уже провела в больнице час, и я отодвинула мысли о нем в сторону. Алеппо находился достаточно далеко, чтобы меня это не трогало.

Прежде чем эта женщина села в машину скорой помощи, я дала ей свой номер, и она вечером написала мне сообщение, спрашивая, можно ли поговорить со мной по телефону. Я предположила, что она нашла мое имя в интернете и надеялась, что я смогу чем-то помочь ее дочери.

«ОК», – написала я в ответ, но на следующий день четыре раза сбрасывала ее звонок, пока наконец не взяла трубку. Она сказала, что не могла поверить, что в Германии остались такие страшные места: в больничных палатах, больше похожих на огромные залы, нет ничего, кроме четырех железных кроватей с тумбочками, одного железного шкафа на всех; все предметы в общих комнатах намертво прикручены, линолеум мягкий, чтобы смягчить падение, и легко чистится, если кто-то помочится, кровоточит или если кого-то рвет; решетки на окнах, как в тюрьме, – и среди всех этих безумцев ее ребенок.

Была ли в моем ночном визите доля любопытства? Думаю, в этом конкретном случае нет, не в моем положении, когда о писательстве не могло быть и речи. Скорее что-то вроде солидарности, потому что она, как и я, переживала за больного ребенка. Мы прогулялись вокруг психиатрической больницы, выпили по пиву на заправке. Я дала ей несколько номеров: моего зятя, моего адвоката и моего психотерапевта, который раньше и сам был главным врачом в психиатрической клинике, и пообещала предупредить их о ее звонке по СМС, после чего поехала к своему ребенку. О другом ребенке я уже не думала, когда пересекала Зоопарковый мост.

Интересно, как это удавалось Иисусу, который любил людей одинаково? Даже он не смог бы этого достичь, будь он отцом или мужем, поэтому он и требовал от своих последователей разорвать все другие отношения, даже отречься от родителей. Любовь, настоящая, великая и всегда немного темная, исключает любовь к ближнему. К тому же нельзя сказать, что мои близкие слишком беспокоятся обо мне – их расспросы стали редкими, почти формальными, видимо, у сочувствия тоже есть срок годности. Никто бы этого не признал, но я знаю правду, потому что сама поступила бы так же. Несправедливо, конечно, они заботятся обо мне, и если редко спрашивают, то, наверное, чтобы не быть в тягость. Просто их жизнь продолжается, как и жизнь вообще – отпуск, работа, шашлыки по выходным. В глубине души я нахожу это возмутительным.

Перечитывая процитированное, осознаю, что ошибалась. Вспышка ярости Надаша не имеет ко мне никакого отношения, и причина, конечно же, тоже, но даже злость на окружающих людей, которые продолжают жить, как будто ничего не произошло, и даже имеют на это полное право – что делает тебя еще беспомощнее, – потому что для них действительно ничего не произошло. Я совсем не злюсь, ни капли, уж точно не на так называемых окружающих. Они мне абсолютно безразличны. Даже моя вспышка гнева на сестру была рассчитана, потому что я знала, что если не остановлюсь, то раздражение будет разъедать меня изнутри. Я не хотела создавать еще одну проблему, поэтому решила избавиться от нее как можно быстрее, без долгих разговоров, сразу получить результат – точно так же, как с браком. Атака была направлена на ускорение процесса, я даже частично это осознавала, и мой расчет оправдался – отец вмешался и все уладил. Внести ясность, вот что важно, не задерживаться на этом. Теперь я понимаю, почему поехала в психиатрическую клинику – нет, не из-за сочувствия или не только из-за него, как я писала ранее, а потому, что хотела быстро выполнить свой долг и избавиться от той матери, у которой был мой номер и которая была в панике. Бери только то, что нужно, ешь много фруктов и ежедневно занимайся спортом, если не хочешь заболеть, лучше всего плавание, оно еще и охлаждает разум. У меня вообще нет энергии, чтобы злиться, поняла я, когда сегодня утром снова увидела мусор на берегу Рейна, кучи мусора, небрежно разбросанные по лугам. Раньше такого не было, никто так не поступал, по крайней мере не в таком количестве, ни немцы, ни турки, которые когда-то были прилежными гастарбайтерами.

Если я бегаю вечером, а не утром, там сидят только большие арабские семьи, и я уже знаю, как окрестности будут выглядеть утром. Некоторые из тех, кто делает барбекю, с Балкан или из Болгарии, их легко узнать по наличию водки. Афганская молодежь – реже, они не могут позволить себе столько мяса, как и знаменитые североафриканцы. Я наблюдаю за этими толпами с весны, такой солнечной, какой она была в этом году, с обычным предубеждением: на какие деньги они покупают свои мясные котлеты? Черт возьми, хотя бы подстройтесь, ведь это гостеприимная страна, а не свалка. Вы называете себя мусульманами и оскверняете творение Бога? Я уже подготовила арабские слова, которые обрушу на этих мужчин, и пусть Бог им поможет, если они отмахнутся от меня как от женщины. Теперь пусть кто-то другой наводит порядок, даже моя внутренняя расистка молчит, и уж точно никто никогда не называл меня феминисткой.

197

Сын спрашивает, какие три самые важные добродетели. Я отвечаю: милосердие, смирение и упование на Бога. Он задумывается и говорит:

– Разум тоже важен.

Я соглашаюсь:

– Хорошо, упование на Бога подразумевает смирение.

– А разве нет противоречия между верой в Бога и разумом?

– Я бы назвала это напряжением, а не противоречием.

После некоторого раздумья он говорит:

– Понимаю.

– Да, все непросто, и то, что бабушка называла верой, для меня – то самое напряжение между противоположностями.

Какие разговоры мы вдруг начали вести!

Во вторую ночь, когда я держала его в объятиях и шептала ему на ухо истории, воспоминания и обещания, он сдвинул маску со рта и прошептал, что ему нравится жить. Он спал. Я с радостью умру уже ради того, чтобы лежать рядом с тобой.

В машине он отправил своему отцу замечательное сообщение, после того как тот еще раз объяснил ему все, от рисков до побочных эффектов, переведя бактериологию на наш язык: «Ты мой любимый врач». У моего мужа на глазах выступили слезы, когда я прочитала ему это сообщение с пассажирского сиденья. Я почти снова в него влюбилась.

Когда я еще ночевала в его комнате, сын сделал подарок и мне. Было нелегко понять, что именно из моих слов он воспринимал и насколько осознавал свое положение. Но на четвертое утро я узнала от медсестры, что сын позвал ее и шепотом попросил обезболивающее. Я спросила его, почему он ничего не сказал мне. «Тебе нужно было поспать, – ответил сын, который тоже помогал мне. – Я не хотел тебя будить».

Может показаться, что рассказывать о таком – тщеславие, но сейчас это уже неважно. Ведь нужно верить в себя, чтобы быть опорой для других, и остается только поражаться той силе, которая рождается из любви. Милосердие, упование на Бога и разум – смирение сейчас не так актуально.

198

Во время визита к каменотесу выясняется, что он настоящий художник, хотя сам отвергает это слово – говорит, что просто приводит в соответствие представления клиентов с тем, что требует от него материал. Мы, уставшие после всех замеров, вариантов, моделей, обдумываний и решений, наконец опускаемся в кресла в его мастерской. Вокруг нас стоят паллеты с каменными блоками, на столиках – свежезаваренный кофе, как у мамы, не какое-то там разбавленное молоком пойло. «Да, так будет хорошо, это понравилось бы нашей матери, этому будут радоваться внуки, и, возможно, другие прохожие или скорбящие тоже поймут что-то о нас и подумают, как хорошо, что на нашем кладбище теперь есть такой надгробный камень, который лежит поперек». Я впервые за долгое время выбралась из своего больничного мира, впервые за долгое время на мгновение почувствовала, что все становится на свои места, и пришло это чувство во время работы над оформлением могилы.

Потом торговец, которому мать доверила хранение нескольких ценных ковров, ведет нас в промышленную зону на окраине Кёльна. Мы боялись, что торговец не вернет ковры – не было никакой квитанции, только несколько строк, написанных от руки в ее завещании, – что он скажет, что не получал мамины ковры, или подменит их на другие, более дешевые. Мы боялись, что дело может обернуться неприятным спором, в котором мы, не имея никаких доказательств, сможем лишь пригрозить божьей карой. Наши опасения усилились, когда торговец не отвечал на наши письма и по телефону делал вид, что ничего не знает, мол, прошло много времени. Каково же наше удивление и смущение, когда в контейнере мы обнаруживаем все ковры именно такими, как их описала наша мать, на нескольких нам удалось расшифровать персидскую письменность.

Высадив сестру, еду в центр и случайно оказываюсь возле кладбища. Почти восемь, поэтому я торопливо паркуюсь и успеваю проскользнуть через ворота буквально перед закрытием. Чтобы выйти, нужно будет воспользоваться турникетом на другом выходе, объяснил садовник, который запирает ворота снаружи. На вечернем кладбище нет ни души, что само по себе создает особую атмосферу. И вот я подхожу к могиле: земля не пересохшая, как ожидалось в эту знойную жару, но засажена какими-то красными цветами, названия которых я не знаю. Поливать их не приходится – кто-то уже позаботился об этом. Я трижды произношу «Аль-Фатиха», трижды – «Аль-Ихляс», не говорю ни слова о том, что случилось на земле со времени моего последнего визита. Вместо этого я рассказываю маме о каменотесе и обещаю, что ее место упокоения будет достойным и светлым. Я также заверяю, что с коврами все в порядке. Надеюсь, что и с моей машиной тоже.

На пути к выходу мне попадается бегун в яркой спортивной одежде, который, должно быть, тоже успел проскользнуть через ворота, чтобы побегать в одиночестве. Но на кладбище ты никогда не бываешь по-настоящему один. Как же хочется, чтобы рядом была собака, которая бы его облаяла.

199

В этом доме мы проводили летние каникулы с самого детства, здесь проводят каникулы внуки и даже двое правнуков, и со временем правнуков станет только больше. Мой отец теперь вынужден осторожно ступать на каждую ступеньку, чтобы не упасть. Когда мои родители купили этот участок, слева и справа от него еще были пустыри, а сами они были моложе нас, своих дочерей, на пять, десять, пятнадцать лет. Можно сказать, что они добились успеха: сначала построили собственный дом в Германии, а вскоре и летний домик на побережье. Спустя сорок – сорок пять лет присутствие мамы ощущается здесь повсюду: в белых стенах, которые она каждые два-три года белила, чтобы дом всегда выглядел ухоженным, в мебели, которую она выбирала сама, потому что отец всегда предлагал только самое дешевое, в персидском декоре на стенах, в молитвенной надписи, высеченной над входной дверью, в Коране, который лежит на верхней полке, в саду, где она всегда находила себе занятие, в кухонных шкафчиках с ее посудой, в запахах персидских специй и в бескрайних видах на море, открывающихся с террасы.

Родители нашли лучший во всей округе участок. Со временем за домом все застроили, но вид на море остался неизменным – и мама все еще часть этого мира.

Сестра недавно сказала, что прямые линии и прямые углы вызывают стресс у нашего мозга и могут даже повредить какие-то нейроны. Нейроны могут повреждаться? Она прочитала это у Фриденсрайха Хундертвассера или в статье о нем. Поэтому мы отдыхаем, когда смотрим на лес, на пустыню, на море. Постоянно бегущие волны лучше для нашего мозга, чем любое завершенное произведение. «Не так уж глупо для домохозяйки», – подумала я, хотя трижды почти задремала, пока она говорила, – чего обычно со мной не случается. И сейчас я снова могла бы заснуть, хотя еще даже нет семи часов.

200

Я поделилась с сестрой своими тревогами о том, что, возможно, впадаю в депрессию – такая подавленность на протяжении стольких недель мне незнакома. Я знаю, что мой сын поправится, – и повторяю эти слова снова и снова, как мантру, – однако тревога все равно не отступает, «она никогда не уйдет», – говорю я в отчаянии, и даже мама теперь живет только в моих снах. Будущий бывший муж маячит в моих мыслях, но я не могу ни коснуться его, ни обменяться с ним теплыми словами. У меня все еще есть семья, но моя собственная семья разрушилась, отчего мне кажется, что разрушился мир.

Тем не менее я продолжаю жить, продолжаю заниматься повседневными делами, что, насколько мне известно, не вписывается в картину депрессии. Я сплю мало, рано встаю, забочусь о сыне, веду хозяйство, помогаю отцу, читаю, пишу, отвечаю на бесчисленные письма, летом каждый день плаваю, зимой бегаю и дважды в неделю занимаюсь дживамукти-йогой. Даже дневной сон стал для меня частью ежедневной дисциплины. Сестра считает, что я вообще сошла с ума, но моя меланхолия, по ее мнению, неудивительна, если учитывать обстоятельства. Это немного успокаивает.

Быть может, меланхолия – это просто состояние, которое наступает, когда меня ничто не отвлекает, но я принимаю все как есть и больше ни на что не жалуюсь. Смотрю на море с восхода до заката и снова и снова погружаюсь в дрему, настолько оно меня успокаивает. Мой сын поправится.

Я пытаюсь вспомнить, какова она – нормальность. Словно подсознательно предчувствуя катастрофу, накануне я была необычно, даже чрезмерно весела; вместе с Аттилой посетила выставку Клее в Берлине, мы смеялись с самого утра. Когда зазвонил телефон, шел теплый дождь и я наслаждалась близостью своего спутника, прячась под зонтом. С тех пор я больше не смеялась. Мой сын, напротив, снова шутит – ему незнаком стыд, который мучает меня, мать, находившуюся за пятьсот километров, когда позвонила полиция.

И вот она – вина, которая теперь накрывает меня с головой, причем не только та вина, которую я чувствую сейчас, но и мнимая вина, забытая вина, вина, которая была бы оправдана, и вина, появившаяся практически с рождением сына. Я чувствую вину за то, что после семнадцати часов схваток приняла все обезболивающие, которые мне предложили. Я чувствую вину за то, что после рождения ребенка мой муж ушел из адвокатской конторы, в то время как я частенько уезжала, не заботясь о других. Да, я никогда не думала о чужих страхах и была резка, когда кто-то спрашивал, тяжело ли женщине работать в зоне военных конфликтов. А когда я возвращалась в Кёльн, то неделями работала над текстами, прежде чем, глубоко тронутая страданиями мира, снисходила до родительских собраний. Я чувствую вину за то, что добилась успеха, в то время как мой муж для многих был не личностью, а просто моим мужем. Я чувствую вину за то, что изменила мужу с коллегой, который давно уже не так хорош собой, но зато пишет глубокие книги, и так далее, и так далее, вплоть до звонка от полиции. «Вы можете быстро приехать?» Но я не могла. Мой муж, который в равной степени внес свой вклад в наш разрыв своим безразличием к политике и духовным материям, нашел успокоение в том, что не каждый может все сделать правильно. То, что он – он, не я! – подверг жизнь нашего сына смертельной опасности, вероятно, списал на судьбу, еще в тот миг, когда джип перевернулся один, два, три, четыре раза. Если бы он не ушел, нашему сыну не понадобилась бы эта утешительная поездка на сафари.

Несколько месяцев назад кто-то спросил, было ли так же красиво, когда свет падал через окно поезда, когда я проезжала над рекой, сверкающей в лучах закатного солнца. Только сейчас постепенно возвращаются воспоминания, а вместе с ними и чувства. Я могла бы выбрать ее, ведь никогда больше меня не будут так сильно любить, но что бы подумали другие? Вина за то, что я предала себя, предав ее, лежит на мне тяжким грузом.

Не только тревога, напряжение и непосильная нагрузка лишили меня возможности смеяться. Меня мучает совесть, как в чистилище, за все, что я совершила, и особенно ту беззаботность, которую я ощущала в последние часы до случившегося. За то, что именно в этот день мне было на всех наплевать, за то, что я чувствовала себя свободной – какая же это была иллюзия! У меня не было даже инстинкта, присущего любому животному, чье дитя в опасности. Аттила проводил меня в аэропорт, и еще в терминале я удалила его номер – не хочу больше никогда его видеть.

* * *

Я проснулась оттого, что мне приснилось, будто бы мой отец умер. Но я все равно не встану и не пойду по дому со связкой ключей, чтобы отпереть железные ворота и проверить, как он там, – надеюсь, сны так не работают. Он, наверное, спит и умрет позже – скорее всего, ему осталось не так много летних дней. Слышу ли я его кашель? Да, должно быть, это был кашель, сухой, доносящийся из его открытого окна. Я была рядом, когда он умер, рядом была именно я, но я почти ничего не помню. Это произошло не в больнице, а дома, в Вестервальде, где я выросла, и все же во время последнего чемпионата мира, то есть всего несколько недель назад. Откуда я знаю, что это было не раньше, ведь для меня все матчи выглядят одинаково. Сын выкрикнул «ублюдок!» так громко, будто стоял на футбольном поле, и я позволила ему.

201

Для того чтобы выдержать этот отпуск, мне приходится постоянно напоминать себе о том, что я здесь не ради собственного отдыха. Сын был бы счастлив здесь и без меня, он с утра до вечера общается с кузенами и кузинами, и создается впечатление, что он снова здоров. Поэтому у меня только одна задача – поднять настроение отцу, который снова впадает в депрессию, совсем как после маминой смерти. Но можно ли вообще говорить о депрессии в такой ситуации, или это нормальное состояние, ведь даже год еще не прошел? Отец впервые вернулся к морю, где они с мамой проводили все лето, и его тело тоже больше не справляется. Он спит в гостевом доме, чтобы не ночевать в хозяйском, где больше нет его жены.

По ночам ему особенно одиноко, он жалуется на одиночество. Он может пройти всего несколько метров: до следующего перекрестка выше по холму и до перекрестка на улице ниже. Из-за нелепого страха перед грабителями он, который всю жизнь был беспечным, теперь запирает дверь на ключ, и мы больше не можем незаметно проверить, спит ли он. Так что он напрасно ждет, что кто-то постучит в железные ворота.

Он жалуется, что я готовлю не так, как готовила моя мать, что готовлю только итальянскую еду, и наверняка жаловался бы еще больше, если бы я попробовала приготовить что-то персидское. Но больше всего он страдает, когда мой зять устраивает барбекю. Морщится от каждого кусочка, пока бедняга потеет у гриля, и еще громко заявляет, что шашлык вкусный. Он, который никогда ничего не выбрасывал, оставляет половину еды на тарелке. Сегодня по телефону он снова жаловался, что еда – одни сплошные макароны, я услышала это через окно.

Когда я – как можно было так сглупить?! – попыталась его упрекнуть за неблагодарность, он прямо мне в лицо сказал, что предпочел бы умереть. Я чуть было не ответила: «Если мы такие плохие, то вам бы радоваться, что мы сводим вас в могилу». Вместо этого я снова сказала, что нужно видеть хорошее, и напомнила, что его внук взял отпуск, чтобы ему не пришлось лететь одному. А теперь этот внук еще должен выслушивать, что билеты, которые он купил, были слишком дорогими. В довершение ко всему в его домике еще и телевизор сломался.

– Да, во всем виноват я, – сказал отец, потому что внук с утра в бешенстве выбежал из дома. – И ты беги! Я прекрасно знаю, что вы терпеть меня не можете.

– Мне сейчас совсем не до этого, папа, – простонала я и уронила голову на стол.

Однако вечером мы все вместе сидим на террасе, даже внук, который вовсе не сбежал, а просто пошел прогуляться на пляж. Мы едим хоре́ш, который, как ни странно, вышел у меня на удивление удачным. Отец даже попросил добавки.

202

Ты ясно видишь ее в простом пляжном платье, которое на ней все равно выглядит элегантно, и в соломенной шляпке с такими изношенными полями, что она могла бы принадлежать еще ее матери. Кожа на ее голенях и руках потрескалась, как сухая глина. Несмотря на то что мать всю свою жизнь заботилась о своем внешнем виде, в последние десять лет было невозможно подарить ей новую одежду, то есть подарить ее можно было, она даже с энтузиазмом благодарила, но ничего не надевала, считая, что не стоит даже срывать этикетки. И чтобы избежать неловкой паузы, она со смехом отвечала, что с прошлого года никто уже не верит, что ей двадцать девять. Именно об этой неприхотливости говорила сестра, когда не хотела тратиться на роскошное захоронение. Ты вспоминаешь прошедшие семьдесят – семьдесят пять лет и думаешь, что внушительная могила на главной аллее была бы ей по душе. Перед глазами встает ее переполненный шкаф, всегда безупречный макияж и самые пышные праздники в немецком квартале. Это настоящий спор о вере, не меньше; каждая из вас имеет свое представление об одном и том же Боге, свой собственный опыт и убеждения. Если бы одна из вас уступила, ее правда перестала бы быть абсолютной – именно поэтому вы предпочтете осквернить чужую правду.

Выйдя на террасу, мать спрашивает, чем ты занимаешься, что печатаешь. В глубине души она до сих пор считает это глупостью – проводить отпуск за ноутбуком или с книгой. Увлечения других – гончарное дело, теннис, езда на горном велосипеде – хотя бы кажутся ей полезными. Сама она никогда не могла сидеть без дела: еще до завтрака собирала травы для хореша, чтобы он успел настояться к обеду, после завтрака мыла посуду, даже если вы уже поставили ее в посудомоечную машину, и каждый день ухаживала за своими цветами.

Если ты не писала книгу, то мама воспринимала твою работу как учебу. Даре дарс михоне [71] – до самого конца отвечала она, если отец спрашивал, чем ты занимаешься на террасе. Она спрашивала отца: Хендеванешра хорд? [72] Разговаривали вы немного – разговоры не были вашей сильной стороной. Она хотела, чтобы ты чаще ее слушала. До последнего отпуска, летом позапрошлого года, ты оставалась упрямой, часто угрюмой дочерью, которая делает все только так, как ей самой угодно.

* * *

Когда день начинается и перед тем, как он заканчивается, я минут тридцать плаваю вдоль берега. Одно и то же движение, один и тот же ритм дыхания, один и тот же короткий, размытый взгляд на воду, после чего снова закрываю глаза и рот. Интересно, не схоже ли это сосредоточенное, почти медитативное состояние с тем, что позволило моему сыну пережить ночь? С медицинской точки зрения это сравнение абсурдно, однако оно приходит мне в голову из-за одной из немногих аполитичных сцен в «Сияющих деталях», которые становятся все более впечатляющими с того момента, как в повествование начинают вплетаться воспоминания Надаша. Как и в случае с Аттилой, западноевропейской женщине трудно представить, насколько глубоко исторические события вплетены в жизнь людей, даже в самые интимные, детские или сексуальные переживания.

Например, если бы моя семья осталась в Иране, во время волн арестов и даже во время сильно цензурированной трансляции большого показательного процесса не было бы ни одного аспекта, который не затронул бы мою семью лично.

После того как я проснулась от кошмара, я с трех до шести утра пробыла в Венгрии в те годы между войной и восстанием. Незадолго до того как мои глаза снова закрылись, я узнала, как маленький Надаш, купаясь, попал в водоворот и тот начал затягивать его вниз. «Теперь я понял, что имели в виду мальчики своим предупреждением: «„Не оставайся у воды“. Ведь я бы остался, настолько сильным было желание стать рыбой, камнем, водорослями, светом и позволить течению мягко укачивать себя. Но нужно оттолкнуться изо всех сил. Нужно оттолкнуться от этого глубинного стремления к смерти».

Муж написал мне сообщение о том, что наш сын все еще в сознании, и это уже принесло мне облегчение. Когда я приехала, он был полностью сосредоточен на дыхании. Врач сказал, что только его собственное дыхание может его спасти, поскольку легкие его были полны крови. Никаких лишних движений, только дыхание. В «Собственной смерти» говорилось: «Выход по форме напоминал вертикально вытянутый овал… Пока сила влекла меня вверх, а в разверстом моем сознании происходила при этом еще уйма других вещей». Что-то экстатическое происходило на лице моего сына, который под маской дышал как можно ровнее. Ни капли боли.

Он, казалось, мало воспринимал внешнюю реальность, но главное наверняка осознавал: слово «эмболия», которое повторяли несколько раз, своего отца, молча сидящего у кровати с растущим пятном от слез на рубашке, свою мать, тихо шепчущуюся с врачом, который с удивлением отмечал, что еще не все потеряно: настоящий боец. «Что за ассоциация, – подумала я, – именно боец, это бедное существо». Мы пытались приободрить его, я даже пыталась молиться, но вскоре поняла, что это сейчас не главное. Ему не нужны были ни поддержка, ни Бог. Даже молитва была пустой тратой времени. Нужно оттолкнуться от этого глубинного стремления к смерти, которое является той же силой, что тянет нерожденного к свету.

* * *

С лежака, на котором я читаю Петера Надаша, я наслаждаюсь голосами, доносящимися с террасы, и смехом.

– У дедушки сто одно очко, – объявляет мой сын. – Предпоследнее место, аплодисменты, пожалуйста.

Впервые после возвращения в летний домик мой отец снова счастлив – и в этом нет моей заслуги.

По крайней мере, сын – в какой-то мере моя заслуга.

Заидан [73].

203

Злюсь на племянницу: с тех пор как она ударилась в религию, она больше не носит ни бикини, ни короткие юбки, ни обтягивающие футболки. Я сама никогда не носила такую одежду, но, конечно, по другим, правильным причинам, само собой разумеется.

* * *

Тирада длиной в двенадцать страниц против Бога, который не может существовать, если… Надаш пишет: «возможен Освенцим», но я, конечно, думаю: «если бы мой ребенок умер». Это было бы концом всякой иллюзии. «Или Бога нужно отвергнуть, если Он все же существует: тогда у нас был бы Бог, который без колебаний позволяет что угодно, и именно поэтому Он был бы по-настоящему всемогущим». Также тирада против гуманизма, который провалился во всех войнах и продолжает терпеть неудачи вплоть до сегодняшнего дня, против цивилизации, а значит, против человека как такового: «Благие намерения, провозглашающие добро и любовь, ведут прямиком в ад». Вывод может быть только один: «Зачем тогда вообще запрещать самоубийство? Его следовало бы поощрять».

Вопрос только в том – и здесь терпит неудачу и негативная теодицея Надаша, – почему же человек цепляется за каждый вдох, как наркоман за иглу. Быть может, в Освенциме это имело смысл, но не тогда, когда ты смотришь на море и слышишь смех счастливых детей у бассейна, не тогда, когда твой престарелый отец выигрывает в «Руммикуб» у своих внуков, не тогда, когда у тебя в телефоне четырнадцать пропущенных вызовов, не тогда, когда ты видишь своего ребенка под кислородной маской. И не тогда, когда он выздоравливает. Не тогда, когда ты снова начнешь заниматься сексом. Не пока ты можешь читать. Надаш сам чувствует, что в его протестном атеизме что-то не сходится, даже если он лишь неохотно признает существование добра и сводит это противоречие к поэтической крюке: «Периодически рассказчик задается вопросом, что в тексте делать со счастьем».

204

За завтраком я впервые рассмеялась снова, пусть даже над собственным, довольно глупым, шутливым замечанием в адрес сестры. Она не обиделась.

– Посмотрите на нее! – воскликнула она с притворным возмущением. – Она смеется до слез, когда издевается над другими.

Я не была уверена, что слезы выступили на моих глазах только от смеха.

Третье поколение, даже четвертое. Друзья детей и внуков. Я представляю себе родителей: в Германии тогда у власти был Вилли Брандт, и вот они решают построить второй дом, летнюю резиденцию на Эльбе, которая в те годы была популярнейшим местом отдыха для немцев.

Это было рискованно – финансовое положение родителей было нестабильным, на них уже давил долг за первый дом. Наверняка идея принадлежала матери, а не отцу, который привык считать каждый пфенниг с тех пор, как начал в Германии жизнь с нуля. Наверняка были обсуждения, споры. Как и всегда, мать настояла на своем. Как и всегда, у отца на душе остался осадочек, хотя он и должен был признать, какое райское место нашла моя мать.

«Главное – это расположение, – постоянно напоминала мать своим дочерям и всем, кто готов был ее слушать. – Всегда обращайте внимание на расположение», напоминала так, словно была агентом по недвижимости. Дом всегда был больше ее, чем отца, который каждое лето ворчал, что каникулы слишком длинные, у него нет времени, ведь «кто-то же должен зарабатывать деньги, которые транжирит наша мать».

Три – нет, даже четыре поколения, которые уже попробовали другие виды отдыха (парусный спорт, поездки в Бретань или в США), – в конечном итоге всегда возвращаются в летний домик. За прошедшие годы дети, внуки, правнуки, их друзья и многочисленные родственники со всего мира провели на этой террасе сотни, тысячи вечеров. Привязанность внуков к этому месту, пожалуй, даже больше нашей, потому что они с рождения проводили каждое лето на Эльбе. И хотя правнуки, а тем более праправнуки, четвертое, пятое и последующие поколения – будут помнить о своей иранской прародительнице мало или не помнить вовсе, они будут наслаждаться видом, который она им подарила. Теперь я понимаю, почему меня так терзает мысль о том, что моя собственная история обрывается. Теперь я понимаю, чего я лишила своего ребенка.

205

Ты впитываешь море медленно, словно тебе проводят инфузию: редкие формы и цвета, неизменный шум волн, который сегодня немного громче, потому что ветер сильнее. Потребуется день или два, прежде чем оно подействует, а этим летом – на день или два больше. Любая поездка в город уже кажется лишней, нарушает сосредоточенность. Ты стараешься избегать отвлечений: утром море, вечером море, покупки в маленьком супермаркете на пляже, остальное время дома, где солнце восходит и заходит в одно и то же море. И тогда творчество становится лекарством само по себе.

* * *

Здесь никаких новостей, интернет – всего на несколько минут через хот-спот сестры, которая каждый раз ворчит, когда я прошу ее смартфон, но утром, перед тем как мы в последний раз пойдем на пляж, я все же открываю последнее видео из Белого дома, которое еще пару лет назад приняла бы за сатиру на иранское государственное телевидение. Родные ждут меня у двери, в купальниках и плавках, однако я растерянно открываю следующую ссылку – бывшая госсекретарь США предупреждает, что фашисты всегда приходили к власти законным путем.

Мне не по душе чувствовать себя, как Стефан Цвейг в 1932 году, и говорить о двух силах, которые борются за мировое господство, – о них и нас или, что еще хуже, о добре и зле. Все не так однозначно, и уж тем более «мы» не всегда правы, но сейчас я не могу четко разобрать различия, ведь как только нарциссизм становится добродетелью, капитализм в своем крайнем проявлении становится столь же смертоносным, как и прежде спасительные идеологии. Необязательно пытаться загнать других в рай; достаточно думать о себе, где тоже есть зло.

* * *

На похоронах отца я чуть было не упала в шахту лифта. Двери открылись слишком рано, кабина еще не приехала. Потом я все-таки села в лифт, и он остановился между этажами. По громкой связи администратор пообещала решить проблему, которая ей, судя по всему, была знакома – почему же она меня не предупредила? – и вызвала аварийную службу.

Из окон не доносится ни звука, что тревожит еще больше, чем его кашель.

206

Поздно вечером, прибыв в Кёльн, мы торопимся подняться на крышу, чтобы не пропустить фейерверк, который каждое лето устраивают над Рейном. Не в честь чего-то – он ничего не значит. Мишура, если угодно. К счастью, музыка, которая должна быть синхронизирована с взрывами, звучит так далеко, что ее не слышно, лишь иногда доносятся сами взрывы, когда светящиеся стрелы вырисовывают в ночном небе сверкающие узоры, которые тут же гаснут. Весь город завороженно смотрит на это зрелище, повсюду на балконах толпятся гости и соседи, и никому не нужно объяснять почему.

* * *

Снова не сумев заснуть, я перечитала «Воспоминания о Гансе», надеясь, как и прежде, найти в них утешение. Но вместо этого всю ночь меня преследовали призраки. Мне было двенадцать или тринадцать лет, мы были в гостях у свекров моей сестры, возможно, это была ее помолвка, и, когда мы собирались сесть за стол, какой-то нелепый порыв заставил меня немного отодвинуть стул матери – совсем немного, в шутку, но мать, моя элегантная мать, плюхнулась на пол. Было совсем не смешно. Никто не упрекал меня, все думали или, по крайней мере, говорили, что это случайность, что я хотела придвинуть стул, и я поспешно закивала в знак согласия. К счастью, она не поранилась, даже не ушиблась. Пока остальные помогали ей встать, она бросила на меня гневный взгляд, как будто прекрасно поняла, что произошло, но не хотела ругать меня перед хозяевами. Но потом она больше никогда не вспоминала об этом происшествии, была добра ко мне, как и всегда, как на обратном пути домой, так и в последующие дни. Видимо, она сама, оправившись от первого шока, уже не могла поверить, что ее дочь нарочно отодвинула стул.

Пока она лежала в больнице, я частенько порывалась заговорить о том стуле, который когда-то выдернула из-под нее. Но подходящего случая не представилось, и я сомневалась, что она вообще помнит тот вечер – ведь столько лет прошло, и никто никогда не упоминал этот случай, который так и не стал семейной шуткой. С высоты, так сказать, с божественной точки зрения ничего особенного ведь не произошло; прошло всего несколько секунд, прежде чем мать села за стол и праздник продолжился. Возможно, я единственная, кто помнит об этом, и это будет моей карой за злобу, которая, должно быть, скрывалась за этой неудачной шуткой. Ее редкое, но справедливое негодование будет преследовать меня до самой могилы. Оно уже преследует меня: когда я вижу ее беззубое лицо, белую и морщинистую, как в фильме ужасов, кожу, мне кажется, что чужой человек смотрит на меня тем самым взглядом моей матери, справедливо негодующей на меня. И в этом было что-то особенное, проникающее прямо в сердце мира и истины, как воспоминание о Гансе.

Что тут жаловаться? Все, что вам дано, вы также потеряете, чтобы в итоге остаться ни с чем, – так считает торговец, и это кажется ему справедливым.

207

Ночью я в одиночестве преклоняю колени вместе с монахинями под куполом Большого Святого Мартина, пою с ними и молюсь о том, чтобы свершилась воля другого, какой бы непостижимой она ни была.

Двумя часами ранее, во время публичной службы, несмотря на хорошую погоду, было занято около тридцати стульев, хотя люди расселись по обе стороны центрального нефа, как будто вспыхнула какая-то заразная болезнь. Скамьи орден убрал, чтобы никто в церкви не чувствовал себя тесно и скованно. Среди посетителей была группа американских туристов, которые познакомились с типичными достопримечательностями Кёльна: стоя на автобусной остановке рядом с римской колонной, посмотрите сначала на здание музыкального театра, а потом развернитесь и увидите величественный собор и проследуйте из унылой пешеходной зоны под небесный свод XII века. Для себя монахини и монахи расстелили ковры, как на Востоке, откуда и пришла их вера. Никакой проповеди, только пение и два коротких чтения: одно из Евангелия, второе – наставление сирийского монаха времен Крестовых походов, в котором говорилось о том, что в любви не должно быть различия между своими и чужими. Также упоминалась лодка, которая села на мель, и о людях без родины, которым закрыты все пути. Это было написано во времена Крестовых походов, и, несомненно, не случайно именно сегодня для вечерни выбрали это чтение. К моему и всеобщему удивлению, вместо комментария зазвучала флейта, на которой играл монах, сидевший в стороне, его наполовину скрывала колонна. Одинокая флейта в огромном помещении звучала печально, а не радостно, даже когда восхваляла небеса. Монахи и монахини молятся трижды в день. За службой иногда наблюдают то одни, то другие, а иногда вообще никто. Молящиеся слушают и поют песни, которым тысяча лет, песни из другой страны, из другой эпохи, долго стоят, потом глубоко кланяются, опускаются на корточки, распростирают руки на полу, прежде чем снова встают, – всегда одно и то же, и раз в день хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь Христа – подобно тому, как в фотолаборатории негатив превращается в позитив, видимую реальность. Если смотреть со стороны, например с соседней площади Хоймаркт или с улицы Хоэштрассе, то все это кажется совершенно бессмысленным. Даже если находишься в самом соборе, где всегда кипит жизнь, эти тихие случайные собрания ордена и его гостей выглядят по меньшей мере оторванными от мира, если не сказать странными. К достопримечательностям они точно не относятся. Однако по причинам, которые я не могу объяснить, мне вдруг кажется, что для города, для мира – или, быть может, только для меня – важно, что Большой Святой Мартин трижды в день открыт для молитвы, к которой может присоединиться любой желающий. И особенно важна четвертая служба, ночное богослужение, когда остаются только монахини и монахи и за ними не наблюдает никто, кроме Бога, – именно эта последняя служба не служит никому на земле. Никаких посланий – ведь никто не слушает слов, которые уже всем известны, – ничего, что имело бы функцию, какой-то прагматический смысл, за исключением самого последнего предложения. Потому что ночная благодарственная молитва заканчивается просьбой о том, чтобы наутро проснуться с желанием жить – сначала это кажется банальностью, детской молитвой, но чем дольше об этом думаешь, тем глубже понимаешь ее смысл. Особенно когда слышишь о любви, проповедуемой во времена Крестовых походов, или читаешь сегодняшние новости. Наутро проснуться с желанием жить.

В кровати листаю тонкий сборник стихов Сальвадора Эсприу, который достался мне за бесценок, и натыкаюсь на следующую строфу, написанную как будто для этого вечера:

Один, без цели,

освобожденный от гнета времени,

от надежд, от мертвых,

от уз памяти,

я в безмолвии дал имя

Небытию.

208

В полдень начинаю отвечать на письма, которые накопились за это время. Хотя что значит «отвечать»? Я пишу открытки одну за другой, как будто перебираю четки: «Спасибо и всего наилучшего». Это минимум, который читатели могут ожидать: «Спасибо и всего наилучшего», пока я не вытаскиваю из большого конверта свои экзаменационные работы на аттестат зрелости, которые кто-то спас от уничтожения в гимназии. Из письма, в котором они лежали, узнаю, что подвал вмещает только работы тридцати выпусков. Неважно, много ли мы учились или мало, были хорошими учениками или плохими, – во время самого экзамена у нас у всех, у каждого из нас, кого я знала, даже у самых ленивых, кипела голова. Тридцать лет наши усилия были достаточно важны, чтобы храниться в архиве. Не так уж плохо. Интересно, живы ли еще учителя?

По их комментариям видно, что они симпатизировали этой девушке, к которой обращались на «вы», как ко взрослой. Старая школа: вместо того чтобы проверять знания, они пытались понять, сформировался ли у ученика кругозор. Они явно поощряли оригинальность, которая больше не предусмотрена в современных оценочных критериях: «Это, возможно, не соответствует позиции Хандке, но в рамках интерпретации ученицы вполне логично и обоснованно». Читателям, которые пишут мне письма, я хотела бы дать тот же ответ: «Это не соответствует моей позиции, но в рамках вашей интерпретации логично и обоснованно. Спасибо и всего наилучшего».

209

По ночам не становится прохладнее. Теперь – не становится. Газеты пишут, что нынешний год – или только лето? – может стать самым жарким за последнее столетие или даже за всю историю. Впрочем, самая высокая температура, когда-либо зафиксированная в Германии, – 40,3 °C – превышена не будет. Людям еще предстоит привыкнуть к такой жаре, длящейся неделями, – к газонам, выжженным до коричневого цвета, как в арабском городе, и к полудням, которые никто не проводит на улице. Жизнь замирает, как после снегопада: пустеют улицы, тротуары, супермаркеты, даже уличные кафе. Из немногих проезжающих машин звучит музыка, навязчивая, как сирены скорой помощи, – зимой такого, конечно, не бывает. Пока снег приглушает цвета и звуки, солнце делает все ярким и громким, и только сейчас я замечаю этот контраст. Как и крыши и окна машин, окна и двери, выходящие во двор, тоже открыты, а на балконах и карнизах люди болтают, празднуют, шумят, будто человечество наконец преодолело потребность во сне. Но окончательно будит тебя именно тот, кто кричит: «Тихо!»

Снова появляются времена года. Те, кто не читают газет, могли бы этому обрадоваться. Даже за полярным кругом температура превышает 30 °C. Как и каждый человек в своей жизни, человечество слишком поздно осознает то, что давно уже известно. Над Северным полюсом снова уменьшился озоновый слой, и это одна из самых тревожных новостей, которые нам могут сообщить. Даже такой отшельник, как Жюльен Грин, еще 27 февраля 1992 года заметил: «Станем ли мы свидетелями одной из самых великих катастроф в истории человечества? Увидим ли, как Земля снова будет затоплена водами…»

210

Услышав мой рассказ о молящейся, которая до сих пор находится в психиатрической лечебнице, – время от времени я переписываюсь с ее матерью, спрашиваю, как поживает ее дочь, а она интересуется состоянием моего сына, – Оффенбах вспоминает, что Жюльен Грин тоже встречал такого человека.

– Который падал ниц перед Богом прямо на улице? – спрашиваю я.

– Да, в шестидесятых или семидесятых, – отвечает Оффенбах, – и он, Грин, увидел в этом проявление святости. Для него твоя молящаяся стала бы почти идеальным примером. Он бы поздравил ее. То, что ее слова кажутся наивными – детскими, как он бы назвал, – для него подтверждало бы подлинность ее переживания, которое сегодня сочли бы патологией. Веру других, как и свою собственную, он считал слабой. Мы, люди, занимаемся своими делами и мимоходом верим в Бога. Однако тот, кто полностью проникнут Богом, для мира потерян. Если повезет, то такой человек возвращается в мир и продолжает заниматься своими делами, но все его поступки пронизаны Богом. Если бы норму всегда определяли так узко, как сегодня, – продолжает Оффенбах, – то большинство святых были бы объявлены сумасшедшими, что, кстати, случалось не раз.

– Такое помешательство не следует романтизировать, – возражаю я. – Это все равно болезнь – падать на колени каждые пять метров и поднимать руки к небу, как в комедийных фильмах.

– Почему? – спрашивает Оффенбах. – Тот, кто познал Бога, лишь следует своему естественному импульсу, когда непрестанно благодарит Его. Лучше стоять коленями на асфальте, чем блуждать по жизни в безбожии, как это делаем мы все. Вспомни Франциска или Елизавету. Сегодня их бы заперли в лечебнице и накачали таблетками.

– Есть инстанции, которые определяют, что является болезнью.

– Да, когда нога сломана. В остальном здоровье – это решение большинства.

– Но Франциск и Елизавета помогали бедным и боролись за справедливость. На двоих таких, как они, приходится тысячи и сотни тысяч людей, которые просто свихнулись и бессмысленно погибают, я сама видела.

– Вначале и Франциск, и Елизавета просто несли бессвязный бред. Ни один врач не смог бы предсказать, что из этого получится.

– А если бы эта девушка была твоей дочерью? – спрашиваю я. – Бог опасен, лучше держаться от Него на расстоянии.

– Для тебя это лишь литература, – вздыхает Оффенбах. – Судя по твоим словам, Бог для тебя – в лучшем случае пробел, который разум не может заполнить.

Не проходит и пяти минут после нашего телефонного разговора, как он присылает мне СМС: «26 июля 1972 года. Недавно в одном из больших залов вокзала Монпарнас сидела на полу молодая женщина и безостановочно говорила сама с собой; время от времени она звонко смеялась. Никто не обращал на нее внимания. Эта странно одинокая женщина производила тягостное впечатление, как будто знала что-то, чего не знаем мы».

Будь это просто литература, меня бы сообщение не заинтересовало.

211

Ночью я снова поднимаюсь на крышу, на этот раз одна, потому что мой сын весь день спит. Там, где несколько ночей назад в небо взлетали фейерверки, теперь светит луна, на сто три минуты окрашенная в красный. Она не кроваво-красная, как обещали, а больше похожа на лицо, освещенное тусклым светом темной комнаты. Всего на нескольких балконах стоят соседи – несоизмеримо с тем ажиотажем, который вызвал фейерверк. Между тем красная луна в своем одиночестве и величии – гораздо более впечатляющее зрелище. Ни с чем не сравнить. Чем дольше смотришь, тем глубже становится цвет. Не обращая внимания на лунное затмение, мужчина на террасе дома напротив разговаривает по телефону с Сильвией о своей дочери Лауре, которая перестала с ним общаться. По именам можно судить о приблизительном возрасте и социальном положении – типично немецкие и буржуазные. Он взволнован, не хочет мириться с ситуацией, ситуацией, что он трезв и что мыслит он тоже трезво, но через двор я слышу панику родителя. У Лауры хорошие оценки, в школе все хорошо, он поддерживает связь с ее матерью, своей бывшей женой, которая, судя по всему, не настраивает дочь против него. Решение приняла Лаура.

– Но она совсем не понимает последствия! – восклицает мужчина. – Она просто не понимает, что делает!

Возможно, Сильвия не согласилась или не поняла всю серьезность ситуации – он чуть не начинает ссору, но вскоре понимает, что не может ее винить.

«Господин сосед, взгляните на луну! – хочется крикнуть мне через двор. – Луна красная!» Но я быстро понимаю, что луна его утешит не больше, чем Сильвия. Дочь, которая не хочет знать своего отца, – это драма независимо от того, под каким небом она разворачивается. Даже в самые трудные времена никакие божественные силы ничем не могут помочь.

Под конец ста трех минут я успела задремать, лежа на боку, что, вероятно, с балконов выше выглядело комично: женщина средних лет, спящая на крыше без ограждений. Возможно, они беспокоились за меня, возможно, даже испугались, что я умерла, и раздумывали, не вызвать ли полицию… Я понимаю, почему это явление называется затмением, пусть даже луна и светится красным. Быстро, но все же достаточно медленно, чтобы можно было наблюдать за этим невооруженным глазом, ослепительно-белый свет, словно занавес, поглощает красный. Только мы можем свидетельствовать о том, какого цвета тьма на самом деле.

212

Оффенбах спрашивает, кому сейчас нужно так дотошно знать все эти подробности, эту почти фанатичную реконструкцию одной-единственной жизни, которая начинается за три-четыре поколения до их рождения, – кому, кроме его собственных родственников?

– Может быть, венграм? – отвечаю я смущенно.

– Пусть будет так, – вздыхает он, – если венгры вообще интересуются историей своей страны. Но кому сейчас интересны протоколы судебного процесса в Будапеште 1920-х годов, которые этот человек растянул на семьдесят, восемьдесят страниц, я уже сбился со счета. Какое это имеет отношение к твоей, к нашей реальности?

Я понимаю, что в неприятии Оффенбаха кроется и раздражение из-за огромного объема материала; Надаш отнимает то немногое время, которое ему осталось, чтобы заполнить своей собственной жизнью, ведь Оффенбах прочитал все, все 1287 страниц, только потому, что я упомянула, что они сейчас важны для меня.

– Каким же значительным должен себя считать человек, – все больше заводится он, – чтобы собирать каждый клочок своей истории и предыстории, полагая, что он достаточно важен, чтобы навязывать ее другим?

– Нет, он не важен, – признаю я и стыжусь своего собственного алфавита. – Но отдельные отрывки просто великолепны. Например, о «районном пункте сбора грудного молока» напротив ратуши: «Как можно собирать грудное молоко в одном месте?» – задает очевидный вопрос Надаш, и его детское недоумение превращается в экзистенциальный кризис. «Привозят не молоко, – объясняет ребенку домработница. – Матери приходят сюда, чтобы сцедить молоко. Им молоко сцеживает машина». – «Какая машина?» – спрашивает ребенок. «Электрическая машина», – отвечает домработница, но ребенок не сдается: «Почему? Почему они сцеживают молоко?» – «Если этого не делать, когда грудь полна молока и его больше, чем выпивает младенец, то грудь начинает наливаться, болеть, воспаляться, поэтому молоко и сцеживают».

Остальное я зачитываю по телефону:

– «„Сцеживание, – так она это назвала, – до этого я слышал это слово только в отношении коров“. Меня словно обухом по голове ударили. „Грудь начинает наливаться, болеть, воспаляться“. Эти слова тоже напоминали удар. Я долго не понимал, как могла воспалиться материнская грудь. Я ощущал разницу между „доить“ и „сцеживать“, но не понимал ее суть. Это мое первое яркое воспоминание о проблеме, которая потом будет занимать меня всю жизнь, – о проблеме встречи человеческого и животного».

– Впечатляет, – признает Оффенбах. – Но есть много страниц, на которых Надаш просто нагромождает информацию или цитирует материалы судебных дел. Будь он менее известным, редактор сократил бы как минимум треть.

– Тогда исчезли бы и те места, которые могут быть важными для кого-то другого, – возражаю я. – Только представь, сколько всего важного мы бы потеряли, если бы редактор убрал из книг Пруста то, что показалось бы ему лишним! Даже светские беседы во втором томе – у меня всегда было ощущение, что второй том существует для отпугивания – для кого-то имеют значение, например для историков или исследователей. Все это было бы вырезано, если бы каждая страница была рассчитана только на меня. Так что и трудности, и усталость, и неравномерное внимание – все это часть чтения, когда я живу с книгой, как с человеком, или, наоборот, с человеком, как с книгой. Я не хотела бы упустить ни одно десятилетие из жизни любимого, друга или учителя, так же как не захотела бы видеть «Сияющие детали» сокращенными. Как и в повседневных занятиях, мои мысли иногда уносятся, я начинаю мечтать и порой вижу, что скрывается в глубине.

Оффенбах хочет что-то сказать, но я быстро продолжаю читать:

– «У меня никак не укладывалось в голове, почему эти чужие женщины позволяли себя доить, ведь они даже не знали моего младшего братика. Я не понимал мир и не мог понять, сколько бы ни старался».

Похоже на размышления ребенка в романе Кутзее «Детство Иисуса», чью логику не понимают его приемные родители. Быть может, именно так чувствовал себя и мой сын, когда очнулся, – «в минуты, когда мы стоим нагими перед истиной» – его рот был закрыт маской, которая снабжала его воздухом, словно он находился под водой, на нем трубки, вокруг кровати взрослые в голубых халатах, среди них отец, а матери долгое время не было. Похоже на мировосприятие Надаша после того, когда его сердце остановилось, потому что в такие секунды человек внезапно перестает воспринимать себя как центр вселенной.

213

Моя собственная усталость – ничто. Существует истощение, о котором здоровые люди даже не подозревают. Оно не имеет ничего общего с обычной усталостью, от которой помогают сон, отдых, полноценное питание и витамины. Эта усталость, у которой есть специальный термин, возникает после химиотерапии, вирусных заболеваний, операций на сердце. Она также часто встречается у людей, прошедших через войну или побывавших в лагерях для беженцев. Ты спишь час за часом, даже днем, но после пробуждения не чувствуешь себя ни на йоту отдохнувшим. Если удается заставить себя встать, ты можешь дойти до ванной, почистить зубы, одеться и немного поесть. Завтрак, обед, ужин – неважно, ты теряешь ощущение времени. Быть может, тебе даже удастся выйти на улицу, но ты будешь двигаться с осторожностью старика и дойдешь только до следующего квартала. А потом снова захочешь спать, и если ты на улице, то кажется, словно тысячи рук тянут тебя на скамейку в парке или в крайнем случае прямо на тротуар. Так может продолжаться неделями, месяцами. Должно быть, с ним случилось что-то большее, чем я заметила, раз даже могила кажется ему привлекательной.

Внутри нас скрыто то, о существовании чего мы даже не подозреваем, и я сейчас говорю не только о душе. Даже тело обладает большей выносливостью, чем я могла себе представить, а к телу я отношу и душевное состояние, и нервные окончания, которые передают боль и страх. В нас скрыты ресурсы, которые проявляются лишь в угрожающих жизни обстоятельствах – в болезнях, под пытками, бомбежками или когда удары судьбы не оставляют времени на горе, потому что в первую очередь нам необходимо продолжать функционировать. Я бы сравнила это с резервным генератором. Если он истощен, человеку придется передохнуть – даже если для этого нужно будет лечь прямо на тротуаре.

– Это пройдет, – говорит его врач. – Мы идем по графику.

214

Вы оба боитесь сказать лишнее или неверное слово. Прогуливаетесь по набережной Рейна, садитесь на скамейку и смотрите на луну, которая снова белым пятном висит между кронами деревьев, словно декорация для «Сна в летнюю ночь». Вода мягко блестит под нежным светом. Вы встаете и идете обратно, переходите улицы на светофорах, проходите мимо уличных кафе и возвращаетесь на площадь. И молчите. Как бы ты ни пыталась найти слова – и твой спутник, вероятно, тоже, – в голову не приходит ничего, что не было бы ложью и при этом оставалось бы приемлемым. Чем дольше длится это молчание, во время которого вы поглядываете друг на друга, тем сложнее его развеять какой-нибудь банальностью, небрежным вопросом, замечанием о погоде или о Дональде Трампе. Возможно, вы никогда не понимали друг друга лучше, чем сейчас, когда не сказано ни слова.

215

Стоит упомянуть пластинку, как трое мужчин слева и справа от меня одновременно выкрикивают «Трио», словно они и есть та самая группа. Хозяин заведения протягивает альбом, на котором полстраницы занимает адрес в Гроссенкнетене, с четырехзначным почтовым индексом и телефоном: 04435/2300. Немецкий рок – один раз и больше никогда: настолько крута его сдержанность, виртуозна неуклюжесть, точен язык корпоративных вечеринок и телевизионных шоу, прусский в строгости и авангардный в минимализме. Даже их образ нищих художников укоренен в немецкой традиции – вплоть до пиетизма и даже мистицизма. А ведь это был 1981 год, ответ на монументализм в рок-н-ролле, на вагнерианство, на позы гениальности, но без всякой ярости, без лозунга «лучше сгореть, чем угаснуть», а с легкостью. С неожиданной легкостью. Только скелет поп-музыки, но с грувом. Германия зажигает – один раз и больше никогда.

– «Трио» были феноменом именно в своей немецкости! – выкрикивает хозяин под звуки «Сабина, Сабина, Сабина». И это правда: невозможно представить себе, чтобы участником этой группы был мулат, чернокожий или хотя бы француз. Эта пластинка точно передает дух старой Федеративной Республики Германии, какой ее вскоре законсервировал Гельмут Коль, с романтикой южных морей и упорядоченным весельем: дамы в центр, господа по периметру. Разве что уют, шлягерные мотивы и пресловутое «да-да-да» смешались с дадаизмом.

– Но дадаизм, – вставляю я в мужской разговор, – тоже принадлежит к сути немецкой культуры.

Маршевая музыка ускорена панком и доведена до вселенской печали юмором Бастера Китона, который невозможно перевести на другие языки, и все это под аккомпанемент литавр, колоколов и двухнотного баса.

Турне по деревням, разогревы в музыкальных магазинах по вечерам, почти нигде больше пятидесяти или ста слушателей, случайно среди них оказался Клаус Форманн, графический дизайнер «Битлз», и всего одна-единственная пластинка, благодаря которой их личный адрес и телефон неожиданно разлетелись по всему миру. После этого «Трио» смогли выпустить только «Туралуралу». Барабанщик спился, гитарист скончался на Майорке, выйдя на пенсию по инвалидности, а вокалист начал петь шлягеры, выдавая это за иронию.

Хозяин заведения – возможно, слегка преувеличивая, – утверждает, что это одна из величайших загадок в истории музыки и творческого вдохновения: как трое никому не известных людей из Гроссенкнетена смогли создать пластинку, на которой рок-н-ролл звучит по-немецки, причем это было сделано один раз – и больше никогда.

– По-федеративно-немецки, – назидательно добавляю я, всезнайка.

216

Определение ненависти в словаре Дуден слишком общее: «особенно интенсивная форма неприязни». Ненависть направлена не столько на слабых, таких как меньшинства или угнетенные, обманутые или покинутые. В первую очередь она направлена на тех, кто кажется превосходящим, иначе говоря, на тех, кого невозможно уязвить, будь то оккупанты или любимый человек, который не отвечает взаимностью. Ненависть – это не то же самое, что ресентимент. За исключением психопатов, которые видят угрозу в самой инаковости, едва ли какой-то белый человек действительно ненавидит черных; он скорее их отвергает, не доверяет им или считает их отсталыми, не хочет, чтобы они жили по соседству.

Однако в Палестине я столкнулась с ненавистью к Израилю среди самых обычных, по своей сути, мирных людей, и даже среди детей – чистая, необдуманная ненависть. Ненавидящий, конечно, хочет причинить боль, хочет разрушить, но движущей силой его разрушительных действий является не садизм, то есть удовольствие, а скорее мнимая или настоящая беспомощность. Ненавидимый не должен наслаждаться своим триумфом, он должен хотя бы разделить твои страдания, почувствовать твою боль на своей шкуре. Воображаемая или нет, но вина лежит на нем за то, что ты выпал из этого мира. Причем почти неважно, сделал ли ненавидимый что-то сам или же его просто отождествляют с коллективом, ответственным за несчастье, – будь то Запад, евреи или все те, кто не осуждает ненавидимого, а значит, встает на его сторону: его друзья, родители и особенно та «шлюха», которая его соблазнила, – она, в частности, является самым большим грязным пятном. И наоборот, мерзким можно считать только того, с кем изменила тебе жена; в своих мыслях ты не удостаиваешь соперника даже имени, он лишен каких-либо человеческих качеств и уж тем более романтических чувств. А что, если соперник – женщина? Тогда презрение распространяется и на твой собственный пол.

Среди всех политических событий, которые Грин бесполезно записывал, есть одна запись от 15 января 1986 года, которая остается актуальной до сих пор и которая снова всплыла в моей памяти сегодня, когда он узнал о моих ночных прогулках: «В любви прежде всего происходит встреча с другим, вторжение в его мир. Как только появляется вожделение, раю приходит конец. – Между нами почти не было ни прикосновений, ни слов, ей было чуть за двадцать, она была больше галлюцинацией, а он больше не был моим мужем – то есть все происходило без причины и ради ничего [74]. – Чувственное желание разрушительно. Ненависть часто связана с сексуальным влечением. На самом деле преступления на почве любви – это преступления против собственности. Преступник – одновременно и вор, и украденный объект».

Типичные геноциды двадцатого века – против гереро и нама, армян, евреев, тутси – не были совершены в состоянии аффекта. Они были хладнокровно спланированы и осуществлены, словно в бойне, поскольку жертвы больше не считались людьми; разве что при убийстве детей солдаты могли колебаться. Как бы грубо это ни звучало, у всех геноцидов была рациональная цель, например создание национального государства или завоевание территории. Ненависть же не является стратегической; ненавидящий знает, что унижает себя, изолирует, вредит себе, делает себя ничтожным, разрушает свою репутацию – но ему все равно.

Главное – увлечь ненавистного человека в пропасть и вместе с ним всех, кто к нему принадлежит, так же как Бог карал свой народ до третьего и четвертого колена. И действительно, против ненависти, только против ненависти, невозможно защититься – ни человеку, ни народу. Как древнее проклятие, она прилипает к тебе, проникает внутрь, изматывает – в этом и только в этом смысле в ненависти есть рациональность. Ты знаешь, что удовлетворишь ненавидящего, только если ответишь на его ярость, потому что тогда вы наконец будете равны.

– Удали письмо, – советует сестра, – удали его еще раз из корзины, чтобы ты никогда больше не могла его прочитать, и ни в коем случае не отвечай на него.

«Женщины занимали значительное место в моем детстве, – продолжает Грин в том же абзаце. – Одна из них, Эмили, подруга моей сестры Элеоноры, была настоящей красавицей. Я до сих пор помню звук ее хрипловатого голоса. Перед глазами у меня до сих пор стоит ее образ. Однажды она, очень элегантная, в большой белой шляпе с кружевами, пришла на рю де Пасси. Когда она уходила, я последовал за ней в лестничный пролет и прижался губами к тому месту, куда падала ее тень».

217

Книги авторов на букву I занимают едва ли больше полуметра на книжной полке. Иными словами: не так уж много книг, за обложками которых скрываются неизведанные миры. Тем более мне следует быть строже к себе, вспоминая «Воспоминания о Гансе», иначе я еще свои собственные книги начну выдавать за открытия. Ибсен, Исигуро и Иммерманн отпадают – несмотря на то что я бы с удовольствием перечитала их. Беру книгу грузинского автора, которую заказала для поездки в Грузию, но так и не прочитала, потому что из аннотации поняла, что действие романа разворачивается в Стамбуле. Так Ильязд оказался в моей библиотеке мертворожденным, и его имя выгравировано на еще одном надгробии. К своему стыду, я обнаруживаю в послесловии, что он был одним из великих художников двадцатого века: Илья Зданевич родился в Тифлисе в 1894 году, эмигрировал в 1921 году через Константинополь в Париж, стал выдающимся типографом, теоретиком русского футуризма, входил в круг французских дадаистов и символистов, был дружен с Пикассо, Браком, Джакометти. Его роман называется «Философия», можно понимать как философию, а также как любовь к святой Софии, к Святой Софии и, следовательно, к Стамбулу. Как и во многих романах, от Жана Поля до Кутзее или Хальфона, главный герой носит имя автора, пусть и является другим человеком, а именно – не грузином, а русским, который сочувствует туркам. Видимо, Ильязд, то есть сам автор, тоже им сочувствовал и, как его одноименный герой, чертил планы церквей на оккупированной русскими территории Анатолии, чтобы изучать древневосточные формы.

Во второй главе описывается одиссея турецкого военнопленного, отправленного в Сибирь, сначала он переживает марш смерти, пока не начинает умолять, чтобы его застрелили следующим, а потом неделями лежит среди других раненых или уже мертвых заключенных, сваленных в товарный вагон. Спустя годы, когда война заканчивается, а вместе с ней и Российская империя, Алемдар – так зовут пленного – наконец-то добирается до Кавказа, где он благодаря своей религии чувствует себя как дома и где впервые за долгое время к нему возвращается радость от жизни.

И вот появляется фраза, на данный момент – самая длинная фраза во всем романе, которая в некотором смысле объясняет дадаизм, будь то в Тифлисе или в Цюрихе, потому что нигде в мире нет смысла: «Хорошо встать поутру и, убедившись, что воздух на рассвете начинает свежеть, выйти самому на базар, пройтись мимо рядов, изобилующих овощами, плодами и жирнейшей рыбой, купить исполинский арбуз и, когда настанет время обеда, уделить так мало внимания супу и мясу, и, взрезав резким движением арбуз, убедиться, что арбуз красен – отменно и сочен, съесть больше половины, а потом воздать должное черному кофе и рахат-лукуму, выкурить наргиле, ни о чем не думая, а потом выйти в сад, опорожнить слишком наполненный мочевой пузырь и думать, глядя, как дымится моча, что холода недалеко, но что все в мире неважно и проходит, не оставляя воспоминаний».

Вот чем я хочу заняться, если получится, – снова начать жить в настоящем, я планировала это весь год – год, полный прощаний. Сейчас самое время, ведь меня на несколько дней освободили от ухода за больным, сын уехал с отцом, и я не могу толком думать из-за усталости, замешательства и грусти, да и не хочу ни о чем думать, уж точно не о Гиндукуше, куда должна полететь с Даниэлем. Ничто не могло бы быть сейчас более неуместным, чем еще один военный репортаж. Я хочу просто выйти из дома без цели, когда к вечеру станет немного прохладнее, побродить, поплавать свои три четверти часа, покурить кальян, как в студенческие годы в Каире, никого не навещать, кроме отца, и позволить небесным светилам убедить меня: ничто не оставит следа, как бы я ни печалилась. Сейчас я нахожу в этом утешение и читаю предложение Ильязда так, как будто оно написано специально для меня.

218

Вентиляторы распроданы, даже в крупных магазинах их не найти. «Можете не искать, – сказал афганец в магазине „Экспорт-импорт“. – Да, и в „Сатурне“ тоже ничего не осталось».

«Сатурн».

Пытаясь задремать в тени, радуюсь каждому дуновению ветерка, да, с нетерпением жду его в долгие минуты затишья. Много не нужно, достаточно легкого ветерка, чтобы ощутить радость кожей.

219

Не хочу докучать своими проблемами знакомому, который болен раком: «Все здоровы, спасибо. Много чего произошло. Была операция. Мы отдалились друг от друга, но вместе заботимся о… бла-бла-бла». В ответ он по телефону учит меня, что такое реализм, а именно – полная противоположность какому-либо стилю: если бы после операции, химиотерапии и трансплантации стволовых клеток, то есть после примерно шести или в лучшем случае двенадцати месяцев, у тебя было бы еще один-два года покоя или хотя бы полгода, хотя бы полгода, ты бы еще немного поработал, нет, не начинал бы ничего нового, просто завершил бы начатые проекты, еще разок съездил бы с женой к морю и, главное, увидел бы, как дети подрастут на один-два сантиметра, все остальное было бы неважно – ни мочевой катетер, ни невозможность заниматься сексом, ни инвалидность, ни работа… ах, работа! – ты бы и от нее отказался, лишь бы провести эти шесть месяцев дома или хотя бы одно лето, в крайнем случае сойдет и зима, в кругу семьи, а вечером с бокалом вина сидеть в саду, и для этого маленького счастья не потребовалось бы никакого другого занятия, и, честно говоря, даже не понадобился бы этот бокал вина – да, тогда бы ты согласился на лечение, безусловно, ради этого стоило пройти через все мучения, и пусть это будет всего лишь серая зима в Берлине. Но если химиотерапия только продлит агонию и, вместо того чтобы умереть через два месяца, ты будешь мучиться – то, да, конечно, тогда ты хочешь только морфия и хорошей паллиативной медицины. Тогда даже твои дети желали бы твоей скорейшей смерти. Для того чтобы выбрать между жизнью и смертью, не нужен Бог, это не вопрос веры, а вопрос соотношения усилий и результата, почти математика.

Это всего лишь знакомый, не лучший друг, не родственник. Я слушаю его, находясь в пятистах километрах, и трезво считаю вместе с ним.

220

Вы думаете, что в такую жару там наверняка никого нет, а потом еще и адрес ведет далеко за город, в поселок с частными домами, среди которых развеваются немецкие флаги и стоят открытые гаражи с мотоциклами «БМВ». Вы думаете, что они обрадуются, если кто-то позвонит в дверь, и с фанфарами выдадут визу. Но уже с подъездной дорожки слышите шум и встречаете целые семьи, которые разбили лагерь перед консульством. Чувствуете запах шафранового риса из пластиковых контейнеров и разнообразных соусов. Ах, какие травы! Улыбаетесь детям, которые резвятся на разложенных во дворе одеялах среди ожидающих. Глядите на множество молодых людей, которые убедили друг друга в том, что Германия примет их с распростертыми объятиями.

Кризис с беженцами продолжается вдали от глаз общественности в одном из пригородов Бонна – соседи, вероятно, уже жаловались не раз. Среди всех наций афганцы, похоже, даже в Германии выглядят самыми потерянными, брошенными, какими-то ненужными, нежеланными, нигде не находящими своего места. Людьми без будущего. Сорок лет войны за плечами, как может быть иначе? Однако здесь, в ухоженном пригороде бывшей столицы, где их страна, когда она еще существовала, построила дом – вероятно, тихую резиденцию для посла, афганцы предоставлены сами себе, и тут царит хаос, как в каком-нибудь кабульском ведомстве. Без видимого порядка каждый отчаянно пытается пробиться к микрофону и объяснить свою просьбу одному из сотрудников, которые, словно боги, сидят за звукоизолированным стеклом. Нуждаются ли эти просители в справках, чтобы остаться здесь, или все хотят вернуться обратно?

* * *

На идущем в Константинополь пароходе, где встречаются Ильязд и Алемдар, освобожденные военнопленные толпятся вплоть до машинного отделения. Нет ни одного, кто бы остался невредим; некоторые без рук, другие без ног, без носа или без губ, и в довершение всего на пароходе вспыхивает сыпной тиф, по силе и ярости сравнимый разве что с печально известной чумой. Ильязд умоляет взявшего на себя командование Алемдара похоронить мертвых в море и доставить больных в ближайший порт, где им окажут помощь. Но Алемдар отказывается причаливать, и именно здесь война между русскими и османами предвосхищает все последующие войны вплоть до наших дней – Алемдар отказывается, потому что битва решается не только на поле боя, но и в общественном сознании: «Пусть видят все, что не только мы звери, как твердят все. А вы полагаете, что я могу отказаться от этого великолепного случая показать такую коллекцию, показать всем безносую передвижную республику? От возможности пригласить завтра корреспондентов европейских и американских газет и кинооператоров? Откажусь показать всему миру – и как можно скорее – это поучительное зрелище? Да понимаете ли вы, какое значение будет иметь эта выставка?»

Вся та любовь, которую военные корреспонденты неизбежно испытывают к афганцам, сомалийцам или чеченцам, какой бы благородной она ни была, абсолютно бесполезна. Лучше бы мы ее не испытывали. Ведь тем, что действительно помогло выжить корейцам, вьетнамцам или эфиопам, этим остаткам людей – слепому, у которого больше не было верхней челюсти, бедняге, которому шашкой снесли половину лица, тем, у вместо кожи одни кости, так как кожа давно отвалилась, у которых нет даже тряпок, чтобы скрыть это, – тем, что позволило им вынести лишения, унижения и пытки, была ненависть, только она, и ничего больше. Жизнь сама по себе больше ничего не предлагала этим калекам. Только ненависть поддерживала в них жизнь. Турок кричит русскому: «А вы еще недостаточно нагнулись над вашей любовью, покройте ее, защитите ее, берегите ее, нам она незачем. Вы любите Турцию, вы распинались за нее в журналах, посылали в занятые районы кукурузу. Простите меня, но нам она не нужна, ваша любовь. Нас немало любили в Европе. А к чему повело это? С каким хлебом есть ее, любовь, дайте нам ненависти, еще ненависти». Написанное в 1930 году грузином, который через Стамбул приехал в Париж и писал на русском, это произведение говорит о дальнейшем ходе столетия вплоть до войны в Гиндукуше больше, чем целые конференции и документальные фильмы. И я снова хочу писать – с какой надеждой, из какого долга?

221

«Я записываю вещи, чтобы увидеть, какое впечатление они произведут позже, – пишет Грин 26 ноября 1983 года. – Все эти сенсационные новости, войны, угрозы войны, устрашающие удары, убийства, покушения… что от них останется через год?» В упомянутый день он посмотрел в Париже тот же американский фильм о ядерной атаке, «На следующий день», что ваша покорная слуга смотрела со своим классом в Альтенкирхен, и написал: «Русские покинули Женеву и накануне заявили, что не приостанавливают переговоры, а разрывают их». Мы тоже думали, что вот-вот что-то случится, что приближается великий взрыв, который уничтожит мир. «Куда идти? Куда не идти? Похоже на монолог мольеровского скряги. Я слышу, как этот вопрос задается повсюду».

Вероятно, каждая эпоха считает, что именно в ее время события накладываются друг на друга с головокружительной скоростью. Все в одном десятилетии: профсоюз «Солидарность», новый этап гонки вооружений, война в Персидском заливе, война в Ливане, война в Афганистане, Чернобыль, Тяньаньмэнь, гласность, гибель лесов, фетва Хомейни против Рушди, падение Берлинской стены, Чаушеску… Даже отдельный человек забывает или вытесняет из памяти, насколько драматичным казалось ему происходящее в мире относительно его собственной жизни. 23 ноября 1981 года: «Ужас начинается. Страх подступает, как в 1938 году». Парадоксально, но в чтении таких записей есть что-то успокаивающее – уже знаешь, какие опасения не подтвердятся, какие надежды не оправдаются. Кажется, что мир всегда стремился к своему концу, и именно поэтому писатели в конечном итоге правы, когда постоянно указывают на потери. Апокалипсис – это не событие, которое еще должно произойти; с библейской точки зрения, он уже идет – начался с бытия человеческого. Какое впечатление они производят – эти сенсации не из собственного опыта, а из вторых рук, ставшие с появлением интернета еще более насущными, многочисленными и зрелищными? Они больше не приходят в определенное время, с утренней газетой или вечерним выпуском новостей, и потому все чаще проникают в личные мысли, заботы, радости, чувства, в чтение и сны. Какое впечатление они произведут, если взглянуть на них спустя тридцать, сорок лет? Чем больше мы узнаем, тем меньше остается. И следовательно: чем дольше я пишу, тем более напрасным это кажется. Возвращаясь к 1 января 1980 года: «Россия обосновывается в Кабуле».

* * *

На приеме я познакомилась с министром обороны Соединенных Штатов (что только не приснится под луной). Видный мужчина, высокий и широкоплечий, в униформе, ультраконсерватор, но при этом стремящийся узнавать новое и всегда пересматривать собственные убеждения перед принятием решений. Мы заговорили об ирако-иранской войне, той первой после революции войне, о которой он – американский министр обороны! – имел лишь смутное представление. Восемь лет? Миллион погибших? «Честно говоря, я об этом не задумывался», – признался он сразу и отметил, что революция, вероятно, протекала бы иначе, цивилизованнее, если бы не война. Внезапно он вспомнил, что Ирак первым начал войну при поддержке Запада, однако напрочь забыл о сбитом иранском пассажирском самолете и о награждении виновного в этом офицера. Министр обороны Соединенных Штатов страдает от избирательной амнезии и обсуждает возможность нового нападения на Иран. Он попросил меня познакомить его с иранской точкой зрения, отвел к окну и демонстративно повернулся спиной к гостям, чтобы нас никто не беспокоил несколько минут. Как раз когда я дошла до Моссадыка, который еще накануне своего свержения при участии ЦРУ консультировался с американским послом, потому что его поколение искренне верило в Америку, к нам подошел мой отец. Мой отец, у которого было намного больше историй, чем у меня: арестованные, замученные, казненные, погибшие и покалеченные на войне в нашем ближайшем кругу. Я знала, что он не сможет найти правильный тон, он был слишком эмоционален, слишком обвинителен и, главное, слишком многословен, тогда как министр ожидал последовательного изложения, раз уж из всего множества людей, желающих с ним поговорить, он уделил время именно нам. Я решительно перебила отца, да он сам понял, что вмешался без приглашения, и решил уступить слово мне не только потому, что постарел, но и потому, что я знала правила поведения на политическом приеме, знала, как общаться на Западе, а также потому, что я была интеллектуалкой, а он – всего лишь вышедшим на пенсию инженером, с трудом говорящим по-английски. Но, продолжая говорить, я заметила его натянутую, неестественную улыбку. Я знала, что поступаю правильно, это моя ответственность, речь о нашей общей стране. В то же время я понимала, что дочь не должна обращаться с отцом как с ребенком, который мешает взрослым. Кто я вообще такая, чтобы отодвигать его в сторону – его, человека, который знал гораздо больше, чем я, сделал гораздо больше, чем я? Кто я такая, чтобы исключить его из разговора просто потому, что он мешает?

222

Жара меняет город, окрашивая его в новые цвета. Голубое небо стало привычным – кажется, облака теперь существуют только в фильмах, голубое небо подчеркивает, особенно ближе к полудню, что в архитектуре города преобладает серый оттенок. По ночам мерцают звезды, и полная луна, которая летом кажется еще больше, светит как никогда ярко. С каждым днем город становится все более желтым, местами цвет даже переходит в охру и коричневый – благодаря засухе и выжженным ландшафтам, которые напоминают африканские пейзажи. Полдень же практически лишен красок – улицы, магазины и даже деревья кажутся поблекшими, как на фотографиях, сделанных десятилетия назад. Потому яркая одежда горожан бросается в глаза, если, конечно, это еще можно назвать одеждой – многие раздеты, как на пляже.

Ты неожиданно замечаешь, насколько пестрым стал город. Это видно по голым рукам и ногам; кажется, что по меньшей мере половина жителей – коричневые, кремовые, желтые, красноватые или черные, и даже немцы после четырех месяцев солнца уже не такие бледные. Но самое впечатляющее – это необычно глубокий красный цвет, который накрывает город с наступлением сумерек. Особенно на Рейне, где кроваво-красное небо мягко отражается в мерцающей воде, а вместе с ним – Кёльнский собор и приветливая башня Большого Святого Мартина. На полчаса Кёльн становится самым красивым городом в мире.

223

На улице я встречаю свою лучшую подругу, которая некоторое время назад со смесью озабоченности и ехидства поставила под сомнение мою материнскую любовь. Одно вскользь брошенное замечание – но оно задело, выбило почву у меня из-под ног. Для примирения еще слишком рано: она слишком обижена, чтобы проявить сожаление. Мы знаем друг друга долго – дольше, чем своих мужей, детей и всех коллег, мы вместе учились в Каире, обсуждали своих возлюбленных, одалживали друг другу книги, вместе пили, спорили, танцевали, объездили полмира… Мы никогда не боялись, а если и боялись, то подбадривали друг друга. Если кто и знает меня, так это она. Может быть, она права, что не доверяет мне?

Я вежливо здороваюсь и прохожу мимо, словно встретила не лучшую подругу, а простую знакомую. Вечером она звонит в надежде помириться; она знает, что была неправа, возможно, даже признает это, но, не считая меня свободной от зависти, видит в моем гневе высокомерие. Моя демонстративная нравственность раздражала ее еще в студенческие годы, а теперь я чувствую себя еще более уверенной в своей праведности – ни дать ни взять Жанна д’Арк. Мы не произносим вслух, но обе понимаем, что именно это чувство лежит в основе нашего конфликта. Я также знаю, что она не единственная, кто считает мою праведность лишь более изощренной формой безнравственности. Тем не менее я не сбрасываю звонок, и мы несколько минут говорим о разных пустяках. Я не даю ей возможности вставить извинение в паузах между предложениями.

224

Ильязд, главный герой, а возможно, и одноименный дадаист, который в 1920 году бродил по Стамбулу, оба Ильязда избрали жизненный путь «наибольшего вздора», постоянно ищут бесплодные начинания, ненужные дела и ужасаются от мысли, что «из всего этого может что-нибудь выйти». Их привязанность к Стамбулу объясняется не величием Святой Софии, а отвращением к философии, которая, по их мнению, сводится лишь к умным объяснениям: «Ислам есть сад, растущий на склоне. Не забудьте, что, кроме роз, надо сеять в нем лень. Что розы растут на солнце, что почва плодородна, что прожить жизнь в саду, лежа на солнцепеке, человечнее, чем хлопотать в городах и ломать себе голову над проклятыми вопросами. Не думайте, и проклятые вопросы разрешатся сами собой. Да будет ваша жизнь приятной и легкой».

Когда в мечети звучат пять аятов «Ляйлятуль-кадр», «Ночи предопределения» из Корана, Ильязд слышит в них образы, загадки и звуки, которые невозможно выразить логическими фразами. «В ответ на хитрейшие умствования отцов и сынов церкви, на яростные споры богословов и умников, на рассуждения вокруг и около по поводу лиц и естеств, ночь отвечала простейшими певучими фразами».

Я думаю о своей матери, которая по вечерам слушала Коран, не понимая арабского, вспоминаю веселость моих тетушек и бабушек, с улыбкой принимавших все удары судьбы, вспоминаю, как дедушка говорил, что ислам привлекателен своей простотой – он заключается в Боге, человеке и природе, его можно выучить за час: десять минут на учение, пятьдесят на молитву. Я никогда не присаживалась рядом с ними, не улыбалась в ответ на удары судьбы, не поддавалась уговорам. Я последовала за своим отцом, который верил только в свою работу и ни во что больше. Теперь я несу бремя одиночества, в котором нет даже Бога.

225

Мы в магазине, где продают трехколесные электровелосипеды.

– Сил у нас в ногах уже немного, – шутит продавец, когда отец безуспешно пытается провернуть педали, и меняет режим, чтобы электротяга включалась не после половины оборота педали, а чуть раньше. – Но четверть оборота мы осилим, да?

Меня с самого начала раздражает его тон, это «мы» звучит так, будто он обращается к глуповатому ребенку.

– Ну вот, мы справились. А теперь нужно рулить, мы же не хотим наехать мне на ногу.

Как бы сильно продавец ни хотел продать трехколесный велосипед, он считает, что мой отец слишком стар, чтобы научиться на нем ездить, что не только ноги у него уже слабы, но, что еще хуже, и разум уже не так ясен. На самом деле мой отец просто растерян. Я бы тоже выглядела неуклюжей, если бы мои ноги едва держали меня при ходьбе, а последний раз на велосипед я садилась лет семьдесят назад – в Германии у отца никогда не было времени, а тут еще кто-то разговаривает с тобой так, будто ты в маразме.

– Ваш отец вообще понимает по-немецки? – спрашивает продавец на полном серьезе, пока отец наконец едет вперед и даже пробует развернуться метров через двадцать.

Я резко кричу отцу на фарси, чтобы он не переставал крутить педали прямо перед заездом на бордюр, иначе мотор выключится.

– Мне страшно, – тоже на фарси отвечает отец, и в его голосе действительно звучат детские ноты.

Не реагируя на тон продавца, уверяю отца, что трехколесный велосипед никак не может перевернуться. Но теперь велосипед стоит прямо перед бордюром, и, чтобы двигатель снова включился, нужно сначала разогнаться. Откатываю велосипед на метр назад.

– Ему придется долго тренироваться, прежде чем его можно будет выпускать на улицу одного, – говорит продавец, который с самого начала догадывался, что с этим стариком сделка не выгорит.

«Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что по-прежнему считаешь себя молодым», – цитирует Грин 11 июня 1990 года Оскара Уайльда; он не верил, что эта фраза с каждым днем будет для него становиться все более актуальной.

На озере, куда мы отправляемся, потому что из-за жары отец весь день просидел в квартире, нам приходится спускаться по склону к берегу, который оказывается круче, чем я его помнила. Отец снова начинает бояться и говорит, что хочет домой, но на этот раз я решительно беру его за обе руки и иду, смотря на него, спиной вперед, шаг за шагом, чтобы никто из нас не поскользнулся. Когда он наконец оказывается в воде и плывет, мы радуемся, как дети, которым удалась шалость.

Вернувшись домой, нахожу сына таким веселым, что моя тоска временно отступает. Я понимаю, что он хочет помочь и готов в ближайшие дни подстроиться под меня.

– Дети не должны защищать родителей, – говорю я и обещаю пойти к врачу, если мне не станет лучше. Еще рано, но придет время, когда ему придется заботиться о своих родителях, как о детях.

«Сегодня мне исполняется восемьдесят один год, – удивляется Грин 6 сентября 1981 года. – Как такое возможно? Молодым людям, которые, возможно, однажды будут читать мои записи, я хочу сказать, что жизнь скрывает одну тайну: сердце не стареет». Надеюсь, с возрастом, наряду с трагедией, эта тайна тоже откроется.

226

– Вы не ученые, вам не нужно судить о литературе, – говорю я молодым авторам, – вам необходимо использовать ее для жизни – своей собственной жизни, особенно если вы хотите писать, – так же необходимо, как есть и пить. Чтение является важным процессом, который отличается от критических анализов. Вам нужно много читать, все читать, иначе вам удастся написать разве что одну книгу, больше наша индивидуальность не даст. Чтение и написание – это два разных процесса, которые, однако, взаимно дополняют друг друга. Важно как понять, что говорит книга, так и выяснить, что она говорит лично вам – только вам одному.

Чоран утверждает, что, читая для удовольствия, мы обогащаемся – «впитываем в себя сущность того, что читаем; это процесс ассимиляции. Однако если мы пишем отзыв или рецензию, то остаемся вне книги (даже если восхищаемся ею!), потому что не можем отвлечься от нее ни на минуту, вынуждены постоянно думать о ней и переводить все, что в ней содержится, на язык, совершенно чуждый языку автора. Критик не может позволить себе расслабиться; он должен всегда осознавать прочитанное. Но это чрезмерное осознание в конечном итоге приводит к истощению. Оно убивает то, что анализирует. Критик, безусловно, питается, но питается трупами. Он может понять произведение и извлечь из него пользу только после того, как уничтожит его жизненную сущность».

Возьмите из книги то, что вам нужно. Забудьте остальное, пропускайте страницы, которые вам неинтересны, или же запоминайте только мелодию и отдельные образы – однажды наступит день, когда вы почувствуете, что эти страницы написаны исключительно для вас. Поддерживайте связь с книгой; не относитесь к ней как к мертвому объекту, который просто пылится на полке! Если вы даже смутно не помните, какой мир скрывается за обложкой книги, то вы не вспомните о ней, когда она вам понадобится, и будете зависеть от воли случая. Быть может, вы еще недостаточно взрослые, чтобы понять пессимизм Чорана, но теперь, по крайней мере, вы знаете, где его идеи касаются вашего сознания. Таким образом, ваши внутренние полки постепенно заполняются, и вы можете в любой момент обратиться к ним за чем-то важным для вашей жизни – будь то противоречие, интерпретация, утешение, подтверждение или ответ, порождающий новый вопрос. Ваш личный опыт включается в континуум пятитысячелетней истории, что дарит вам ощущение созданной вами вечности, и, возможно, вам не понадобится никакая другая. Вам не нужно быть справедливыми по отношению к книге, которую вы читаете. Для вас каждая библиотека – это мастерская, каждый автор – коллега, готовый помочь. Крадите, как говорил Брехт, возможно, я сама украла слова кого-то другого, кто утверждал, что это сказал Брехт: крадите, литература всех времен и народов принадлежит вам, чтобы создать собственное произведение, которое, в свою очередь, возможно, войдет в другие, возможно, более значимые произведения. Даже такой великий человек, как Гете, знал, что мы – коллективные существа, и в мире духа абсолютно неважно, исходит ли что-то из нас самих или от других. Когда я вижу, что кто-то цитирует меня в своих работах, не упоминая моего имени, я злюсь. Но если я слышу свое эхо в творчестве другого писателя, каким бы искаженным оно ни было, я ощущаю удовлетворение. Слова Гельдерлина о том, что мы есть беседа, не подразумевают диалог на сцене или на авторской конференции. Они означают, что в каждом из нас говорят множество разных и чужих голосов, что каждая книга – это одновременно продолжение и новое начало. Мы живем с опытом пятитысячелетней человеческой истории, присваиваем себе множество описанных в нашем мире и времени мотивов, переживаний, ситуаций. Утопически выражаясь: все, что когда-либо было написано, входит в каждое новое произведение, даже если оно не было прочитано.

Как я дошла до проповеди? Ах да, все из-за электронного письма с подготовкой к мастер-классу, для которого нужно было прочесть книгу Петера Надаша «Собственная смерть». После того как высказались первые четверо участников – сначала немного неуверенно, а потом все более воодушевленно, отчего остальные слушали с замиранием сердца, – я воскликнула: «Смотрите! Сейчас мы услышали четыре самостоятельных рассказа. Мы услышали четыре экзистенциальных опыта или даже пять, если учесть мой собственный, который связан с моим переживанием о сыне. Это были личные истории, с которыми вы обычно делитесь только с друзьями, но благодаря Надашу, в диалоге с Надашем, они обрели форму, которой можно было поделиться в публичном пространстве. Мы, практически незнакомые люди, никогда не были так близки друг к другу».

Почти все живут в некоем «потом»! И удивляются тому, что они не одни пережили нечто подобное. Один студент с длинными волосами и бородой до сих пор не понимает, почему по дороге в больницу он мысленно проклинал евреев, услышав по радио новость о Израиле или Ближнем Востоке, и почему в приемной скорой помощи, где никто больше не говорил по-немецки, был ужасно раздражен тем, что Германию заполонили чужаки. «Почему внутри меня прячется расист, о существовании которого я и не подозревал?» – удивляется он. Одна студентка, всегда серьезная, особенно чувствительная и сдержанная, с теплым взглядом, который делает ее решительные, радикально феминистические убеждения еще более убедительными, начинает свой рассказ сухо, почти официальным тоном: «Я уже умирала. Я тогда была младенцем». В юности ее преследовал один и тот же сон: вот она смотрит на себя сверху, завернутую в красное одеялко, ее выносят из такси, а снаружи – яркий свет. «Хочу подчеркнуть, что я не просто двигалась к свету, а вращалась, как будто меня двигал винтовой механизм». Парадокс в том, что во сне она одновременно наблюдала за этой сценой сверху и ощущала грубую обивку сиденья и мягкое одеялко – это ощущение, по ее словам, остается совершенно отчетливым до сих пор. Последняя реальность, поскольку она не поддается логическому объяснению, всегда может быть выражена только через образы и противоречия – даже с помощью такого банального образа, как труба пылесоса, в которой, по словам Петера Надаша, он словно растворился.

В детстве она рассказала матери о повторяющемся сне, и та рассердилась на отца, ведь они договорились, что дочь узнает о случившемся только в восемнадцать лет. Но она заверила, что отец ей ничего не говорил. Мать не могла в это поверить. Если не отец, тогда кто-то другой должен был рассказать ей, ведь все происходило именно так, как она видела во сне: в такси по дороге в больницу, завернутая в красное одеяло, отец – в дверях автомобиля… Даже движения, которые она видела в своем сне, соответствовали реальности. Родители до сих пор не верят, что она видела этот сон, не зная о случившемся. Оба они врачи.

– Сколько вам было лет, когда это произошло? – спрашиваю я, предполагая, что как минимум год, а то и больше, ведь воспоминания не могут быть настолько ранними.

– Три дня, – отвечает студентка. – Отравилась. Меня только привезли домой.

«Я словно фотографировала происходящее откуда-то сверху. Для объяснения этого явления в моем сознании не хватало необходимых понятий. В отличие от способности к иронии. Как и способность видеть как фотограф. Я с доброжелательной снисходительностью наблюдала за своими руками, за волосками на них, за деятельностью моего сознания, за необъяснимой оптической иллюзией. Но эта точка обзора, слишком высокая для реальности, соответствовала перспективе за пределами понятного мира».

– Странно, – говорит студентка, обращаясь больше к себе. – О таких вещах не принято рассказывать. Словно стыдно.

Да, думаю я, она права: о таких вещах действительно не принято говорить, ведь ни одно из великих произведений от Эсхила до Цветаевой не было написано просто ради удовольствия.

– Я понимаю животных, – продолжает она, поскольку никто другой не решается заговорить, – я понимаю животных, которые уходят умирать в лес или прячутся, когда ранены.

Несколько недель назад, когда она была на улице, у нее внезапно начались сильные боли в животе, настолько сильные, что она больше не могла стоять и легла за кустами. Две женщины нашли ее, предложили помощь, успокоили и отвезли к врачу. Позже они спросили: «Боже мой, почему вы не легли на тротуар, чтобы вас могли обнаружить?»

– Но разве не странно, – спрашивает студентка, – что именно в таких ситуациях часто встречаешь именно тех, кто действительно может помочь?

Остальные студенты кивают, словно и сами уже не раз сталкивались с подобным.

– Рука помощи в безнадежной ситуации. Вот что такое ангелы, – продолжает студентка. Любой может им быть. Почему это нужно объяснять?

227

Когда для поездки остается собрать только книги, я достаю из шкафа фотокамеру «Лейка», такую же старую, как и я сама, возможно, ее даже купили в честь моего рождения. Во всяком случае, отец подарил ее мне на мой шестнадцатый день рождения, поскольку сам каждое лето ездил только в дачный дом. «Посмотри вокруг», – сказал он меланхолично, не подозревая, насколько серьезно я восприму его совет. В фотолаборатории мы были одни, но все равно мы говорили шепотом – казалось, что мокрая, блестящая бумага, на которой постепенно проступали первые контуры, была чувствительна даже к звуку. Мы с отцом никогда не были так близки, как в этот момент.

Позже я продолжила фотографировать, и семейные снимки, фотографии с отпусков до сих пор служат ориентиром: они приклеены на стены или приколоты кнопками, оформлены в рамки и стоят на полках или хранятся в конвертах, и кто-то действительно еще их достает. Только в прошлую субботу, когда я вечером курила кальян на террасе бара, мне позвонила лучшая подруга.

– Помнишь Асуан? – И она имела в виду не сам город, а снимок.

– Да, – ответила я, – это было как сон.

Глубина не передается, если фиксировать только настоящее. Аналоговые снимки фиксируют время, его следы. Дома я подумала, не слетать ли нам с сыном в Египет – пустыня еще более однообразна, чем море, – но через секунду вспомнила, какое там медицинское обслуживание. Поэтому теперь мы летим в Грецию.

Почему-то вскоре после рождения сына я отложила «Лейку» в сторону; фотографии из роддома прислонены к книгам на полке так, чтобы каждый раз, когда я прохожу с чашкой чая к письменному столу, мой взгляд падал на малыша. Ах да, конечно, я знаю, почему перестала фотографировать, – это связано с тем мотивом упадка, который так любят культивировать интеллектуалы. С появлением цифровых камер, а потом и смартфонов фотографий стало так много, что никто уже не смотрит их по-настоящему. Иногда пролистываешь светящиеся изображения на экране, но никогда бы подруга не позвонила спустя четверть века и не сказала бы всего одно слово: «Асуан».

Фотограф из магазина по соседству, который до сих пор помнит фотографии моего младенца и искренне радовался вместе со мной, больше не проявляет пленки сам. Пленки двух единственных клиентов, которые до сих пор снимают на аналог, он отправляет в крупную лабораторию и получает их обратно по электронной почте, чтобы потом обработать на компьютере и распечатать.

– А где-нибудь еще делают, как раньше? – спрашиваю я.

– Да, делают, – отвечает он, – но ручная работа стоит десять-пятнадцать евро за снимок.

Я говорю, что подумаю об этом, когда вернусь из Греции, и направляюсь в свою книжную келью, чтобы выбрать еще одного автора на букву J, который отправится в отпуск вместе с Э. М. Чораном, Эмили Дикинсон, Жюльеном Грином, моим сыном и мной. Неплохая компания, как мне кажется.

То, что авторы на эту букву занимают три полки длиной по 1,2 метра каждая, объясняется наличием произведений Жана Поля. Добавьте сюда Янна, Джонсона, Джойса, Елинек, и места почти не останется. Я всегда хотела прочитать «Поминки по Финнегану», но немецкое издание, переведенное Дитером Х. Штюнделем, весит не меньше трех килограммов и потому для отпуска не подходит. Ах да, Штюндель: родом из соседнего Зигерланда, человек еще более эксцентричный, чем я. Доктор германтистики, предназначенный для великих дел, он ни разу не покидал провинцию даже для учебы и зарабатывал на жизнь как внештатный сотрудник местного радио, и я частенько видела его на джазовых концертах или театральных постановках в Зигене, всегда в характерной шляпе, как у Бойса. Только потому, что я была моложе, а он старше, меня уже тяготил неприятный ореол успешного человека, хотя, без сомнения, его материалы были явно лучше – глубокие, стильные и абсолютно амбициозные среди прогнозов погоды, «Скорпионс» и советов для поднятия настроения. Упоминал ли он когда-нибудь, что работает над переводом «Поминок по Финнегану»? Он работал над переводом – без договора, без финансирования и без редактора – семнадцать лет, ровно столько же, сколько Джойс потратил на оригинал. Момент, когда он впервые держал в руках немецкое издание, выпущенное небольшим издательством под названием «(Криво)перевод шедевруса Стыдуса Жонса», должно быть, был экстатическим – даже я до сих пор прыгаю до потолка при выходе каждой новой книги. Как Джойс завершил английский текст словами «Париж, 1922–1939», так Штюндель завершил перевод с подписью «Зиген, 1974–1991» и не упускал возможности упомянуть в интервью, что оба города стоят на реке, начинающейся с буквы S. Однако наследники были в ярости, сообщество поклонников Джойса не только объявило его халтурщиком, но и врагом, издательство «Зуркамп» пригрозило ему сразу двумя адвокатами, а критики назвали работу Штюнделя «одной из самых глупых выходок в истории переводов». Однако в интервью он не выглядел ни капельки расстроенным. Согласно «Википедии», с тех пор он выпустил еще две книги, обе о Зигене (о чем там можно писать?), где, судя по всему, он живет до сих пор. Было бы забавно, если бы именно та стажерка из местной газеты, на которую Штюндель тогда смотрел свысока, спустя тридцать лет открыла бы для мира произведение всей его жизни. Но, как я уже сказала, чтобы читать трехкилограммовый «(Криво)перевод шедевруса Стыдуса Жонса» на пляже, нужно быть хотя бы наполовину таким же странным человеком, как он. Интересно, как такие люди выживают в провинции? Откуда они черпают смелость, драйв и удовольствие? Из гастрольных театров, выступающих в школьных актовых залах, из единственного джаз-клуба в радиусе ста километров – и, прежде всего, из книг, стоящих у них дома на полках. Теперь у него есть собственная книга на полке под буквой J, которую невозможно не заметить ни в одной библиотеке. Впрочем, тут применима цитата Додерера, которую Оффенбах часто приводит: «Ибо в глубине души мы все знаем, что те, кто чего-то добился и кем-то стал, в большинстве случаев оказываются совершенно отвратительными людьми».

Эрнст Юнгер – единственный автор на этих 3,6 метрах книжного шкафа, о котором у меня есть лишь мнение, не подкрепленное реальными знаниями: «Ого». Помимо антологии, которую составил Оффенбах, на полке стоят только «Ножницы», тоненькая книжка с афоризмами и заметками, которую я купила на книжной распродаже в университете. Поскольку аннотация обещала «сумму его мыслей», я надеялась быстро заполнить этот пробел в своих знаниях, но уже после четырех или пяти страниц отложила «Ножницы» с пометкой «Культ искусства» – эти слова до сих стоят на титульной странице, написанные моим тогдашним, неожиданно девичьим почерком. Кроме того, Юнгера посещал Гельмут Коль. После того как Оффенбах подарил мне антологию, я задалась вопросом, что могло привлечь ценителя Жюльена Грина в таком милитаристе. Сейчас я читаю в дневнике от 16 марта 1978 года цитату Эйнштейна, которую Грин считает окончательной: «Если кто-то может маршировать в строю под музыку, я уже его презираю; он получил свой головной мозг только по ошибке, ведь ему вполне хватило бы и спинного. Эту позорную черту цивилизации следует как можно быстрее искоренить. Геройство по приказу, бессмысленное насилие и унылая патриотическая истерия – как горячо я их ненавижу, как отвратительна и презренна мне война; я скорее позволю разорвать себя на куски, чем приму участие в таком гнусном деле!» Оффенбах рассказывал, что после службы в армии несколько лет был секретарем Юнгера – но не объяснил почему. Поэтому я беру Эрнста Юнгера с собой в отпуск и с нетерпением жду «ого».

Поскольку времени еще достаточно, я начинаю обзванивать одну фотостудию за другой, пока не нахожу какую-то на Ноймаркте, где пленку все еще проявляют сами – и это стоит не так уж много. Двадцать минут спустя продавец делает большие глаза, взяв в руки «Лейку», чтобы протереть линзу и заменить батарейку: она все еще работает как новенькая. Его отец подарил ему лишь «Практику ЛТЛ»; на свою первую зарплату он купил себе «Кэнон» – камеру, которая пережила свадьбу, рождение детей, их поступление в школу, но не дожила до выпускного его сына. Клиент у прилавка присоединяется к разговору, который теперь безудержно погружается в ностальгию. Казалось, трое детей обсуждают модели железных дорог, только эти двое мальчиков разбираются в теме, а у меня самая красивая модель. Мне очень хотелось бы рассказать им о своем отце, у которого была даже своя фотолаборатория.

228

К сожалению, даже при втором прочтении заметки почти невыносимы: позднее произведение в худшем смысле, когда мужчина – только мужчины могут быть настолько тщеславны – решает, что его накопленные за жизнь инсайты нужно увековечить в тяжеловесных фразах, чтобы потомки еще долго могли питаться его мудростью. Тем большее облегчение я испытываю, когда вижу, что Оффенбах не включил «сумму мыслей» Юнгера в подборку работ, которые он «до сих пор считает важными и значительными». Как всегда, Оффенбах вежливо формулирует то, что ему неблизко; повествовательно-рефлексивные книги ему ближе, чем эссеистическое творчество – от раннего национал-большевистского «Рабочего» 1930 года до «Ножниц», которым он «даже не отказывает в гностическом значении», – писал Оффенбах, слишком хорошо разбиравшийся в гностике, чтобы не видеть за ней фальши.

Фасцинация, которую Юнгер вызвал у него в юности, скорее была связана со стилем жизни, тогда воспринятым как патетически свободное духовное существование, с образом Юнгера как одиночки. Оффенбах жил не менее свободно: бросил учебу и никогда не рассчитывал на ежемесячную зарплату, постепенно отдалился от Юнгера, позже публично ему возражал, не потеряв при этом привязанности, и таким образом его пример косвенно стал и моим, когда я решила посвятить себя писательству. Только он своими высказываниями чуть было не лишился жизни в своем одиночестве, а я стала кумиром благонамеренных, которые все равно разрушают мир.

Цитата из предисловия Лютера, которую Юнгер передал Оффенбаху, а тот наверняка мысленно адресовал мне, когда видел меня в каком-нибудь ток-шоу: «Кто с дерьмом связывается, победит или проиграет, но грязным останется» [75].

* * *

Куриная грудка с кетчупом напоминает ту еду, которую отец всегда покупал, когда мать была в Иране: шесть из семи дней он брал сначала четыре половинки жареной курицы с кетчупом, потом, по мере того как уезжали мои сестры, количество купленных порций уменьшалось – их стало три и в конечном итоге две.

– А что вы ели на седьмой день? – спрашивает мой сын, которому, судя по всему, еда нравится.

Я уже и не помню.

* * *

Европейские авиаперевозки этим летом провалились, о чем уже сообщают на первых полосах: из-за снижения цен на билеты и одновременного роста благосостояния стало слишком много людей, желающих отправиться в отпуск, включая средний класс, который теперь может позволить себе отдыхать несколько раз в год. А теперь еще и мы вдвоем, уже три часа ждущие в зале прилета, пока наши вещи появятся на багажной ленте: «Задержан», «Отменен», «Задержан», «Отменен», «Отменен», «Задержан» – гремят бесконечные объявления. С «раями» такое часто встречается. В глаза бросается огромное количество людей с экстремальным ожирением: некогда это было признаком богатства, а сегодня – удел «отстающих», тех, кто не подчиняется диктату самосовершенствования. В то же время по тем же маршрутам, но в обратном направлении в надувных лодках прорываются настоящие бедняки.

Целая армия, своего рода колонизаторы, пусть и полезные для захваченных территорий, распределяет туристов по курортам и по истечении срока отдыха отправляет их обратно на «галеры» – в большинстве своем это женщины в строгих светло-голубых, желтых или оранжевых униформах, которые, скорее всего, тоже принадлежат к среднему классу. Сейчас и они перегружены – аспирин уже передают из рук в руки.

Примечательно и фанатичное стремление веселиться, и утрата всякого чувства меры: летом мужчины с голым торсом стали привычным зрелищем в городах, а на отдыхе исчезает и последняя капля стыда независимо от того, через какую культуру проезжает этот «пивной фургон». Да, это и есть изображение упадка – не атомная война или исламизация Запада, а переполненный летом аэропорт, где дешевое удовольствие заканчивается еще до того, как оно началось. Грин содрогнулся бы, а Юнгер призвал бы к порядку. Теперь двигаться вперед можно только на надувных лодках.

* * *

Сразу по прибытии в отель мне встречается слово «мать» в таком значении, которое почти никакой североевропеец не в силах постичь.

– Моя мать готовит, – говорит хозяин отеля таким тоном, как будто она готовит лучше любого мишленовского повара.

Ударение сделано не на «моя», а именно на «мать», как будто она – мать всех матерей.

– Можно мне лимон для отбивных?

– Попробуйте сначала, моя, – пауза, – мать! Уже замариновала отбивные.

На следующее утро он спешит от стойки регистрации к буфету:

– Пирог приготовила моя, – пауза, – мать!

– Ах, тогда я возьму два или три кусочка с собой, если можно.

– Моя, – пауза, – мать будет очень рада! – улыбается хозяин.

Хозяин отеля старше меня – это важно отметить, – и, как и все настоящие южные мужчины, он остался маменькиным сынком – а это значит, что его матери должно быть далеко за семьдесят, однако она по-прежнему с раннего утра до позднего вечера стоит на кухне. Вся семья работает в отеле: жена, брат, невестка, а дети (или это уже внуки?) раскладывают свои игрушки в холле, но без – пауза – матери (!) на кухне этот отель был бы вдвое менее значимым.

Кафка, который задолго до мусульман привнес Восток в Германию, однажды заметил, что немецкий язык мешал ему любить свою мать так, как она того заслуживала, – мол, немецкое слово «мать» несет в себе не только христианское сияние, но и христианский холод; еврейская женщина, именуемая словом «мать», становится из-за этого не только комичной, но и чужой. Эта «холодность» скорее протестантская, северная, немецкая, а не христианская в целом. Парадокс неразрешим: мать возводят на пьедестал именно там, где женщина ценится меньше мужчины или вовсе ничего не стоит – например, в католицизме, который при этом искренне чтит Богоматерь. Протестантизм же провозгласил равенство полов и тем самым лишил Богоматерь своего особого положения и даже всякого уважения, а Бога – его женственного начала.

229

В четверти часа ходьбы от парковки мы оставляем позади последних нудистов. Пляж тянется вдоль высокой скалы, и вокруг ничего не нарушает вид: ни машины, ни дороги, ни дома. Только песок, море, птицы и бурые скалы. Люди нужны здесь лишь для того, чтобы кто-то мог оценить эту красоту.

Двадцать-тридцать минут спустя мы бредем по щиколотку в воде и вдруг замечаем несколько потрепанных лежаков и зонтиков – они явно пережили не один туристический сезон. Стоящая рядом деревянная табличка гласит, что ими можно пользоваться бесплатно, если позвонить по указанному номеру и заказать напитки или еду. Робинзон Крузо, наверное, удивился бы не меньше нашего. Мы звоним по указанному номеру и ждем под одним из зонтиков. Вскоре к нам ловко спускается по скалам почти беззубый старик и достает из сумки-холодильника сэндвичи и напитки. Потом мы остаемся лежать на пляже – впервые за много лет проводим целый день у моря: я – с Эрнстом Юнгером в окопах, мой сын – с борьбой с изменением климата.

Сэндвичи давно съедены, мы уже дважды освежились в море и снова погрузились в свои книги. Внезапно смотрю на сына и спрашиваю: неужели ты больше не интересуешься литературой? Я вижу его только с книгами, полными информации об экологии, истории, политике, – где же тут фантазия? Полчаса спустя он без моего ведома берет в руки «Ножницы» Юнгера, которую я дочитала и оставила на песке, и, пролистав всего несколько страниц, восклицает:

– Боже, какая ерунда! – И я не могу ему возразить.

Время летит незаметно, кожа соленая от ветра, каждый из нас с собственной книгой, но мы вместе погружаемся в море, которое настолько чистое, прозрачное и бирюзовое, что я не хочу думать о том, сколько людей тонет в нем каждый день, пытаясь добраться до берегов Греции. Тот, кто интересуется экологией, историей и политикой, не может просто так отбросить такие мысли.

Когда вечером голод гонит нас обратно к машине – на второй звонок старик уже не ответил, я удивляюсь, что мы здесь всего один день.

– Мне тоже кажется, что прошло намного больше времени, – соглашается сын.

Ничего не произошло, только стихии проявили себя и пробудили воображение. Сконцентрированное время, не заполненное никакой деятельностью.

* * *

Снилось, что мой сын стоит в дверях с улыбкой. Я радуюсь, увидев его, хочу обнять, но он превращается в моего мужа. Не страдающего или злого, как в последнее время, а тоже улыбающегося. Я как будто только что заметила его красоту. Просыпаюсь с этим поцелуем.

230

Мемуары Юнгера «В стальных грозах», с которых начинается книга Оффенбаха, захватывают даже моего сына, когда я читаю ему первую запись, датированную 30 декабря 1914 года: «После обеда – получение патронов и железного пайка. Осмотр на венерические заболевания. Во время построения одни матери прощались, что, конечно, вызвало некоторое уныние. В 6.44 отправление. Нам выдали солому в вагоны. Ужасно тесно спали на и под скамьями» [76]. Когда три дня спустя первые снаряды засвистели над их головами, молодые люди еще смеялись, и никто не побежал прочь. Но уже через несколько мгновений первых раненых выносили на носилках. «Первый, кого я увидел, был весь в крови и хрипло кричал: „Помогите, помогите“. У второго нога болталась на бедре. Были убиты 9 человек, среди них дирижер оркестра Гебхард».

Контраст не мог быть разительнее: с одной стороны – мистификация обеспеченной жизни писателя в поздних афоризмах Юнгера, с другой – описание окопов, где человеческое существование сведено к чистой материальности – дрожи, страху, отвратительной еде, голоду, ревматизму, бессоннице и приступам психоза вплоть до полного физического и эмоционального истощения. Январский дождь, когда стоишь часами в окопе, промокший до нитки, переносится тяжелее, чем обстрел. «В трех метрах от нашего укрытия из земли торчала нога в ботинке, которая сильно воняла. Ночь, по крайней мере, была сухой». Чем дольше продолжается война, тем безразличнее становится солдатам, против кого они сражаются: французы больше не воспринимаются как враги, они – враги – вообще будто бы отсутствуют или существуют лишь как тени. Война сводится к мифическому элементу борьбы «мы против них», которую Западная Европа вытеснила из своего сознания после войн, но которая до сих пор остро ощущается в остальном мире и сейчас возвращается в Европу.

Я рассказываю сыну, что сама видела, как командиры противостоящих окопов иногда встречались, чтобы вместе поесть или выпить, после чего стрельба возобновлялась. И если спросить новобранцев, чего они хотят от жизни, то ответы будут одинаковыми с обеих сторон: работа, семья, здоровье – а что еще? Ты оказываешься по ту или иную сторону фронта совершенно случайно, и потому Юнгер вскоре перестает называть французов, англичан, новозеландцев противниками или врагами, начинает называть их «товарищи по оружию». И в этих словах писателя, символизирующего немецкое национальное самосознание (и который однажды заявил, что убивал бы и во Второй мировой войне, если бы его послали на фронт вместо Парижа), все же проявляется проблеск гуманизма. Однако этот гуманизм противоречив, потому что зачастую мы, претендуя на собственное моральное превосходство, отказываем в гуманизме тем, кто мыслит иначе или испытывает больше страха, чем мы сами.

Оффенбах представил в своем издании три версии одной и той же записи из Оранвиля: оригинал, который местами трудно разобрать, но который передает всю ярость и панику, а также переработки 1922 и 1978 годов, что позволяет отследить, как сам Юнгер смягчал резкость, приукрашивал фразы и добавлял немного морали. Именно эта грубость, бесстрастность и стилистические шероховатости делают «В стальных грозах» впечатляющим свидетельством всех – прежде всего современных – войн, где человек становится всего лишь топливом, а первостепенное значение приобретают материальные ресурсы. Война достигла апогея в «битве материалов»: ее определяющими факторами были машины, металл и взрывчатка. Даже человек рассматривается как материал. Войска снова и снова отправлялись на передовую, где сгорали подобно тому, как металл превращается в шлак, после чего возвращались, и людей восстанавливали как бы по заранее заготовленному шаблону, не обращая внимания на их реальные физические и психологические травмы.

«Дивизия готова к большому сражению».

В последнем предложении своего предисловия Оффенбах выражает надежду на то, что его субъективный выбор произведений сможет привлечь в том числе и молодых читателей. И это действительно так, мой дорогой. Перегрузка, гнев, страх, вероятно, для литературы в целом важнее, чем фантазия.

* * *

Отец хозяина гостиницы, который появляется перед нами впервые, уже глубокий старик – сколько же лет матери, которая, оставаясь невидимой, все еще заправляет кухней? Он хочет узнать, откуда мы приехали. Чтобы не усложнять, отвечаю: «Из Германии». Но он и сам понимает, что не только из Германии. Тогда я рассказываю, откуда еще. Он жил в Дюссельдорфе с 64-го по 67-й год, поэтому немного говорит по-немецки.

– Разведены? – спрашивает он, потому что видит, что мы с сыном одни.

– Нет, не разведена, – подчеркиваю я, потому что сын нас слышит.

– Но все-таки разошлись, да? – настаивает он, и я предпочитаю отвести взгляд. Я не стыжусь перед ним, мне стыдно перед сыном, который отныне будет расти не в полной семье.

– В наше время все расходятся, – вздыхает отец хозяина отеля, жена которого теперь готовит уже для третьего или даже четвертого поколения. Слишком сложно думать о том, что лучше.

* * *

Сын вспоминает, что в детском саду, когда его спрашивали о моей профессии, он всегда отвечал: «Писочитательница». «Писочитательница» – не найти более точного слова.

231

За ужином я восторженно говорила о том, как прекрасно жить сегодняшним днем, перестать планировать и дать голове немного отдохнуть. Утром мы покинули наш тихий уголок и отправились в путь без определенной цели. Но к вечеру мне пришлось признать, насколько безумна спонтанность в разгар сезона – особенно если нет возможности проверить на «Букинге», где на острове еще можно найти свободную комнату. В довершение ко всему мне пришлось обсуждать с сыном, почему он единственный в своем классе, у кого до сих пор нет смартфона. Он снова назвал меня фундаменталисткой – меня! И вот без всякого плана мы оказываемся на самом людном пляже на острове, где даже между лежаками нет места для наших полотенец, где плохая еда и угроза бессонных ночей. Презираемые туристы по системе «все включено» вдруг превращаются в хозяев жизни, просто потому что у них есть где переночевать. В этот момент громоздкие отели, возвышающиеся над песком, кажутся более заманчивыми, чем дворцы в пустыне.

* * *

В разгар войны, где жизнь может оборваться так же внезапно, как жизнь мухи под ударом мухобойки, Эрнст Юнгер начинает верить в судьбу. Он записывает, как мелкие обстоятельства могут спасти жизнь: за сто метров впереди него на перекрестке взорвалась граната. Минутой ранее его остановил сослуживец, иначе во время взрыва стоять ему на этом перекрестке. «Такое нельзя считать простым совпадением».

Но можно ли назвать судьбой то, что его маленький и добродушно неуклюжий товарищ Хамброк, по профессии астроном и поклонник творчества Э. Т. А. Гофмана, который скрашивал ночи в окопах разговорами о Венере, однажды вечером решил вынуть из кармана трубку, забыв, что там лежит еще и ручная граната? Трубка зацепилась за кольцо, он услышал характерный приглушенный щелчок, сигнализирующий о том, что взрыватель сработал, оставляя ему всего три секунды. «Пытаясь в панике вытащить эту штуковину, чтобы зашвырнуть ее за край укрытия, он до такой степени запутался в кармане собственных брюк, что давно был бы разорван на куски, если бы не сказочное везение, ибо как раз этот патрон и не сработал. Почти без сил и в холодном поту, он никак не мог поверить, что остался жив».

Да, это можно было бы назвать вмешательством судьбы, если бы Хамброк вскоре не погиб в бою, как и сотни тысяч других солдат.

232

Тень облаков скользит по пляжу. Кажется, будто стоишь по пояс в воде, ожидая каждую волну в непредсказуемом обличье, непредсказуемыми остаются и интервалы между ними. Всякий раз с легким удивлением погружаешься в воду, чувствуешь прохладу на коже, привыкаешь к темноте и снова ориентируешься по солнцу, когда выплываешь на поверхность.

* * *

У меня дыхание перехватывает, когда я узнаю, что Юнгер руководил казнью – причем не участника Сопротивления, а дезертира немецкой армии при Гитлере – человека, который сегодня мог бы считаться героем. Он не ставит под сомнение справедливость приговора, но и не возносит себя над осужденным. Ознакомившись с делом, Юнгер описывает человека простого, достойного сожаления, как любого другого на войне. «Сначала я хотел сказаться больным, но эта уловка показалась мне слишком дешевой. К тому же я подумал: а может, и к лучшему, что это ты, а не кто-то другой. В самом деле, я мог бы внести в это что-то более человеческое, чем было предусмотрено.

В сущности, это было любопытство особого рода, совершенно неожиданное для меня. Я видел много смертей, но ни одной – в заранее определенное для нее время» [77]. Эти слова звучат тем более высокопарно, чем яснее ты представляешь себе обстоятельства оккупации. Такой друг тебе не нужен, но в литературе он становится ценным именно потому, что не привносит человечности.

Не дрожи и уж тем более не комментируй, когда замечаешь два ряда капель крови на стене дома в Сирии, так же как Юнгер отмечал две борозды на стволе ясеня: «вверху – в голову и пониже – в сердце. В древесине, среди порванных тонких волокон растрепанного луба, отдыхают несколько темных навозных мух. Ими вызвано то чувство, с каким я подходил сюда: невозможно уберечь место казни от деталей, напоминающих о живодерне». Гроб заказан согласно инструкции: «обычного размера в самом дешевом исполнении». Непосредственно перед казнью на лице приговоренного разворачивается драматическое действие: он «следит за церемонией с величайше напряженным вниманием, и все же мне показалось, что смысл текста не доходит до него. Широко открытые глаза, большие и неподвижные, впивают в себя окружающих. Все происходящее – будто придаток к ним; полные губы шевелятся, точно он по буквам повторяет текст».

Я никогда не присутствовала на казни, но сомневаюсь, что смогла бы смотреть так внимательно, как Юнгер, и говорю это не из желания похвалить себя. Какой смысл в том, чтобы сочувствовать осужденному или опускать взгляд из уважения? Юнгер, вероятно, тоже хотел бы отвернуться, но заставляет себя смотреть и замечает, как на картоне появляются пять маленьких темных отверстий, похожих на капельки росы. «Человек еще стоит у дерева; его лицо выражает безмерное удивление. Я вижу, как открывается и закрывается его рот, пытаясь вытолкнуть гласные, силясь высказать что-то. Момент замешательства – и снова время тянется бесконечно. Появляется ощущение, что теперь этот человек очень опасен. Наконец колени его подгибаются. Веревки снимают, смертельная бледность заливает его лицо, словно на него вылили ведро извести».

Да, именно в своей отвратительности это и становится примечательным, и такую гнетущую реальность можно описать только с точки зрения того, кто стоит в рядах расстрельной команды. Такая позиция сохраняется на протяжении всего второго военного дневника Юнгера, марширующего за Гитлера и убивающего за Гитлера – с внутренней дистанцией, которая, как мне кажется, могла быть добавлена самим Юнгером уже после войны. Тоска по «старой смерти», той, что не напоминает раздавливание, овладевает им лишь при виде массовой гибели в восточных котлах, когда уничтожаются немцы. Крематории, о которых он впервые слышит (или утверждает, что слышит впервые) только осенью 1943 года, возмущают его главным образом потому, что они бросают тень на честь солдата; ни слова против антисемитизма.

Юнгер прекрасно осознает, что происходит, не оправдывается невежеством или словами: «Если бы фюрер только знал!» Но его критика концлагерей носит преимущественно утилитарный характер: ужас, который они вызывают, дорого обойдется родине. Именно делая вид, что он «порядочный», Юнгер превращает свой дневник в свидетельство от имени преступников, чья значимость, ценность и литературная целостность, несмотря на политическую оценку, остаются неоспоримыми. Это свидетельство из первых рук о людях, которые творили зверства и не понимали, как немец мог оставить в живых еврея, если у него ружье в руках. Это также свидетельство того, как их пронизывал нигилизм; они говорили о науке, о биологии, но «использовали ее как люди каменного века – для убийства других». Из дневника я также узнаю кое-что о ненависти и могу подтвердить тот ледяной блеск, который она придает лицу не только в Палестине, Конго или Чечне, но и в совершенно других, мирных обстоятельствах. Когда Юнгер покупает записную книжку в парижском магазине, зрачки молодой продавщицы сужаются до точки и откровенно вонзаются в его собственные – с той страстью, с которой, как замечает Юнгер, скорпион вонзает жало в свою добычу. Такой взгляд, ощущает он, – ненависть, которая не видит личность, а видит только другой народ, – давно был невозможен. «По мостам этих лучей к нам ничего не сойдет, кроме уничтожения и смерти. Они перекинутся на нас, как вирус болезни или искра, которую не загасить внутри себя никакими усилиями» [78].

Как читательница, я испытываю благодарность за то, что Юнгер сумел сохранить хладнокровие во время войны. Как журналистка, я стремлюсь к такому же состоянию. Стиль становится хуже, когда твои собственные эмоции проникают в текст. А как немка я испытываю больше уважения к Юнгеру, который никогда не считал нужным пересматривать свои взгляды, именно за его упорную последовательность, нежели к героям послевоенной литературы, которые в старости поддерживали войну в Ираке, хотели покончить с немецким стыдом или позорили литературу у могилы Слободана Милошевича. Гюнтер Грасс признался, что служил в СС, но слишком поздно и не напрямую, с оговорками. Это повредило его репутации как писателя и оставило отпечаток на его литературном стиле, что особенно проявилось в его скандальном стихотворении об Израиле. Этот стих, вероятно, упоминается как пример того, как его слова (возможно, из-за уклончивого признания) стали восприниматься более критически или даже негативно.

17 февраля 1942 года Юнгер пишет о плохом стиле: «Стиль зиждется на справедливости. Только справедливому ведомо, на каких весах следует взвешивать слово или предложение. Именно поэтому мы никогда не видим хороших писателей на стороне дурных дел» [79]. Эти слова исходят от немецкого оккупанта. Это не просто мрачно, это нечестно, когда немец жалуется на массовые убийства и разрушенные города, как будто все народы одинаково виновны и жертвы равны. И все же правда в том, что ужас, независимо от политических причин, имеет экзистенциальное и метафизическое измерение и, таким образом, является ужасом самого человека. Образы войны также отражают внутренний мир, о чем Юнгер пишет уже после войны: «Объятый пламенем мир, сожженные дома, города, лежащие в руинах, все следы разрушения подобны проказе, чьи микробы долго размножались внутри, прежде чем проявиться на поверхности. Так и эти образы долго жили в сердцах и умах людей. Эта часть внутреннего существа человека находит свое отражение в мироздании, так же как и внутренняя упорядоченность проявляется во внешнем спокойствии» [80].

* * *

Мы сидим в пляжном баре и наблюдаем за согбенным стариком с длинной бородой и растрепанными волосами, который с трудом тащит тележку по песку. Он снова и снова останавливается, иногда уже после одного или двух шагов. Кажется, что на то, чтобы добраться до мощеной дорожки, уйдет целая вечность – шестьдесят-семьдесят метров растягиваются в бесконечность. Старик, вероятно, понимает, что переоценил свои силы, и делает паузы не только от усталости, но и от растерянности – тележка слишком тяжела, песок слишком мягкий. Наконец до меня доходит, что нужно сделать, и я спешу к нему. Легче легкого. Вернувшись на место, замечаю, что разговоры за соседними столиками стихли и остальные отдыхающие наблюдают за нами. Мужчины, вероятно, испытывают стыд.

Порой бывает, что долго смотришь на человека, которому нужна помощь, но не догадываешься протянуть руку. Такая мысль просто не приходит в голову, настолько она непривычна, хотя помощь занимает не больше двух минут и всего шестьдесят метров пути. Любой бы помог, и за такую простую вещь получаешь благодарность старика, чувствуешь признание других и избавляешься от чувства вины за то, что кто-то мучился на твоих глазах, пока ты наслаждаешься вечерним солнцем с бокалом «Апероля». Социальное государство, помощь в развитии, культура гостеприимства – все это делается не для бедных, иначе пришлось бы перераспределить все имущество. Эти усилия предпринимаются вами, людьми будущего, чтобы обрести внутренний покой. Жестокосердие делает несчастными как отдельных людей, так и общества, но этого не понимают ни капитализм, ни национализм, ни религиозный террор. Однако понимал Петер Альтенберг. Мы все «только эпикурейцы и притом грубые и утонченные, – Христос был самым утонченным из них» [81], как говорил Бюхнер, который понимал христианство лучше, чем теологи, хотя сам в него не верил. Отдала бы я старику свою последнюю рубашку, даже если бы он остро в ней нуждался? Иисус отдал – и был спасен. Даже Бог создал нас лишь для того, чтобы мы восхищались им.

* * *

Лежа в постели, сын внезапно громко смеется.

– Что случилось? – спрашиваю я почти испуганно.

Он показывает сообщение, которое только что отправил своему отцу: «Ступенька за ступенькой без печали шагать вперед». «Ты серьезно? – отвечает его отец, которого, судя по всему, больше беспокоит вылет футбольной команды „Кёльн“ во вторую лигу, чем наш разрыв. – Нам правда стоит радоваться переходу во вторую лигу?»

233

Только сейчас мне приходит в голову, что Эрнст Юнгер умер в тот же год, что и Жюльен Грин, причем в возрасте ста двух лет. Как свидетели одного и того же века, они были поразительно разными, как и их страны, и в этом сравнении Германия явно уступает. Тем не менее оба запечатлели ту взрослую истину, что дети не только превосходят нас в жизненной радости, но и в мудрости, справедливости и доверии. В некотором смысле это восприятие христианства, где «Бог представлен как ребенок, держащий земной шар в руках», как отметил Грин 2 августа 1978 года, когда в Иране бушевала революция, а Иоанн Павел I вступал в должность, вскоре после чего его внезапно настиг сердечный приступ. Ночная лампа все еще горела, очки были на носу, а в руке осталась его последняя проповедь. Поскольку Иоанн Павел I хотел передать все имущество церкви бедным, Грин позже был склонен верить слухам о том, что папу убили. «Что я знал о нем?» – спрашивает в недоумении Грин 29 сентября 1978 года и сам себе отвечает: «Ничего, кроме того, что невозможно было на него смотреть и не испытывать любви из-за его улыбки, но я боялся видеть судьбу церкви в руках ребенка».

Возможно, из-за страха, который меня не отпускает, в последние дни я все больше замечаю у своего сына черты, которыми восхищаюсь, просто восхищаюсь, потому что мне их не хватает: его сострадание, не притупленное рациональными размышлениями, его спокойствие, проявившееся позавчера, когда мы безуспешно обходили отель один за другим, и его невозмутимость по поводу того, в каком направлении мы поедем завтра, ведь на острове море везде рядом. Пока я на пляже ломаю голову, где мы проведем ночь – пусть даже с кредитной картой и немецким паспортом всегда можно найти два места, – он стоит по колено в море и кричит мне, как красив закат. А когда я жалуюсь на массовый туризм, он спокойно замечает, что мы сами неместные.

И в то же время его вера в Бога, которую я вдруг открываю в нем, кажется мне вовсе не «зрелой», то есть не взрослой, а скорее детской, почти младенческой. Ведь когда младенцы голодны или боятся, они кричат изо всех сил, кричат до тех пор, пока не придет мать; у взрослых это называется молитвой, и срабатывает она далеко не всегда. Когда я была младенцем и лежала в кроватке, мать тоже склонялась надо мной. А где еще может быть рай, как не в матери? «Когда Иисус молится, он поднимает глаза к небу, – пишет Грин 15 августа того же года, – Elevatis oculis – „Отче наш, сущий на небесах…“ Нас предостерегают от мысли, что Бог находится в каком-то далеком рае, за пределами всех мыслимых пространств. Он повсюду. Если и есть какая-то трудность, то она связана со словом „небо“. Поднять глаза – это машинальное движение, которое знало все религиозное человечество. С другой стороны, Иисус сказал, что Царствие Небесное внутри нас. Елизавета Троицкая мудро пишет: „В небе наших душ“. „Не обманывайтесь“, – сказал мне отец Кутюрье, – все происходит на земле“».

Идеализирую ли я его? Нет, просто смотрю на своего сына так, словно могу потерять его в любой момент; и вероятно, именно это делает каждого ребенка святым. Его способность удивляться – так быстро, глубоко и совершенно оправданно – присуща не только ему, но и каждому ребенку, но сейчас я особенно это замечаю. Позавчера я купила ему маску для подводного плавания и ласты за двадцать – двадцать пять евро – ни один исследователь не мог бы быть более восторженным от открытия нового континента, хотя под водой видны лишь несколько скал, маленькие рыбки, кое-где водоросли и в основном много песка. Его большие глаза, удивительная выносливость и проникновенные рассказы, на которые меня вдохновил бы как минимум коралловый риф, поражают меня.

«То был первоначальный восторг, не омраченный ни малейшим намеком на критику, – вспоминает Юнгер в „Рискующем сердце“, описывая, как он подарил чужому ребенку дешевую игрушку. – Большие, доверчиво-недоверчивые глаза, прерывающееся дыхание, как если бы маленькую грудь стеснил вдруг внезапный ужас, и потом такое радостное влечение и увлечение – ясно только, как мы должны стыдиться того, что с нами со временем сделалось. Как взрослые, высокомерно шагающие через рыночную толчею, мы проходим по жизни, в которой настоящие люди – только дети. Худший грех – не злоба, а тупость, и слово о теплом, не горячем, не холодном, извергаемом из уст, – великолепное слово Божьей неумолимости» [82]. Эти слова были написаны в 1929 году, и в сборнике Оффенбаха дневники Юнгера идут в хронологическом порядке, где я читаю о том, как он переживает ужас в первой войне и равнодушие во второй. В 1929 году, когда Пруст, Фрейд и Гессе уже глубоко исследовали детскую душу, Грин и Юнгер, кажется, сознательно игнорируют эту глубину. Для них детство – это прежде всего вера. Грин пишет 11 февраля 1978 года: «Это детство, самая ранняя стадия веры и религиозного рвения, должно быть защищено от волны модернизма, от всего, что может поставить под угрозу этот уникальный дар».

И все же они справедливо идеализируют детство, несмотря на правильность его развенчания. Юнгер вспоминает: «Я еще не ходил в школу, а уже заподозрил, что взрослые устраивают какой-то театр, показывая мне лишь нечто незначительное, а важное и решающее происходит в тайных комнатах. У одаренного иными способностями мой вопрос „почему“ мог бы принять форму первого познавательно-критического сомнения, мною же он был пережит лишь как угрожающий холод, которому сопротивлялась твердая вера пусть в скрытый, но, несомненно, существующий смысл. Но человек взрослеет, и остается все меньше кулис, которых он не знал бы с оборотной стороны. И с величайшим удивлением убеждается он, что жизнь действительно чертовски повседневна. Ребенок постепенно умирает в нем, и одновременно умирает любовь, еще знающая безудержность самопожертвования и непреложность экстаза».

Да, мне нравится образ ребенка, которым Юнгер когда-то был, которого он воскрешает в своих воспоминаниях, но которым он уже не является, того ребенка, который мог потеряться в простых, бесцельных играх. «Самая большая психологическая ошибка, которую совершили по отношению ко мне, – это сочли меня взрослым, – записывает Грин в возрасте 94 лет. – Это ключ ко всему моему творчеству». Среди взрослых Юнгеру ближе всего те, кто с увлечением занимается чем-то, не приносящим никакой пользы: страстные коллекционеры, шахматисты-любители, фанатичные филологи, добросовестные садоводы и люди вроде Дитера Х. Штюнделя. Важен не сам объект увлечения, будь он малозначительным или великим, мирским или религиозным, а само состояние восторга.

Якобу Беме было достаточно взглянуть на оловянный сосуд, чтобы почувствовать всю любовь Бога. Такое случается, потому что даже в самом неприметном, банальном предмете заключено все. Но это не произошло бы, если бы сосуд был серебряным, бронзовым или железным. Божественное проявляется повсюду, но ни в одной книге не сказано, когда, где и под каким углом это произойдет для того единственного сердца, что бьется в твоей груди. Для Якоба Беме этот сосуд мог быть только оловянным. Неудивительно, что Оффенбах, который принадлежит к числу искателей восточной мудрости, больше всего среди произведений Юнгера любит «Рискующее сердце»: «Вера, благочестие, отвага, подверженность вдохновению, привязанность к чему бы то ни было, короче говоря, все, что резко отвергается нынешним временем как глупость, – всегда, когда бы мы это ни почувствовали, легче дышится, пусть и в ограниченнейшем кругу».

То, что Юнгер пишет о политике после 1945 года, оказывается даже сложнее для восприятия, чем его дневники времен войны. Несмотря на то что он старается придерживаться основ конституционного порядка, поддерживать связи с Западом и Бундесвером, его проза становится настолько помпезной и скованной, что хочется бросить ему в лицо его собственные слова: «Стиль зиждется на справедливости». Однако там, где Юнгер действительно увлечен, его проза оживает, становится пластичной, быстрой, дерзкой, даже вызывающей, а идеи кажутся намного мудрее, чем когда он пытается подвести итоги своей жизни. Даже о смерти, кажется, он знал в молодости больше: в «Рискующем сердце» он описывает переход в иной мир с такой точностью, будто, подобно Петеру Надашу, однажды умер и воскрес. Описывает, как отдалялся от окружающих, как смотрел на себя сверху, пока близкие целовали его чело, как исчезала боль, а перед глазами проносились воспоминания, но скорее их суть, нежели сами образы. Описывает утрату пространства и времени, воспринимаемую как освобождение.

Лаконично, пусть и в восторженных словах, с дерзкой трансцендентностью, Юнгер описывает тот же процесс, что и Надаш в своей «Собственной смерти», и добавляет еще одно наблюдение: «Как ребенку даны органы, облегчающие рождение, так и человек имеет особые органы для восприятия смерти, развивать и усиливать которые – задача богословской практики. Где это знание блекнет, там распространяется своего рода идиотизм в отношении смерти, обнаруживаемый как в возрастании слепого страха, так и в не менее слепом, механическом презрении к смерти» [83].

Меня не было рядом, когда умерла моя мать; по прикидкам врача, который констатировал ее смерть, я опоздала на двадцать-тридцать минут. Ее кожа была еще теплой, не успевшей побледнеть. Никаких признаков борьбы – напротив, она спокойно лежала на спине, правая рука с расслабленными пальцами покоилась на животе, левая мирно лежала рядом с телом, а морщины чудесным образом исчезли с ее лица. Уже последние два-три дня она говорила с нами, словно издалека, обращаясь по очереди к каждому из нас, и тех, кто был далеко, она просила позвать к телефону, чтобы еще раз услышать их голоса. Это было прощание, которое, после долгой борьбы за жизнь, казалось, давалось ей удивительно легко. Она уже не понимала наших шуток. Взгляд, который она бросила на нас, когда мы пожелали ей спокойной ночи, и рука, которой она махнула нам, когда мы выходили из комнаты, были лишены страха. Она отправилась в путь с любопытством. Теперь я знаю, я уверена: это было удивление ребенка, неожиданно возвращающегося домой к матери. Серен Кьеркегор, процитированный Грином 23 июня 1975 года: «Бог существует. Так сказал мне отец. Значит, так и есть».

234

Я думала, что его отец уже рассказал ему все – от обморока на улице до пробуждения в реанимации. Но теперь я понимаю, что его еще можно удивить.

– Я? – спрашивает он, словно не может поверить. – Что, правда?

На каком-то глубинном уровне он уже осознал случившееся, за несколько дней узнал больше, чем другие за пятьдесят лет. Сознание, однако, принимает это постепенно. Каждый, кто достиг чего-то великого, сдал трудный экзамен или завоевал любовь, знает это чувство: ты вроде бы должен быть освобожден, но ощущение освобождения не приходит. У него болят кости, суставы, органы, даже кончики пальцев. Возможно, освобождение – это не то, что мы себе представляем; это не радостное ликование, а скорее побег, где преобладает шок и, прежде всего, усталость. Если это так, то, вероятно, и моя мать на смертном одре узнала больше, чем за предыдущие восемьдесят лет. Однако ее сознание уже никогда не успеет охватить этот опыт.

Тем не менее мы наслаждаемся тем, что остаемся вдвоем, и, кажется, смиряемся с мыслью, что третий теперь всегда будет отсутствовать. Так же как и я отсутствую, когда они двое остаются вместе. Fermé pour toujours [84] – такие слова были написаны на двери лучшего бара Бейрута, «Шиллер», в один из моих визитов. Этот бар, с его нюрнбергскими сосисками и худощавой хозяйкой, которая ночами слушала песни Марлен Дитрих, словно воплощал в себе вечность – pour toujours. Это было как раз о ней, немецкой изгнаннице среди утонченных ливанцев, которые, словно сомнамбулы, смотрели лишь на настоящее, как будто могли этим отогнать войну. После закрытие «Шиллера» сыграло значительную роль в разрыве с моим ливанским парнем и, таким образом, косвенно привело к моему браку и всему, что за ним последовало, создавая своего рода вечность.

Когда пара расстается после двадцати лет совместной жизни, а семья распадается, это не просто расставание, а разделение, вынужденное и болезненное; в нем нет ничего добровольного, особенно для детей, да и даже для самих родителей, независимо от того, кто принял решение или было ли достигнуто согласие. Это похоже на ампутацию, как мне кажется, и я даже не под наркозом. Часть тебя отрезают, отрубают и потом, в наказание, постоянно напоминают об этом – в каждом СМС, каждом письме, каждом звонке, которыми вам все еще нужно обмениваться как родителям. Ему, кажется, тоже нелегко, если смотреть сквозь туман злости и агрессии. Единственное, что помогает выдержать эту боль, – это привыкание, изнашивание чувств, то есть осознание неизбежности, которое приходит лишь с течением времени. Много раз пытаешься, и в конце концов именно безнадежность помогает вставать по утрам. Иронично, но причиной окончательного разрыва стал именно ребенок – тот, ради которого вы слишком долго оставались в браке. У постели больного так или иначе ссора должна была прекратиться.

И жизнь продолжается, всегда продолжается, и каждый миг счастья приходит неожиданно – это его главное условие. После ужина мы идем по улице, которая проходит над пляжем, в поисках кафе с мороженым или хотя бы мороженого на палочке. Днем мы провели у моря в уединении, а теперь оказываемся среди шума сигналящих автомобилей и туристических автобусов, среди предложений экскурсионных туров, пунктов проката автомобилей, баров и ресторанов. Когда это курортное поселение начало разрастаться, никто даже не подумал о тротуарах; старейшая таверна здесь с 1986 года, а теперь на ее месте предлагают гидроциклы, параглайдинг и караоке. Вдруг даже у сына пропадает желание съесть мороженое, когда между зданиями открывается проход, ведущий в темную бездну. На пляже больше не слышно шума и видно лишь белые гребни волн, серп луны настолько узок, что не бросает лишнего света на звездное небо. Мы ложимся рядом на песок. Я с облегчением осознаю, что не растеряла здравый смысл и спонтанно, как и должно быть, желаю своему ребенку здоровья, а не чего-то несущественного – ведь падающая звезда может и подарить свободу, но и устыдить, если потратишь желание на мелочи. Мы больше не разговариваем, каждый смотрит в небо, погруженный в свои мысли, но при этом чувствуем, что нас связывает нечто большее, чем просто любовь; больше, чем обычное чувство, – нас связывает природа, мы ее творение, такое же материальное, конкретное, как песчинки, на которых мы лежим, как вода, как кровь или деревья. Вопреки тому, что говорится в Коране, мужчина и женщина любят друг друга лишь для того, чтобы жизнь продолжалась, и это – ее единственный смысл.

235

Паромы по-прежнему сохраняют нечто от духа старых путешествий. Порты далеки от глянца, а даже таможенники, которые являются государственными служащими, носят потертые футболки, словно сидят на диване перед телевизором. Здесь нет толп, но и сервиса тоже нет – даже тележек для багажа не найти. Мы тащим свои чемоданы несколько сотен метров по пустынной причальной линии к кораблю, где терпеливо ждем на солнце, пока нас не позовут. Кажется, что у моряков полно времени: каждое имя вместе с номером паспорта вручную записывается в большую книгу. Никто не ждет от корабля большего, чем выполнения своей функции, – что, возможно, было бы неплохим принципом и для партнерских отношений. Винты смазаны маслом, в щелях скопилась пыль, полы скользкие, красные и желтые пластиковые стулья выцвели, а стены и скамейки явно покрашены самими членами экипажа – видны полосы и неровности, где кисть задерживалась слишком долго.

Даже в том, что касается выживания, нет порядка: спасательные жилеты свалены в кучу, из которой каждый при необходимости может взять себе один. Среди немногих отдыхающих полно албанцев, скорее всего работников отелей. На борту нет классовых различий – все дремлют или заняты своими смартфонами, вместо того чтобы стоять у поручня и наслаждаться видом, что, возможно, показывает, что классовое различие все же существует. Здесь нет инструктажа по технике безопасности дружелюбным голосом, нет продаж товаров с бортовыми скидками, нет глянцевых журналов с интервью знаменитостей и новостями. Когда корабль, гудя, отплывает, я представляю себе, что отправляюсь в большое плавание.

* * *

Даже Жюльен Грин в 1992 году возлагал свои надежды на Албанию: страна, находясь сорок пять лет под деспотичной властью, в бедности и изоляции, внезапно начала расцветать. Народ смеялся и делился своим счастьем с миром. Новый президент сказал: «Между справедливостью и милосердием я выбираю милосердие». «Значит, никаких судов?» – спросили его. «Да, потому что эта страна пережила сорок пять лет коммунизма и теперь нуждается в любви». «Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наконец-то Евангелие обрело голос».

«Оглянись вокруг», – сказал мой отец. И вот я, держа в руках его камеру «Лейка», оглядываюсь.

* * *

Одиноко петляя по серпантинам вдоль моря, где синь воды плавно сливается с небом, я наблюдаю, как склоны, покрытые кустарниками, превращаются в палитру оттенков от желтого до коричневого, разбавленную сверкающими камнями. Время от времени встречаются величественные оливковые рощи, поднимающиеся по склонам. Целые участки побережья с бухтами, утесами и прилегающими островами лежат перед нами, безлюдные: в самом сердце Европы, но вне ее системы. Возможно, армии в голубом, желтом и оранжевом уже готовятся к своим миссиям, которые, как предполагается, принесут процветание. Пока автобусы перевозят не туристов, а курсируют между городами, и отели заселены местными жителями, которых на севере часто воспринимают как бедняков, попрошаек или преступников. Здесь, на своих собственных пляжах, они – граждане, живущие ближе к природе.

Каждое новое место дарит то самое волшебство первых мгновений, когда вступаешь в страну, о которой не имеешь ясного представления, не видел ее по телевизору и разве что слышал о ней в новостях. Читая Ситиро Фукудзаву, я уже испытывала то самое волнение путешественника из былых времен, хотя «Песни Нараямы» были далеки и давно забыты. В Албании же это неизведанное всего в одном проливе от нас. И часто уже на второй день происходит еще одно волшебство – удивительно быстрое привыкание: ты начинаешь узнавать дома, улицы, пейзажи, магазины, рестораны, машины, рекламные щиты, даже автобусные остановки и фонтаны. Начинаешь понимать, какие люди здесь живут, как они здороваются, подавлены они или полны жизни, какие ароматы витают в воздухе, какие цвета бросаются в глаза, как вы общаетесь, что есть на завтрак и где снимать деньги.

* * *

На пляже стоят три простых бетонных строения с крытыми террасами и местом для разведения костра, где жарят самую свежую рыбу. Комнаты здесь аскетичны, как монашеские кельи, но можно просто разложить спальные мешки там, где захочется. Отсюда везде открывается вид на море, мягкий песок прекрасно подходит для отдыха, а деревья дарят приятную тень. Даже самые скромные здания выглядят живописно, если их стены побелены, двери выкрашены в светло-голубой цвет, а виноградные лозы обвивают плоскую крышу.

Как мы нашли это уединенное место? Горы оказались непроходимыми для арендованного автомобиля; спустя час блужданий и неожиданного везения – ни одно колесо не лопнуло, днище машины не пострадало – даже я, для которой любое возвращение назад воспринимается как поражение, признала необходимость отступления. Вернувшись на побережье, мы заметили маленький, от руки написанный знак у проселочной дороги: «Пансионат на пляже». Я убеждаю себя, что поездка в горы была ненапрасной. Почему? Потому что, если бы мы заметили этот знак утром, когда не искали место для отдыха, мы бы просто проигнорировали его. Тем не менее после этого меня все же сместили с должности руководителя поездки.

* * *

Жюльен Грин не всегда призывал христианский мир противостоять исламу. В октябре 1977 года, незадолго до революции, которая сделала ислам политической силой в глазах Запада, Грин пережил в Иране глубокое религиозное потрясение, нечто вроде эстетического восторга, охваченный божественной одержимостью. Мечеть Шаха в Исфахане представилась ему словно сошедшей с небес: «Мне кажется, нигде так глубоко не поняли значение и ценность пустоты, как на Востоке. Разве что западные мистики, такие как Сузо и Экхарт, могли оценить ее так же высоко. Пустота здесь существует, чтобы уловить Бога. Бог повсюду. С какой силой здесь вера передает это чувство уверенности – это просто завораживает. Почему у нас, на Западе, нет такого стремления к неизвестному, как в исламе? Тогда у нас не было бы этих печальных споров в церквях, возникающих из-за политики. Никогда я не чувствовал себя настолько глубоко верующим, как в этом уголке мира; абсолютное действительно заразительно». На следующий день, посетив Пятничную мечеть, Грин написал: «Здесь чувствуешь, если можно так выразиться, божественность Бога. Кажется, что ее можно вдыхать и можно лишь трепетать – несмотря ни на что. Она поднимается из земли и окутывает нас. Что со своей верой сделали мы, мы, бедные западные люди, которые едва ли способны ей по-настоящему следовать?»

Однако всего через три месяца началась революция, и Хомейни изгнал шаха, положив конец двум с половиной тысячам лет монархии. Часто говорят, что враждебность основывается на незнании, но страх Грина перед исламом возник не из-за незнания, а, напротив, из-за знания и восхищения. «Эта безмятежная спокойная уверенность не должна нас вводить в заблуждение, – пишет Грин 13 октября, все еще находясь в Иране. – Это старый Восток, который угрожает нашему западному миру, полному неопределенностей».

То, что великие державы называют настоящей политикой, жертвуя правами человека ради своих интересов – как это произошло в Дохе при взаимодействии с талибами, – в конечном итоге неизменно оборачивается против них самих. Возможно, Грин опасался ислама, потому что всю жизнь вглядывался в человеческую душу. Он знал, из каких темных глубин поднимается ненависть, как это показано в его «Левиафане» или «Адриенне Мезюре». В отличие от секулярного общества он сразу осознал, что для Востока и Америка, и Советский Союз принадлежат к христианскому миру. В январе 1980 года, когда пятьдесят тысяч русских оккупировали Кабул, Грин предсказал, что непосредственным результатом этого кризиса станет объединение всего ислама против всего Запада. С точки зрения Грина, человека, пережившего обе мировые войны, это могло означать только одно – угрозу Третьей мировой войны в Афганистане. И разве он не оказался прав? Спустя сорок лет афганцы все еще находятся в эпицентре этого конфликта. Мир не ограничивается Европой – поле битвы может располагаться и в двух тысячах километрах к юго-востоку и распространяться оттуда все дальше и дальше: Сирия, Ирак, Ливия, Йемен, Ливан, Мали, Кашмир, Сомали, Нигер, Алжир, Узбекистан, Чечня, Нагорный Карабах, Украина и, как всегда, Иерусалим. Как Восток в начале Второй мировой войны, мы можем оказаться на периферии, где все еще кажется спокойным, даже если уже происходят первые теракты и лодки с беженцами прибывают одна за другой.

236

Не проходит и дня с начала нашего путешествия в неизвестность, как начинается тревога: «Пожалуйста, соедините меня с дежурным врачом», потом вторая очередь ожидания у авиакомпании, и все это из Албании, где каждая минута стоит 1,59 евро, а ведь мы всего лишь пересекли пролив. Бесчисленные СМС продолжают приходить: «Отменен», «Задержан», «Отменен», «Задержан» – это стало нормой. «Что за эгоистичный поступок», – скажет мой муж, узнав, что я решила сбежать от массового туризма с выздоравливающим сыном, вместо того чтобы просто наслаждаться спокойствием у моря. И он будет прав: температура 38,6; и мы находимся вне системы. Мы мчимся на первом же пароме, который еще успеваем поймать, чтобы не попасть в албанскую больницу, и я достаю фотоаппарат из недавно купленной сумки. Встаю на колени и, настраивая фокус и освещение, задумываюсь: почему сон только усиливает красоту, даже если она уже совершенна? Как мать, я убеждена, что все остальные пассажиры так же зачарованно смотрят на моего сына, который, словно статуя, неподвижно сидит, прислонившись к стене каюты. Или это моя тревога заставляет его черты запечатлеться в моей памяти, как угольки в огне, и потому эта красота кажется почти неземной?

Проснувшись, он долго смотрит в одну точку, которой нет на горизонте: проходят секунды или даже минуты, прежде чем он понимает, где находится, словно парит в свободном полете, готовый приземлиться где угодно. Как если бы я стояла перед полкой, выбирая, какую книгу открыть. Но, к сожалению, это всего лишь иллюзия.

* * *

Кажется, здесь действительно шумнее, чем в обычных залах ожидания. Возможно, это связано с тем, что туристы редко путешествуют в одиночку; у них нет той сосредоточенности, как у деловых путешественников, поэтому они больше разговаривают, обсуждают каждую скидку и делятся историями о прошлых отпусках. Для сотрудников магазинов, ресторанов и контрольных пунктов этот уровень шума в разгар сезона, должно быть, настоящая пытка; мне уже через полчаса становится невыносимо, когда я слышу лишь обрывки фраз на разных языках.

Между тем приходит сообщение с известием о смерти, и я в спешке отправляю ответное СМС: «Ее мужество и твоя поддержка останутся в твоем сердце, в ее душе и для всех нас как пример для подражания для всех нас». Автокоррекция подводит, потому что внимание сосредоточено на сыне, а не на клавиатуре: глагол в неправильной форме, дважды повторяется «для всех нас», и адресат – коллега, который наверняка заметит, что я спешила. Продолжаю держать телефон в руке, чтобы среди этого шума почувствовать вибрацию, когда из клиники перезвонят.

* * *

По дороге в клинику замечаю, что лес уже переливается желтыми и красными красками. Возможно, из-за жары листья начали увядать уже в августе? Возвращение домой принесло некоторое облегчение: молодой врач успокаивает нас и говорит, что из-за простуды не стоило прерывать отпуск. «Мальчишка, – раздраженно думаю я, чувствуя, что меня считают параноиком, – вот появится у тебя ребенок, тогда и поймешь».

Дома я предлагаю сыну посмотреть телевизор – еще слишком рано, чтобы ложиться спать, а таблетки нужно принять только в десять. Он счел реалити-шоу на РТЛ подходящим фоном для завершения дня, который для него начался в два часа ночи в Албании. Ухожу за едой и возвращаюсь с двумя половинками жареной курицы и бутылкой кетчупа, что вызывает у сына первую улыбку за весь день. После мороженого мы смотрим выпуск новостей «Хойте Журнал» – годовщина Пражской весны и встреча родственников из Северной и Южной Кореи спустя семьдесят лет разлуки; старики плачут без стеснения.

Я радуюсь тому, что реальность оказывается интереснее любого шоу на РТЛ. В приподнятом настроении я даже читаю сыну стихи Эмили Дикинсон, сначала на немецком, а затем на английском, как и планировала сделать во время отпуска.

Кто не нашел небес внизу,

Тот не найдет и выше,

Быть может, ангел – твой сосед,

Но ты о нем не слышал [85].

– Сразу и не понять, – говорит сын после того, как услышал стихотворение сначала на немецком, а потом на английском.

– Чем загадочнее стихотворение, тем дольше можно наслаждаться пониманием, – объясняю я.

Но по его лицу видно, что моя поэтическая философия уже не вписывается в его сегодняшний день.

* * *

Перед тем как лечь спать, я просматриваю письма за день и невольно переключаюсь на сохраненные сообщения. Каким только мыслям не предавался Оффенбах, когда я объявила ему о своем замысле! В начале года он даже считал возможным, что начнется война. Ему представлялось, что мое алфавитное путешествие будет запечатлевать события, которые потрясут мир, и с нетерпением ждал, чтобы узнать, как будут выглядеть проблемы Европы из того далекого уголка, где я случайно окажусь. В то же время он думал, что, возможно, было бы лучше, если бы ничего особенного не произошло, если бы этот год оказался таким же, как многие другие, когда дни проходят один за другим. Но больше всего его, как знатока и поклонника Жюльена Грина, интриговало то, что даже я сама не буду знать, куда меня приведет следующая страница. «Я пишу свои книги, чтобы узнать о том, что в них написано», – говорил он. Даже сейчас, когда уже приближается осень, война все еще может начаться. Но вероятно, меня не заинтересуют даже бомбы, падающие на Тегеран, потому что я нахожусь в «слепой зоне». Об этом Оффенбах не подумал, когда подбадривал меня.

Берите все —

А то, что не возьмет жулье,

Всегда со мной —

Бессмертие мое [86].

237

Помощница по хозяйству, которая поливает цветы, когда мы в отъезде, купила к нашему возвращению сыр и фрукты – в том числе груши. Ни я, ни мой сын не едим груши, притом что я принципиально поддерживаю местных фермеров. Но вкус не подчиняется принципам, и мой экологически сознательный сын проявляет удивительную непоследовательность, когда ему предлагают что-то полезное, но невкусное. Выбросить груши тоже противоречило бы моим принципам, и я уже представляла, как они будут лежат в корзинке для фруктов, пока не начнут гнить, после чего их наконец можно будет с чистой совестью выбросить.

Но сегодня я набралась смелости и нарезала грушу в мюсли. Я надеялась, что сын ничего не заметит, но, к моему удивлению, он не только заметил новый ингредиент, но и нашел его вкусным. Груши, возможно, не станут нашим любимым фруктом, но теперь я могу их покупать.

Сегодняшний день оказался тем днем, когда при всем многообразии ярких фруктов мы заново открыли для себя грушу – с ее вкусом, консистенцией, похоже на что-то среднее между яблоком и абрикосом, неповторимым ароматом и скромным цветом. Мелочь для человечества, но значительное событие для меня: груша вернулась в мою жизнь.

238

Просматривая почту, решаю дать шанс всем неизвестным авторам на букву H, которые появятся в моей жизни. Гессе действительно пора оставить в покое. И вот передо мной бандероль с новым романом Хелены Хегеманн. А рядом – еще одна бандероль с новым, еще не отредактированным произведением Оффенбаха, как всегда напечатанным на пишущей машинке. Удивительно, сколько миров может скрываться в одном-единственном почтовом ящике – берлинская многоквартирка и алхимия молитвы!

Я недолго думаю, с чего начать: я, конечно, могла бы заметить и сама, что Ave является анаграммой Eva. Междометием, которым ангел приветствует Марию в средневековой интерпретации, называя ее как бы восстановленной Евой. На возражение, что ангел не говорил на латыни, Оффенбах отвечает, что в области священного случайностей не бывает: «Это объясняет то рвение, с которым в Средние века изучали даже малейшие детали Писания, пытаясь найти символику в самых простых именах, и делали это с таким вдохновением, что любые обвинения в искусственности кажутся неуместными».

Каждый раз, когда я читаю такие вещи, как труды Чорана, Сальвадора Эсприу, Жюльена Грина или последнюю – возможно, действительно последнюю – рукопись Оффенбаха, меня охватывает горечь. Горечь от того, что идеи, явления и подходы, которые издавна и повсеместно были важны для человечества, сегодня совершенно утратили свою значимость в нашем мире, особенно в ставшем пуританским исламе. Мне кажется странным даже просто цитировать их, хотя, например, мариологию как раздел богословия, осовременив, можно использовать в феминизме. Но если бы я сегодня заговорила об алхимии – теме, которую Оффенбах поднимает в своей рукописи, – меня бы сочли по меньшей мере чудачкой.

Ни в одной статье, ни на сцене, ни в романе, ни на выставке духовное не обсуждается иначе, чем с иронией или через призму фундаментализма и насилия. И это не ново: уже 22 июля 1973 года Жюльен Грин сетовал: «Говорить о Боге следует с крайней осторожностью, ибо можно оказаться под подозрением в „святости“, что в наше время совершенно неприемлемо. Я отмечаю это, потому что такие наблюдения дают представление о низменности нашей эпохи».

Низменность нашей эпохи, как бы мы к ней ни относились, сопровождается беспрецедентной в истории культуры радикальной секулярностью, которая преобладает в западном искусстве, литературе и театре. Это особенно заметно на фоне того, что даже Церковь все реже обращается к глубоким духовным переживаниям – медитации, экстазу, видениям, откровениям, аскезе и умилению. Эти понятия, которые когда-то составляли суть религиозного опыта, в значительной степени исчезли из публичного дискурса. То, что сегодня продается в книжных магазинах под вывеской «Духовная литература», зачастую не более чем пустышка, лишенная подлинной глубины. Пожалуй, только в Новой музыке еще сохранилось какое-то религиозное сознание, однако и она представляет собой лишь малую нишу в контексте современной культуры. Писатели же, такие как Оффенбах, продолжающие исследовать эти глубокие духовные темы, оказываются в полном одиночестве и могут считать удачей, если найдется небольшое издательство, готовое поддержать их параллельный мир. В эпоху, когда всякая духовность тотчас же клеймится как нечто устаревшее или неактуальное, такая позиция вызывает уважение и восхищение.

Сколько людей в немецкоязычном мире, таких как Оффенбах, хранят сборники трудов конференций «Эранос», знают такие термины, как «всеестество» или «герметика», и не считают алхимию простой чепухой? Возможно, их тысяча, две тысячи, максимум десять тысяч из ста миллионов – значительно меньше, чем филателистов или экспертов по гидроциклам. Эти немногие верят, что вещи материального мира являются отражениями, проявлениями или образами реальности, независимой от времени и пространства, и что на Земле ничто не существует само по себе.

Золото и серебро во всем мире издавна считались не просто ценными материалами, но и символами, связанными с космосом. Алхимия, вопреки распространенному мнению, не была наивной попыткой превратить обычные металлы в драгоценные, что эмпирическая химия в восемнадцатом веке признала невозможным. Этими делами, как объясняет Оффенбах, промышляли «угольщики», на которых алхимики всех культур смотрели с презрением. Золото и серебро назывались священными задолго до того, как стали мерилом стоимости; они были образами Солнца и Луны, поэтому их добыча считалась прерогативой жрецов, а чеканка монет долгое время оставалась религиозным актом. Даже круглая форма золотых и серебряных монет указывает на их небесные прототипы, и на самых древних монетах выгравированы символы, связанные с двумя небесными светилами. Вплоть до Средних веков изображения отличались в зависимости от номинала. Алхимию начали рассматривать как обман лишь с приходом капитализма, который сам по себе является своего рода магией – ведь что еще, если не освящение материально бесполезной бумаги, легких металлов или цифр на экране, представляет собой власть денег? «То, что современный человек считает суеверием – и что частично продолжает существовать лишь как суеверие, – на самом деле является интуитивным пониманием глубоких связей между природным и духовным порядком. „Первобытный“ человек знал, что добыча руды из „чрева“ Земли и ее насильственная плавка несут в себе нечто зловещее и открывают опасные возможности, задолго до того, как история наглядно продемонстрировала нам их фатальные последствия».

Утверждение, что все, что представлено в книжных магазинах под вывеской «Духовная литература», – лишенная подлинной глубины пустышка, конечно, слишком обобщенное. Даже книги Оффенбаха теперь выставляются под этой вывеской, а не среди художественной литературы или католической теологии, где им было бы самое место, но где их меньше всего хотят видеть. Пресность и бездуховность проявляются там, где делается вид, будто сегодня можно жить в гармонии с творением и воспринимать мир так, как это было до эпохи Просвещения. Духовность теряет свою убедительность, когда природа изображается как идиллический, благотворный сад. Но на самом деле религия – это обращение с ужасом, который представляет природа, попытка найти порядок в хаосе, случайности и угрозе.

После того как человек приручил природу, он начинает с нарастающей сентиментальностью восхищаться ее первозданностью. Однако эта сентиментальность лишь подчеркивает утрату подлинной природы, и остается открытым вопрос: возможно ли сегодня истинное переживание Бога, которое предполагает единение с творением? Итак, что это значит для общества, если оно ценит только свое настоящее? Во всяком случае, оно не более низменно, чем прошлое, если вспомнить, что еще в XIX веке на полях под Парижем молодых мужчин и женщин запрягали в плуг, как напоминает нам Жюльен Грин.

Эпиграф к новому роману Хелены Хегеманн – «Из обломков зреет новая религия», Элиас Канетти, – перебрасывает мост к алхимическим исследованиям Оффенбаха и на мгновение заставляет меня поверить, что наши миры действительно связаны. Даже если предположить, что эти две книги случайно оказались в одном почтовом ящике, то можно было бы возразить, что в области священного не бывает случайностей.

239

Благодаря новым упражнениям, которые привносят определенную долю разнообразия, девяносто минут занятий дживамукти пролетают быстрее, чем обычно. В конце занятия тренер хвалит меня за выполнение «свечи». Она говорит, что мои сухожилия стали эластичнее, а вытянутые ноги держу прямее, чем несколько недель назад.

– Я и не заметила, – говорю я, тяжело дыша.

– Зато я заметила, – серьезно отвечает тренер.

Я знаю, что она внимательно следит за всеми тренирующимися, особенно за мной – с тех пор как поняла, что, должно быть, у меня в жизни произошло что-то плохое.

– Как ты это поняла? – удивляюсь я.

– По твоей осанке.

Быть может, ее похвала усиливает приятное ощущение, которое разливается по телу, когда в конце занятия мы начинаем качаться из стороны в сторону, словно безумные. Соединяю ладони в два больших полукруга над лбом и опускаю их перед грудью, отчего глаза закрываются сами собой.

– Сосредоточьтесь на стопах, – призывает тренер. – Почувствуйте связь с землей. Следите за позвоночником, станьте чуть выше. Обратите внимание на макушку, почувствуйте связь с небом, со всем космосом.

Мысленно вздыхаю, сидя с закрытыми глазами: банальность, которую я записала вчера о связи с космосом, теперь звучит слово в слово на занятии «Продвинутый духовный воин».

Тренер продолжает:

– Возможно, у вас есть желание на эту неделю.

Я по-прежнему держу ладони перед грудью и, не открывая глаз, действительно ощущаю, как будто выросла на сантиметр-другой.

– Быть может, у вас есть желание, которое касается кого-то особенного, – добавляет она после паузы. Ближе к концу занятия частенько становятся созерцательными, однако на этот раз я чувствую, как из-под век выступают слезы. – Быть может, у вас есть желание, которое касается всех людей, – говорит тренер после еще одной паузы.

Нет, думаю я, сейчас человечество меня не интересует.

240

Я с завистью наблюдаю за тем, как в новом романе Хегеманн, как и в западных мегаполисах вообще, мужчины и женщины свободно и непринужденно выражают свои желания, – при этом предпочитаю читать о женском начале, которое в каждой своей инкарнации соединяется с творческим духом. Вместо беседы с Джудит Батлер я бы охотнее обсудила с Жюльеном Грином мистическое единение, где дарение и принятие сливаются воедино. Я бы призналась в своей скованности, которая обусловлена не столько моим иранским происхождением, сколько тысячелетиями одомашнивания. Оффенбах, который читал у Якоба Беме о том, что первый человек был одновременно мужчиной и женщиной, должен был бы присутствовать при нашей с Грином беседе. «Оффенбах! – воскликнул бы Грин при встрече. – Как приятно видеть вас снова и знать, что вы все еще интересуетесь моими темами!»

В своем дневнике Грин теперь почти на каждой странице пишет о вере, что когда-то вызывало насмешки критиков, утверждавших, что для понимания его текстов нужно «как минимум духовное посвящение». Но, поскольку я читаю дневник в обратном порядке, у меня создается впечатление, что Бог становится для Грина все важнее. Под конец своей жизни моя мать только делала вид, что радуется Корану.

Во время нашего разговора я бы указала на мудрость суфиев, которые считают, что любящий Иисус, будучи Сыном, одновременно воплощает собой женственность. Отсюда его безбрачие, а также андрогинность на самых ранних изображениях. Грин, вероятно, ответил бы, что, конечно же, в каждом человеке присутствуют и мужское, и женское начала, и осознание этого не только обогащает личность, но и делает творчество более гибким, свободным и глубоким. «А как же сексуальность!» – воскликнул бы Оффенбах. Возможно, я бы осмелилась спросить его, испытывал ли он, будучи столь счастливо женатым, любовь к своему полу. Я уверена, он бы понял, что это вопрос не интимный, а религиозный.

Грин, несмотря на свою строгую веру («Во Франции двести сорок тысяч абортов в год, это двести сорок тысяч убийств!»), не скрывал свою гомосексуальность. Наслаждение и страсть намного сложнее, многообразнее и таинственнее, чем это позволяет церковь, будь то страсть между двумя людьми или стремление к Богу. «Кто-то однажды сказал мне: „Вопреки общепринятому мнению, я верю, что гомосексуалы благословлены Богом“. – „Однако, – возразил я, – под конец такие люди остаются одни, не создав семьи. И это одиночество тяжело переносить“. Он ответил: „Нет. Я не одинок, я с Богом“. – „Быть с Богом – это не только привилегия гомосексуалов. Женатый мужчина тоже может ощущать присутствие Бога и быть с Ним наедине“. – „Нет. Он наедине со своей женой!“ – ответил очень серьезно он – человек, который был женат» [87].

В этот миг Грин, возможно, снова вспомнил бы папу Иоанна Павла I, который в своей единственной речи перед воскресной молитвой «Ангел Господень» назвал Бога одновременно и Отцом, и Матерью: «Возможно, именно поэтому его и убили!» Оффенбах, вероятно, не стал бы тратить время на обсуждение слухов о гибели папы, которые он уже не считал достоверными, читая дневник Грина. Вместо этого он указал бы на женское начало Бога в мистических традициях мира. Женское дыхание Бога – это дыхание милосердия, которое вдохнуло разнообразие в изначально неразличимые возможности. Однако эта же сила обладает темным, сбивающим с толку аспектом, поскольку разнообразие само по себе может восприниматься как иллюзия и удаленность от Бога.

Возможно, идея божественного дыхания все же могла бы найти отклик у молодой, умной писательницы наших дней, которая больше не загоняет сексуальность в старые рамки? Ведь каждый из нас знает, каково это – вдыхать и выдыхать, и должно же быть в дыхании какое-то значение, особенно если ребенок создается в тот миг, когда оно, слышимое, ледяное и словно чуждое, проходит сквозь двоих влюбленных. Послеродовая депрессия, которую сложно объяснить чисто гормональными причинами, могла бы быть аналогом меланхолии после оргазма – только более продолжительной и глубокой, когда лишаешься части себя, и эта часть – твои собственные плоть и кровь – больше не принадлежит тебе и начинает идти своим собственным путем.

241

Еще один аромат вплелся в мою жизнь: в жару я привыкла добавлять в холодную воду половинку лимона и листья мяты. Сегодня я решила добавить еще и несколько капель розовой воды и с каждым глотком вспоминаю жаркое лето в Иране.

Существует ли какой-то критерий, позволяющий определить, что важно именно сейчас, независимо от того, как мы понимаем это «сейчас» – в эту секунду, сегодня или в наше время? Должна ли важность измеряться числом людей, которых затрагивает тот или иной вопрос? Свобода, мир, образование, экология, благосостояние – все это, без сомнения, касается каждого. Но стоит лишь возникнуть сердечной боли, как все остальное отходит на второй план.

Литература полна примеров влюбленных, которые даже во время землетрясения, в бедности или в плену думают лишь о том, как найти друг друга. Их страсть столь же непреодолима, как царство мертвых. Значит ли это, что важны только те великие, значимые для каждого человека переживания, как взросление, любовь, смерть? Но стоит сделать шаг в сторону, и для родственников соседа по палате твое мучительное или спокойное умирание может не иметь никакого значения.

Это одна из тех жизненных истин, которые мы постигаем со временем, как я поняла десять лет назад – нет, не сразу после инсульта, когда все были напуганы, а уже на стадии восстановления, – насколько мало чужие заботы и страдания трогают даже тех, кого ты называешь друзьями. Некоторые забывают о твоих проблемах, хотя в твоей жизни продолжают главенствовать анализы крови, электрокардиограммы, компьютерная томография и физиотерапия. При следующем разговоре они даже не спрашивают, как ты себя чувствуешь, хотя раньше казались такими участливыми. А если и спрашивают, то мимоходом, не задумываясь о твоих словах после того, как разговор заканчивается.

Чувство долга заставляет меня отправить сообщение с соболезнованиями из зала ожидания аэропорта, хотя на самом деле думаю только о своем ребенке, который дремлет на стуле. Чувство долга заставляет утешать племянницу, когда я вижу, как она рыдает в своей комнате. Я даю ей советы и серьезно отношусь к ее переживаниям, но ни на секунду не забываю, что каждое сердце однажды разбивается, что слезы скоро высохнут и что есть вещи более насущные, которые вскоре снова займут ее мысли. Я едва сдерживаюсь, чтобы не напомнить о важности подготовки к экзаменам, и не говорю, что мне тоже сейчас непросто, зная, что это ее все равно не заинтересует. Вскоре она снова влюбится и удивится, как могла так сильно переживать из-за мальчика, который впоследствии покажется ей вполне заурядным.

Единственные, кто переживает почти столь же сильно, как мы сами, кто не может спать по ночам и чьи нервы на пределе, – это наши родители; только они чувствуют нашу боль всем телом. Возможно, еще кто-то, кто действительно любит тебя, может почувствовать это – возможно, любовь действительно становится плотью и кровью.

Но как Бог может заботиться обо всех людях одновременно? Следует ли Он какой-то особой логике, чтобы отличать важное от неважного, если каждый человек страдает по своей причине? И почему только человек? Разве животные, растения, пустыни и моря не должны беспокоить Его тоже? Еще в детстве я не могла понять, как Бог может быть милосердным ко всем сразу – как Он может одновременно сочувствовать и волку, и овце? Как Он решает, кто должен выиграть в волейбольном матче, если каждая команда молится о победе? Поэтому я отказывалась молиться перед соревнованиями, чтобы не ставить Бога в затруднительное положение, хотя в остальных случаях всегда обращалась к Нему – просила помочь найти пропавшую тетрадь или хорошо написать контрольную. Интересно, что для Бога важнее: неразделенная любовь, боль утраты или только то, что касается всей Земли, например войны, засуха в Восточной Африке или миллионы людей, которые превратились в беженцев? Быть может, изменение климата тревожит Бога не так сильно, как и голодающие или беженцы по всему миру, – по крайней мере, не видно, чтобы Его забота проявлялась в какой-то ощутимой форме.

А что насчет великих философских вопросов, значимых произведений музыки, искусства и литературы, изобретений и открытий, государственных деятелей и мировых политических конференций? Разве они, чье значение простирается за пределы человеческой жизни, не объективно важнее, чем мой больной сын, моя умершая мать, мой дряхлый отец, моя неудавшаяся семья? Может быть, именно в этом заключается главный критерий для распознавания важного – будет ли оно считаться важным завтра или хотя бы в двадцати метрах от нас? Но тогда самые странные и неловкие, самые нежные и мучительные моменты жизни не попадут в эту категорию.

Я снова прерываю свой алфавит, чтобы дочитать объемные мемуары Петера Надаша – 1300 страниц, а параллельно начинаю его «Параллельные истории» – еще 1700 страниц. Господи боже, да этот человек просто одержим – хотя, наверное, он счел бы мои слова комплиментом. Складывается впечатление, что он очень серьезно относится ко всему, что случилось с ним в детстве. А в «Параллельных историях» он с удивительной дотошностью описывает мастурбацию охранника, которого вскоре после этого линчуют сбежавшие каторжане. Да, это важно – литература должна о таком рассказывать, хотя вне контекста войны эпизод с мастурбацией был бы совершенно незначительным. Любое переживание связано с конкретным местом, каждый взгляд – с парой глаз, которые однажды закроются навсегда.

Так важны ли для меня сейчас воспоминания Петера Надаша? Он сам рассказывает, как был оторван от мира, даже от жены и детей, когда думал, что умирает. У моей матери, казалось, было нечто подобное, когда она прощалась с нами. Это ощущалось как рана: в конце, когда ее душа покидала тело, человек, с которым она засыпала рядом шестьдесят лет, три дочери, внуки, большая семья, вокруг которой вращалась ее жизнь, – все это, казалось, утратило для нее значение. На прощание, за каких-то пять часов до последнего вздоха, она махнула нам рукой почти небрежно, возможно, еще с некоторой доброжелательностью. Мы думали, что увидим ее утром. Она же на это не рассчитывала.

Что важно в общем смысле, вероятно, можно измерить. Есть критерии, по которым можно определить, что голод в субсахарской Африке заслуживает большего внимания, чем коалиционные переговоры в Баден-Вюртемберге, а «Одиссея» значительнее всего, что мы можем придумать в наши дни, даже если с небес все может казаться одинаково незначительным на этой одной из бесчисленных планет. Но все меняется, когда в вопрос добавляются два слова: «для тебя» и «сейчас».

И не стоит упрощать: капля розового масла или груша, съеденная четыре дня назад, – разве они принесли в твою жизнь больше, чем мимолетные приятные ощущения? Если бы я каждый день применяла один и тот же критерий, оценивая, что важно для меня, как центра мира, то последние три месяца писала бы исключительно о силе крошечного, практически бесформенного возбудителя, которого в прежние времена назвали бы демоном.

«Такие затяжные состояния не редкость, – говорит врач с непозволительно спокойным видом, – один-два процента людей сталкиваются с усталостью, подавленностью, потерей вкуса и периодической легкой температурой». Но в конце концов, обещает он, с вероятностью в девяносто девять процентов, мой ребенок снова будет бегать, смеяться, есть и спать, как прежде. Но девяносто девять процентов – это не обещание для матери, особенно если ваш чертов «переломный момент», через который мой ребенок прошел уже дважды, как будто находится в самом сердце горного массива! Чтобы воспринимать что-то еще, в некоторые дни мне приходится сводить настоящее к минимальной единице – к одному-единственному укусу или аромату, который сначала ощущается в носу, потом раскрывается на небе, – всего лишь на долю секунды, максимум на четверть, пока я подношу стакан к губам и пью воду, которая на этот раз пахнет не только лимоном и мятой, но и розами. Вечность невозможно измерить даже в десятых долях секунды. Когда я упускаю ее, остаются только книги, которые помогают мне справляться с этой горечью, помогают больше, чем молитва – или как молитва.

242

Из множества книг, начинающихся на букву K, я сразу хватаюсь за том Квиринуса Кульмана, чтобы узнать что-то о молодой женщине, которая стояла на коленях на площади и каждые несколько шагов падала ниц перед Богом, – ведь и этот поэт эпохи барокко считался религиозным фанатиком. Однако вскоре я понимаю, что это была глупая затея. Я надеялась заглянуть в растревоженную душу, а нахожу лишь бесконечные страницы стихов в одном и том же тоне: «Все испытания я превозмог, ведь послан был тобой, Бог» [88]. И так на десятки страниц подряд – одна строфа за другой, возвышенные речи, полные благочестивых рассуждений, от которых я в конце концов вздыхаю с досадой и думаю, что если кого-то и следует изолировать, так это Кульмана. Вместо того чтобы продолжать мучить себя догматическими текстами, я решаю вытащить отца на прогулку, заявив, что его внук старается подняться на ноги исключительно ради него. Сыну я говорю обратное, и когда обман раскрывается – мы уже на улице.

* * *

Думаю, когда Спайк Ли начинал свой творческий путь, он вовсе не собирался снимать фильмы для всей семьи, от 9 до 99 лет, как раньше писали на коробках с настольными играми. Сегодня же даже малыши могли бы понять его фильмы: добрые персонажи танцуют, а злые корчат гримасы. И снова возникает вопрос: не требуют ли сегодняшние реалии той самой однозначности, которая, по сути, отрицает искусство? Однако карикатуры, которые Спайк Ли рисует на «хозяев жизни», никак не противостоят современному национализму. Только одна сцена действительно меня потрясает: в ней белый персонаж предсказывает – а черный считает абсурдом, – что кто-то вроде лидера Ку-клукс-клана, в котором угадываются черты Большого Ребенка, мог бы стать президентом. И вот уже звучит лозунг «Америка прежде всего». В титрах показаны кадры из Шарлотсвилля, и появляется тот самый Большой Ребенок.

Уже сам факт, что в западном мире снова можно представить ситуацию, когда фильмы Спайка Ли будут запрещены или невозможны – без финансирования, проката, аудитории, – заставляет содрогнуться. В Европе это можно сравнить с нападками на так называемую леволиберальную заразу. Сколько авторов из моей книжной кельи могли бы попасть в «черный список»? В Венгрии такие писатели, как Кертес, Эстерхази, Надь, уже сейчас находятся под подозрением – величайшие представители современной мировой литературы. Я успокаиваю себя мыслью о том, что ужасы 1981 года не случились или же случились всего в двух тысячах километрах к юго-востоку.

Всем нам троим фильм «Черный клановец» понравился, хотя по разным причинам, и никто не был по-настоящему в восторге. Сын быстро попрощался и отправился к своему отцу, а я с тоской и тревогой некоторое время смотрела ему вслед. Вскоре мы с отцом потерялись на той же самой многоэтажной парковке, где потерялись мои родители после своего последнего похода в кино. Тогда они запаниковали – мобильные не ловили; теперь я рядом с отцом, но матери уже нет. Внезапно фильм, книга и вопросы расизма разом утратили свою значимость.

243

С тех пор как заболел мой сын, я постоянно размышляю, не отменить ли поездку в Афганистан, хотя она, безусловно, особенно важна именно в этом году, который до сих пор сосредоточен на моих сугубо личных проблемах. Я договорилась с редакцией, что, случись что, смогу отменить поездку даже в последнюю минуту и они возьмут на себя финансовые риски – оплату рейсов, палаток, спальных мешков, которые уже заказал Даниэль. Я могла бы внести свой вклад, рассказав о том, как таяние ледников и нехватка воды связаны с войной, которая длится уже сорок лет, и о том, как природа влияет на политику. Это было бы полезнее, чем еще одно мнение или призыв бороться с расизмом. Вся экономика Гиндукуша и прилегающих равнин зависит от стока талой воды, от интенсивности которого зависят даже соседние страны. Если наступит засуха, люди побегут в те области, которые пока еще остаются плодородными, в чужие земли, и, как и везде в мире, возникнут конфликты с коренным населением.

Кроме того, мной движет профессиональное стремление выполнить взятый на себя заказ и не причинить убытки, не предоставив результатов; эта безусловная, почти упрямая приверженность долгу, возможно, самое немецкое, что во мне есть. Мной движут обязательства перед товарищем, чей проект окажется под угрозой, если я не поеду, и радость от мысли, что мы вместе снова отправимся в путь. После стольких лет. Сын уверенно говорит мне ехать, хотя в последние дни его уверенность несколько пошатнулась – как мать, я замечаю это и втайне радуюсь, когда моя помощь оказывается нужной. С другой стороны, если что-то действительно случится, я смогу вернуться не позднее чем через день, а врач уверяет, что теперь уже ничего серьезного не произойдет – разве что у моего сына, возможно, иссякнет терпение. Но разве для того, чтобы терпеть, чтобы шаг за шагом возвращаться к обычной жизни, ему не нужна мать? И так далее, и так далее – мысли в моей голове мечутся туда-сюда.

Все это, вероятно, не стоило бы упоминания, если бы не затрагивало Даниэля, редактора, меня и, возможно, моего сына – если бы в этом не заключалась апория, которая, в сущности, присуща литературе: повседневная жизнь, во всей ее банальности и возвышенности, со ссорами в любви, налоговыми уведомлениями и политикой, является тем источником, из которого писатели черпают вдохновение, но в то же время это та самая жизнь, которая их от письма удерживает. Но это только полуправда. В отличие от врачей, профессоров или инженеров, писатели каждый день могут и, будучи в здравом уме, чувствуют обязанность – поскольку они сами себе эту обязанность и навязывают – отложить все в сторону, как только появляется что-то более важное в жизни, чем их книга, что-то более значимое, чем любые профессиональные амбиции, даже чем дружба и любая задача в мире.

Именно писатели, чья профессия, строго говоря, не сочетается с семейной – да и вообще с упорядоченной – жизнью и которые постоянно сталкиваются с конфликтами в личной сфере, обладают практической свободой быть просто родственником, спутником или активистом. Возможно, это не апория, а решение. Завтра я поеду в консульство, чтобы забрать паспорт – с визой или без.

244

Консульство – это символ государства, которое лишь делает вид, что существует: флаги, бланки, автомат для фотографий на паспорт и сборы, которые снимаются прямо с банковского счета через терминал. Оно даже выдает визы, хотя решение принимается за дверью из матового стекла на верхнем этаже, на которой большими буквами с восклицательным знаком написано, что вход разрешен только сотрудникам. Это означает, что добропорядочный немец никогда не доберется до той комнаты, где мог бы подать заявление на въезд. Дозвониться до консульства невозможно, а на сайте есть страница для записи на прием, где якобы указаны доступные слоты, но, когда пытаешься выбрать время посещения, ничего не происходит.

Поэтому ты просто проходишь через дверь из матового стекла и радуешься тому, что там тихо, сразу чувствуя себя причастным к чему-то более возвышенному, ведь внизу, где обычные граждане решают свои дела, царит суета, как на переполненном рынке.

Стоишь в одиночестве в обшитой деревянными панелями переговорной комнате и слышишь голоса из разных кабинетов, не отмеченных никакими табличками, голоса говорят на немецком, дари и английском, они объясняют, почему тот или иной документ – справка для миграционной службы, разрешение на ввоз, виза – не может быть выдан: всегда не хватает какой-то одной бумажки, а если все в порядке, то все равно надо ждать ответа из Кабула. Однако телефоны, к моему удивлению, работают. Почему же ни один из номеров на сайте не отвечает?

– Ну, если бы все звонили, мы бы вообще не смогли работать, – отвечает женщина, которая наконец признается, что занимается обработкой многочисленных заявок на визы.

Насколько долго в стране нет порядка, становится очевидным спустя два часа, когда я оказываюсь внизу перед окошками касс, где никто не соблюдает очередь. У немногих женщин глаза полны слез или, как у меня, злости. И даже мне удается добраться до кассы только после того, как я на немецком, а не на фарси, кричу, что теперь моя очередь. Как будто включив свою вежливость, которая не пригодилась им на войне, афганцы тут же уступают место и приглашают меня разделить трапезу на покрывале во дворе.

245

Издательство Оффенбаха, на чью рассылку я не подписывалась, но если отпишусь и Оффенбах узнает, то получится неловко, сегодня напоминает о тридцать первой годовщине смерти Булента Рауфа. Понятия не имею, кто это – турок, мусульманин? Но разве это издательство не христианское, даже консервативное? Какой смысл в том, чтобы отмечать тридцать первую годовщину смерти? Ладно еще двадцать пятую, тридцатую или сороковую годовщину, даже тридцать пятую. Тем не менее я почти благодарна за эту цитату, потому что день снова прошел в тревоге, а выздоровление идет слишком медленно: «Помни, что ребенок – это не просто чей-то потомок, а индивидуальное воплощение Бога. Заботясь о нем, оберегая его, служа ему, ты заботишься о Нем, оберегаешь Его и служишь Ему. Ибо Он, в Своей бесценной независимости, стал зависимым, чтобы быть тебе примером и уроком». Как это ни очевидно, но раньше я никогда не задумывалась о том, что не только отец и мать, возлюбленные, но и собственное дитя – тоже воплощение Бога. И значит, родительская любовь также имеет вертикальное измерение. Впрочем, как и все. В христианстве говорят о сыновстве, но оно не связано с собственным ребенком.

246

Моя лучшая подруга, которая всегда была против всего – в восьмидесятых против атомной электростанции «Брокдорф», НАТО, ФРГ, переписи населения, – пишет мне сообщение с главного вокзала, где вчера толпа избивала полицейских, охотилась на иностранцев и чувствовала себя настоящим немецким народом. Она пишет, что сейчас участвует в демонстрации в поддержку Конституции. Мне кажется, она пишет совершенно серьезно, без какой-либо иронии.

247

Не хочу писать о сегодняшнем дне. Лучше напишу о вчерашнем вечере, когда пришло сообщение: мы с сыном сидели в кафе, где я курила кальян, играли в нарды, ели мезе и мороженое на палочке, пили, он – колу без сахара, я – ракы́. Я уговорила сына выйти на улицу, несмотря на его усталость, которая грозила стать хронической, и насладиться прохладным вечерним воздухом. Казалось, окно в его душе распахнулось – он заметно повеселел, приветствовал соседей, среди которых вырос, с неожиданным удовольствием вел короткие повседневные беседы и спрашивал, не хочет ли кто-то присоединиться к нам. Я написала подруге (хотя все еще была на нее зла). Она всегда знает, что рассказать, чтобы заинтересовать моего сына, – о климате, футболе или о том, какая я несносная, – а мне самой больше нечем было его развеселить.

«Я на демонстрации», – ответила она. Сегодня окно осталось закрытым, значит, и мое тоже.

* * *

Или все же нет: когда вечером я несу почту в свою книжную келью, я по количеству конвертов прикидываю шансы на то, что среди них есть что-то приятное – письмо, которое могло бы меня утешить, обрадовать или поддержать после еще одного тяжелого и болезненного дня; может быть, признание, особенно хорошая рецензия или книга, которую я не ожидала, но сразу захочу прочесть. Я приму все, что хоть на несколько минут поднимет настроение. И вот один доктор из деревни или небольшого городка где-то на севере пишет мне, называя своей юной немецкой соотечественницей – юной! немецкой! – и рассказывает, как он ребенком пережил войну. Последний абзац о «недочеловеках», которых нужно было истребить, я опускаю, потому сейчас не могу найти ничего более вдохновляющего или обнадеживающего:

«Те, кто остался от нашей семьи, переехали из Бремена в Мейсен. Мы жили на вилле владельца крупного кузнечного завода. Нам нравились русские военнопленные, и нас приводило в ужас, когда владелец, подтянутый офицер, приезжал и хлестал их плетью. Я тяжело болел и четыре недели провел в больнице и всегда радовался, когда ночью объявляли воздушную тревогу. Тогда русские военнопленные отводили нас в бомбоубежище. Там один из них играл на гармонике. Наше имущество сгорело в Дрездене. Возможно, вы поймете, почему ваша замечательная книга произвела на меня такое сильное впечатление. Большое спасибо».

Я могла бы убрать слово «замечательная», чтобы цитата не выглядела такой наивно-самодовольной, однако правда в том, что, когда кто-то, кому я хоть немного верю, называет мою книгу замечательной, это помогает мне держаться. А мне нужно держаться.

248

Днем, пока я спала, на телефон, который был переведен в беззвучный режим, пришло сообщение о том, что девушка в психиатрической больнице попыталась покончить с собой. Пока я спала, соседка не находила себе места от тревоги, потому что она – мать.

249

Судя по тому, что я узнала сегодня, у Квиринуса Кульмана было то, что мы сейчас называем биполярным расстройством: эйфорические фазы, сменяющиеся тяжелой депрессией. Это состояние может проявляться двумя крайностями: либо одержимость одной-единственной темой, экзальтированность, чрезмерная возбужденность, полное непонимание того, как ты выглядишь со стороны, отсутствие интереса к повседневным делам, даже еда и сон кажутся ненужными отвлечениями, невероятные запасы энергии, видения, слуховые галлюцинации, завышенная самооценка вплоть до претензий на пророчество и избранность, искажение реальности до такой степени, что хочется обращать в свою веру прохожих, обнимать их, падать перед ними на колени. Либо – спад, апатия, самоуничижение, стыд, безнадежность, мысли о самоубийстве, усталость до такой степени, что по утрам не можешь встать с постели и остаешься в ней до следующего утра, но лучше не становится.

Такое состояние характеризуется чередованием безумной активности, стремительных мыслей, слов, шагов, действий, учащенного сердцебиения и резкой потерей сил, замедленностью, ступором, пустотой, безразличием. Типичная болезнь творческих людей – если, конечно, ее можно назвать болезнью, потому что это одновременно и дар, позволяющий в периоды эйфории достигать невероятных высот, развивающий воображение или логическое мышление, но при этом есть риск сойти с ума. В Германии от этой «болезни» страдают от двух до четырех процентов населения, но среди знаменитых певцов и актеров этот процент может достигать двадцати. Она является врожденной, хотя детские травмы могут способствовать ее проявлению и развитию. Среди пророков этот показатель может быть близок к ста процентам.

Для молящейся девушки из нашего квартала мы были просто невежественными. То, что Кульман считал откровением и что приносило ему чистейшее блаженство, сегодня было бы признано тяжелым психозом, обычно вызванным истощением и обезвоживанием, как в пустыне, который привел бы его в психиатрическую больницу. Пока я смотрела в лицо соседки, чей ребенок сошел с ума, мой разум не придумал ничего лучшего, кроме как представить, что в древнем Израиле уже знали о психиатрии. Это само по себе уже болезнь. Таким, как я, лучше оставаться в литературе.

Потеряв веру в академические знания, Квиринус Кульман покидает престижный Лейденский университет, где должен был защитить диссертацию, и отправляется странствовать по городам, пытаясь собрать последователей. Постоянные неудачи его не смущают, напротив, каждая неудача лишь усиливает его рвение. Однако в Лондоне даже те, кто относился к нему с симпатией, отворачиваются от него, когда он объявляет о своем намерении издать новую версию Библии на всех языках мира и, кроме того, в ближайшее время написать 210 книг; вдобавок он утверждает, что каждый день к нему приходят два ангела. Спустя всего два года Европа кажется ему недостаточно значимой, и он решает выполнить пророчество из Откровения Иоанна – обратить язычников, турок и евреев. Однако уже на первом этапе пути, во время переправы в Смирну, решительно игнорируемая реальность оказывается слишком суровой, чтобы ее игнорировать: Кульман сталкивается с проблемами в собственной семье. В письме он сначала осторожно упоминает о некоторых беспорядках, непослушании и склонности к удовольствиям, но потом не выдерживает и взрывается: собственная жена и обе дочери, кричит он, воспринимают святое предприятие как увеселительное путешествие, где они, как жадные Евы, не только срывают запретные плоды, но и поедают их.

В следующем письме Кульман описывает инцидент при высадке на Мальте, который не оставляет почти никаких сомнений в том, что семья устроила заговор, чтобы раз и навсегда избавиться от аскетичного отца. С величайшим трудом ему удается добраться до неожиданно отчалившего судна на маленькой лодке с неумелыми гребцами, при этом из-за неосторожного движения пассажиров в лодке вскоре возникает новая опасность. Кульман мужественно уверяет, что принимает «крест своего дома» на себя, но ничего не помогает. В Константинополе ни султан, ни патриарх не реагируют на его прошения, а проповедь Евангелия на улицах и площадях терпит неудачу из-за того, что Кульман не говорит ни на турецком, ни на еврейском, ни на фарси, ни на арабском. Не обратив ни одного неверного, он возвращается в Смирну, где жена и дочери встречают его с насмешками и издевками. Хуже того, они продолжают вести себя весело и раскованно, чем окончательно разочаровывают его.

Блуд, прелюбодейская истома,

Грехи проклятого Содома

Уже хвалимы стали здесь:

Пороки смыты, след простыл,

А кто карал, тех низложили

И вдругорядь Зло разожгли [89].

Все это было бы просто забавно, если бы Кульман в те годы не писал стихи, и какие стихи! Совсем не те, что в юности. Образы становились фантастическими, ритм – экстатичным, а его личные ощущения и конкретные переживания все явственнее выступали на первый план, делая стихи современными, почти экспрессионистскими и захватывающими. Именно в период полного краха рождаются его самые сильные произведения. В те минуты, когда Кульман чувствует себя покинутым Богом, он на короткое время обретает голос и мощь слова, как у пророка, пусть и наполненного скорбью, прежде чем мания сменяется депрессией.

Ты в страхе нем, как будто ветвь врастает в кожу,

Ты ствол и древо. Тебе и подниматься вверх.

Я опылил тебя, о лучшее из всех созданий Божьих,

Проник в твой сок, о совершенство средь

живущих на Земле [90].

К счастью, молящаяся девушка лишь слегка повредила себе запястье. Дежурный врач, которому я позвонила по просьбе соседки, сообщает, что они увеличили дозировку лекарств и теперь пациентку не отпускают в туалет без присмотра.

Из глубины бедствий взываю к Тебе,

Сердце скорбит, утопая в мольбе.

Позволь мне поднять ослабевшую руку,

Боль стала доспехом в сладостной муке.

Язык немеет, страх обступил,

Господи Боже, ты меня сокрушил!

Прекрати, услышь, пока я раздавлен не весь,

Даруй покой у креста, где благодать и честь.

Давно ли созданья Твои без красы?

И сколько страданий Ты людям вручил?

Остановись, пока дух не исчез,

Дай мне спасенье, избавь от всех бед.

В современной психиатрической лечебнице – во время обеда в общем зале, беседы с другими пациентами о медперсонале или за просмотром телевизора по вечерам – Кульман встретил бы все градации безумия, от нереализованных гениев до вождей мировой революции и тех, кто, как и он, считает себя пророком. «Наши усилия сосредоточены на тех немногих, для кого еще есть надежда», – сказал врач, и да, молящуюся девушку воспринимают всерьез, ее крик о помощи воспринимают всерьез. К сожалению, в закрытом отделении даже здоровый человек через несколько дней становится больным, это тот парадокс, с которым приходится сталкиваться каждому врачу ежедневно: крики по ночам, вспышки насилия, с годами все реже навещающие родственники… Многие пациенты умирают, не привлекая ничьего внимания, и их похороны проходят «по административному порядку».

– Что это значит? – спросила я.

– Что урну с прахом хоронят в безымянной общей могиле, – ответил врач.

Кульман, по крайней мере, стоит в некоторых библиотеках. Некоторые пациенты считают сад, окруженный высокими стенами, раем.

Я могла бы быть на ее месте, а она – на моем, если бы судьба распорядилась иначе.

250

Первая цепочка рассуждений, которая пришла мне в голову, когда меня разбудил стук дождя, шла в такой последовательности: пасмурный день – давно такого не было – сегодня это не кажется таким уж плохим. Вторая цепочка мыслей, еще до того как я потянулась за телефоном, чтобы посмотреть на часы, уже занята вопросом: с какого момента можно говорить о размышлении, то есть где заканчивается сон или полудрема и на каком уровне бодрствования начинается настоящее мышление? Третья цепочка мыслей: сегодня переход от сна к бодрствованию был на редкость четким, потому что звук дождя, доносящийся через открытое окно, резко разбудил меня, и я увидела первую мысль перед собой так ясно, будто могла воспринять ее как предмет.

Так внезапно проснувшись, я вскочила с постели, как будто сыну нужно было в школу, на мгновение задумалась, что же на самом деле предстоит сделать, и сразу потеряла нить. Минуту или две я стояла, возвращаясь к дремоте, от которой меня оторвал дождь, потом подошла к окну, чтобы заглянуть за занавеску: как вообще выглядит затянутое небо? И тут я словно проснулась во второй раз – настолько удивителен оказался вид. Небо светилось желтым, освещая стены во дворе и каштан, как рассеянный прожектор, создавая искусственное сияние, почти как на переэкспонированной фотографии, когда кто-то случайно открыл дверь в темную комнату во время проявления пленки. За облаками, видимо, только что взошло солнце. Все это выглядело совершенно нереально и чуждо.

Я долго стояла у окна, слегка отодвинув занавеску, и смотрела на капли дождя, отскакивающие от земли, на стены и каштан, словно все было погружено в химическую ванну, на подсвеченное изнутри небо. Только звук дождя оставался неизменным, таким, каким он был всегда.

* * *

Это кажется чем-то совершенно невозможным и почти запретным, несовместимым с благостью Божьей, – каждый раз меня выбивает из колеи, когда я узнаю, что кто-то перенес инсульт. Когда мы подходим к кинотеатру, я издалека замечаю его трость – не обычную, купленную в ортопедическом магазине, а явно вырезанную вручную из благородного дерева. Сначала я думаю: это совсем не в его стиле, слишком напыщенно, это совсем не похоже на него, ведь он всегда был человеком приземленным, добрым и скромным, несмотря на свой успех, даже в мире напыщенного искусства он выделялся своей простотой, не отличался на занятиях дживамукти и не привлекал внимания в очереди в супермаркете. Но когда мы подходим ближе и его жена встает, а он остается сидеть на камне, я понимаю, что что-то не так. Он выглядит постаревшим не на год или два, а на целых десять, двадцать лет, теперь он – старик. Его волосы слишком длинные и растрепанные, как будто ему больше нет до себя дела.

Заикаясь, спрашиваю, что с ним произошло, потому что перемена слишком очевидна, чтобы ее игнорировать.

– Инсульт, – отвечает он сразу, почти не дожидаясь окончания моего вопроса, как будто хочет поскорее закончить с объяснениями.

– Почти два года уже прошло, – добавляет его жена.

«Неужели мы так давно не виделись?» – удивляюсь я, но не произношу этого вслух, не будучи уверенной, не прозвучат ли мои слова обидно в свете его болезни. Возможно, мне следовало поинтересоваться его здоровьем раньше, но у меня даже нет его номера телефона – мы всегда встречались случайно, на занятиях дживамукти или на набережной Рейна, – я бегала, а он почти всегда был со своей женой, с которой они, казалось, жили в полной гармонии, и сыновьями – с виду необычайно счастливая, стабильная семья, особенно для нашего окружения. Я размышляю, стоит ли упомянуть, что тоже перенесла инсульт, как будто мы в одной лодке, или это вызовет у него горечь, ведь я быстро восстановилась, а он, вероятно, останется в таком состоянии до конца своих дней?

– Мы снова ходим в кино, – радостно, почти чрезмерно радостно говорит его жена, и я понимаю, что ее слова предназначены не мне, а ему.

– Да, в кино мы ходить можем, – подтверждает сам директор музея.

Интересно, верит ли он в Бога? И на кого он обижается, если не верит?

Я не одна, моя спутница ждет, да и не время сейчас для разговора – и не место тоже: на людном тротуаре перед кинотеатром. Я не могу придумать никакой другой темы, кроме его инсульта, поэтому прощаюсь быстрее, чем обычно. Никаких разговоров о культурной политике или моей новой книге. Он спрашивает, продолжаю ли я ходить на дживамукти, и я не спрашиваю о том, куда теперь может ходить он.

* * *

Моя спутница рассказывает забавную историю о недавней поездке в Бильбао. На платной парковке она сказала своей двухлетней дочери по-испански: «Подожди, я быстренько куплю полчаса». Когда она вернулась к машине, дочь, сидя в детском кресле, с широко раскрытыми глазами спросила: «Ты правда можешь купить время?»

251

Пес только лает и не нападает, возбужденно бегает вокруг меня и не дает сделать ни шага вперед. Тяжело дыша, спотыкаясь и пробираясь через высокую траву, ко мне приближается полный мужчина и издалека уверяет, что пес и сам боится, что ему тоже страшно и ему очень жаль – то ли мужчине, то ли, может, и псу.

– Пожалуйста, простите, – пыхтит он, когда наконец подходит ближе, – мне очень жаль, просто пес боится… – И тут он запинается, пока пес продолжает кружить вокруг меня, но, по крайней мере, уже не лает. Мужчина явно не знает, как выразиться, чтобы не обидеть меня, но очень пытается: пес из восточноевропейского приюта и, видимо, пережил плохое отношение со стороны людей… с… с темной кожей. При виде человека со смуглой кожей пес каждый раз впадает в панику, особенно если человек еще и бежит, как я.

– Тогда какого черта вы не держите своего пса на поводке?! – раздраженно спрашиваю я, пытаясь оставаться сердитой, что довольно-таки сложно: мужчина выглядит отчаявшимся, а его пес – испуганным.

Мужчина заикается, пытаясь объяснить, что псу нужно научиться не бояться темнокожих людей.

– Что? – переспрашиваю я, снова чувствуя прилив раздражения. – Я вам не подопытный кролик!

Он сразу признает свою ошибку и утверждает, что понимает, как сильно я испугалась, ему действительно жаль. Он думал, продолжает мужчина, видя, что я качаю головой – впрочем, уже не так сердито, как раньше, – что пес справился со своим страхом, в последнее время все шло хорошо. Но, видимо, мои голые ноги пробудили в нем какие-то воспоминания… он надеется, что я не пойму его превратно…

Я решаю подойти ко псу, который наконец уселся на задние лапы на расстоянии нескольких метров от меня, чтобы показать, что темнокожие люди не причинят ему вреда. Тем более что он не такой уж и большой, даже миленький. Но стоит мне потянуться, чтобы погладить пса, как он убегает, потому что не знает, что рас не существует.

252

Разве не идеально было бы последовательно делать все, что приходит в голову, полностью погружаясь в свои действия и не задумываясь о том, как это выглядит со стороны? Если бы даже люди, противоречащие тебе, или события, которые могут помешать тебе, не нарушали бы твою гармонию с миром, если бы не существовало никаких разрывов – или, по крайней мере, ты бы их не замечал. Если бы ты был так полон сил, так одержим своими целями и переполнен любовью, что сон казался бы помехой, а каждое пробуждение – благословением.

Ясный свет, во тьме сокрытый!

Мрак густой, что блеск хранит разбитый!

Если бы счастье было критерием, то Кульман прожил бы лучшую жизнь – по крайней мере, в маниакальные фазы – и, возможно, эйфория компенсировала бы меланхолию, которая неизбежно приходит с этой болезнью. Однако молящаяся девушка ощущает себя несчастной с тех самых пор, как начала видеть мир таким, каким видим его мы. Быть единым со всем живым – этот идеал, казалось, был ею достигнут, когда она смотрела на мир сияющими глазами. Ее врач говорит, что некоторые пациенты действительно хотят вернуться в безумие, потому что оно приносит им счастье. Это, по его словам, представляет проблему в лечении. Для Кульмана же вся эпоха стала «прохладительным временем»: он с каждым дуновением охлаждающего восточного ветра воспевал остужающий уголь холод, он создавал «хладного героя», «хладного монарха», «хладного Соломона» и вообще «хладное царство», пел гимны охлаждению и в конце концов писал только о «прохладительных торжествах», в которых видел исполнение всех своих «прохладительных пророчеств».

Как угольщик разжег огонь,

Что тайно остудил прохладный страж,

Так ты ведешь меня к угольщикам в толпе

И через их огонь даешь мне путь в тепле.

И среди этих стихов, которые могут показаться бессмысленной лирикой, есть простые, но глубокие песни, которые действительно могли бы украсить литургию и тронуть сердца верующих даже сегодня, если бы церковь не объявила Кульмана еретиком:

Невыразимо твое провиденье,

Отец наш, создатель всего бытия!

Нет языка, чтоб постичь вдохновенье,

Слово людское – лишь искра твоя.

Твои пути – загадка непостижна,

Твой замысел уму необъясним!

Медленным кажется путь неизбежный,

И мелким то, что скрывает тьма глубин.

Другие поэты слагают стихи о жизни, но Кульман жил только для того, чтобы своей поэзией славить Бога. Все, что с ним происходило, каким бы ужасным это ни было, приобретало для него смысл только как повод для создания «торжества». В этом замкнутом круге даже самое страшное и мрачное, став частью стихотворения, обретало свою ценность и значимость. При таком подходе мир как будто перестает быть расколотым или противоречивым, ведь восхваляется даже мольба, даже страдание. Возможно, и в моей жизни тяжелые дни нужны для того, чтобы я смогла глубже почувствовать страдания тех, о ком пишу?

Земля и небо сговорились,

Чтоб тучи бед над мной скопились,

Когда из Эдинбурга я бежал,

Когда в Женеву путь держал,

Когда в Лозанну устремился,

И под морскими водами скрылся.

Все испытания я превозмог,

Ведь послан был тобою, Бог.

Мой путь ты выстроишь снова,

Станет мольба моя торжеством твоего слова.

Возможно, стоило бы завидовать тому, кто способен оставаться в гармонии, несмотря на все происходящее в мире, но в таком случае он бы уже мало что замечал. Ограниченность Кульмана становится особенно заметной на фоне Андреаса Грифиуса, другого религиозного немецкого поэта эпохи барокко, который писал о реальных войнах, чуме и несправедливостях. Настоящая ценность поэзии – не только для мистиков – заключается в том, чтобы, выйти за пределы себя и обратить внимание на внешний мир. Не быть переполненным собой или, грубо говоря, опьяненным собой, а стать пустым. Только тогда отдельная личность может стать зеркалом. «Даже самый великий гений не продвинется далеко, если будет черпать вдохновение исключительно из собственного внутреннего мира, – отмечал Гете. И добавлял: – А что хорошее есть в нас, если не способность и стремление привлекать к себе средства внешнего мира?» Вместо того чтобы выходить за пределы себя, Кульман настолько сосредоточился на собственной персоне, что, наоборот, мир становится для него зеркалом, точнее, экраном для проекции его внутренних образов. Он как будто сражается с ветряными мельницами. И как человек, считающий, что за ним стоят целые армии, строит грандиозные военные планы с почти стратегическими целями.

ПРЕСЛЕДУЙТЕ Папу от Бранденбурга до Польши

Огнем и мечом, пока Папа не преследует вас!

Отправляйтесь в Силезию, через все княжества,

И освободите мой Бреслау от Папы и Антихриста!

Устремитесь на Моравию с заповеданной строгостью,

И водрузите корону Моравии на место княжеской шапки!

Саксонец последует за вами и, как король Богемии,

Изгонит идолов Рима из Богемии навсегда!

Швед пробуждается и, завершив свой первый рев,

Следует за яростью Севера, как пророк.

Совершенно реальным был допрос, который ему устроили в Москве. Кульман попадает в каждую ловушку, расставленную обвинителями, чтобы уличить его в ереси, и смело повторяет, что Бог открыл ему истину, что ему являлись ангелы и что он должен был объявить новое вероучение и пришествие десяти израильских колен. Только один раз он отказывается дать ответ, который от него требовали, – когда его спрашивают о заказчиках; даже под пытками он настаивает, что действует исключительно по божественному вдохновению и никто не нанимал его для подстрекательства народа. Возможно, стоит завидовать тому, что он до последнего оставался в гармонии с собой, даже в огне. Не отрекаясь и не жалуясь, Квиринус Кульман до последнего вздоха оставался верен своей правде. Из всех немецких поэтов он единственный, кто умер на костре. В моей другой стране поэтов вешают и сегодня.

253

Отец, который после смерти матери избегал любых разговоров о ходунках, которые долгое время стояли в гостевом туалете, ненавидимые и неиспользованные, наконец-то преодолел свой внутренний барьер. Почти ночью, тайком, когда на улице уже никого не было, он решился их попробовать. «С этой штукой ноги идут сами собой!» – удивленно воскликнул он. – Она буквально тянет вперед, а если устал, можно просто сесть». То, что раньше занимало у него час, теперь занимает двадцать минут, а покупки удобно помещаются в корзинку. С тех пор он регулярно выходит из дома с ходунками, которые увеличили его радиус передвижения в четыре раза. Он выглядит немного нелепо, ну и пусть – все равно уже никто не оборачивается ему вслед.

254

Сегодня я должна была улететь в Афганистан. Было бы лучше для всех, если бы я не тянула с решением отменить поездку до вчерашнего дня. Что заставляло меня колебаться и, вопреки всякой логике, до последнего момента надеяться на улучшение, так это ощущение, что я совершаю предательство, и неприятное чувство, которое, вероятно, останется со мной надолго, возможно, навсегда. Мое решение неизбежно повлияет на нашу дружбу, несмотря на все взаимные уверения. Мы оба знаем, что так поступать не принято. Независимо от того, по каким причинам я отменила поездку, какими бы понятными и вынужденными причины ни были, я все равно бросила своего друга. Вина не всегда связана с личной ответственностью. В античные времена вина воспринималась иначе, как нечто неотвратимое.

Это может показаться преувеличением, ведь в моем случае речь идет лишь об отмененном рейсе, но все же не только о нем. Речь идет о друге, которому я могла бы быть полезной в Афганистане не только благодаря знанию языков, но прежде всего как спутница в путешествии. Он рассчитывал на меня и планировал этот год вокруг этой поездки. Кроме того, история не будет полной без моего текста, и мы оба чувствуем обязательство выполнить наш заказ. И дело не в том, что он не отец, а в том, что разумом, но не сердцем он понимает мое решение, ведь он сам всегда ставил все остальное на второй план. Даже жена ушла от него, потому что он постоянно проводил время в темной комнате, если вообще бывал дома, как я узнала из фильма. Сам он о таких вещах не говорит – для него это недостаточно важно. Даже любовь, по крайней мере первая любовь, видимо, не была достаточно важна: в фильме он упоминает ее лишь вскользь. Позже у него были другие любови, но, думаю, они уже тесно переплетались с его работой, и тогда возлюбленные не жаловались на то, что он все время фотографирует, а любили его именно за это. Иначе его фотографии не могли бы появиться на свет.

Однако любовь – это все же нечто иное, чем ответственность за собственного ребенка, что является истинной сутью родительства. Любой отец, любая мать, столкнувшись с выбором, предпочли бы нарушить долг перед другом, а не перед ребенком. Дай Бог, чтобы он вернулся невредимым, иначе болезнь сына будет казаться предопределенностью, ведь именно она удержала меня от поездки.

255

Поддерживать, даже если сам испытываешь страх. Делать предположения, когда сам столь же растерян, предлагать конкретные шаги, потому что уже само их обсуждение помогает. И сразу же начинать действовать, если он не отвергает твою идею. Не мириться ни с чем и постоянно подчеркивать, что полезно изменить то, что легко поддается изменениям, даже если это лишь внешние обстоятельства. Например, одиночество – его не должно быть, оно лишь усугубляет ситуацию, поэтому не успокаиваешься, пока он не начинает снова встречаться с людьми. Строить планы на будущее, еще лучше – сразу записываться, покупать билеты, бронировать поездки – куда угодно и без страховки на случай отмены. «Разве ты не хотел записаться в теннисный клуб?» Главное – вселять уверенность не только в том, что его любят, он это и так знает, но и в том, что он снова сможет бегать, смеяться и спать, как раньше. Да, на все сто процентов. Слушать, сопереживать, но не соглашаться с его выводами. Подбадривать снова и снова, каждые несколько минут, пока один из доводов не успокоит – хотя бы на несколько минут, а может, даже на остаток вечера. Теперь, когда он почти выздоровел, он впервые осознает, насколько болен был, и это пугает его.

– Ничто больше не будет, как раньше, – говорит он.

Какой ответ приходит тебе на ум?

Недавно я наткнулась на одну мудрую максиму Петера Альтенберга, которую он предложил агностикам, но которая может подойти и верующему, памятующему о загробной жизни: «Воспринимай свою жизнь не более серьезно, чем пьесу Шекспира! Но и не менее серьезно!» Но что, если у тебя есть ребенок? Здесь даже максима Альтенберга рушится. Когда дело касается собственного ребенка, все становится серьезным! Жизнь становится серьезнее всех когда-либо написанных букв; серьезнее собственной болезни, собственной любви или собственной смерти. Когда дело касается ребенка, уже нельзя делать вид, будто жизнь – это просто театральная пьеса или прелюдия к более подлинному существованию. Если с собственным ребенком что-то случится, даже самый благочестивый может потерять веру, которая раньше помогала ему стойко переносить любые беды. Только несчастье с ребенком способно привести к тому, что верующий перестанет понимать Создателя, у которого, согласно вере, тоже есть дети.

И все же христианство исходит из самого ужасного, что может случиться с человеком на земле, а Коран подтверждает особое положение Иисуса как Мессии, включая все из его земной жизни, кроме распятия. Согласно Корану, был распят другой, обычный человек, а не «Святой дух», как Иисус назван в Коране, – такого Бог бы не допустил. Реализм Нового Завета шокирует: отец, который оставил своего сына!

Сам Петер Альтенберг отцом не был.

256

Каждый раз они застигают меня врасплох – по-другому не бывает, для таких известий не бывает подходящих моментов.

– Могу я поговорить с госпожой такой-то?

– К сожалению, вы опоздали. – Пауза, чтобы дать мне время осознать услышанное или потому что пожилому мужчине на другом конце линии трудно продолжать. Наконец он добавляет: – Госпожа такая-то скончалась.

Я нашла этот номер в интернете; госпожа такая-то ведет тренировки по настольному теннису для молодежи в ближайшем клубе. Вела. Имя не указывало на возраст, но я предположила, что она была дочерью этого старого человека, а не его женой – в конце концов, тренеры должны быть спортивными, а голос мужчины звучал так, словно ему далеко за восемьдесят. К тому же в его голосе чувствовалась бездна печали и усталости, что невольно заставило меня представить его опечаленным отцом, а не вдовцом.

Хотя, быть может, вдовцу еще тяжелее справляться с повседневностью. Потерявший ребенка человек, как правило, все еще имеет жену, других детей, жизнь, друзей и работу, которая отвлекает его от горя. А вот пожилой человек, потерявший свою любовь, часто остается совсем один.

– Так уж оно и есть, – сказал мой отец только позавчера вечером. – Ты не хочешь умирать, но чем дольше живешь, тем больше людей вокруг умирает. И каждый раз, когда стоишь у новой могилы, мысль о смерти становится легче. Это простая арифметика, чистая математика.

* * *

После того как несколько поздних ночных сообщений лишили меня сна (их подлость заключается в том, что их отправляют так поздно), я берусь за чтение эссе Петера Надаша и обращаю внимание на его утверждение, что все, что делает писатель в течение дня, должно быть подчинено его писательству. Ах, правда? Сам Надаш говорит, что никогда не ложится спать ни слишком поздно, ни слишком рано и старается контролировать, насколько глубоко «неизбежные влияния внешнего мира» проникают в его сон или бодрствование. Как будто это всегда в твоих руках – остановить эти влияния на уровне эпидермиса или позволить им проникнуть до самого костного мозга! Надаш написал целую книгу, возможно, одну из своих самых значительных, о том, как он беспомощно наблюдал, пока у него отнимали и возвращали дыхание. Однако то, что позволило ему так точно описать собственный инфаркт и что является ключом к его богатой памяти и точности воспоминаний, – это способность интерпретировать свои сны уже во время сна и так прочно закреплять их в памяти при пробуждении, что они никогда не забываются. Каждое утро он проводит первый час в классическом анализе, в разборе и переосмыслении сознания. Для этого он садится у окна и пристально смотрит на одну и ту же точку: «В то время как снаружи люди начинают суетиться, у меня же царит наивысшая степень событийного покоя».

Конечно, сейчас я нахожусь в состоянии крайнего напряжения. Мое сердце разрывается от страха, от сострадания, от ужасающих образов толпы беспомощных людей, которая, должно быть, окружала моего сына, от сирен, машин скорой помощи, запыхавшихся санитаров в коридорах университетской клиники, чьи сердца, как и мое, разрываются от боли. Паника, преследовавшая меня днем и ночью в реанимации, никогда меня не отпустит, и никакие якоря здесь не помогут. Но рассказывать об этом всерьез или использовать в своих текстах я, вероятно, никогда не смогу.

Возможно, мне придется признать, что с самого начала я выбрала неверный путь, чтобы продвинуться в литературе. К сожалению, я, скорее всего, принадлежу к тому типу людей, как Петер Альтенберг, который растрачивал свою жизненную энергию впустую. Надаш утверждает, что «невозможно научиться писать, если просто начать писать». Автор должен подчинить свой повседневный распорядок этой единственной цели задолго до того, как будет написано первое предложение. В таком случае семья становится ненужной, потому что ее влияние неизбежно вызывает у тебя учащенное дыхание. В сущности, даже настоящая любовь становится помехой. Я сейчас радуюсь, если у меня есть хотя бы один час в день, и тогда я хватаюсь за первую попавшуюся мысль, лишь бы это не были уставшие глаза моего сына. До размышлений я дохожу, если вообще дохожу, только во время пробежки, но даже тогда часто лает собака.

Например, вчера вечером, посреди пробежки, я вдруг задумалась: быть может, мой долг – несмотря на книги и все остальное, участвовать в общественной жизни? Ну, когда мой сын снова сможет бегать, смеяться и спать, как прежде. Быть может, стоит заняться чем-то в театральной сфере или попробовать себя в роли депутата парламента, потому что простого наблюдения уже недостаточно.

Недавно я читала у Петера Надаша, что за свою жизнь он трижды становился свидетелем политической регрессии и видел, как лучшие умы трех поколений покидали страну. Теперь, когда ему почти восемьдесят лет, он, вероятно, станет свидетелем четвертой регрессии, где одни будут танцевать, а другие – корчить гримасы. «Регрессивное мышление характеризуется крайним упрощением: оно не учитывает все причины и следствия в их совокупности, а фиксируется на одной-единственной причине, игнорируя всю систему условий».

Возможно, самое худшее в регрессивном мышлении заключается в том, что даже те, кто пытается ему противостоять, почти автоматически начинают регрессировать сами, если только не осознают необходимости активного сопротивления. А может, все наоборот: регрессия других является следствием нашей собственной неспособности мыслить дифференцированно. «В режиме выживания, в героической роли сопротивляющегося, человек часто ограничен теми же самыми шаблонами, что и угнетатель или тот, кто противостоит угнетению. Он перестает мыслить абстрактно, утрачивает способность различать, то есть исключать или объявлять кого-то своим, даже среди нас, тех, кто противостоит несправедливости, изоляции и массовому животноводству».

Это похоже на то, как будто стремление идентифицировать другого, то есть либо исключить его, либо признать своим, не существует даже среди нас, тех, кто борется против несправедливости, изоляции и массового производства животных. Как будто мы сами не стремимся оставаться в своем кругу и не игнорируем все, что может поставить под сомнение нашу самодовольность. Мы возвеличиваем индивидуализм, поощряемый капитализмом, и оправдываем свою жадность, называя ее индивидуальностью. Большой Ребенок на посту президента, возможно, является зеркальным отражением нашей радикальной самореализации. «Стоит только какому-то внешнему событию – серии терактов, природной катастрофе или агрессии со стороны другой страны – ввести нас в режим выживания, и мы, будь мы агрессоры или сопротивляющиеся, из-за вечного обобщения и подавления теряем самое ценное – эмпатию. Мы рассматриваем своего политического оппонента как врага и сознательно не хотим его понимать. Или же занимаемся позерством, корчим гримасы, развлекая других».

Давненько у меня не было такого полета мысли, и, конечно, я предвидела, что он не продержится даже до окончания душа. Возвращаюсь к алфавиту.

257

После поклонов Игорь Левит кладет ноты на рояль и начинает говорить, он говорит тихо, поэтому аплодисменты постепенно стихают. «О Боже, – думаю я, зная, что Левит никогда не упускает возможности отправить твит ради лучшего мира. – Только не это, не во время концерта». Не только голос у него дрожит, но и ноги, кажется, подкашиваются, а одна рука, которая не держится за рояль, охвачена настоящим тремором, отчего он вынужден вцепиться ею в бедро. Я начинаю думать, что он собирается поделиться чем-то личным – рассказать о трагедии, сделать каминг-аут или, возможно, признаться в том, что не платил налоги. Быть может, он потребует отставки правительства, призовет к военному удару по Ирану или поддержит бойкот Израиля?

Но нет, он просто говорит о том, что необходимо сопротивляться расизму и что гуманное общество не делит людей на первый и второй сорт. С таким утверждением никто в филармонии не поспорит. И все же его речь трогает даже меня, сидящую в последнем ряду (и всегда с недоверием относящуюся к таким благим намерениям), трогает потому, что настолько органично вытекает из музыки, из ее структуры, что политически банальный вывод – смотреть на каждого человека как на личность – кажется естественным и правильным. Левит поддается этому импульсу, патетически заявляя, что все люди – братья. Это и есть нечто большее, что придает музыке утопическое измерение, возможно, в этом утопия любого искусства. Если бы не концерт, если бы не фантастическое исполнение Левита, мы бы посмеялись или как минимум отмахнулись от его слов. Но с музыкой в ушах призыв звучал по-новому и свежо, как будто его сформулировали впервые. Затем он на бис исполняет «Гернику» Пауля Дессау, которая уж точно не оставляет равнодушным.

* * *

Встречаю своего мужа, встречаю на улице. Он выглядит больным и истощенным. Во сне мы разговариваем дружелюбно, но он не хочет говорить, что с ним произошло. Да и зачем? Я умираю ради него, а он – ради меня, я умираю, ведь иначе эту боль не вынести. Мы пишем друг другу письма, обмениваемся сообщениями и, если нужно, даже созваниваемся. Но для того, чтобы жить дальше, я должна признать, что его больше нет, что он почти мертв. Он тоже должен внушить себе эту мысль. Нам даже не нужно проговаривать, что меня для него больше не существует. Однако сейчас это невозможно, потому что мы родители.

258

По телефону я накричала на отца и, не попрощавшись, бросила трубку. А почему? Только потому, что он заранее договорился встретиться со мной днем, чтобы вечером поехать с моей сестрой в Дюссельдорф, но, когда мы пришли, он был на прогулке. Конечно, среди забот о сыне, занятий спортом, домашних дел, развода, книг и постоянного страха, который замедляет все вокруг, я стараюсь найти время для отца, который очень одинок. Я специально планировала свой день так, чтобы он мог увидеть внука и при этом все-таки успеть в Дюссельдорф. Он нарушил планы, и я позволила себе разозлиться, хотя бы на мгновение. Но имею ли я право сказать это пожилому человеку, да еще и так громко? А вечером не брать трубку, когда он вернулся из Дюссельдорфа? Я знаю, что он не сможет уснуть, и все равно оставляю его переживать еще одну ночь, прежде чем завтра, конечно, отвечу на звонок. Я никогда бы не была такой вспыльчивой по отношению к своему ребенку, никогда не была такой с мужем, который упрекал меня в безразличии, и не была такой с друзьями. Только с отцом в свои почти пятьдесят лет я веду себя как ребенок.

259

Дело не столько в участии Юнгера в войне, сколько в его кажущемся самооправдании в «Излучениях» и последующих признаниях в преданности Европе и основам свободного демократического строя – вот что оставляет такой мерзкий привкус, что даже Оффенбах, несмотря на свое восхищение Юнгером, несмотря на то что чувствует себя перед ним в долгу, в конечном итоге вынужден со мной согласиться. Не в отсутствии сопротивления дело, даже не в казни, которую Юнгер приказал совершить, а в том, как Юнгер пытается сохранить свой моральный облик, в сострадании, которое на самом деле направлено только на самого себя, – вот что вызывает отвращение.

Петер Надаш, который снова лишил меня сна, рассказывает, как Лени Рифеншталь плакала (или утверждала, что плакала), став свидетельницей массовых убийств польских мирных жителей. Она якобы написала письмо военному командованию, в котором сообщала о военных преступлениях. Но это письмо не найдено ни в одном архиве, и выпячивание своей моральности среди радикальной аморальности вызывает отвращение. Следует отметить, что похожее обвинение, пусть и в более мягкой форме, предъявляют мне даже лучшие друзья: мол, я всегда слежу за тем, чтобы не совершить ничего предосудительного и оставаться вне упреков. Надаш также упоминает генерала Петцеля, чья кажущаяся добропорядочность вызывает еще большее отвращение. Петцель с возмущением докладывал из города Турк о том, как солдаты СС загнали евреев в синагогу, заставили их спустить штаны и ползать между скамейками, напевая свои священные песни. Когда солдаты обнаружили, что один из евреев от страха испражнился под себя, они заставили его размазать испражнения по лицам своих единоверцев. Этот Петцель, возмущенно сообщавший об этом в Германию, был тем самым человеком, который руководил оккупацией Польши.

А я? Я не только возмущена, но еще и питаюсь своим возмущением, и возмущением от своего собственного возмущения тоже. Сравнения с нацистами – табу не только из исторической сознательности, но и для нашей собственной безопасности.

260

Мы едем в Штадтвальд, чтобы он разок прогулялся по другой дороге, а не той, что ведет к Рейну, вдоль которой он ходит каждый день. Мы проезжаем мимо заправки, на которой мой муж остановился несколько лет назад, пока я на заднем сиденье попеременно стонала и кричала. Перед глазами встает тот осенний день, воспоминания всплывают с такой живостью, словно все случилось вчера: вот мой муж неожиданно сворачивает с тихой ночной дороги и, не говоря ни слова, останавливается перед бензоколонками. Когда мы наконец продолжаем путь – кажется, прошли часы, – мне так больно, что я даже не могу ругаться. Только в ужасе качаю головой. Как он умудрился забыть о бензине, хотя уже несколько дней ясно, что все может начаться в любую минуту?!

Я поражаюсь тому, каким легкомысленным он тогда был. Уже на следующий день, став отцом, он бы такого не допустил. Дорога домой была полна волнений, хотя все прошло благополучно. Он занес детское кресло в квартиру с такой осторожностью, как будто оно могло взорваться при малейшем толчке, и вот наша первая ночь втроем, мы в панике звонили акушерке, потому что – ах Боже – ребенок плакал. Вскоре начались колики, три месяца подряд каждый вечер он укачивал сына, и никакая его дурацкая музыка не помогала.

И так далее, пока я снова не оказываюсь у той самой заправки, только теперь я сама за рулем, а ребенок сидит рядом со мной.

Через некоторое время мы отдыхаем на скамейке у пруда, деревья над нами сияют в лучах солнца яркими желтыми и красными красками. Лебеди на воде и белые облачка на небе выглядели как на открытке из санаториев. Единственное хорошее во всем этом – то, что мы с сыном провели столько времени вместе, прежде чем он повзрослеет, разделив такие глубокие переживания. Говорю об этом вслух.

– Что будем делать, когда все закончится? – спрашивает он. – Еще раз поедем в Албанию?

Я придумала для нас другое путешествие, в которое поехала бы вся родня – его дедушка, тети с их семьями, а также его друзья, если он захочет. Мы сделаем пересадку в Каире и ночью прибудем в Асуан, откуда на лодке переправимся в отель на острове. Нас будет окружать неожиданная тишина, как будто не прошло двести лет с тех пор, как проводились экспедиции, или как будто последние сто лет страна не модернизировалась. Приятный прохладный воздух пустыни ночью, пальмы, округлые скалы, руины на берегу, выделяющиеся как тени на фоне освещенных луной гор. А вокруг – река, текущая так спокойно, как будто ей нет дела до суеты людей, животных и растений, которых она питает жизнью. Уже через несколько минут на Ниле сердце успокоится.

Его отца я к родне уже не причисляю.

261

Речь Гиммлера в Познани – вещь, разумеется, известная. Даже Петер Надаш упоминает ее, пусть и вскользь, указывая на то, как часто цитируется саможалостливое замечание о том, что физическое уничтожение европейских евреев было якобы тяжелой ношей для солдат. Тем не менее любопытство берет верх, и, раз уж мы все равно ждем, пока нас вызовут, я беру у сына его новый смартфон, чтобы послушать речь Гиммлера в оригинале – через наушники, словно втайне от всех, рядом с больным ребенком. Только мать может позволить себе быть такой безумной.

Оказывается, на самом деле речей две, а не одна – этого я не знала. Помимо знаменитых фраз о том, как тяжело на сердце у солдата СС, когда он видит сотни и тысячи трупов, есть и другие, менее эффектные отрывки, которые пугают еще больше, потому что в них ощущается определенная искренность. Искренность. Человек, такой как я, которого лучшие друзья упрекают в том, что он никогда не показывает слабости, не должен быть слишком удивлен. Искренность жертвы сохраняется в душе преступника в форме угрызений совести.

Например, Гиммлер говорит о необходимости казней дезертиров, дефетистов и подрывников боевого духа – то есть немцев, которых он считает ценным расовым материалом. «Нам ведь на самом деле не так уж важно, что мы кого-то убиваем, – говорит он с такой наивностью, что начинаешь верить, что по ночам ему тоже бывает трудно спать. – Когда я стал министром внутренних дел рейха, все говорили (потому что это очень легко сказать): „Господин, действуйте решительно, будьте тверды. Немецкий народ ожидает от вас чрезвычайной твердости“. У меня твердости достаточно, мне не нужны напоминания. Легко сказать, но: смертный приговор означает безмерное страдание для всей семьи, означает бесчестие имени, которое раньше было честным. Представьте, каково будет сыновьям и внукам, когда позже скажут (вы всегда должны смотреть в перспективе десяти-двадцати лет после войны): „Отец сего семейства был обезглавлен за измену родине в великой войне, которая решала судьбу германской нации“. (В далеком будущем все, что мы делаем сегодня, будет считаться героическим. Все человеческие, слишком человеческие стороны будут забыты. Все трусы уже умерли, и в конце концов каждый будет считаться героем.) Такая семья будет опозорена на веки вечные. Я знаю. Я знаю, как это тяжело, и поэтому стараюсь ограничить необходимые воспитательные меры».

Вскоре Гиммлер понижает голос, чтобы затронуть очень сложную тему, которую нельзя обсуждать публично, я впервые замечаю фразы, предшествующие его похвале «за порядочность», с которой уничтожают евреев. Уже тогда у Гиммлера можно услышать то, что и сегодня повторяет каждый расист: конечно, это не касается всех. «Нет, обо всех, – говорит он, и я почти благодарна, что Гиммлер не скрывает этой лжи. – Это из тех вещей, которые легко произнести: „Еврейский народ будет уничтожен, – говорит каждый член партии. – Все ясно, так записано в нашей программе: устранение евреев, их истребление – это мы и делаем“. А потом приходят все эти добропорядочные восемьдесят миллионов немцев, и у каждого есть свой порядочный еврей. Конечно, остальные – свиньи, но этот один – хороший еврей».

Каждому, кто выглядит иначе, верит в другое или любит людей своего пола, знакома фраза: «Конечно, речь не о тебе. Против тебя лично я ничего не имею, я говорю о тех, кто…» – однако тот факт, что ты тоже относишься к «другим», не воспринимается расистом как противоречие. В противном случае он перестал бы быть расистом.

Я вспоминаю об этом, потому что недавно прочитала в газете, как один правый упрекнул другого за то, что он говорит как нацист. Я случайно знакома с этим «другим» – однажды после одного ток-шоу у нас состоялся серьезный разговор, и я поверила его заверениям о том, что он не имеет в виду всех иностранцев и что у него есть друзья-иностранцы. Но это не делает его меньшим расистом. Возможно, он хороший парень, но, когда доходит до дела, он все равно ваш враг.

Осень

262

Мой старейший друг пришел в гости, впервые после смерти его матери. Мы познакомились, когда нам было по два года. Должно быть, это случилось летом, потому что в детском саду мы уже сидели рядом, как будто это было само собой разумеющимся. Я до сих пор ощущаю воздух на голых руках и смутно помню приглушенные цвета: серый, вероятно от каменных плит, зеленый – от кустов, и тень перед дверью соседнего дома, которая из-за уклона находилась на уровне полуподвала. Я удивлялась его золотистым, буквально золотым волосам, как в мультфильме. На одном из ближайших участков его родители строили или уже построили дом, и соседка позвала его и сказала на своем мягком, певучем диалекте, который не был таким резким, как диалект Зигерланда: «Вот тебе новая подружка» – или что-то в этом роде. Как бы то ни было, соседка стояла рядом. Неспешно, как и подобает жительнице Вестервальда, я протянула ему пакетик с мармеладными мишками, который мне соседка, как я поняла лишь много лет спустя, дала специально для этого случая. Он взял несколько мишек, и наша дружба была скреплена без единого слова.

Несмотря на то что мы живем всего в часе езды друг от друга, встречаемся мы редко, потому что у него редко бывают дела в Кёльне, а я приезжаю в Вестервальд разве что на похороны или, как в этом году, на литературные чтения. Кроме того, мы настолько уверены в нашей дружбе, что нам не нужно ее поддерживать. В отличие от отношений с родителями, мужем или ребенком, десятилетия прошли без ссор и плохо заживших ран. Разве что иногда мы реже звонили друг другу, не только из-за различий в темпераменте – он сохранил свою медлительность, но и из-за разных кругов общения, интересов, повседневной жизни, профессий, а также из-за партнеров. Если так посмотреть, дружба даже чище, чем любовь, по крайней мере, она более стабильна, бескорыстна и лишена тех бездн и компромиссов, которые присущи любви. Обычно он заезжает ко мне после того, как покупает виниловые пластинки. Я готовлю для него, а он ворчит на отсутствие парковок в Кёльне, и через час ему уже нужно возвращаться на автобан. Как и подобает жителю Вестервальда, он не любит много говорить, мы просто делимся новостями. В последнее время состояние его матери ухудшалось с каждым его визитом ко мне, пока в этом году ее уже нельзя было оставлять дома. Его внешний вид напоминает о том, что мы смертны, но он видит меня такой же, как прежде.

Сейчас я понимаю, чем наша дружба отличается от любви, помимо отсутствия драмы, хотя границы между ними могут быть размыты. Любовь настолько могущественна, что поглощает твое внимание и приходится прилагать усилия, доставать фотографии, письма, подарки, чтобы вспомнить, какими были твои родители, жена, ребенок. Друг же, даже больше, чем братья и сестры, остается неизменным. Он предстает перед тобой таким, каким был в два года: его голос, манера говорить, привычки и реакция на предложение что-то сделать – все это остается прежним. Морщины, небольшой животик, седина – все это лишь фасад, это касается и тебя: даже постарев, для него ты останешься той черноволосой девочкой, которая протянула ему пакетик с мармеладными мишками. Несмотря на то что мы оба из Вестервальда, мы проговорили до поздней ночи, ведь в моей жизни тоже много чего произошло.

263

Стоя перед авторами на букву L, которые занимают четыре полки в шкафу, что примерно соответствует среднему количеству книг на ту или иную букву, я сразу осознаю, кого я хочу впустить в свою жизнь. Не Халлдора Лакснеса или Кларису Лиспектор, хотя они, безусловно, заслуживают внимания, а Хосе Лесаму Лиму. Как ни удивительно, обе его работы, переведенные на немецкий язык, стоят на полке – не только легендарный роман Paradiso [91] 1966 года, который я выудила из корзины с уцененными книгами так давно, что штамп «брак» уже поблек. «Читать Лесаму – труд тяжелый и как мало что другое выводящий читателя из себя» [92], – на задней стороне обложки приводятся слова Хулио Кортасара, и, вероятно, именно они стали вызовом, за который мне захотелось заплатить две марки. В конце концов, Лесамой восхищались многие – Кортасар и все остальные, чьими произведениями мы зачитывались в восьмидесятых: Борхес, Неруда, Пас, Гарсиа Маркес, Варгас Льоса, вероятно, и Рульфо тоже, и я уже слышала о Paradiso как о памятнике модернизма в латиноамериканской литературе.

«Почти невообразимое, – говорится в аннотации, – свободное переплетение образов, мимолетно вызванных из памяти, едва связанных сцен и событий, разговоров, снов». Обратите внимание, какими эпитетами раньше рекламировали книги: трудный, раздражающий, невообразимый, мимолетный и едва связанный. В современных рецензиях такие слова стали бы приговором.

Прочитав пятьдесят страниц, я осознаю, что моя жизнь и без того достаточно сурова и полна раздражения, чтобы в те немногие тихие часы, которые у меня есть, я еще и сражалась с литературными памятниками. К счастью, я взяла с полки еще одну, более тонкую книгу – сборник ранних рассказов под названием «Фокус со снятием головы». Эта книга уже не издается крупным издательством «Зуркамп», но на ней все еще красуется тот же штамп, который, хотя и может показаться унизительным, мне, несмотря на все, продолжает нравиться – возможно, из упрямства: мы все, писатели, словно бракованные экземпляры в этом мире. Продавайте нас за бесценок, но вы еще увидите, что из этого выйдет. Вот почему я часто застаю себя, стоящей у коробок с уцененными книгами в книжных магазинах, выуживая те, которые действительно не заслуживают, чтобы их списывали как макулатуру. Черт возьми, ведь им восхищались Кортасар, Неруда, Пас, Гарсиа Маркес, Варгас Льоса! И потому мой книжный шкаф полон таких списанных экземпляров – будь то Халлдор Лакснес или Клариса Лиспектор, – как будто их присутствие там, пусть даже и непрочитанных, имеет какой-то особый смысл.

Испытываю облегчение, когда первый рассказ – «Беглец», написанный в 1936 году, – захватывает меня сразу: да, с первой страницы, с первых предложений, которые, несмотря на спорный перевод, переносят меня из мрачного Кёльна в непроницаемые тропики: «Воздух не был разряжен, в нем невозможно было плыть. Мы забыли границы его цвета, пока он не стал подобен неразделенному песку, через который с трудом пробивалось дыхание. Шел дождь, он становился все сильнее, и между ливнями воздух был такой влажный, что заставлял нас путаться в столпах и создавал ощущение, что мы четыре дня подряд видим одних и тех же людей, которые проходят мимо нас в разных телах» [93]. После этих трех предложений ожидаешь, что вот-вот появится владелец плантации, который одинок уже сто лет, или полковник без армии, или повстанец, презирающий смерть, или юноша, который влюблен, вопреки запретам, предвкушаешь драму античных масштабов с небесными чудесами, которые нигде не описываются так реалистично, как в Латинской Америке. И вот у кубинца Хосе Лесамы Лимы, кажется, ты находишь источник этой магии. Но вместо этого на сцене появляется всего лишь мальчик, который по дороге в школу замечает, как капля дождя медленно стекает по вывеске ювелирного магазина. Эта необычная капля: она задерживается на самой нижней букве и приобретает ее тускло-зеленый оттенок, прежде чем, словно испугавшись, отступает назад, чтобы не оказаться слишком близко к краю металлической вывески. Вопреки гравитации, она некоторое время кружится на месте, пока порыв ветра не срывает ее с вывески и не швыряет на землю. Оказавшись на земле, капля растворяется в ничто.

Размышляла ли я подобным образом, будучи ребенком? Наверное, тогда я не смогла бы описать это столь детально. Но состояние полного погружения, когда все вокруг забывается, а внимание сосредоточено на чем-то крошечном, почти невидимом для взрослых, знакомо каждому ребенку: песок, который утекает сквозь пальцы, дождевой червь, спешащий по своим делам, муравей, несущий непомерную ношу, или след от самолета, медленно исчезающий в небе. Каждый день наполнен сотнями таких маленьких чудес, и только ребенок способен уловить хотя бы несколько из них. То, что для нас является верой, для детей – это просто их непосредственная эмпирическая реальность, их истинное восприятие мира.

Больше ничего значимого не происходит. Мальчик встречает одноклассника, который легко убеждает его прогулять школу. Вместе они идут к морю, где одноклассник оставляет мальчика, встретив другого, постарше, который ведет его в кино. Никакой трагедии, тем более никакого чуда. И все же: соединяя существительные, прилагательные и глаголы, которые обычно не сочетаются, Лесама Лима возвращает миру его таинственность, ту самую, которая под микроскопом действительно оказывается его сущностью. Например, «вывеска покрыта холмами и пустынями, созданными ветром и дождем, из-за чего забытые буквы едва видны», а стена, на которой висит эта вывеска, выглядит так, будто «дождь забавы ради натянул на нее усыпанное звездами плотное оленевое сукно, создавая размытую небесную карту». Дети в рассказе смотрят на мир не только как художники, но и говорят как поэты: «Когда я вижу, как приходит моя тетя, с лицом, будто покрытым масляной пленкой, с утренней влажностью на коже, с раздраженными глазами, с одеждой, прилипшей к ее неподвижному телу, мне кажется, что она едет верхом на корове и медленно, словно снимает влажные тряпки с гипсовой статуи, спускается с утреннего небосклона».

Конечно, ни один ребенок не думает такими метафорами, и это может звучать вычурно, напыщенно, но именно в этой возвышенной и поэтичной речи заключено то чувство отчужденности, которое время от времени охватывает каждого ребенка, когда он ощущает себя словно за стеклянной стеной, отделенным от других людей, от уроков, от шума на улице, от вечерних собраний родителей. Да, по утрам почти всегда сыро, утро размывает предметы и делает слова бесполезными. Взрослые могут испытать это чувство разве что в снах, в лихорадке или в состоянии опьянения. Быть может, моему сыну оно знакомо благодаря его встрече со смертью.

Брошенный своим товарищем, мальчик садится на волнолом и замечает под собой водоросль, тускло-зеленую и жемчужно-серую, как буквы на вывеске ювелирного магазина. Она снова и снова ударяется о камень, но не удерживается на нем. Волны, которые качают водоросль туда-сюда, такие слабые, что, кажется, их движение вызывается лишь шорохом рыб. Каким шорохом? Звуком, который возникает, «когда рыбы поворачивают головы, чтобы ущипнуть себя за шею». Водоросль продолжает двигаться туда-сюда, больше ничего не происходит, только это монотонное колебание этого тускло-зеленого, жемчужно-серого пятна, но мальчик смотрит завороженно, словно сидит в кино, как его неверный товарищ. Водоросль каждый раз падает с камня, и, должно быть, ей уже немного дурно от качки, когда мальчик, словно загипнотизированный, погружается в мягкий сон. Теперь он окружен водорослями и ватой, а рядом – руки, касающиеся мешка, полного песка и гвоздей. Линия волнолома тянется в бесконечность, и он тоже вытягивается, становится тоньше и ощущает, как мысли покидают его, как в раю. Вода течет, и небо формируется. «Неудовлетворенное чувство осязания больше не продолжалось ни во взгляде, ни в последнем движении губ. Сон был настолько глубоким, будто кто-то пытался говорить, держа рот, полный воды. Водоросль, словно что-то всемогущее, разделяла мир грез и воспоминаний, словно граница между облаками и прошлым». Несколько дней назад я думала, что мышление начинается с пробуждения. Здесь же оно заканчивается со сном.

264

Я думала, что достаточно сильна, чтобы вновь выйти в люди, но что-то меня, видимо, выдает, как открытая рана на лбу или тень за спиной. Уже двое знакомых, независимо друг от друга, отвели меня в сторону и спросили, не случилось ли чего. А ведь я специально накрасилась, стараясь выглядеть бодрее. Разговор с глазу на глаз дается мне труднее, чем в большой компании, это становится ясно сразу: первые несколько дежурных фраз, и тема иссякает. Но потом не остается других тем, и то, что сидит внутри, вырывается наружу, даже если ты не готова, не хочешь об этом говорить, но у тебя нет стратегии, чтобы игнорировать то, о чем непрерывно думаешь. И вот, начав говорить, уже не можешь остановиться, и собеседник понимает, что дело серьезное. Говорит, что все остальное сейчас неважно. Она тоже мать, знает какого-то специалиста и сразу пишет ему. Мне это знакомо – стремление что-то сделать, чтобы не быть захваченной чувством беспомощности. Ко второй беседе я уже готова, говорю обобщенно о трудностях, о болезни в семье. К счастью, мой собеседник тактичен. За ужином в большой компании все проходит гладко.

265

Несмотря на то что действие второго рассказа, «Фиолетовый двор», тоже разворачивается в тропиках и дворец принадлежит всего лишь епископу, он переносит меня в совершенно иное, неожиданное место: в Ватикан с его тихими дворами и длинными коридорами. «Этот дворец всегда был наполнен меланхолией, но не той, что присуща всем дворцам, а особой, которая мягко окутывает душу, когда смотришь на иней, покрывающий поверхность фонтана» [94]. Только теперь я осознаю, насколько печальна была жизнь у папы, не просто одинока, но пронизана глубокой грустью, которая читалась в фиолетовых сутанах, антрацитовых стенах, темном паркете и коврах. «Фиолетовая ткань непрекращающейся печали свисала с длинных дворов и просторных покоев, составлявших епископский дворец. Большой квадратный двор в центре казался затопленным дружелюбными тенями с тех пор, как умер монсеньор. Холодные шаги священников, как будто отсчитываемые вечностью, пересекали двор, как баритоновое эхо траурной проповеди». Раньше я не осознавала, насколько печален этот фиолетовый цвет. «Теперь же дворец стал не просто меланхоличным; всепоглощающая грусть окутывала все вокруг не как тень, а сумерки».

Когда наша колонна фургонов проезжала через двор за двором, не встречая ни единой живой души, мне показалось, что с крыш или верхних окон действительно свисают фиолетовые полотнища. Но ведь Лесама Лима пишет не о полотнищах, он пишет о ткани «непрекращающейся печали», и она ниспадала не во дворах, а с них. Вероятно, даже предлог в испанском языке здесь использован неверно – но почему? Особенно если учитывать, что в следующем предложении упоминаются покои, откуда действительно могло бы что-то свисать.

В первых двух, более ранних и насыщенных рассказах, где почти ничего не происходит, именно такие неточности и несоответствия создают неопределенное чувство, настроение, которое остается или сливается с личными переживаниями: образы, которые не сочетаются, предложения, в которых окончания не совпадают или обрываются преждевременно, вызывая досаду на мнимую ошибку перевода, но это лишь нелогичность сна. Снова и снова теряешь опору: видишь ее, чувствуешь, но передать словами почти невозможно, как сказано в «Фиолетовом дворе», «она похожа на дрожь, которую испытывает маленькая стеклянная коробочка с булавками и иголками в самом дальнем уголке дома, когда мимо проезжает трамвай».

В детстве часто бывало, что я что-то замечала, но не могла выразить словами, потому что ко мне приходила не мысль, а лишь впечатление. «Ничто, предшествующее Богу». В аннотации к Paradiso говорится, что книга рассказывает о детстве, о том самом рае, из которого человека изгоняют по мере взросления. Подобно тому как Петер Надаш в своих «Сияющих деталях», которые заявлены как автобиография, но уходят корнями в восемнадцатый и девятнадцатый века, Лесама Лима описывает предыстории отца, матери, дедов и бабок, потому что наша жизнь начинается задолго до нашего рождения. Однако взрослый главный герой Надаша не интересует. Возможно, он ему недостаточно чужд.

266

Маленькая девочка, которой два или три года, привлекает к себе всеобщее внимание. Склонившись над спинкой стула между двумя взрослыми, она смотрит в окно кафе на светофор, который как раз загорается красным в тот момент, когда я уже переношу ногу с тротуара на дорогу. Ее взгляд настолько пронизывающий, что я останавливаюсь, словно передо мной разверзлась земля, и отступаю назад на тротуар. Этот светофор – один из тех старых, раздражающих устройств, оставшихся с времен, когда города проектировались для машин: он долго держит красный свет для пешеходов, даже если на дороге совсем нет машин, а затем почти сразу снова загорается красный. Поэтому я ускоряю шаг, практически бегу, когда светофор мигает зеленым, но теперь стою на месте, как провинившаяся школьница под строгим взглядом учительницы. Как назло, не проходит ни одной машины. Я не одна: рядом со мной стоят еще трое пешеходов, и девочка продолжает равномерно поворачивать голову влево и вправо, как будто говоря: «Нет, нет, нет», следя за всеми нами. В своей спортивной одежде я выгляжу так, будто не придаю значения красному свету, но эти трое – пожилой мужчина в кожаной куртке и рваных джинсах с окрашенными в красный волосами и двое мужчин, которые могут быть турками, арабами или греками, – еще меньше похожи на тех, кто обычно соблюдает правила дорожного движения. И все же мы все стоим неподвижно. Но дело не только в нас. Есть что-то странное, даже устрашающее в том, как четверо взрослых людей, словно по команде, выстроились в ряд и ждут зеленого света. Возможно, мы сами строго наблюдаем друг за другом, чтобы никто не подал дурного примера. В любом случае противоположный тротуар постепенно заполняется людьми. Для пруссаков, наверное, нормально не переходить дорогу на красный свет, но не для жителей святого Кёльна; по крайней мере, я никогда не видела, чтобы девять взрослых уважали светофор напротив нашего дома, даже когда на дороге нет ни одной машины. Когда наконец загорается зеленый свет, девочка без всяких эмоций поворачивается обратно к своему столику. Тем не менее я уверена, что она довольна. Она выполнила свою задачу.

267

Хотя это легко объяснить, все же кажется странным, даже немного возмутительным, что самые тяжелые времена приходят тогда, когда остаешься один, особенно если состояние больного улучшается и он присылает ободряющие новости. Так было и с матерью, которая долгое время балансировала между жизнью и смертью: силы оставили тебя только после того, как все закончилось. Если бы больной увидел тебя в таком состоянии, он бы сам начал беспокоиться – о тебе. Но потом наступает твоя очередь, или, что еще хуже, тебя срочно вызывают, когда настроение больного на нуле, терпение иссякло или его состояние заметно ухудшилось. Тогда ты снова обретаешь силы, мрачные мысли как будто улетучиваются, и ты, как на передовой, становишься сосредоточенной и внимательной, заряжаясь своим же стремлением передать спокойствие и уверенность. Ты больше не думаешь о себе, и возможно, в этом и кроется секрет счастья. Главное, чтобы больной в итоге выздоровел, иначе все усилия, за которые ты мысленно себя хвалишь, окажутся напрасными.

268

Возмущаюсь тем, что в театре, где у нас должна состояться дискуссия, больше нет раздельных туалетов, а писсуары демонтировали. Хелена Хегеманн бормочет в трубку: «Да, да», как будто окончательно записывая меня в ряды стариков, и сухо отвечает, что это же мы, мое поколение, приучали мужчин писать сидя, так что теперь нам и жаловаться не на что.

269

Я приготовила ужин: вкусный хлеб, отличное вино, свежий сыр – сыну понравилось варенье. Потом мы посмотрели третью часть «Крестного отца», который разрешен только с шестнадцати лет. «Только отцу не говори». Финальная сцена, где гангстеры убивают друг друга во время оперы, настолько великолепна, что даже усталый сын признал: «Неплохо». Для обычного зрителя это значит «феноменально». Мне кажется, у него даже к глазам подступили слезы, когда Аль Пачино в отчаянии кричал, захлебывался слюной и рыдал. Все случилось так, как он когда-то предсказывал, пусть даже не думал тогда о своей дочери: «Они убьют не тебя, они убьют того, кого ты любишь». Конечно, киллер целился в него, но он не мог бы попасть точнее, чем в ее сердце.

270

Уже открыв ноутбук, я решаю отложить его и смотрю в окно. Пейзаж за ним – плоский, беспорядочно застроенный, лишенный всякой привлекательности, и, возможно, именно поэтому я перестаю думать о том, что опоздаю на встречу с читателями. Я приехала на вокзал в последнюю минуту, побежала не по той лестнице и пропустила поезд. На мгновение я перестаю думать о телефонном разговоре на платформе среди множества людей, где я старалась быть жесткой, чтобы не казаться доброй. Я стараюсь не вспоминать о том, как говорила так грубо, холодно и громко, чтобы меня слышали в толпе, о том, как ощущала, будто калечу саму себя. Во время разговора мне пришла мысль о том, что жестокость – это, в сущности, самоповреждение, ведь человеку с рождения нужна нежность. Я перестаю думать о прощании с сыном, ради которого напрасно собирала всю свою силу, любовь и красноречие, чтобы поддержать его. Не думаю о том, что не заехала к отцу, потому что боялась опоздать на поезд, который все равно пропустила. Я перестаю думать обо всем на одну или две минуты, хотя я полностью бодра. Это забвение бытия, ставшее возможным лишь благодаря стечению неблагоприятных обстоятельств, – разве это не есть счастье?

* * *

Моя филиппика против репродуктивной медицины, гендерного языка и политики идентичности была уже достаточно неразборчивой, раздраженной, оскорбительной и абсолютно неуместной, но последней каплей стало умное возражение Хелены Хегеманн. «Клерикальный фашизм!» – громко возмутилась какая-то женщина в партере, и зал взорвался аплодисментами со всех сторон – слева, справа и с балконов тоже. После такого фиаско, которое надолго исключит меня из числа достойных любых наград, мне помогает Жюльен Грин. Я хорошо помню, как равнодушен был он ко всем почестям в последние годы своей жизни; письма и книги, которые он получал от Французской академии, отправлялись прямиком в мусорное ведро нераспечатанными. Теперь, перечитывая его дневники в обратном порядке, я дохожу до 3 июня 1971 года и с облегчением предвкушаю и свое будущее безразличие: «Избран во Французскую академию. Одна из самых больших неожиданностей в моей писательской жизни и, несомненно, одна из самых прекрасных».

271

Описывая свое первое воспоминание – о том, как он, будучи двухлетним малышом, падает с лестницы во время бомбардировки, Петер Надаш размышляет о том, что у маленьких детей восприятие внутреннего мира еще не отделено от восприятия внешнего. Разум фиксирует образы, запечатлевая и эмоции, но возможно, что эти эмоции связываются с образами только позднее. В сознании также остаются следы слов, но их значение еще не закреплено и не подтверждено.

В моем самом раннем воспоминании я нахожусь в кроватке, стоящей в родительской спальне. Болит ухо. Темно, синие шторы плотно задернуты, мне около года-двух, не больше. Смотрю снизу вверх и одновременно, словно находясь на пороге смерти, смотрю на себя сверху вниз. Я всегда думала, что этот взгляд со стороны – лишь поздняя проекция, но теперь даже не знаю. Я все еще помню облегчение от того, когда кто-то, скорее всего моя мать, поднимает меня из кроватки и нежно прижимает к груди. Если там были слова, то они должны были быть на персидском. Я связываю слово джудже, что означает «цыпленок», с этим моментом нежности; быть может, так называла меня тогда мать, хотя это всего лишь догадка. Я ощущаю боль в ушах, не слыша слова джудже. Двойное «дж», как в имени Джим, и острое, короткое «у» ассоциируются с болью в барабанной перепонке, так же как Надаш ассоциирует падение с лестницы в ночь бомбардировки со всеми последующими лестницами в своей жизни. Реально это или нет, но, обнимая меня, мать каждый раз говорила джудже. Даже сейчас я слышу это слово, хотя прошло уже около сорока лет с тех пор, как она в последний раз прижимала меня к груди – а последний раз, когда ее я обнимала, она умирала. Из всех звуков больше всего я люблю мягкий «дж», которого нет в немецком языке. Я бы хотела называть свою мать «цыпленок».

Надаш пишет, продолжая свои размышления, что в сознании маленького ребенка все понятия тесно связаны с конкретными переживаниями и впечатлениями; то есть не существует отдельного хранилища понятий. Вместо этого у ребенка есть хранилище образов, которое со временем отделяется от опыта. Акустическая память, несомненно, тоже должна существовать, хотя Надаш, как фотограф, о ней не упоминает. Первыми словами, которые Надаш произнес безошибочно, были «Бачка» и «Байя». Самое раннее слово, которое я помню, – это нежное джудже. Уже в этих двух первых словах – «Бачка» и «цыпленок», возможно, даже в самом сочетании глухих согласных «чк» и звонкого «дж», заложено кардинально разное отношение к миру.

Я не могу писать такие книги, какие писали Надаш, Кертес, Эстерхази, Драгоман, Бартиш, Краснахоркаи, Борбей, Бан, Кристоф; о них просто не знает мое поколение, выросшее в Западной Германии. Связывать каждый этап жизни с историей двадцатого века, особенно с историей насилия и идеологий, как это делает Надаш в автобиографическом исследовании, для меня невозможно. Моя ушная боль всего лишь самое обычное ощущение. Художественная обработка требует вовлечения собственного «я», поэтому, когда я пишу о войнах, я остаюсь строго в рамках репортажа. Однако правда в том, что мы все в Европе – «тяжело пострадавшие от войны или потомки тех, кто пострадал», независимо от того, «осознаем мы это или предпочитаем оставаться в неведении, потому что мы – идиоты и желаем оставаться таковыми».

А как быть с теми, чьи родители не из Европы? Мое отмененное путешествие в Афганистан – настоящая утрата.

* * *

Меня не отпускает одна мысль, которая утешает, несмотря на эту бесформенность: когда мы говорили о положении в Венгрии, Надаш отметил, что демократия предполагает наличие либерального, просвещенного городского общества, которое формируется в городах. Города, в свою очередь, возникают благодаря промышленности и торговле, а промышленность и торговля опираются на устоявшиеся традиции, которые поддерживали ремесленное мастерство. Формирование гражданского общества в Восточной Европе, особенно в Венгрии, неоднократно прерывалось: формирование буржуазного общества было нарушено уже в XIX веке, а в XX веке целенаправленно подавлено – сначала венгерскими нацистами, затем немецкими нацистами, а остатки уничтожили коммунисты. В результате возникло общество, лишенное четкой структуры и образованного среднего класса. Такое бесструктурное общество, хоть и соответствует требованиям потребительской экономики, политически парализовано, легко поддается манипуляциям и жаждет сильного лидера.

Двадцать или тридцать лет назад Надаш пользовался значительным уважением, особенно в Германии, его часто приглашали на публичные дискуссии, и каждый раз он предупреждал: такие страны, как Венгрия, Польша, Румыния, нельзя рассматривать только как рынки, за которые соперничают Германия и Франция, превращая многообразие Европы в выбор между магазинами «Альди» и «Карфур». Со временем приглашения прекратились, его начали считать ворчливым пессимистом, раздражавшим окружающих. Теперь Запад расплачивается за свое высокомерие и слепоту. «Здесь все уже сказано, – Надаш указал на лежащие перед ним эссе, – все эти речи, которые я произнес, и статьи для „Нового Цюриха“ или „Зейта“, – все напрасно». Надаш, который обычно никогда не повышает голос, почти не жестикулирует, всегда вежлив и рассудителен, но немного отстранен, вдруг сбросил книгу со стола – на мгновение он действительно утратил свою священную невозмутимость.

– Ну что ж, – продолжил он, поднимая книгу, – с исторической точки зрения двадцать или тридцать лет – это практически ничто. Французам понадобилось двести лет, и они до сих пор не могут выпутаться из своих противоречий. Посмотрите только, как даже левые критикуют президента за то, что он сказал правду об Алжире. Или Англия, где Брекзит разжег ксенофобию. Италия, конечно, тоже, и не только сейчас, все началось еще с Берлускони, которого любили не вопреки его бесстыдству, хитрости и вульгарности, а именно за это. А теперь Америка. Двести лет, и все еще грозит развалиться.

– И почему же дела в Германии после войны так быстро пошли в гору и сегодня страна сравнительно крепко стоит на ногах? – спросила я.

Ведь это противоречило его тезису о том, что для построения правового государства необходимы либеральные, просвещенные граждане. Немцы, если бы их спросили в 1949 году, отвергли бы Основной закон, поддержали смертную казнь и отрицали бы свою ответственность за Холокост, если бы вообще признали его существование. Нацисты все еще занимали ключевые позиции в госслужбе, судебной системе, министерствах и даже в прессе, тогда как значительная часть интеллигенции находилась в изгнании. И все же демократия и процветание возникли как по волшебству – и именно в Германии.

– Да, но только потому, что немцы за одно поколение дважды были вынуждены капитулировать, – ответил Надаш. – Страна обладала богатой культурой, как ни одна другая в Европе, и обеспеченной, образованной буржуазией, но при этом она была не только политически унижена и морально дискредитирована, но и физически разрушена – почти ни один дом не уцелел. Добропорядочные женщины таскали камни, владельцы фабрик голодали, профессора преклоняли колени перед оккупантами, миллионы людей бежали, подвергаясь насмешкам и насилию. Ни одна другая нация не переживала два столь полных поражения подряд, не испытывала такого духовного и материального краха. Именно поэтому, и только поэтому, Германия действительно извлекла урок из истории. «Никогда больше» касалось не евреев, это о том, что никогда больше с нами не должно случиться то же самое.

Мы идем по городу, который из-за своей промышленности и торговли во время войны был разрушен на 95 процентов. Отдельные восстановленные великолепные здания, которым двести, триста, четыреста лет, стоят как реликты среди мышино-серых административных построек и безликих типовых домов. Такие административные центры нельзя назвать бедными – в последние годы в них много инвестируют: в торговые центры, велосипедные дорожки, зеленые зоны, культурные учреждения. Но от истории почти ничего не осталось, все, что росло естественным образом, было вырвано с корнем, весь шарм исчез. Такова оказалась цена.

* * *

Как я могу утверждать, что боль в ушах – это очень обычное раннее воспоминание по сравнению с его падением с лестницы в ночь бомбардировки, спрашивает меня Надаш в ресторане. Боль в ушах! Такое сильное вторжение внешней, непостижимой, ужасной реальности не только в тело, но и в душу. Я раздумываю, пока он продолжает качать головой:

– Да, это правда, ребенок, проснувшийся в темноте в кроватке от безобидной боли в ушах, вероятно, потрясен гораздо сильнее, чем если бы он находился в объятиях матери, бегущей в подвал во время бомбежки.

На лестнице Надаш чувствовал толчки, неравномерное покачивание, панику матери, слышал необычные, громкие, неприятные звуки и крики. Но он сам остался в безопасности и невредим.

Боль в ухе. Каждый, кто хоть раз испытывал ощущение, будто барабанная перепонка вот-вот лопнет, знает, что ее терпеть невозможно (конечно, ты терпишь, ты все терпишь, у человека просто нет другого выбора, если он в сознании), она даже хуже, чем зубная боль или желудочные спазмы, особенно если ты не можешь, как взрослый, осознать, рационализировать этот сенсорный раздражитель, то есть понять, что это временное и поддающееся лечению состояние. Малыш не может отличить обычное воспаление среднего уха от смертельной угрозы, поэтому, возможно, сознание покидает тело, и я смотрю на себя сверху вниз, как младенец, которого отец принимает с заднего сиденья такси, завернутого в красное одеялко. Студентка, чья память восходит к первым дням после рождения, помнит даже движения тела.

Идеалисты ничего не придумывают, когда утверждают, что самосознание возможно только там, где ты отделяешься от себя самого и видишь себя в другом. Они говорят о том опыте, который, вероятно, испытает каждый человек до того, как начинает говорить, и который снова переживет, когда умрет. Поначалу Надаш уходит от темы, но в конце концов признает: в состоянии единства со всем миром, которое он пережил на пороге смерти, он, конечно, не встретил никакого «старика с бородой», то есть личности. Однако он считает, что смерть – это своего рода религиозный опыт, «снятие завесы», а ощущение единства есть не что иное, как Бог, пусть даже такая трактовка противоречит догмам церкви, а он, Надаш, – человек верующий.

Потом мы приходим к выводу, что именно слух связывает нас с внешним миром в истинном смысле слова «коммуникация», даже больше, чем зрение, гораздо больше, чем осязание или обоняние; слух – это орган речи, то есть дискурсивного познания, откровения. Без слуха не было бы и письменности. И мать тоже говорит, напевает, поет. Религия начинается с языка, а не с образа или сенсорного впечатления, с языка начинается культура, вся цивилизация. Надаш продолжает настаивать: как можно не видеть разницы между тем, как звучит ласковое слово на немецком или на персидском? Как можно утверждать, что моя боль в ухе была аполитичной? Это были персидские слова, а вы находитесь в Германии, вы мусульманка, ваша семья – иранцы в изгнании – разве это менее важно для истории, для двадцатого века и для современности, со всеми ее конфликтами, чем ночь бомбардировки в 1943 году в Будапеште?

272

Из-за того, что я пропустила пересадку, у меня было достаточно времени, чтобы перекусить сэндвичем с фалафелем на одной из улиц за вокзалом. Оглядываюсь по сторонам и замечаю, что толпа на девяносто процентов состоит из мужчин, которые, скорее всего, родились в другой стране, либо их родители или дедушки и бабушки были иммигрантами. Типичный вокзальный район Западной Европы. Среди продавцов на вокзале почти ни у кого не было светлой кожи, персонал бистро в поезде был турецким, и даже кондуктор говорил по-немецки с южным акцентом. «Неужели я не могу поддерживать необходимую дистанцию? Или я раздражаюсь от всего и всех, потому что это слишком меня задевает?». – Чего так опасался Пауль Низон, и это было в 1973 году, то есть в самом начале. – Это как с арабами в нашем квартале, сначала они вызывают в тебе жалость, нет, сначала ты видишь некую экзотику в том, что живешь с ними в одном квартале, в значительной, если не в преобладающей своей части заселенном арабами и неграми. Негры стоят на углу улицы, кажется, будто они опираются на копье, будто стоят они на одной ноге и что-то высматривают, и красивая парижская улица с ее дворами и переулками вдруг превращается в бескрайнюю саванну». Я могу понять, что немец, чистый немец, чувствует себя здесь чужим. Как бы спокойно здесь ни было и каким вкусным бы ни был фалафель, он ощущает, что ему здесь нет места. Немка, вероятно, испытывала бы страх, особенно если бы была одна и вечером. Также я могу понять, почему польский, венгерский или русский турист испугается, если у себя на родине не встретит ни одного иностранца. Сидя на одной из улочек позади вокзала, я осознаю, почему Низон считал, что прибывшие народы кажутся более жизнеспособными – они «моложе, энергичнее и, главное, имеют будущее». «Это похоже на то, как если бы на закрытую вечеринку белых внезапно пришли целые племена из самых дальних стран, не для того чтобы участвовать, а чтобы побыть среди своих – просто они случайно попали на неправильную вечеринку. Они невольно, без злого умысла, одним своим присутствием превращают вечеринку во что-то совершенно иное». «Они ведь не хотели переворота, – уверял правый политик, которого другой правый называл нацистом, – и они вовсе не требуют, чтобы кто-то вроде меня ушел. На самом деле, они просто хотят, чтобы все оставалось так, как есть». – И возможно, это и есть ключевая фраза. Все должно оставаться таким, каким оно есть за дверями большинства светлокожих.

Рост Китая, влияние транснациональных корпораций и таяние ледников, вероятно, оказывают более значительное влияние на нашу повседневную жизнь, нежели иностранцы, но остаются неосязаемыми и далекими, в то время как иностранцы – конкретны и ощутимы, они повсюду: на вокзалах, в поездах, на улицах городов. Возможно, именно поэтому Европа начинает регрессировать, сосредотачиваясь на последствиях, а не на коренных причинах, на одном условии, а не на системе условий. В романе Ильязда старец предсказывает, что христианская европейская культура достигнет своего пика в 2005 году, а затем начнется ее упадок. 2005 год. Он действительно стал переломным моментом. «Начнется упадок, очередь за другими культурами. Не беспокойтесь за человечество, оно переживет еще не одну». Возможно, конец Османской империи предвосхищает будущее Запада: национализм, растущий религиозный догматизм и крайняя свобода смешиваются в едином хаосе. Параллельное сосуществование иностранных элит, местные фавориты, рабочие разных национальностей и беженцы, которые не доверяют друг другу, создают атмосферу, напоминающую Стамбул 1920 года. Эта смесь языков, культур, этносов, звона колоколов и призывов муэдзина делает Стамбул того времени таким притягательным. Ильязд любит его, как я люблю вокзальные районы – грязные, разноцветные, шумные и немного опасные. Но кто знает, быть может, защитники Запада предупреждают нас не напрасно, и тогда именно то, что мне нравится, станет предвестником упадка. В 1920 году в Стамбуле халиф превратился в карикатуру на самого себя, правительство оказалось недееспособным, каждая община выживала самостоятельно, цены росли, поставки полностью прекратились, население голодало, в то время как иностранные магнаты брали все, что нужно им было для роскошной жизни. Беженцы толпились на улицах, грабежи и убийства множились, а те, у кого не было даже одеяла или ботинок, продавали на блошиных рынках деньги, которые больше ничего не стоили, потому что государства, к которым эти деньги принадлежали, больше не существовали. В отличие от сгоревших акций, деньги хотя бы оставались бумагой, связки которой можно было обменять на кусок хлеба.

273

Воспользовавшись моим пребыванием в городе, подруга без лишних слов просит меня о помощи – ее сиделка взяла больничный. Просто наблюдая за процессом, я быстро понимаю, что ухаживать за почти взрослым сыном – одевать его, мыть и пересаживать в инвалидное кресло – в одиночку невозможно. Потом мне поручают поддерживать неподвижные ноги, чтобы помочь пересадить его с туалетного стула на кровать. Как и в случае с моей больной матерью, избежать полного обнажения не удается, и, отвернувшись, я замечаю шкаф, полный сложенных подгузников. Чтобы усадить мальчика на край кровати, я ставлю его ноги на пол, в то время как подруга поднимает и поворачивает его туловище. Крепко держу, пока она протирает его влажной салфеткой. Нельзя допустить, чтобы он покачнулся, он должен чувствовать себя в безопасности, заботливо поддерживаемым, и для этого мне нужно скрыть свою неуверенность. Стоит ему почувствовать дискомфорт, как он начинает кричать – я уже видела это во время предыдущих визитов. У него не так много других способов выразить свои чувства. Я боюсь, что он закричит, когда я прикоснусь к нему, когда я прижму его к себе, ведь мы не так хорошо знакомы. Но нет, он остается спокойным. Почему бы и нет? Он привык, что его постоянно трогают, поддерживают и поднимают новые люди – в специальной школе, в больнице, на физиотерапии. Если интуиция меня не подводит, то он сам дарит мне уверенность. Эта близость – что-то прекрасное.

Кто поможет завтра, подруга пока не знает.

* * *

После фиаско с Хегеманн я боюсь выступать без подготовленного текста, но мне не хватило ни времени, ни концентрации, чтобы что-то написать. С трудом произношу приветственные слова, первые, заранее заученные фразы. Дальше в театре никто не замечает, что меня на самом деле там нет, что вместо меня говорит какой-то умный автомат, который просто воспроизводит мысли, когда-то пришедшие мне в голову, лишь бы не сказать ничего нового, что могло бы оказаться неверным. Кто-то выкрикивает, что меня нужно назначить министром иностранных дел, и, вероятно, мне делают комплимент, но в литературном плане это равносильно казни.

* * *

Во время последующего ужина директор театра спрашивает, правда ли, что я рассталась с мужем.

– Откуда вам это известно? – спрашиваю я ошеломленно в ответ.

– Да так… – следует ответ.

Пятьсот километров от дома – и просто «да так».

«Нельзя расстаться с кем-то в одностороннем порядке, расстаются всегда двое», – хочу поправить я, словно это что-то меняет, но, к счастью, директор переводит разговор на Владимира и Эстрагона, которые в первой версии Беккета были двумя беженцами, Годо – их перевозчиком, а Лаки – обезумевшим интеллектуалом. Не зная об этом, я цитировала пьесу, когда писала о беженцах в Ливии, которые месяцами ждали своего перевозчика, живущих по восемь человек в комнате без окон и света, днем и ночью при свечах. Каким бы прозорливым и политически точным ни был его первоначальный замысел, мы все же рады, что Беккет перевел пьесу в метафизическую плоскость – хотя ее можно читать и в политическом ключе. Как и многие поэты, Беккет был религиозен, но не набожен. Или наоборот? «Жизнь – это всего лишь неизвестный путь домой», – цитирует его директор театра; фраза, которая могла бы сойти за банальный афоризм для календаря, становится настоящей сенсацией, когда звучит в пьесе Беккета: ведь тогда предполагается, что дом существует. То же самое можно сказать и о реплике из «Счастливых дней», ее истина заключается в том, что ее произносит Винни, застрявшая в земле по пояс: «Как чудесно, что каждый день – о, старые добрые времена! – почти каждый день происходит обогащение новым знанием, каким бы ничтожным оно ни казалось, это я про обогащение, стоит приложить всего лишь маленькое усилие» [95]. Третья цитата, которую я записываю, значима в любом контексте: «Эстрагон: „Я больше так не могу“. Владимир: „Ты все время это говоришь“» [96].

* * *

Мужчина, который больше не твой муж, встретит тебя с такой нежностью, какую ты не ощущала уже много лет. Вы давно не виделись, и тебе кажется, что развод пошел ему на пользу: его руки снова сильные, губы полные и без трещинок, кожа здорова, а морщинки под глазами больше от смеха, чем от возраста. Порадуешься ли ты? Да, и вместе с тем почувствуешь боль. Он будет излучать что-то светлое и бодрое, возможно, потому, что ваш ребенок снова беззаботен. В то же время ты неожиданно почувствуешь нахлынувшую на него тоску, как будто он хотел бы все вернуть назад, начать сначала. Но вы оба подумаете, что уже слишком поздно, и поэтому не произнесете эту мысль вслух.

274

Адвокат замолкает на три-четыре долгие секунды – как до нее классный руководитель и терапевт, – и в ее мыслях развод, который она считала мирным, перерастает в очередную трагедию. В глубине души она прекрасно знает, с каким страданием сталкивается каждый день, и оно не оставляют ее равнодушной. Однако она не может позволить себе принимать близко к сердцу боль каждого из ее клиентов за последние двадцать пять лет – ее бы разрушила эта боль, помешала бы ей оставаться объективной, что необходимо для работы. Я бы сравнила адвоката с хирургом, который не может позволить себе расчувствоваться во время пересадки сердца. Да и мне во время путешествий приходится заглушать эмоции, чтобы быть более бдительной. Этот взгляд – он длится три-четыре долгие секунды, когда не можешь придумать, что сказать, – мне слишком хорошо знаком по моей собственной работе, когда что-то действительно выбивает меня из колеи, и я чувствую некое товарищество, пока молча смотрю на нее в ответ. Она испытывает облегчение от того, что я сохраняю самообладание – далеко не все клиенты способны на это.

275

«Пожалуйста, спасите птиц!» – крупными, жирными буквами написано на листке бумаги, приклеенном к дому на нашей улице. «Птицы умирают от жажды и голода. Считается, что они могут слетать к Рейну за водой, но это, к сожалению, не так. Они привязаны к своему месту и погибают от жажды. Пищи тоже не хватает. Обычно в это время года они питаются семенами и насекомыми, но все зеленые газоны высохли, и поэтому нет ни достаточного количества семян, ни насекомых». И вот, когда мы достаем теплые куртки, я позволяю себе сорвать этот листок, чтобы перепечатать объявление, потому что эта проблема будет актуальна и в следующие годы и потому что такая настойчивость трогает до глубины души. В прошлом году я нашла листок слишком поздно: «Пожалуйста, ставьте миски с водой на балконы, подоконники или перед дверью и кормите птиц. Подойдут целые яблоки и т. д.».

Интересно, кто приклеил этот призыв на дом, а возможно, и на афишные тумбы, светофоры, автобусные остановки, и почему именно этот листок выдержал дождь, который наконец пошел. Мужчина или женщина? По стилю это явно не подросток и не студент. Наверняка этот человек живет в одиночестве и сильно страдает, ведь такой крик о помощи не вырывается просто так. Среди всех людей, которые стонали от жары, ходили полураздетыми, но все равно продолжали работать или уже с утра отправлялись в бассейн, наполняли уличные кафе, позволяли себе по два мороженых в день, устраивали вечерние барбекю или праздновали каждые выходные, улетали в отпуск и, возможно, застревали в каком-то аэропорту Европы, переживали из-за убийств, совершенных беженцами, новой коалиции в Италии или изменения климата – среди всех этих людей был кто-то, кто подумал о птицах в нашем районе. Не просто наблюдал за ними, но и слушал их, возможно, даже разговаривал с ними. Этот человек мог бы быть нашим Франциском, которого никто из нас не заметил.

276

Мы с сыном, которому наконец-то – наконец-то, наконец-то, наконец-то, наконец-то! – кажется, стало лучше, лежим на кровати в необычное время – поздним днем. Положив голову мне на живот, он рассказывает о настольном теннисе, на который наконец-то записался снова.

– Главное – участие! – смеется он, ведь его силы еще не восстановились, но он все равно пошел. Он рассказывает о школе, в которую рад вернуться, о том, что у него в классе немного друзей, но все они хорошие, да и остальные его одноклассники не совсем дураки.

Но уже через двадцать, двадцать пять минут меня охватывает необъяснимое нетерпение, как будто есть что-то более важное, чем все это. Ничего конкретного не приходит в голову, и до семи, когда его отец заберет его на остаток недели, еще достаточно времени. В конце концов я поднимаюсь с кровати, чтобы полить цветы.

277

Чтобы не попасть в толпу протестующих против турецкого президента, которые проводят демонстрацию на берегу Рейна, я иду в противоположном направлении, вниз по экотропе, где, однако, сталкиваюсь с их оппонентами. Демонстрация была запрещена, но многие все же вышли на улицы и теперь собираются вдоль заграждений. Визит президента оказался удачным временем для пробежки – на дорогах, пересекающих мой маршрут, нет ни одной машины. Вместо них мне навстречу попадается конный патруль, который, надо признать, добавляет парку некоторую элегантность.

Город находится в – не хочу называть происходящее чрезвычайным положением, ведь несмотря на пять или шесть одновременных демонстраций и парализованный транспорт, обстановка все же достаточно спокойная – город, скажем так, в стрессе, потому что турецкий президент открывает репрезентативную мечеть, и при этом ни одного представителя Германии, даже мэра нет. Ей не позволили произнести приветственную речь, а сидеть молча, пока президент заявляет права Турции на мечеть, она, к счастью, не захотела. Уже само ее присутствие как женщины едва ли бы понравилось президенту.

– Какие дворцы, храмы или церкви, которые сейчас считаются Всемирным наследием, не были построены диктаторами? – спрашивает хозяин бара, когда вечерние разговоры в его панк-забегаловке напоминают дружеские посиделки.

Он прав. Через двадцать лет президента съедят черви, через сто лет, возможно, исчезнут религиозные ведомства или даже турецкое государство, но мечеть по-прежнему будет стоять в Кёльне. Главное, что мечеть удалась на славу: за строгим фасадом скрывается светлый, приветливый, почти игривый молитвенный зал, где через сто лет, возможно, будут молиться и женщины. Конечно, мечеть не сравнить с собором или одной из романских церквей, но все же это достойное сооружение для Кёльна. Нужно лишь подождать сто лет, и тогда открытие мечети станет еще одной интересной страницей в древней истории города.

Хозяин вздыхает:

– Итак, за мечеть! – И угощает всех пивом.

278

События из детства Хосе Семи не являются чем-то выдающимся, и Хосе Лесама Лима упоминает о них лишь вскользь. Выдающимся является то, что происходит в сознании Хосе Семи: вихрь впечатлений, который Хосе Лесама Лима непрерывно превращает в образы, впечатления для слуха, зрения, кожи, языка, носа, души, снова и снова, даже во сне. Если цивилизация начинается с языка, с разума, то поэзия, опирающаяся на образы, простирается до времен, предшествующих цивилизации, возвращается в материнскую утробу и продолжается после смерти. Превращение внешнего мира в странные, не сразу понятные метафоры и сравнения создает постоянную неясность, как будто находишься «в аквариуме сна», как это красиво сказано, или в состоянии транса.

Вот, например, прошлой ночью мы с моим старейшим другом сидели в нашей гостиной в Альтенкирхене, гостиная выглядела совсем как в начале семидесятых, элегантная и белая, только друг почему-то был таким же старым, как сейчас. Потом домой вернулась моя сестра, тоже в ее нынешнем облике. Моей сестре было почти шестьдесят, и она примеряла роликовые коньки, лежавшие на ковре, а моя мать, которая была на двадцать лет моложе сестры, хотя на самом деле старше ее на двадцать лет или больше, беспокоилась, что ковер повредится. Потом я пошла играть с другом, а когда вернулась, моя мать уже умерла, а я все еще была такой же маленькой, как тогда, – три, четыре года, возможно, даже два, ведь я знаю этого друга так давно. На картинах Богоматерь тоже выглядит на двадцать лет моложе ребенка, взрослые становятся детьми, дети в одно мгновение взрослеют, а мертвые воскресают для тех, кто бодрствует во сне.

В одном интервью, напечатанном в сборнике материалов к Paradiso, Лесама Лима говорит о трех пифагорейских измерениях слова: выражении, тайне и знаке, которые соотносятся с простой передачей смысла, иероглифом и символом. Однако поэзия, по его мнению, обладает и четвертым измерением, включающим в себя то, что греки называли тератея – «чудесное», «странное», «удивительное». Современный человек способен заглянуть дальше греков, поскольку он глубже постиг симметрию и красоту реальности: вид песочной горы, собранной пустынным ветром в форме огромного Колизея, вызывает такое же восхищение, как и реалистическая иллюзия, основанная на законах оптики и принципах перспективы. Но и верующий человек, католик, живет в мире тератея, поскольку его ведет паулинское стремление постичь невидимое, неслышимое, неосязаемое, своего рода сущность бытия. Таким образом, в поэзии он находит мир завершенного и значимого смысла, который, возможно, предвосхищает саму смерть.

– Какую значимость находит в поэзии не католик, атеист? – задается вопросом собеседник. – На чем основывается такой поэт?

– Хорошо, – отвечает Лесама Лима, – покажите мне человека, который абсолютно ни во что не верит и при этом пишет стихи. Даже убежденный атеист Поль Валери называл поэзию раем языка, придавая слову «рай» такой же смысл, какой оно имеет для католика. В своих эссе о Леонардо да Винчи Валери восхищается идеей, заимствованной из решений Тридентского собора, согласно которой тело и душа едины, оба имеют тайну и оба ожидают преображения. Понятие «преображение» в католицизме превосходит греческую метаморфозу, в которой память о предыдущем состоянии стирается.

– Это, однако, взгляд Валери, – возражает собеседник, – но ведь многие другие не верят в душу и все же пишут стихи. Как вы объясняете этот феномен?

– Я всегда верил, дорогой друг, что моя поэтическая система обладает внутренней красотой, – отвечает Лесама. – Но я никогда не был настолько горд, чтобы считать ее уникальной. На этой системе я строю свою поэзию, поэзию как сияющую тайну или, если угодно, как таинственный свет. Благодаря этой двусмысленности я могу сказать, что не я, а время должно дать ответ на ваш вопрос – время, которое создает поэзию, и поэзию, которая существует во времени. Мы оба служим ей, и все, кто это делает, согласятся со мной, если я скажу, что в конце концов все объединится и этот процесс уже начался. Я думаю, добавить больше нечего».

* * *

К полудню жара достигает своего пика – последний, неожиданно яростный всплеск затянувшегося лета. На обратном пути от отца меня охватывает желание просто рухнуть в траву. В книжной келье меня ждет Лесама Лима, в чьем «Раю» я все еще не продвинулась далеко, хотя обычно считаю себя достаточно дисциплинированной. Но все же, убеждаю себя, последняя дневная сиеста на свежем воздухе в этом году тоже может быть достойной упоминания, и, возможно, мне удастся увидеть еще один сон. Я кладу голову на блузку, снятую еще по дороге к отцу, ставлю телефон на беззвучный режим, очки кладу на живот и закрываю глаза. На мгновение задумываюсь: не поискать ли тень или снять футболку, ведь солнце палит нещадно, и, в конце концов, зачем еще я ношу бюстгальтер? Но уже поздно, сон подкрадывается, готовый увлечь меня.

В полудреме слышу вдалеке чей-то крик – кто-то, подросток или молодой мужчина, кричит во весь голос: «Лесбиянка, лесбиянка!» Я думаю, что ослышалась, но голос быстро приближается и отчетливо выкрикивает: «Лесба, лесба!» – с легким южным акцентом. Кажется, человек движется по парку зигзагами – возможно, он бегает или едет на велосипеде, выкрикивая с короткими паузами «лесба, лесба!». Сначала мне это кажется жалобой, потом – тревожным сигналом, но не насмешливо или зло. Первая гласная тянется, и буква Е превращается почти в Ю: «люсба, люсба!» Это влюбленный или безумец, охваченный болью, который мчится по парку или едет на велосипеде и мешает всем спать, потому что у него открылись глаза.

* * *

Почему вообще Paradiso? До этого момента, до шестой главы, детство чаще всего представляется как кошмар, независимо от того, бодрствует Хосе или спит; одно состояние сознания перетекает в другое, не принося освобождения. Уже в самом начале: приступ астмы, который Хосе едва переживает. Вчера я прочитала, что он чуть не утонул, что его лечили, погружая в ледяную воду, что, сидя на полу и делая уроки, он случайно услышал, как бабушка рассказывает об эксгумации своего отца, а затем его мучили еще более страшные кошмары – все это происходит в шестой главе. Почему же тогда Paradiso?

Во время одного из множества ежедневных проходов по узкому коридору, заставленному с обеих сторон книжными полками, я взяла одну из брошюр с черной рамкой на белой обложке, которые лежат среди авторских экземпляров моих книг.

Верстальщица проделала безупречную работу: я изучила верстку так, словно вижу в первый раз, словно она еще ни разу не приносила мне утешения. Я заказала слишком много экземпляров – из гордости. Трудно сказать, почему для меня было так важно, чтобы брошюра оказалась безупречной. Как будто была бы разница, если бы ее напечатали в обычном копировальном центре. Возможно, мной руководил тот же порыв, что и при оформлении могилы. Мою мать это не спасет, так же как роман Лесамы не спасет того мальчика, которым он был. В конечном счете я просто отдала дань самой себе.

Продолжая стоять, я принялась просматривать речь – конец, потом несколько абзацев посередине. Потом устроилась в кресле и вернулась к началу. Вдруг передо мной развернулась жизнь, словно я ее никогда не видела – жизнь моей мамы, продолжением которой я являюсь, описанная на двенадцати страницах, от детства до последних дней. Все выглядело гармонично, ни одно слово не было ложью – каждое несло в себе смысл. Конечно, кое-что осталось за кадром, но то, что было сказано, звучало просто и элегантно, с должной скромностью. С точки зрения риторики это действительно искусно написанное произведение. Нельзя отрицать, что иногда авторы, перечитывая свои работы, находят их удачными – со мной тоже так бывает. На этих двенадцати страницах запечатлена вся жизнь моей матери: более восьмидесяти лет, почти тридцать тысяч дней, большинство из которых, особенно в старости, прошли в заботах, боли и напряжении. Даже в старости не обходилось без ссор. Стоит мне только вспомнить ее последние каникулы на Эльбе, всего за две-три недели до того, как сестра позвонила и сказала, что мне нужно срочно приехать.

О гармонии не было и речи: моя мать злилась на отца и через несколько дней начала злиться и на меня, проводила бóльшую часть времени на террасе – отчасти из-за жары, но больше из-за слабости. Только к концу отпуска мы поняли, что она не двигалась потому, что ее мучили боли. Быть может, она ничего нам не сказала, чтобы не доставлять лишних хлопот, но, скорее всего, она просто слишком устала. Все это я знала, когда писала речь, когда произносила ее, когда стояла у могилы и когда из гроба на меня смотрело чужое лицо. Но вот, спустя долгое время, я снова открываю эту брошюру, в которой нет ни одного лживого слова, но упоминается ее тщеславие, ее незавершенное образование, жалобы, которые я слышала с самого детства, – жалобы на то, что мы, ее дочери, испортили ей жизнь.

Даже постоянные ссоры с отцом нашли свое место в речи. И все же внезапно мне показалось, что, вопреки всему, удалась не только речь, но и сама жизнь моей матери. Ее продолжение – это я, с той же долей забот, боли, напряжения и, прежде всего, ссор. Это была суть, и она была поистине хорошей. В повседневной речи слово «преображение» звучит довольно скромно, но его нужно понимать в католическом смысле – как превращение или же, если брать фотографию, как позитив и негатив. Мне кажется, что Лесама пытается сделать именно это: превратить глубокое, неупорядоченное, невыразимое впечатление ребенка в слова. Возможно, даже из этого ужасного года получится хороший роман.

Однако для Хосе Семи, который узнает о том, что его прадеда эксгумировали, рай по-прежнему кажется ужасным местом. Или только у меня, у которой взгляд тоже устремлен в царство мертвых? Когда гроб открывают, девочка – бабушка Хосе – видит своего отца, невредимого в форме с орденами и знаками отличия. «Да, он был невредим, пусть даже в виде невредимой пыли. Его строгое, печальное лицо, казалось, вобрало в себя все оттенки этого мира. Но едва пыль коснулась воздуха, она едва слышно заскрипела и потеряла свою форму и рассыпалась в разноцветный хаос из костей, застежек, пряжек и орденов».

279

На остановке во Франкфуртском аэропорту ты замечаешь его в поезде напротив, когда он собирается выйти, и поднимаешь газету, чтобы скрыть свое лицо. Спустя столько лет ты прячешься за газетой, надеясь, что он не узнает тебя через два окна вагона. Тем не менее ты подходишь к двери, чтобы посмотреть ему вслед. Он все еще привлекательный мужчина, только теперь поседел, особенно по бокам, почти до белизны. А еще он похудел – на четыре или пять килограммов, а может, и больше. Брюки на его бедрах сидят слишком свободно. Вряд ли это заслуга спорта.

* * *

Закрывая глаза, слышишь особый шум, который возникает из тысяч, десятков тысяч одновременных разговоров. Ни на одной выставке не бывает так шумно, как на книжной ярмарке, потому что поверх голосов посетителей звучат бесчисленные микрофоны ораторов, лекторов, чтецов, ведущих. Невозможно представить, чтобы в зале одновременно говорили в столько микрофонов. Даже если напрячь слух, невозможно разобрать ни одного слова.

* * *

Как раз когда моя голова готова лопнуть от мимолетных встреч, шума и тяжелого воздуха, появляется мужчина средних лет, даже старик. Он рассказывает на французском о своем спасении, стоя между двумя переполненными проходами зала. Его родители погибли, и когда гестапо ворвалось в еврейский детский дом, он спрятался под телом застреленной воспитательницы, в то время как остальных детей увели. Окровавленный, он пролежал под ее телом много часов даже после того, как в доме воцарилась тишина. Нейропсихиатр Борис Цирюльник делится своими воспоминаниями восьмидесятилетней давности с такой живой яростью, как будто все случилось вчера, и все еще удивляется, что остался в живых. Немногие слушатели у стенда затаили дыхание, пятнадцать-двадцать человек среди тысяч в зале – этого достаточно, чтобы мир на мгновение остановился.

280

И вот рано или поздно дружба возвращается, если это действительно дружба: доверие возрождается, словно замершая река, которая начинает течь снова, иногда от одной встречи к другой, а иногда даже во время беседы. Увидев на обеденном столе путеводитель, она вдруг восклицает, что хочет еще раз проплыть по Нилу – а ты? Я обещала своему сыну… – из этого рождается обсуждение, общий энтузиазм, ее всегда заразительная спонтанность, и мир снова принадлежит вам обеим – да, вот он, знакомый тон, он снова вернулся. Вы не обсудили то, что одна из вас посчитала предательством, не развеяли сомнения другой. Просто время смыло разочарование и обнажило суть. Без слов вы обе это чувствуете, и ты уверена, что осознание происходит одновременно у вас обеих, и понимаешь, что именно время и есть суть.

281

Выбор фильма для вечернего просмотра – головная боль, потому что нужен такой фильм, который мог бы понравиться моему сыну, не утомляя меня. Найти баланс между этими двумя противоречивыми ожиданиями непросто. «Крестный отец» подошел идеально, а вот после «Грека Зорбы» мне не скоро снова захочется смотреть черно-белое кино.

282

Даниэль, который вчера тоже смотрел по телевизору «Грека Зорбу» – замечательный фильм! – так часто произносит слово «невероятно», что я начинаю размышлять над его значением, пока он по телефону рассказывает о походе в Гиндукуше. Не просто красиво, великолепно или грандиозно, что указывает на эстетическое качество, и не восхитительно, чарующе или ошеломляюще, что подразумевало бы трансцендентный опыт, а снова и снова, почти в каждом предложении: «невероятно». Это, возможно, должно означать: «Я бы не поверил, если бы не увидел это собственными глазами; никто не поверит, пока сам это не переживет». В таком понимании любое откровение можно назвать «невероятным», и вера была бы не противоположностью, а скорее следствием знания.

К концу дня он сам погрузился в состояние транса, вызванное «невероятной» красотой природы, осознанием того, что он, возможно, первый человек со времен Эрика Ньюби, кто идет вдоль ледника, и даже обнаруживает озеро, которого нет ни на одной карте, а также удачей запечатлеть все это на фотографии. Но трансовое состояние было вызвано и физиологически, истощением – он забыл поесть и попить – и усталостью. Известно, что химические процессы в мозге могут создавать впечатление, будто ты проходишь через другой, обычно недоступный мир. Небо кажется синее, воздух пахнет свежее, ледяной ветер превращается в песню, по телу струится незнакомое блаженство. Не нужно верить в загробный мир, чтобы испытать экстаз, достаточно амфетаминов или даже сока кактуса пейот. Даже влюбленность может химически вызвать такое восхищение, что восприятие заметно изменяется: становясь либо затуманенным, либо, наоборот, обостренным, и уж тем более сексуальный экстаз. Ощущение, что ты не просто единое тело с любимым человеком, но и с окружающей обстановкой, с предметами в комнате, а еще лучше – с природой на лугу или ночью на берегу океана, с самим космосом, – это, надеюсь, каждый хотя бы раз испытал или надеется испытать, когда умрет.

Есть еще кое-что. Ночью я прочитала у Бориса Цирюльника, что можно испытать ощущение, как будто смотришь на себя сверху, даже без опыта околосмертного состояния. Возможно, именно поэтому мотив вознесения на небо встречается так часто. Дети, подвергшиеся насилию, изнасилованные женщины или выжившие в концлагерях описывают, как их сознание отделяется от тела, и они наблюдают за происходящим откуда-то сверху. В нейропсихиатрии это называется автоскопией, что, по-видимому, является довольно известным термином. Одно воспоминание о таком опыте активирует нейронную сеть в левой височной доле, и, когда смотришь на соответствующее изображение, затылочная доля, которая отвечает за визуальную обработку, потребляет значительно больше энергии. Лимбическая система также активируется при сильном чувстве восторга.

Нейронная сеть, височная доля, затылочная доля, лимбическая система – для нейропсихиатров это привычные термины. Все можно объяснить, и если что-то пока не поддается объяснению, – значит, человечество еще недостаточно исследовало. Противоречит ли это существованию Бога? Цирюльник пришел к вере через науку. Даниэль обессилел и рухнул, когда свет стал недостаточным для хороших фотографий, и на спуске к базовому лагерю его пришлось поддерживать и частично нести, как старика. Он прислал мне фотографию, которую сделал один из его спутников под вечер. На ней он выглядит довольно растерянным – это Даниэль, а не его спутник, который, как говорят, был очень набожным.

283

Снова через Штадтвальд, только теперь под холодным непрекращающимся дождем. Когда все начиналось, была еще весна, хоть и субтропическая, а теперь листья уже желтые и красные. Врач обещает: осталось немного, и все будет хорошо. То же говорит и Господь: осталось немного, и все будет хорошо. Ты веришь обоим, потому что иначе нельзя. В конце концов, у врача есть результаты анализов. А Богу нужно верить вопреки разуму.

284

«Порой Альберто мучил свою мать, но делал это с уверенностью, что ее нежность никогда не иссякнет. Ему казалось невозможным, чтобы мать, которая его защищает, могла нуждаться в защите, ведь для него она была незыблемой и вечной». Применимо ли это к отношениям дочери с отцом?

Каждый раз я удивляюсь той суровости, на которую способна в отношении него. Конечно, то, что он иногда делает или говорит, способно вывести из себя любого; с возрастом его упрямство, гордость и неразумность только усиливаются. Но именно я, дочь, одергиваю его строго, как воспитательница.

После очередного обморока отец признал, что больше не может жить один. Я организовала встречу, чтобы найти пару беженцев, желательно говорящих на фарси, которые бы поселились у него, помогали ему с покупками, иногда готовили или что-нибудь чинили. Однако отец не захотел убирать ни свернутый ковер, ни журнальный столик, ни шкаф, ни стул, ни картину, ни книги, даже пустую рамку для фотографий из гостевой комнаты, которая после отъезда дяди превратилась в склад.

– Если комната останется такой, то я отменю встречу, – пригрозила я, на что отец, упорствуя, как маленький мальчик, пробормотал, что даже не готов делить холодильник.

– Об этом следовало подумать раньше, – резко, но негромко ответила я. – Не после того, как я все организовала! Можно подумать, у меня других забот нет, кроме как искать беженцев вам в помощь! Вы сделаете доброе дело. Сами же видели, в каких условиях они живут. Вы хотели кого-то, кто говорит на фарси. Хорошо, я это понимаю. Я договариваюсь о встрече с благотворительной организацией, а вы идете на попятный. – Будьте ответственнее!

Нет, к счастью, последнего я не сказала вслух. Но отец такой, что уже слышит то, что у дочери еще только на языке.

В конечном итоге ссора закончилась относительно мирно – по крайней мере, мне так показалось. Мы оба старались быть сдержанными и договорились дождаться завтрашней встречи. Спустя несколько часов моя сестра прислала мне сообщение из отпуска: наш отец не хочет принимать у себя беженцев, но не может сказать мне об этом лично, потому что, по его словам, я постоянно на него кричу. «Он считает тебя истеричкой!» – добавила она с торжеством, ведь я всегда стараюсь быть холодной и сдержанной на фоне своих более эмоциональных сестер. Во время разговора с отцом я ни разу не повысила голос, однако тон мой был резким, колким, как я вынуждена признать, когда позвонила ему, возмущенная его клеветой. Он признался, что я действительно никогда не кричала на него.

– Но твой тон… – сказал он, – когда ты злишься, твой тон режет, как ножом по сердцу.

Мы быстро помирились, и встреча остается в силе. Но что-то в этом есть, думаю я, продолжая читать Paradiso: ребенку трудно представить, что родители могут от него устать, что нужно проявлять к ним внимание. Он учитывает интересы всех, кроме них, он мучает их, потому что глубоко внутри уверен, что родители простят его плохое настроение и праведный, а иногда и не совсем праведный гнев.

– Я сейчас смотрел фотографии с прошлого лета, – сказал по телефону отец. – И ужаснулся тому, как сильно ты постарела за прошедший год, как сильно устала и сколько у тебя теперь седых волос.

– Прошло больше года, папа, – ответила я. – Прошло уже пятнадцать месяцев, и я просто перестала красить волосы.

* * *

Вечером я решаю посмотреть вторую часть «Крестного отца». Сцены с Робертом де Ниро, который играет молодого сицилийца, приехавшего в Америку, чередуются со сценами с Аль Пачино в роли его сына спустя тридцать пять или сорок лет. Я каждый раз удивляюсь, хотя, в принципе, это нормально. Каждый отец когда-то был моложе своего взрослого сына. Но Коппола делает на этом акцент. Через одно, но важное искажение – сын старше отца – он рассказывает историю, которую простая хронология выразить бы не смогла.

В последней сцене мы видим сына в воспоминаниях, сидящего за воскресным обедом между братьями. Аль Пачино выглядит настолько молодо, насколько позволяет грим – его герою лет двадцать или чуть больше, примерно столько же, сколько было его отцу, когда тот бежал в Америку. Пока братья ждут отца, я думаю: интересно, насколько состарят де Ниро? Наверное, у него появятся седые волосы и борода… Но отец на экране больше не появляется.

285

В этом году я так часто упоминаю сон, благословенный сон, что можно легко представить себе и бессонницу, которая его сопровождает. По натуре я сова, однако порой уже в десять вечера не могу удержать глаза открытыми – настолько утомительными становятся дни, и если я совершаю ошибку и, вместо того чтобы выйти на свежий воздух, начинаю читать книгу, особенно в кровати, то спустя несколько страниц я уже начинаю клевать носом. Примерно около часа или двух ночи я просыпаюсь, беру ту же книгу, надеясь, что она снова поможет мне уснуть, как несколько часов назад. Но сон не возвращается, сколько бы страниц я ни прочитала – кажется, книга сопротивляется тому, чтобы быть лишь средством для сна. В результате в этом году я читаю чаще, чем сплю. «Вера в высшую силу, которая следит за нами и охраняет нас, – это способ приспособиться к чуду жизни и страданиям, которые идут вместе с ним, – говорит сегодня ночью Борис Цирюльник, предлагая другой опиум, который существует наряду с литературой и искусством. – Мы приспосабливаемся к страданиям настолько, насколько можем».

Ах, если бы я продолжила читать Лесаму Лиму, то, возможно, уже погрузилась бы в сон. Но прозрения Цирюльника заставляют меня переворачивать страницы одну за другой – благодаря его мысли о том, что уже маленький ребенок защищается от мира с помощью своего воображения. Эта идея напомнила мне замечание Лесамы: ранняя смерть отца дала ему ощущение того, что он позже назвал «стук отсутствия»: «Отсутствие отца с детства сделало меня чрезвычайно чувствительным к присутствию образов. Не владея языком, ребенок заполняет свое окружение предметами, которые символизируют защищающую мать, пока ее нет рядом, например, пустышкой или одеялом». Да, это первые ритуалы материализации: пустышка и одеяло как начало религии, отсутствующая мать как первая платоновская идея.

Как только ребенок начинает говорить, он заменяет предметы, символизирующие мать, фантазийными образами и рассказами, а также песнями, молитвами или стихами, которые успокаивают его и вселяют уверенность. Ни одна мать не может быть рядом всегда, как и Бог в будущем не будет всегда рядом. Важна сама идея того, что мать всегда возвращается, ведь это закрепляется в памяти. Если ребенка рано, резко и навсегда оставить, он не может создать себе «эмоциональный заместитель», как называет это Цирульник, имея в виду предметы, вызывающие успокаивающие воспоминания. Тогда ему часто ничего не остается, кроме как научиться успокаивать себя самому: он может качаться взад-вперед, кружиться на месте или причинять себе боль. Например, Лесаме Лиме остался сиротой в восемь лет. «Если ребенок не учился понимать, что вещи продолжают существовать, даже когда он их не видит, он не может представить себе иной мир, кроме воспринимаемого напрямую». Получается, не только вера заложена в природе человека, но также искусство, театр, музыка и литература, поскольку они с точки зрения нейропсихиатрии являются эмоциональными заместителями. Это определенно справедливо для книг в моем книжном шкафу. Отсутствие Бога – часть религии. Но если он никогда не возвращается, человечеству остается только успокаивать себя самостоятельно, качаясь взад-вперед, вращаясь на месте или причиняя себе боль.

* * *

И вот, пешеходы и велосипедисты на светофоре слышат, как я все-таки кричу на отца. Он не открыл дверь, когда я, как мы и договаривались, приехала к его дому с двумя дамами из организации помощи беженцам.

– Всегда ожидаешь худшего, – безжалостно заметила одна из них, когда отец не ответил на звонок.

– Мы еще вчера вечером говорили о встрече, – бормочу я, – он никак не мог забыть.

В глубине души я предполагала, что он передумал и ушел на прогулку, не предупредив меня, чтобы избежать новой ссоры. То, что это и приведет к ссоре, не было бы противоречием, а следовало бы высшей логике. Ведь так он снова мог бы утверждать, что я всегда на него кричу.

Напрасно я мчалась на велосипеде вдоль Рейна. Я уже повернула обратно, чтобы поискать его вверх по реке, а потом поехать домой за ключом или, возможно, сразу вызвать слесаря – Господи, да, всегда, – когда я увидела его вдалеке с его ходунками. Напрасно я пыталась уговорить себя оставаться дружелюбной или хотя бы спокойной.

Только вчера вечером он делился, нет, скорее исповедовался в том, как мало внимания уделял своим родителям. Однажды они с мамой приехали в Тегеран, меня тогда еще не было, оставили чемоданы и, едва перемолвившись с родителями парой слов, передали им моих сестер и умчались на вечеринку, где должна была быть сестра шаха. Он говорил, что до сих пор помнит растерянный взгляд родителей, особенно своего бедного отца, который выходил на улицы протестовать против монархии. Это не покидает его в старости. А сегодня он просто перепутал время встречи и не понимает, почему я злюсь, ведь такое может случиться с каждым.

– Думаете, что мир вертится только вокруг вас? – говорю я. – Неужели вы не понимаете, что каждый ваш шаг влияет на людей, которые заботятся о вас? Заботятся больше, чем вы заботились о своих родителях. Неужели вы не понимаете, как у меня заходится сердце, когда я стою под вашей дверью, а вы не открываете?! Можно подумать, у меня и у организации помощи беженцам других дел нет!

Но я окончательно теряю терпение, когда отец отвечает, что лучше бы умер вместе с матерью, чтобы не доставлять мне хлопот.

– Да! – выкрикиваю я, не сдерживая злости. – Да! Еще скажите, что хотите умереть из-за меня!

* * *

Во время сегодняшней бессонницы я узнала, что аутисты часто не способны верить в Бога, потому что из-за нарушения развития мозга не могут абстрагироваться от «здесь и сейчас». Это приводит к тому, что они живут в настоящем, что, в принципе, можно считать идеалом для мистиков. Однако эта неспособность мыслить за пределами текущего момента также означает, что они боятся будущего – например, боятся открыть дверь, потому что не могут представить, что за ней находится. С точки зрения нейропсихиатрии, это объясняет, почему в мистических учениях Бог как нечто абсолютное отождествляется с понятием «Ничто».

286

После долгих недель сегодня я впервые ощутила не просто абстрактное знание, неугасимую надежду или, по своей сути, неуверенную веру, а убедилась собственными глазами, что он действительно на пути к выздоровлению. На его лице снова появился цвет, а в глазах – блеск. И что самое важное, у него снова появились планы, свои планы, а не те, которые придумывала для него я. С субботы ему стало лучше: он снова громко смеется и не так быстро устает, что порадовало врача, да и показатели остаются отличными. Но именно сегодня я по-настоящему почувствовала облегчение – скоро, очень скоро он снова начнет побеждать в настольном теннисе. Возможно, именно это и стало причиной того, что я проснулась среди ночи. Теперь мне становится яснее: это не беспокойство, а волнение, которое еще не перешло в радость. Мои мысли еще не успели догнать мои чувства.

287

Днем все крупные города звучат одинаково. Октябрь уже наступил, и, возвращаясь от отца, я слезаю с велосипеда и располагаюсь на траве. В последний раз в этом году, я уверена. Меня не тревожит, что солнце может оказаться слишком жарким. Во время прогулок я частенько решаю отдохнуть в парке, поэтому звук города мне хорошо знаком: каким бы плотным ни было движение, оно приглушается расстоянием и деревьями, и отдельные звуки становятся почти неразличимыми. Лишь сирены, мотоциклы или внезапно разгоняющиеся автомобили с мощными моторами прорываются сквозь общий фон. В южных странах добавляются еще и автомобильные гудки – они тише сирен и мотоциклов, но их так много, что они почти сливаются с общим шумом. Гудки – это своеобразная особенность, как и сирены, которые могут различаться в зависимости от страны. Но, сидя в парке, невозможно сказать, закрыла ли ты глаза в Риме, Токио или Буэнос-Айресе. Я представляю, что вокруг нет ни гудков, ни сирен, и, засыпая в Кёльне, мысленно отправляюсь в кругосветное путешествие.

288

Мой психотерапевт, которому я пишу о Борисе Цирюльнике, объясняет, что данные нейровизуализации на самом деле не дают полной картины. Они лишь дают поверхностное представление о мозге, как если бы кто-то пытался описать работу автомобиля с помощью теплового снимка. А ведь наш мозг гораздо сложнее, чем любой автомобиль! Когда-то психотерапевт переводил мемуары Адольфа Гавалевича, который выжил в Берген-Бельзене как «мусульман» и на протяжении четырех лет весил всего 36 килограммов. «Мне нужно домой к матери», – сказал Гавалевич в грузовике, который вез узников к крематорию. Другие засмеялись, хотя это была чистая правда. Вернуться домой к матери, когда тебя еще не существовало. По странной прихоти капо вытащил именно его из числа обреченных. Когда концлагерь освободили, Гавалевич заболел тифом и потерял сознание на груде трупов. «Гавалевич и его товарищи были удивительно жизнерадостными людьми с хорошим чувством юмора, которые наглядно показали мне, что значит парадоксальная, но непоколебимая вера в человеческое добро», – пишет психотерапевт, предполагая, что Цирюльник тоже испытывал подобную парадоксальную благодарность, несмотря на его недоверие к нейропсихиатрическим выводам.

Действительно – больше, чем нейровизуализация, впечатляет то изумление, с которым восьмидесятилетний мужчина на книжной ярмарке рассказывал о гибели своих родителей и о том, как он спасся в еврейском приюте, спрятавшись под телом убитой воспитательницы, пока всех остальных детей увело гестапо. Окровавленный, он оставался под телом еще долгие часы, когда в приюте уже давно воцарилась тишина. Мой терапевт, который до своей пенсии возглавлял психиатрическую клинику, удивляется, что связь между устойчивостью и религиозностью не кажется очевидной, ведь такие переживания ясно демонстрируют эту связь, и для ее понимания не нужны размытые изображения. Тридцать лет назад его учитель и начальник, Клаус Дернер, один из ведущих представителей реформаторской психиатрии, озаглавил свое вступительное слово на конференции так: «Неужели вы не доверяете Богу?» Для многих, включая моего психотерапевта, это была неприятная провокация. Реформа психиатрии носила ярко выраженный антиавторитарный характер, она была направлена на освобождение и защиту прав человека, на преодоление постфашистских структур. «И вот наш главный идеолог заговорил об „уповании на Бога“! Лишь со временем я смог смириться с мыслью, что даже для такого воспитанного в католичестве и далекого от церкви агностика, как я, идея „упования на Бога“ может быть жизненно важной. Мои пациенты страдали не только из-за обстоятельств, но и из-за нехватки доверия к Богу, поэтому наша задача заключалась в том, чтобы помочь им вновь открыть это чувство».

Упование на Бога – таваккуль, – это слово часто звучало в разговорах моей матери и старших родственников в Иране. Я выросла с ним, оно придавало мне сил. Упование на Бога предполагает религиозность, но не принадлежность к какой-то конкретной конфессии. Главное здесь – упование, а не сам Бог, хотя без чего-то непостижимого это упование не имело бы смысла, ведь чудо спасения на самом деле не является чудом. Из семисот тысяч узников в Треблинке выжили всего пятьдесят. Чудо заключается в том, что кто-то не понимает, почему оказался среди избранных.

В то же время я постоянно задаюсь вопросом – этим странным, но неизбежным вопросом, – почему те бактерии, которые в Германии поражают сердце с частотой 0,0017 процента в год, хотели забрать жизнь именно моего сына? Даже мысль о том, что при таких удивительных обстоятельствах и редких совпадениях ему удалось выжить, не приносит облегчения. Тот, кто начинает задавать себе такие вопросы – рассматривая случившееся как благодать или как проклятие, – не найдет ответа. Ответ есть только у тех, кто перестает спрашивать. Тем не менее мой сын говорит, что один факт того, что все вернулось на круги своя, кажется ему чудом: школьный двор, класс, лестница, разговоры одноклассников и даже то, кого выберут первым в футбольную команду, и киоск, где он покупает на переменах бутерброд или сникерс, – одно то, что киоск открыт и шоколадные батончики лежат на своем месте перед кассой.

Когда я подхожу к его школе, вижу его в толпе подростков – одни болтают, другие что-то жуют и смотрят в свои смартфоны, третьи смеются и заигрывают друг с другом, а мой сын незаметно смотрит куда-то вдаль. Блеск в его глазах угас, но на лбу нет ни одной морщинки. Взгляд такой же, как тогда на пароме, и кажется, словно он находится где-то далеко, в другой реальности, а здесь только его тело.

– Может ли человек быть неблагодарным, но все равно уповать на Бога? – спрашивает мой сын, когда за обедом я рассказываю ему о Цирюльнике и о письме от своего психотерапевта. – Думаю, что нет. Неблагодарность исключает упование. А упование – это и есть благодарность. Бабушка была права, – заключает он.

289

Мы собирались уходить, когда в кафе зазвучала песня «Аббы», которую наша мать любила, и мы решили остаться. После того как песня закончилась, сестра снова заговорила о годовщине свадьбы родителей, шестидесятой, которую мы собирались отметить в больнице, собрав у маминой постели всю нашу большую семью. Несмотря на все попытки отца сделать этот день особенным, сестра не выдержала и расплакалась. Три дня спустя мы решили перевести мать в хоспис. Это было ее решение.

Невозможно всегда поступать правильно, особенно в отношениях, и вся сложность горя заключается в том, что постоянно вспоминаются моменты, когда ты не был справедлив к умершему. Но ведь хорошего было гораздо больше, особенно в последние месяцы ее жизни, – не забывай об этом. Если взглянуть на все сверху, то твоя слабость в день их свадьбы кажется мелочью по сравнению со всеми днями, когда ты была рядом. Это и есть милосердие Бога – Он прощает, ведь видит все сразу: и страдания, и ошибки, которые нас мучают, и все доброе, которые мы часто забываем или принимаем как должное. В раю мы увидим себя глазами Бога, который любит человека.

Сестра говорит, что я говорю, как наша мать; она считает это комплиментом.

290

А потом проходят дни, когда кажется, что ничего не происходит. Однако на самом деле что-то всегда происходит – сегодня я читала, готовила, ходила на дживамукти, занималась стиркой, написала несколько электронных писем: в одном поздравляла по случаю семидесятилетия, в другом сообщала о том, когда приеду в Гейдельберг, в третьем рассказала о следующем лыжном отпуске. А вечером мы с сыном идем на открытие художественной выставки одного из моих друзей. Но главное в том, что ничто из этого не имеет большого значения, не является чем-то особенным или достойным запоминания. День проходит, не оставляя следа. В этом, безусловно, есть своя прелесть, и ничего больше.

291

Даже сцены соитий в восьмой главе Paradiso, которую часто называют скандальной, не производят на меня особого впечатления, несмотря на всю свою зрелищность – как в самих позах, так и в описаниях. Откровенность Лесамы, с которой он писал в том числе о гомосексуальности и садомазохизме, была неслыханной для Латинской Америки, однако спустя полвека она представляет скорее исторический интерес и служит еще одним доказательством того, что в великих романах самые привлекающие внимание сцены редко оказываются по-настоящему важными. «Совсем как в жизни», – уже была готова сказать я с ироничной улыбкой, но потом снова вернулась к прочитанному.

Однако это не основная причина, по которой, несмотря на все мое восхищение, я остаюсь странно безразличной к знаменитой восьмой главе. И дело не только в нарушении табу, которое через пятьдесят лет уже не воспринимается так остро. Истинная причина становится понятна в следующей главе, где Лесама Лима мастерски описывает демонстрацию в Гаване: он настолько погружается в происходящее, что становится неважным, кто против кого выступает, – как в предыдущей главе стало неважным, кто с кем спит. В конечном счете все эти удивительные события переживает не сам Хосе Семи, а окружающие его люди, которые не были подробно раскрыты. Хосе лишь слышит об этом или случайно оказывается поблизости. В обеих главах важно не само действие – будь то совокупление или демонстрация, встреча тел, лишенная любовных прикрас, или противостояние студентов и солдат, юности и власти. Какая разница, как описаны самые смелые сцены секса, если сами влюбленные не вызывают интереса?

Тем не менее я продолжаю читать – отчасти потому, что еще слишком рано ложиться спать, и отчасти из-за своей приверженности дисциплине. Я снова встречаю Хосе Семи, с которым чувствую связь с тех пор, как он впервые пережил приступ астмы. Возможно, это связано с тем, что его история напоминает историю самого Хосе Лесамы Лимы? Частые болезни и постоянные кошмары, отец – полковник артиллерии, мир книг, в который молодой Хосе погрузился после ранней смерти отца, и мать, которая все это наблюдала, студенческие протесты 1930 года и вскоре после этого – обращение к поэзии? Нет, когда я читала о детстве Семи, я еще не знала биографию Лесамы.

«Ты станешь свидетелем, – предсказывает ему мать, – свидетелем, чтобы заполнить отсутствие отца, свидетелем, который осветит каждый день. Смерть твоего отца, как я уже говорила тебе, лишила меня голоса, но я всегда мечтала, и эти мечты – корень моей жизни, основа твоего свидетельства, твоей попытки преобразовать сложное, твой ответ. Недоброжелатели будут думать, что я никогда не произносила этих слов, что ты их выдумал, но, когда ты дашь ответ через свое свидетельство, мы с тобой будем знать, что я это сказала и продолжу говорить, пока жива, а ты передашь мои слова дальше, когда меня не станет».

За монологом матери следует одно из редких в романе предложений, написанных от первого лица: «Я знаю, что это были самые прекрасные слова, которые Семи услышал в своей жизни после тех, что читал в Евангелиях, и что он больше никогда не услышит других слов, которые бы так же решительно направили его на истинный путь».

Рассказчик знает это, ведь он и есть Хосе Семи, однако сам Хосе Семи этого еще не знает.

292

Быстрым взглядом оцениваю молодого мужчину, который бежит по тропинке на противоположной стороне, всего в трех метрах от берега: как для нас обоих крупная собака без поводка представляет потенциальную опасность, так и он для меня – потенциальная угроза из-за своего пола, возраста и крепкого телосложения. Возможно, еще и потому, что он темнокожий? Да, это тоже играет роль: молодой мужчина южного происхождения и хрупкая женщина, одна ранним утром у Рейна, всего в нескольких километрах от Кёльнского вокзала.

Подобные встречи случаются каждый день, и, если бы я по опыту не знала, что, как правило, ничего не происходит, я бы не осмелилась бегать по утрам. Но, едва оставив его позади, я слышу дыхание у себя за спиной. Оборачиваюсь – да, это он, он догоняет меня.

Что, если он нападет? Вспоминаю, как Виржини Депант описывает свое изнасилование, а Петер Надаш – свою смерть, и у меня перехватывает дыхание. Даже грубые приставания были бы для моего алфавита значимее, чем очередная встреча с приличным человеком. Однако парень у меня за спиной сворачивает на соседнюю тропинку и, ускорив шаг, обгоняет меня, не поднимая взгляда. Лишь через пятьдесят метров он возвращается на нашу общую тропу.

Спустя десять минут я обгоняю его, пока он пытается заниматься йогой на траве, и мне становится ясно, что он не представляет никакой угрозы. Кто-то – вряд ли бегун – назвал эти упражнения «позой собаки мордой вниз» и «позой собаки мордой вверх», однако этот мужчина, стоя на четвереньках и поочередно поднимая к небу то грудь, то ягодицы, больше похож на бегемота. И я поняла, что ошиблась, причислив его к тем мужчинам, которые могут представлять опасность.

293

Такое ощущение, словно кладбищенский садовник точно знает, когда ты придешь на могилу, – каждый раз она встречает тебя новыми свежими цветами, аккуратно уложенными в красивый узор. Сейчас, с наступлением осени, все вокруг наполнилось красными оттенками – это, скорее всего, герани, а рядом цветы, названия которых я даже не знаю, обрамленные крупными темными листьями. Неужели за всем этим стоит один и тот же садовник? Он явно трудится на совесть, это видно по могиле: все продумано до мелочей, возможно, он даже делает наброски, прежде чем выбрать цветы. Такая внимательность и креативность вряд ли прописаны в стандартном договоре, который заключила моя сестра; никто не стал бы возмущаться, если бы садовник просто менял увядшие цветы, оставляя тот же узор. Он остается в тени, как мастера прошлого, он не ждет благодарности и, возможно, даже сомневается, замечаем ли мы его творческий замысел, его старания и идеи. Маме могила, безусловно, пришлась бы по душе, если бы она могла ее видеть. Но я знаю, что она бы все равно предпочла полететь этим вечером с нами.

* * *

На первых четырех-пяти страницах газеты – все те же фотографии: все тот же президент, окруженный все теми же людьми, учтиво пожимает кому-то руку; президент в первом ряду среди зрителей; президент у трибуны; президент на заводе; президент на открытии, инаугурации, запуске очередного «значимого» проекта. Все те же заголовки, все те же вступительные абзацы, словно за тридцать лет ничего не изменилось – только одно имя заменили на другое, а лицо немного помолодело. И этот цикл может длиться бесконечно.

294

Ранним утром, стоя на балконе, я вижу, как светится песок на холмах, как перед ним простирается густая зелень в долине, а вокруг острова мягко мерцает река. Движение воды становится заметным лишь тогда, когда обращаешь внимание на цапель, застывших среди растений или на камнях. Чего они ждут? Кажется, не рыбу – иначе одна из них уже нырнула бы. Именно в своей спокойной тишине Нил отражает богатство красок окружающего пейзажа и глубокую синеву неба. Несколько домов и линии электропередачи возвращают в современность, но нет ни дорог, ни автомобилей, которые могли бы нарушить это удивительное спокойствие, расположенное так близко к городу, но одновременно отгороженное от него. Ни шума моторов, ни гудков – только щебет птиц, который звучит как неземной концерт, в который время от времени вклинивается блеяние осла, лай собаки или крик петуха, который меня и разбудил.

* * *

Только мой отец замечает сообщение, которое отвлекает меня от осмотра Филы. Он пугается, видя, как я пошатнулась, пока не нашла камень, чтобы присесть, а потом читает сообщение по моим глазам, уставившимся в пустоту, слышит невысказанные мысли на моих плотно сжатых губах. Взгляд его останавливается на моих нахмуренных бровях, и он чувствует то же, что и мои пальцы, постукивающие по камню. Камень, на который я села, совершенно квадратный – теперь я это замечаю, в то время как группа направляется к следующему монументу, это не природная форма, а искусно обработанный блок. Наверняка на нем когда-то сидел какой-нибудь древний египтянин – жрец, солдат или кто-то скорбящий, как я.

Отец убеждает меня не улетать сразу, мой сын очень ждал эту поездку, и живые всегда должны быть важнее мертвых, особенно если это дети. В его голосе звучит что-то, чему я доверяю.

295

Иногда в рекламе мы видим райские экзотические уголки, где улыбчивые европейцы в светлой одежде наслаждаются обществом друг друга на парусной яхте. Они не знают ни забот, ни расстройства желудка. Если это реклама банка или страховой компании, то в кадре появляются дети и пожилые люди. А вот в роликах про сигареты или напитки позируют только молодые пары, которые только-только достигли возраста, позволяющего разбрасываться деньгами. Здесь не шумит мотор и не воняет топливом, ведь паруса всегда подняты.

Почему я вспоминаю рекламу, когда вижу что-то идеальное? Дело не только в реке с ее вечнозелеными берегами и голыми песчаными холмами, которые создают ощущение, что время остановилось; не только в прохладном ветерке, дующем во время плавания, в тишине и чистоте воздуха, в неспешности всех движений, даже на самом судне. Здесь чувствуется история, уходящая корнями гораздо дальше, чем Афины или Израиль. Храмы вдоль реки, минареты и церковные башни, которые, кажется, будто стремятся к небу в едином порыве. Культурный ландшафт, созданный руками человека, но с борта судна он выглядит веками неизменным, словно человечество остановилось и наслаждается моментом, пока течет вода.

* * *

Требуется четыре попытки, прежде чем экипаж понимает, чего хочет моя подруга: сойти на берег, прогуляться по ближайшей деревне, покурить кальян – да, всей нашей дружной компанией из четырех поколений. Прогулки вдали от туристических троп или общение с местными жителями в программе круиза не предусмотрены. После того как мы наконец пришвартовываемся, мы сами становимся настоящей достопримечательностью – нас фотографируют со всех сторон. Мы отправляемся в городок по три человека в каждой рикше, местные жители машут нам, словно высокопоставленным гостям, и наши дети просто в восторге. Как же беззаботно они воспринимают новую страну – так и должно быть! После чая и кальяна мы продолжаем гулять по шумным, оживленным, суетливым и бедным улицам, где на каждом шагу нас встречают улыбкой. Местные к нам не пристают, и подруга, с которой четверть века назад мы путешествовали по этим местам с рюкзаками, на фелюках и автобусах, с девичьей игривостью толкает меня в бок, радуясь тому, что показала моим родным, насколько теплым и гостеприимным может быть это место, где гостеприимство еще не превратилось в работу.

Конечно, если бы мы действительно хотели увидеть реальную жизнь, то не вернулись бы на наш сказочный корабль. Это путешествие останется без записей – достаточно будет воспоминаний. Дети будут рассказывать о нем своим детям, а отец – всю (недолгую) оставшуюся жизнь радоваться, что еще раз смог отправиться в настоящее путешествие.

296

Спасаясь от храпа зятя, спящего в соседней каюте, я наслаждаюсь чудесной ночью на палубе, пока около пяти утра призыв к молитве не врывается в мой сон, словно ветер, несущийся над водой. Хриплый, искаженный плохими громкоговорителями голос звучит как музыка из дешевого фильма. Мой муж, который хочет вернуться, спрашивает, смогу ли я дать нам еще один шанс, я падаю на колени, рыдая, и шепчу, что больше не могу. Такая драма, о которой адвокаты надеются никогда не узнать! Берега кажутся пустынными, но за садами сливаются в один шумный город. Идиллия заканчивается всего в двухстах метрах, но с корабля конца не видно. Лишь когда раздается призыв к молитве, как в старые времена, на палубе вновь ощущается настоящее, иронично – именно через молитву.

297

Потом мы еще купаемся в Ниле, а мальчишки играют в футбол с деревенскими ребятами среди коров на берегу. Чистое счастье, которое словно настойчиво машет мне рукой. Сын говорит, что больше всего хочет, чтобы я расслабилась и насладилась оставшимися днями нашего путешествия, – вот оно, идеальное напутствие ребенка, покидающего отчий дом: «Расслабься и наслаждайся оставшимися днями». Я не могу понять, почему жизнь снова забросила меня в такое странное состояние, в дни, которые могли бы стать одними из лучших, а я только и делаю, что хмурюсь. Может, дело и не в Оффенбахе? Разве может так сильно потрясти смерть человека, с которым я возобновила общение всего несколько месяцев назад да и которого видела я с тех пор всего однажды – летом, на его празднике, с которого я ушла через пять минут. С его уходом я лишусь не то чтобы многого, и то, чего лишусь, явно не объясняет тоски, которую я чувствую. Остальные уже думают, что я схожу с ума, потому что не могу наслаждаться нашей поездкой.

* * *

Поднимаешься на верх холма и видишь вокруг лишь пустоту. Да, именно пустоту – только камни и пыль, никаких растений или животных. Ландшафт напоминает поверхность Луны, окрашенную в коричневые оттенки, и всего в десяти минутах от цветущих садов. Пророки приходили из пустыни, пересекали ее, уединялись в ней. Я всегда думала, что именно там они осознавали величие всего, что нас окружает. Им нужно было взглянуть в пустоту, чтобы почувствовать созидательную силу. Даже пустота приобретает значение только через идею Бога, который, в свою очередь, возвращает нас к тому, что существовало до появления мысли о Боге. Если думать о будущем: Чоран говорил, что «конец человечества наступит тогда, когда исчезнет идея Бога».

298

Откинувшись на шезлонг, куда я села в поисках уединения, я внимательно наблюдаю за сыном, выискивая малейшие признаки недомогания или даже просто плохого настроения. Одновременно по электронной почте обсуждаю с дочерью Оффенбаха детали траурной церемонии, отбиваюсь от претензий мужа на нашу общую квартиру по СМС, возмущаюсь в телефонном разговоре с адвокатом другой стороны, услышав, что ребенка якобы воспитывал исключительно отец, и, ко всему прочему, чувствую стыд перед собственным отцом, о котором я совсем позабыла, хотя именно я уговорила его отправиться в это путешествие по Нилу.

Остальные выглядят обеспокоенными и растерянными, они больше не спрашивают, пойду ли я на пляж или присоединюсь ли вечером к игре в «Мафию». Я чувствую себя безбилетным пассажиром. Не лучшее время для жалоб, но, возможно, именно потому я ощущаю, как силы покидают меня, даже несмотря на красоту и дружелюбие вокруг, которые я едва замечаю. То, что происходит с целыми народами – когда походы на концерты, экзамены, свадебные торжества кажутся далеким воспоминанием, – может случиться и с отдельным человеком в любом месте и в любое время. Это не тирания и не эпидемия, а просто больной ребенок, разрыв отношений или смерть, но при этом город и природа вокруг кажутся такими же нереальными, хотя ты находишься в самом их центре.

И каждое обвинение мужа, которое приходит, пока остальные ужинают, каждый PDF-файл от моей адвокатессы из Кёльна и, конечно, вопросы о том, кто будет выступать с речью на траурной церемонии Оффенбаха и какая музыка будет играть, – это новый удар, который никому не интересен и который никто, кроме двух, трех, четырех вовлеченных в это людей, вообще не замечает. Ночью из-за боли в спине я не могла заснуть на палубе, куда снова сбежала от храпа, да и шум парохода, который встал на якорь рядом с нашей яхтой и не выключал двигатель, тоже мешал спать. Утром, встав с первыми лучами солнца – рассвет был просто великолепен, – я вдобавок ко всему обнаружила, что у меня началась диарея.

Нет, не может быть, чтобы дело было в Оффенбахе. Или в моем муже, который за все это время всего один раз явился мне во сне. Мать тоже как-то отошла на задний план. Мне кажется, что все сводится к сыну, который оставил меня наедине с его болезнью.

* * *

Голоса муэдзинов, которые звучат из динамиков вдоль обоих берегов, слились посреди реки в удивительную гармонию. Особенно завораживает нарастающее пение с глубоким, в горле рождающимся первым двойным согласным и светлым, бесконечно тянущимся финалом. Голоса соединяются, создавая удивительное ощущение. Завершение впечатляет не меньше, когда с каждой следующей ноты трансцендентность постепенно угасает. Таким образом, пять раз в день вся местность словно поднимается к небесам, главное – не подходить слишком близко к динамикам!

* * *

Слишком уставшая, чтобы записать сон сразу, я набрала в телефоне «роман о своей болезни» и надеялась, что смогу вспомнить утром. Снова заснуть было важнее, ведь сон, когда его не хватает, становится чем-то недостижимым, и желанным, и более важным, чем утренняя запись. Весь день меня мучила боль в спине от долгого лежания, и таблетки уже почти закончились. Я надеялась на весенние перемены, если только сын поправится, строила тысячи планов, но теперь меня подводит собственное тело. Но, быть может, так даже лучше. Нужно просто научиться засыпать и не чувствовать боли – и тогда все наладится. То есть не хватает совсем немногого. Собственно, только сна.

Когда все остальное уже не помогает, а зять снова начинает храпеть, я обращаюсь к последнему средству, которое, возможно, поможет мне уснуть. Честно говоря, я только на прошлой неделе положила книгу Томаса Мелле «Мир за моей спиной» к авторам на букву М, надеясь найти в ней что-то о женщине из нашего района, которая молится, или немного понять, каково это – когда самый близкий человек вдруг становится чужим. И это касается не только моего мужа. Всего на две, три, четыре секунды мне показалось, что я вижу лицо своей матери, и я не могла справиться с осознанием этой странной чуждости. Думала ли я о своем сыне, когда покупала книгу Мелле о его биполярном расстройстве? Или просто сейчас слишком зациклена на болезнях? В отделении интенсивной терапии медбрат уверял меня, что совершенно нормально чувствовать потерянность после комы, он видел это много раз, у каждого пациента, и что мне не стоит принимать этот взгляд за выражение его истинных чувств, так же как не следует думать, что грусть в глазах животного – это проявление эмоций. После этого я больше никогда не спрашивала медбрата о взгляде моего сына.

«Мир за моей спиной» одновременно вдохновляет и отрезвляет. Вдохновляет тем, что болезнь подтверждает идею, выдвинутую на Тридентском соборе, восхваляемую Валери и воплощенную Лесамой Лимой, согласно которой тело и душа составляют единое целое, у каждого из них есть свои тайны, и оба ждут своего преображения. Отрезвляет же тем, что человеческое поведение становится предсказуемым, почти как в лабораторных условиях. Если у врача достаточно опыта, он может с точностью до недели предсказать, как долго ты будешь счастлив, как недолго останешься нормальным и сколько продлится твоя глубокая печаль. «Вспоминаю, как мне позвонил мой друг Корд. Узнав о моем состоянии, он был в полной растерянности и успокоился только после разговора с врачом. „Все дело в нейронах“, – заверила его врач. С этим можно было смириться, ведь личностное развитие объективировалось в физическое. Это можно было объяснить на уровне тела, в мире костей и нервов, по сути, как перелом ноги. Меня как личность еще рано было списывать со счетов» [97].

Больше всего меня пугает то, что эти бредовые идеи лишены какой-либо глубины. Если Оффенбах надеялся увидеть в фантазиях, мыслях и образах девушки из психиатрической лечебницы нечто божественное, то Мелле, к сожалению, страница за страницей подтверждает, что мания порождает лишь бессмысленный вздор. Ему самому было мучительно стыдно, когда он, уже в здравом рассудке, начал перечитывать свои записи и письма. А как же великие писатели, страдавшие от маниакально-депрессивного расстройства, например Хемингуэй? Только гипоманиакальные, то есть возбужденные, авторы могут создать что-то читабельное: «Настоящие безумцы пишут лишь чепуху, как я». Для читателя, и тем более для читательницы, которая смотрит на своего ребенка, самое трудное – признать, что болезнь совершенно бессмысленна, ведь тогда все происходящее на земле превращается в случайность. Мелле признает бессмысленность своего состояния, он не щадит ни себя, ни меня. После всех вспышек гнева, оскорблений и угроз его агрессия в конце концов становится физической. Однажды он нападает на свою издательницу и со всей силы бьет ее по загипсованной руке, об этом инциденте пишет «ФАЗ», а «Зуркамп» угрожает ему сразу двумя адвокатами. В другой раз он дает своему лучшему другу такую пощечину, что сбивает с ног. «После этого удара наша с Алешей дружба уже никогда не была прежней. И это было лишь началом грядущего разлада. Я видел в нем предателя, который никогда не говорил мне правды о происходящем. Он же видел во мне безумца, который стал непредсказуемым и нападал на своих друзей. Я ошибался, а он был прав».

Этот последний вывод Мелле поразительно печален, его простое осознание: «Я ошибался, а он был прав». Как ни парадоксально, но именно в самой глубине своей депрессии он находит искру надежды, потому что именно в самой глубине существования проявляется то, что позволяет человеку выжить: «животное упорство, терпеливое ожидание, просто существование под неоновым светом». Он продолжает дышать, и уже одно это говорит о многом: что бы ни случилось, он продолжает дышать, он просто не может иначе. Даже самоубийство оказывается слишком трудным – если ты способен вскрыть себе вены, значит, еще не достиг предела. Кроме того, существует страх перед физической болью; страх, который отравляет ему жизнь, одновременно удерживает в ней. Тысячная сигарета помогает еще пять минут продержаться на краю бездны. «И вот в какой-то момент взгляд начинает оживать, что-то воспринимать, отделяться от внутренней пустоты».

Читатель мог бы возразить Мелле, напомнив о книге, которую он написал о своей болезни, – книге, ставшей бестселлером и получившей награды. С точки зрения читателя, Мелле не просто пережил свою болезнь, он ее победил. Оффенбах бы сказал, что только тот Бог справедлив, который бросает кости; человек сам решает, превратить ли случайность в судьбу. А читательница, которая переживала за своего ребенка, не будет возражать Мелле и просто ему посочувствует.

299

После того как я, не выдержав ожидания, которое неизбежно возникает в групповых поездках и в армии, поспешила уйти и сесть на обычный паром, я оказалась на верхней палубе среди египтян, которые совсем не обращали на меня внимания. На несколько минут это ощущалось как настоящее приключение, а не как сцена из фильма. Я могла бы стать кем угодно и отправиться в путь без багажа. Возможно, этот день дал бы мне несколько причин, чтобы завтра утром мне снова захотелось встать с радостью, но сложно доверять, когда сердце готово разорваться.

* * *

Ночью ко мне приходит головная боль, обходившая меня стороной всю поездку, причем настолько сильная, что я решаю использовать спрей, который действует как волшебная пыль. Когда я была подростком, как сейчас мой сын, у меня уже проявлялись тревожные симптомы, и мама водила меня по врачам, но никто не мог помочь. Со временем я научилась избегать ситуаций, которые вызывают мигрень, и принимать таблетки при первых отголосках боли, а иногда даже заранее, чтобы предотвратить приступ. Я нашла свой способ справляться с этой напастью, изучая ее и стараясь не попадаться в ловушки, однако время от времени она все равно сокрушает меня – именно так это ощущается, когда лежишь в затемненной комнате, пульсирующие сосуды бьют о череп, а снаружи словно камень давит на лоб. Но несколько лет назад один врач посоветовала мне попробовать спрей, и произошло невозможное: меньше чем за полчаса боль отступила. Остались лишь ощущение легкого тумана, которое не причиняет боли в полном смысле этого слова, и горький привкус спрея в горле, а также усталость и удивление от того, что спасение действительно существует. Полмиллиграмма этого спрея, возможно, изменили мою жизнь даже больше, чем любая книга, любое путешествие, любая встреча, кроме, пожалуй, встречи с тем мужчиной, от которого у меня родился ребенок. Мужчина и ребенок – они, конечно, важнее, чем 0,5 миллиграмма. Родители, лучшие друзья – они тоже важны, но ничего из того, что обычно кажется важным в повседневной жизни, не имеет значения, когда у тебя мигрень, потому что в такие минуты никакой повседневности не существует. Полчаса спустя я лежу в постели, чувствуя себя освобожденной и уставшей, и могу уснуть еще на пару часов, и голоса муэдзинов доносятся до меня только во сне. Да, это может показаться банальным – мигрень и спрей, но бывают случаи, когда такая «магия» спасает жизнь. Моего сына не удалось бы спасти без дефибриллятора, а Томас Мелле оказался на грани – его социальная жизнь разрушена, он потерял дееспособность, его арестовала полиция, и по решению суда его отправили обратно в психиатрическую клинику. И только после того, как главный врач назначил ему литий – обычный минерал, который фармацевтическая промышленность долгое время игнорировала, потому что он не приносит прибыли, – его жизнь изменилась. Благодаря этому недорогому, потому что природному, средству мания больше не проявляется, и Мелле смог, вопреки всему, вновь стать другом, писателем и общественным деятелем. Как еще, если не волшебством или божественным вмешательством, могли бы древние народы объяснить такое действие? Для меня оно так же непостижимо, и врач, который приносит спасение с помощью 0,5 миллиграмма, кажется мне посланником некой высшей, непостижимой силы, целителем, с которого религия когда-то началась – еще до поэта.

300

В Фивах я обнимаю подругу, почти душу ее, и прошу одного из детей наконец сделать снимок, который запомнит наше возвращение в Египет настолько же долго, сколько стоят пирамиды. Она снова толкает меня в бок, начинается шутливая возня, но в итоге мы стоим, смеясь и весело переплетаясь конечностями в теплом, ласкающем свете позднего полудня перед стеной храма, которому четыре тысячи лет.

– Girlspower! [98] – выкрикивает кто-то, и, хотя обычно это слово мне не по душе, сегодня я не против.

– На самом деле фото нам не нужно, – шепчу подруге на ухо, пока мы продолжаем позировать.

– Верно, – соглашается она, – можно было взять старые снимки, ничего не изменилось, ни один камень не сдвинулся, и мы выглядели бы точно так же, если смотреть в масштабе четырех тысяч лет.

Жюльен Грин пишет в 55 лет: «Теперь, когда мое время ограничено, я хочу двигаться еще медленнее».

* * *

В этом путешествии отец осознает, что оно будет для него последним. Диарея, которая переходит от одной каюты к другой, в его возрасте переходит в опасную лихорадку, и едва он, слишком рано, снова берется за ходунки, чтобы присоединиться к прогулке, как снова оказывается в постели, дрожа от слабости. После ужина я заглядываю в его каюту и не слышу ни храпа, ни дыхания. Беру телефон и подсвечиваю его лицо, но реакции нет. Подношу ухо к губам – тишина. Лишь мочкой уха чувствую еле заметный выдох. Я не могла бы ощутить бóльшее облегчение. В темноте смотрю на тело, из которого произошла. «Когда мы становимся старше, мы превращаемся в своих родителей, – пишет Жюльен Грин все еще в 55 лет. – В конце концов их принципы побеждают наши юношеские идеалы, которые, возможно, когда-то были их собственными. Если у вас такие родители, как наши, то надежда есть, однако родителей выбирать нужно с умом!»

* * *

Как хорошо, что даже разум писателя может однажды дать сбой, позволяя ему поделиться своими мыслями, как это сделал Петер Надаш, описывая смерть, или Виржини Депант, рассказывая об изнасиловании. Все, что Томас Мелле пережил, почувствовал и осознал, изложено с поразительной ясностью, но он не в состоянии увидеть ни на миллиметр дальше настоящего момента.

Даже сама смерть не открывает ничего за пределами жизни, воспринимаясь лишь как окончание – резкое и бесповоротное. Что такое разум, который Мелле анализирует на протяжении всей книги, остается загадкой, или же он понимается только как физиологический процесс. Возможно, так оно и есть, но, к сожалению, Томас не размышляет о том, что невозможно объяснить.

«Если бы я верил в богов, у меня был бы кто-то, кого можно обвинять и проклинать», – заявляет он однажды, но не задумывается об этом всерьез, не понимая, что, как говорил Чоран, «Бог есть, даже если его нет» [99]. Он осознает, что если нет ничего другого, то хотя бы пустота имеет своеобразный метафизический смысл: «Моменты пробуждения, как у Беккета, когда резко возвращаешься из дремоты в полное ничто, вызывают паническую тревогу и беспокойство, перерастающее в бессмысленную суету, которая утихает лишь с помощью сигарет. Но такова она, эта жизнь. Больше ничего нет».

Больше ничего нет, верно, но разве это ничто, когда подносишь ухо к губам человека, отца или матери, который тебя породил? Даже если ничего не услышишь, то все равно почувствуешь слабое дыхание. Если приблизиться к зеркалу, это дыхание приобретает цвет и форму – откуда оно берется и куда уходит? Мелле остается в пределах того, что ему близко, вместо того чтобы задавать вопросы, которые задают дети и каждый человек, когда смерть становится реальностью. Беккет говорил о неизвестном пути домой.

Не вижу помощи в беде,

Что мучит душу мне во тьме,

Со всех сторон оставлен!

О Боже мой, душа дрожит!

Слезами взор мой весь залит!

О Боже, сердце мне спаси,

И свет надежды возврати!

301

После реставрации гробница Нефертари сверкает так, словно с тех пор, как ее возвели, прошло не четыре тысячи лет, а всего четыре дня. Яркие рельефы создают эффект объема, и кажется, что изображения оживают. Лицо самой Нефертари, хотя и формализовано, как маска, выглядит живым. Кажется, она вот-вот сделает вдох. Аж у самой дыхание перехватывает. Это ощущение усиливается тем, что в помещении может находиться совсем немного людей одновременно, а вход стоит пятьдесят евро. Внутри много залов, коридоров и лестниц, полных открытий, но у тебя всего десять минут, чтобы насладиться этим богатством. Жадно запихиваешь самые сильные впечатления в сознание, как грабитель – купюры в мешок. Позже будет сложно вспомнить отдельные детали – все пролетело перед глазами слишком быстро, перегружая мозг, оставляя за собой только гул или головокружение, как после выхода из космического корабля. Впрочем, гробница Нефертари – это и есть своего рода космическое путешествие.

Гробница была создана для путешествия в загробный мир без учета земной аудитории. Фрески вобрали в себя тысячелетия истории египетской цивилизации, которая уже тогда считалась древней, они – плод труда целого народа и его предыдущих поколений, строго следуют традициям, но в то же время каждая из них свидетельствует о творческой мощи, идеях и чувстве формы отдельных художников – безымянных, но в конечном итоге более значимых, чем сами фараоны, о которых никто бы не узнал, если бы не они, ведь царства фараонов разрушались одно за другим, а искусство пережило века. Я словно оказалась перед Нефертити в Берлине, только если бюст Нефертити воспринимается как отдельный предмет, то гробница Нефертари создает ощущение целого пространства: одновременно древнего, поскольку передает дух своего времени, и современного в своей понятности, утонченного и индивидуального до психологической глубины. В лице Нефертари даже спустя три тысячи лет видны следы чувств ее мужа: щедрость, восторг, внимательность. Его любовь пережила века, чего нельзя сказать о его богах, чья значимость со временем угасла.

* * *

Адвокат по телефону тоже смеется.

– Да, если посмотреть на спор со стороны, – говорю я, стараясь смеяться вместе с ней.

– Или если посмотреть на себя глазами жителя другого тысячелетия, – говорит адвокат, – а вы как раз в правильном месте.

* * *

– Будет ли какое-нибудь современное здание стоять здесь через две, три или четыре тысячи лет? – спрашивает сын во время полета в Каир.

– Очень может быть, – отвечаю я, – если человечество выживет и другие цивилизации сменят нас относительно мирно. Возьмем, к примеру, здания Захи Хадид или Эльбскую филармонию. Трудно представить, чтобы кто-то решил их снести.

– Я говорю о техническом аспекте, – уточняет сын, указывая на незыблемо стоящие пирамиды, на храмы, чьи колонны не рухнули даже под слоем песка, и на гробницы царей и цариц, которые были так хорошо спрятаны, что их не нашли даже грабители. – Даже Эйфелева башня столько не простоит, – говорит он, – или Рейхстаг.

В голову не приходит ничего, кроме атомных бункеров.

* * *

– Ты сам все увидишь, – обещаю я на острове, где обеспеченные люди full of themselves, то есть полны самодовольства, как выразился Томас Мелле, описывая кафе в Нойкёльне. – Нужно только пересечь реку, и мы окажемся в мире, который хоть и шумный, переполненный и грязный, но с таким количеством жизни на квадратный метр, какого не встретишь больше нигде. Просто прогуляться по мосту в темноте – само по себе настоящее приключение, ведь о пешеходах как-то забыли, когда строили скоростные дороги, пересекающие Каир, чтобы самодовольные богачи не сталкивались с городом. А теперь эти дороги еще и обнесены высокими билбордами, рекламирующими закрытые жилые комплексы, которые – от искусственных озер до стеклянных офисов и белоснежных вилл с панорамными окнами – выглядят одинаково что в Джакарте, что в Сан-Паулу или Лагосе.

Наконец мы добираемся до восточного берега и погружаемся в хаос, где передвигаются только на ослиных повозках, велосипедах и лихих рикшах. Непрекращающиеся гудки клаксонов сами по себе гарантируют, что Каир никогда не спит, и сын быстро это понимает: не только мастерские, чайные и забегаловки работают допоздна, но и торговые палатки, сшитые из нескольких занавесок, открытые кинотеатры с телевизором вместо экрана и даже детские сады прямо посреди пыльных улочек. Психиатрические больницы, швейные школы – все и все самоорганизованы.

Возможно, не на каждом шагу, но каждую минуту, а порой и чаще, сцены перед глазами сменяются резкими монтажными склейками, а звуки – словно музыкальный ряд – переходят от оглушительного сигнала на перекрестке к крикам на рынке, возгласам в чайной, блеянию овец, шуму ярмарки, турниру по настольному теннису, танцевальной вечеринке и дальше – к лязгу, стуку, шипению, барабанной дроби, свисту, стуку молотков и шуму машин, создающему целые концерты, доносящиеся из мастерских. При этом в каждом втором магазине звучит своя музыка: арабский поп, тоскливые песни Умм Кульсум или извечное чтение Корана. Разговоры соседей, смех, много смеха, хотя в некоторых уголках вспыхивают споры, ожесточенные споры, – кажется, будто вот-вот полетит кулак. И затем наступает резкая тишина, которой наслаждается старик на своей табуретке. Две, три, максимум четыре минуты пешком – и вы словно далеко-далеко от Каира, прежде чем дрожь города вновь возобновится за ближайшим углом.

302

То, что я объявила кульминацией нашего образовательного путешествия, вызвало у моего сына лишь беглый интерес.

– Я подожду снаружи, – говорит он, едва мы входим в зал мумий, и решительно направляется вперед, не давая себя остановить. Быстрыми шагами проходит вдоль стеклянных витрин, в которых выставлены тела фараонов. Головы, руки и ноги размотаны, обнажены, некоторые умерли молодыми, другие – в старости, как, например, Хатшепсут и Рамсес II. У каждого свой характер, который еще можно разглядеть, но никто не выглядит счастливым в смерти – на всех лицах я вижу тот же, возможно, мнимый ужас, что видела на лице матери, когда она смотрела на меня из гроба. Впрочем, то была не она. Каждый раз забываю.

Позже, в чайной, я спрашиваю сына, почему он не стал смотреть на мумии, – другие дети в Египетском музее не могли от них оторваться.

– Не понимаю, зачем стоять часами перед трупом, – отвечает он. – Ты бы тоже не хотела, чтобы на тебя смотрели через четыре тысячи лет, когда станешь такой уродливой.

Таким образом, мальчик возвращает фараону его достоинство.

* * *

Сын снова побеждает в блицтурнире по настольному теннису. Или мужчины специально поддаются молодому гостю? Если так, то их разочарование сыграно безупречно.

* * *

После чтения разговор заходит о Сирии и о том, что мир несет ответственность за трагедию, которую можно было предотвратить. Пострадали не только сирийцы, потерявшие свою страну и надежды, но и все народы, которые как минимум на одно поколение теперь не смогут восстать, потому что безопасность стала важнее свободы. Насилие оказывается эффективным. Головы в зале кивают, словно кто-то нажал на кнопку. Профессор английской литературы замечает, что с Шестидневной войны ситуация ухудшилась повсеместно, и не просто в обычном культурно-критическом смысле – мол, молодежь больше не читает и тому подобное, – а до катастрофических, даже апокалиптических масштабов за последние пять-шесть лет: распад государств, изгнание народов, уничтожение религиозных общин, исход христиан, образованных людей и художников, гражданские войны, перенаселение городов и деревень, отсутствие перспектив у молодежи – им остается лишь мечтать об эмиграции, ненависть между суннитами и шиитами, которую никто не предвидел. Богатство соседствует с бедностью, упадок общественного образования и здравоохранения, исчезновение среднего класса. В Каире закрылись множество театров, кинотеатров и книжных магазинов, потеряна всякая надежда на Палестину, подавление мышления в университетах, исламский терроризм, ханжество в СМИ, но сексизм на улицах, проваленные революции и, как следствие, апатия. Профессор не останавливается, и никто в зале не возражает его ярости.

– Неправда, что все становится хуже! – почти возмущенно восклицает он. – Это неправда для Европы, неправда для Японии, неправда даже для Китая. Но это правда для их части мира.

Головы снова кивают, как по команде. Почти комично, насколько они единодушны в своем горе.

303

– Каир прекрасен только ночью и только из машины, – утверждал водитель, который вез нас в отель после утомительной встречи с читателями. Он считал важным донести эту мысль и, поскольку я не возражала, повторял ее снова и снова, пока я наконец не согласилась. – Повсюду сверкают огни, можно спокойно доехать куда угодно, а не стоять в пробках, да и мусор ночью не так заметен.

На мосту он сбавил скорость, хотя за нами уже образовалась пробка, а мы мечтали только о постели.

– Разве не великолепно? – каждые несколько метров восклицал он, указывая на темный Нил. – Разве можно найти место лучше?

Он настоял на том, чтобы мы вышли и полюбовались видом, а сам тем временем регулировал движение вокруг своего такси.

На следующий день я вспоминаю слова водителя, когда мы снова пересекаем Каир вдоль и поперек: к пирамидам и обратно на Тахрир, «площадь Освобождения», которая до сих пор огорожена, чтобы никто не протестовал за свободу, оттуда медленно в Старый город и снова пешком, чтобы найти ворота к пирамидам или дорогу к главной улице, или такси, или свежевыжатый сок, или щель в деревянной стене, через которую мы смотрим на пустой Тахрир, и чтобы найти старые дороги за базаром, снова такси, моя любимая книжная лавка, еще одно такси и ресторан, который идеально соответствует моим западным представлениям о настоящей арабской культуре. Мороженое, однако, мы едим в отеле, чтобы не рисковать желудком.

Шум в голове не утихает, пока я отдыхаю у бассейна, доступного только ourselves, то есть простым смертным. Вокруг масса людей, окружающая тебя повсюду, где бы ты ни находился, и их вибрация продолжает ощущаться в теле. Гудки машин все еще звенят в ушах, слишком много впечатлений мелькает перед глазами. Постоянные задачи по перемещению из одного места в другое не дают мозгу передышки. Нужно быть начеку, чтобы не столкнуться с кем-то, следить за тем, чтобы сын не затерялся в толпе и не попал под машину. Если закричишь или начнешь размахивать руками, потому что ты женщина, на которую постоянно посягают, то тебе ответят выражением воплощенной невинности. Лучше сразу ударить и уйти. Наконец садишься в такси и оказываешься в пробке, которая, кажется, никогда не закончится, смотришь на усталые, изможденные лица в переполненном микроавтобусе, который стоит рядом. Каждый день в Каире, каждый день – из одного места в другое, постоянный шум, нет возможности отдохнуть глазам, только бетон, металл и пыль. Каждый день в Каире – борьба.

Стало ли в Каире труднее жить? Улицы, школы, учреждения, тротуары, поезда переполнены, воздух загрязнен, молодые мужчины агрессивны, как голодные животные. Или это я постарела и мне сложнее переносить этот хаос? Нет, дело не только в этом. Люди в автобусах, у магазинов, на тротуарах выглядят более изможденными, бледными, нервными, переутомленными, чем раньше. Город заброшен, его невозможно организовать: слишком много людей под эстакадами, слишком мало усилий, плохое планирование и все меньше денег. Те, кто могут себе это позволить, подыскивают жилье за пределами города и пересекают Каир только в машине с кондиционером, если вообще заезжают дальше аэропорта.

– Я бы не хотел здесь жить, – говорит даже мой сын, которому нравится Каир, и я впервые пугаюсь мысли о том, чтобы остаться здесь. Но ночью, с моста, вид действительно впечатляет.

* * *

Тишины в чайной нет, тишины в Каире нигде нет, разве что в Городе мертвых, и все же пульс как будто успокаивается: Муаллим приносит чай и кальян, раздается щелканье карт и настольных игр, скрип обувщика, бульканье кальянов и бесконечные просьбы принести новый чай. Все те же коричневые стулья с подлокотниками и тяжелые столы, за которыми когда-то обсуждали Шестидневную войну, декор, оставшийся еще с додопрошлой революции, и смех, много смеха, который дарит Египту вечную молодость. А когда из старых-старых динамиков звучит молодая Умм Кульсум, поющая о еще более старых временах, я думаю: да, ничего не изменилось, все как прежде – военная диктатура, революция, «Братья-мусульмане», переворот и снова военная диктатура. Богатые окончательно обособились, бросили город, где дети в пробках продают платочки, а мусор до сих пор вывозят на ослиных повозках, если вообще вывозят, а здесь, в центре, где единственная зелень – пальмы во дворе мечети, здесь, в переулках района Вуст-эль-балад – в «Центре мира», как называется современный Каир с его архитектурой эпохи модерна, которая выглядит старше и заброшеннее пирамид, все остается таким же грустным и веселым, как сама жизнь. Тот факт, что что-то остается неизменным, – это уже своего рода прогресс в этой части мира.

Я боялась возвращаться, думая, что больше не увижу Муаллима, «учителя», как уважительно называют старшего официанта в чайной, несмотря на то что он, возможно, даже не знает алфавита. Нам, тем, кто изучал арабский язык и приехал из разных уголков мира, он всегда рассказывал самые грязные шуточки. Инта фин? – спрашивает он меня каждые шесть-семь лет, когда я приезжаю снова, – «Где ты была?» Сразу после революции я была уверена, что вижу его в последний раз, ведь Муаллим уже тогда был стариком. Но вот мы входим в узенький проход между двумя старыми зданиями последней эпохи величия Каира, когда модерн был обещанием будущего, здесь все так же, как прежде, печально-умиротворенно, а шум улицы доносится отдаленным шепотом, как в парке. И да, Муаллим действительно там, он уже согбенный старик, но его волосы по-прежнему черны, и он помнит каждый мой визит. Теперь мой сын такой же высокий, как… Я провожу рукой по его склоненной голове. Муаллим смеется, ведь прошло столько времени с тех пор, как я была студенткой, а теперь я мать, и даже он, привыкший считать время поколениями, а не годами, чувствует его течение.

– Посмотри, – говорю я, проводя пальцами по щекам, – посмотри, у меня появились морщины, а ты все такой же красивый.

Муаллим внимательно всматривается в мое лицо, словно только теперь заметил, что я больше не студентка, и задумчиво кивает, а сын стоит рядом и улыбается. Почему он так радуется тому, что среди пятнадцати миллионов жителей кто-то еще помнит его мать молодой?

Подбегает помощник официанта. В те времена, когда мы приходили сюда почти каждую ночь, он был того же возраста, как сейчас мой сын. Он первым делом спрашивает, как поживает девушка из Германии, чьи светлые волосы привлекали всеобщее внимание. Он также интересуется другими из нашей компании – американцем, кореянкой и французом, и я, как и при каждом визите, отвечаю, что у них все хорошо, иншалла. Понятия не имею, как сложилась их жизнь. Помощник официанта зовет нас с Муаллимом сфотографироваться и передает свой смартфон одному из посетителей. Когда-нибудь он займет место Муаллима, а мой сын будет таким же взрослым, как я сейчас, у него, надеюсь, будут свои дети, и, когда он приедет в Каир, они будут рассказывать о нас и рассматривать эти фотографии, которые запечатлели ход времени. Этот взгляд в будущее столь же прекрасен, как ночной вид с моста на берега Нила: жизнь продолжается, место остается прежним, и перемены с постоянством идут рука об руку.

Да, многое изменилось, но так постепенно, что нужно вернуться через годы, чтобы это заметить. Раньше египтянки здесь не сидели или появлялись лишь после полуночи, когда на поздний ужин собирались проститутки. Это было обычное чайное заведение, не для туристов, всегда более либеральное, чем другие, за революцию и против «Братьев-мусульман», и в то же время оно оставалось традиционным. Но теперь за столиками можно увидеть женщин в платках, вероятно, работающих, которые курят кальян – раньше такого не было. Наверное, проститутки сюда уже не заходят.

Когда мальчик, которого позвал помощник, ведет меня в частную квартиру над чайной, чтобы я не пользовалась общественным туалетом, Муаллим спит на стуле посреди заведения. Он все еще спит, когда через полчаса мы собираемся уходить. Трудно представить, что он будет здесь в следующий раз. Я уже думала об этом в прошлый раз. Никто его не будит, другие официанты справляются с его работой. Я все же решаю разбудить его, и он говорит:

– Не пропадай так надолго.

* * *

– Не хочу спать, – говорит сын, которому уже через несколько часов нужно будет вставать. – Не хочу спать, спать так скучно.

Завидую тем, кто так думает. В церкви Святого Мартина ночная молитва благодарности заканчивается просьбой о том, чтобы наутро вновь проснуться с радостью.

304

На улице, где мы жили двадцать лет назад, я не узнаю ничего – просто ничего, будто это совсем другая улица. В соседних кварталах сохранилось несколько вилл, но они затерялись среди стеклянных башен и торговых центров, отчего становится еще грустнее. В Бейруте богатые захватили центр города – это своего рода альтернативная модель закрытых поселений, настоящая безудержная джентрификация. На знаках, запрещающих оставлять собачьи фекалии, надписи исключительно на языке домработниц, скорее всего на филиппинском, ведь владельцы собак слишком благородны, чтобы выгуливать их сами.

От прошлого осталось еще меньше, чем в Каире, но, возможно, именно потому, что оно едва насчитывает более ста лет. Тем тщательнее реставрированы немногочисленные старые здания. На вывесках магазинов и кафе полно таких английских слов как «аутентичный», «локальный», «натуральный», «органический», а обедаем мы в ресторане, который каждую неделю привозит в столицу поваров из разных регионов, чтобы сохранить традиции. Концепция оказалась настолько успешной, что теперь ее копируют по всему Ливану, объясняет молодая, энергичная шеф-повар, говорящая по-английски с американским акцентом. На деньги, которые стоит одно блюдо, она могла бы накормить всю свою деревню.

* * *

Вечером я читаю отрывок из своей книги о матери, которая плачет над погибшим сыном. Бывшая нейтральная полоса между мусульманами и христианами – менее чем в ста метрах. Война была так близко, а мать парит над фронтом с такой легкостью, с какой это не смог бы сделать ни один бог.

305

– Почему все новое в Бейруте кажется уродливым, а старое таким красивым? – спрашиваю я человека, которого оставила двадцать лет назад. Было ли это правильным решением? Время меняет наше восприятие, и сейчас лучше об этом не думать. Он говорит, что тоже часто задавался этим вопросом, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду Бейрут, а не правильность или неправильность наших решений. Он пришел к простому выводу: земля здесь настолько дорогая, что каждый квадратный метр должен приносить прибыль. Без пространства для ненужного не создашь ничего красивого.

Сколько миллиардов было потрачено, чтобы восстановить нейтральную зону в центре города! Разрабатывались планы развития, привлекались реставраторы, всемирно известные архитекторы вроде Ренцо Пиано и Захи Хадид. Но единственное место в этом восстановленном центре, которое привлекает толпы бейрутцев, – ряд между двумя торговыми центрами, где на тридцати прилавках продают еду и повседневные товары из деревень. Прилавки собираются за несколько часов, покрываются пластиковыми навесами, и их общая стоимость едва достигает тысячи долларов. Уродливо? Мы начинаем задумываться о красоте только тогда, когда она перестает быть полезной.

Между пустыми офисными зданиями и иллюзорным ар-деко мы пробираемся к морю, где Бейрут всегда остается самим собой. В ресторанах, построенных на скалах между набережной и водой, собирается публика со всех концов города, еще более пестрая, чем мезе на столах. Я задаюсь вопросом, зачем предложила встретиться, зная, что это вызовет лишь праздные вопросы. Чтобы осознать, сколько времени прошло? Если бы я знала стихотворение Эмили Дикинсон наизусть, то прочитала бы ему сейчас с моим резким немецким акцентом. Вместо этого он на своем мягком левантийском французском, который мне до боли знаком, спрашивает, скучаю ли я по матери. Под террасой мой сын общается с рыбаком – на каком бы языке он это ни делал.

– Скучаю – слово не совсем верное, – отвечаю я после некоторого колебания, поскольку вопрос пронзил меня, как стрела. – Просто невозможно поверить, что ее больше нет.

– Значит, ты скорбишь?

– Скорбь – тоже не совсем то. У нее была насыщенная жизнь, как говорят. Она прожила до старости и умерла спокойно, во сне – это не трагедия, здесь не о чем жалеть. Скорее я испытываю изумление.

– Изумление чему?

– Смерти.

– Смерти?

– Тому, что она действительно существует. Раньше она было просто теорией или, возможно, даже не теорией, а чем-то далеким. Когда умирали друзья, мои чувства напоминали скорбь больше, чем то, что я испытываю сейчас. Когда умирает муж или ребенок, это, вероятно, совершенно невыносимо. Со смертью родителей все иначе – это нормальность, к которой долго готовишься. Но когда это происходит, ты все равно не можешь поверить. Это как если бы ты жил в доме и вдруг у него исчезли стены. Все остается – мебель, холодильник, письменный стол, но теперь ты живешь посреди поля. Или улицы. И это при том, что мой отец еще жив. Но когда уходит один из родителей, ты понимаешь, что второй уже на пути, и сам он тоже это понимает.

– Да, верно.

– Понимаешь, все начинается именно с родителей, они всегда рядом. Это основа, фундамент твоего существования, нечто само собой разумеющееся, даже более важное, чем супруг или ребенок. Когда и на них больше нельзя положиться, ты понимаешь, что скоро останешься без матери и без отца.

– Это чувство, с которым мы живем изо дня в день, – говорит мой бывший любовник.

* * *

Сын спит рядом со мной в двуспальной кровати. До обратного рейса остается всего несколько часов. Несмотря на всю любовь, я всегда боялась, что он будет отвлекать меня от работы, от глубокого маниакального погружения, которое мне так нужно: Books or babies [100], как говорили в наше время. Однако сейчас, когда обстоятельства неожиданно сложилось таким образом, что я провожу с ним больше времени, чем когда-либо с его рождения, я осознаю, сколько эмоций он мог бы мне подарить – в том числе и для моей работы. Я думаю об этом, потому что позавчера кто-то из зала спросил меня, как, несмотря на все страдания, о которых я пишу, я остаюсь способной удивляться, проявлять любопытство и мужество. Я сослалась на тератея Лесамы Лимы, но уже во время ответа поняла, что это звучит слишком вычурно – особенно на английском. И теперь, глядя на своего сына, который заснул в считаные секунды (детям нужно больше сна не потому, что их организм слабее, а потому, что они получают больше впечатлений, даже если видят одно и то же с утра до вечера), в этот последний вечер нашего путешествия в гостинице в Бейруте, я понимаю: именно то, что составляет суть литературы – чудесное, странное, неожиданное, – я могла бы узнать у своего сына или он мог бы помочь мне сохранить это в себе.

306

Снова опаздываем на пересадку в Стамбуле, снова фудкорт, но на этот раз у нас есть два одеяла, предусмотрительно прихваченные из самолета, и, разложив их, мы смотрим фильм, который затягивает в лабиринт сознания сильнее, чем «Мир за моей спиной». Сидеть на полу переполненного терминала и пытаться увлечь подростка фильмом «Шоссе в никуда» в семь утра – это, вероятно, тоже можно считать своего рода безумием. «Как объяснить людям то, что не понимаешь и сам? – спрашивает Томас Мелле. – Как объяснить, что, хоть я и совершал эти поступки, это не я? Это разлом или даже пропасть внутри меня, с которым мне приходится жить, иногда я пытаюсь его засыпать, но он всегда остается, его ничем не заполнить».

Но и те, кто рядом, сходят с ума, когда близкий человек за считаные часы превращается в другого, настолько быстро и одновременно медленно, что видишь, как его память постепенно заменяется, а характер принимает неожиданные черты, пока в знакомом теле не оказывается незнакомец. Или это и есть настоящая личность? Кем была та молодая молящаяся из нашего района до того, как начать падать на колени перед Богом каждые два метра? Кто она сейчас? Или я интересуюсь ею только потому, что пытаюсь понять ту незнакомку, в которую превратилась моя мать в гробу, с ее сердитым взглядом? Дэвид Линч находит способ показать непостижимое, которое есть в каждом человеке, создавая зеркало, из которого на тебя смотрит незнакомец. Или, как писал Квиринус Кульман почти четыреста лет назад:

Приходите, сыны человеческие!

Глядите, что в моем сердце сокрыто:

На этом свете нет у меня врага, кроме самого себя.

Разговоры повторяются слово в слово, лица, лай собак и музыкальные цитаты возвращаются, но уже в новых жизнях, одна и та же возлюбленная, но с двумя разными любовниками, шоссе в свете фар, и зрителю никогда не станет ясно, кто из двух «я» сидит за рулем. Там, где размываются границы между вымыслом и реальностью, может родиться великое искусство, но дни становятся невыносимыми. Мелле допускает, что болезнь превратила его в писателя вопреки его воле: «Но даже если текстовые трудности решены хотя бы частично, жизненные проблемы остаются нерешенными, даже если они, как здесь, пересекаются».

Через двадцать минут сын уже не хочет больше смотреть.

– Да, толком ничего не видно, – утешаю я себя, пытаясь оправдать неудачу тем фактом, что фильм втиснут в маленький экран ноутбука.

– Дело в другом, – поправляет меня сын. – Смотреть фильмы на ноутбуках или маленьких экранах – это теперь обычное дело.

– Что? – возмущенно восклицаю я, надеясь извлечь из ситуации хотя бы культурную критику. – Если говорить о литературе, то да, один смартфон может вместить в себя целую библиотеку. Но искусство кинематографа, особенно таких режиссеров, как Дэвид Линч, рискует потерять свою сущность, если воспринимать его в таком уменьшенном формате. Именно кино, самое молодое из всех искусств, может исчезнуть первым.

– Мама! – Сын окончательно раздражен.

В новостях, которые он включает, чтобы я не заставила его смотреть очередной фильм, торжествует очередной националист: он строит политику для богатых, но был избран бедняками, хочет либерализовать законы на оружие, чтобы бороться с насилием, говорит от имени Иисуса, презирает слабых и чужаков, называет себя патриотом и первым делом упраздняет министерство экологии, проповедует мораль и лжет на каждом шагу, защищает семью и продвигает частные телеканалы, призывает рожать больше детей, чье будущее тратит на налоговые льготы, приватизацию и вырубку тропических лесов. И так далее – привычные противоречия, которые любой здравомыслящий человек должен бы разоблачить, или, может, что-то не так с моим собственным восприятием.

Выборы прошли честно, признает корреспондент с мрачным лицом. ООН лишь указывает на ложные новости и ложь победителя, который почти всю свою кампанию вел в интернете. Язык больше не служит для передачи мыслей, а скорее для их сокрытия, о чем когда-то писал Петер Надаш, говоря о нацизме, хотя это могло бы относиться и к современной Венгрии. Страны одна за другой отказываются от ориентиров, на которые западный мир опирался со времен Второй мировой войны, и, как когда-то левые, восстают против системы.

Возможно, больше всего меня пугает то, что я снова вижу свое собственное высокомерие, свое мышление в категориях «свой» или «чужой», свои преувеличения и дерзость утверждать, что представляю народ. Ясно одно: этот сдвиг происходит именно тогда, когда, казалось бы, мы стремимся быть справедливыми ко всем – отказываемся от дискриминации, проповедуем толерантность в рекламе и спорте, избираем мэра-гея, женщину-канцлера, чернокожего президента и суперженщину-трансвестита [101]. Мы говорим осторожно, пишем осторожно и тщательно очищаем музеи, учебные программы и театры от всего, что может задеть чьи-либо чувства. Биполярное расстройство, как и любой психоз, чаще всего проявляется у людей, которые отличаются повышенной конформностью. «В „здоровые“ времена такие личности жестко подавляют свои сильные внутренние импульсы ради социальной гармонии. Они стремятся угодить всем вокруг, не умеют выстраивать личные границы, чувствуют раздражение там, где другие его не замечают, стремятся выполнять все задачи идеально, пока, как выразился один эксперт, их не „раздавят“ требования – как чужие, так и собственные. Тогда наступает перелом, и прежде яростная самодисциплина рассыпается на тысячи осколков самоуничтожения».

В конечном итоге у Мелле больше нет банковского счета, он оказывается бездомным и по уши в долгах, его официально признают недееспособным и назначают опекуна от государства. Сейчас против него ведется несколько судебных разбирательств, и его неоднократно помещают в психиатрическую лечебницу. Однажды его даже арестовали полицейские в касках и вернули в закрытое отделение. В медицинском заключении указано, что он не осознает необходимость лечения и отказывается от приема лекарств. Поэтому он больше не может самостоятельно решать свои личные дела, такие как «управление имуществом, здоровье, выбор места лечения, общение с властями и судами, а также вопросы, связанные с жильем». Его дееспособность значительно ограничена. Он не способен адекватно оценить ситуацию, чтобы отказаться от опеки, и не понимает в полной мере, в каком состоянии находится. Тем не менее с ним «все же можно общаться с помощью языка».

Это касается и движений, которые набирают силу по всему миру или, как сейчас в Бразилии, приходят к власти. Они пренебрегают общественными институтами, сформировавшимися за последние два века – парламентами, газетами, государственными СМИ, – и предпочитают использовать новые технологии, чтобы напрямую обращаться к своим последователям, которых действительно можно назвать «фолловерами», потому что вновь появляются «фюреры» – лидеры. Несмотря на это, с ними все же можно общаться с помощью языка. Проблема в том, что они считают нас такими же безумными, саморазрушительными и жаждущими контроля, какими мы считаем их, называя либеральные демократии тираниями глобальной разрушительной силы. И никто не может точно сказать, кто из этих «я» сидит за рулем. В Бразилии с сегодняшнего дня интеллектуалы, художники, коренные народы, экологи и климатологи будут считаться безумцами, которых нужно изолировать, особенно если их мнение противоречит линии новых властей.

В Соединенных Штатах, как я прочитала несколько дней назад, уже наблюдается формирование племенного поведения: за или против президента, город против деревни, побережье против прерий, Север против Юга, и никакой середины, никакого места для компромисса – только молчание или конфликты, даже внутри семей. Проблема в том, что, как и отдельные личности, народы могут потерять свою идентичность и осознать это лишь тогда, когда уже будет слишком поздно. Согласно статье, треть американцев считает, что гражданская война вполне возможна в ближайшем будущем. В «Шоссе в никуда» истинное «я» убивает свою жену за то, что она изменила ему с другим «я».

* * *

По возвращении квартира вдруг кажется гораздо больше. Странно – после всего пережитого в далекой стране она должна была бы казаться маленькой. Непривычная тишина, отсутствие новых впечатлений и уставшие глаза превращают каждую комнату в просторную площадь, а темный коридор – в бесконечный путь.

* * *

Каждый раз, когда я советую своему сыну что-то почитать или послушать, я открываю ему свою душу. Я делюсь с ним тем, что имеет для меня большое значение, – опытом, который научил меня бóльшему, чем просто знания, и прикосновением, которое до сих пор отзывается во мне. Однако порой я перегружаю его, как сегодня утром в Стамбуле с фильмом Дэвида Линча, который полюбила уже в зрелом возрасте. Тогда я стараюсь найти компромисс, подбирая другие рекомендации с учетом его возраста и предпочтений, чтобы он не закрылся от меня. Но иногда я намеренно игнорирую его возраст и предпочтения, чтобы объяснить, почему именно эти стихотворение, композиция или фильм так для меня важны. На самом деле он понимает больше, чем я ожидала. Когда в нем просыпается способность удивляться – пусть даже поначалу он просто удивляется тому, что обычно рассудительный и спокойный человек говорит о творчестве с такой страстью, – и воспринимает часть меня, возможно, не сразу на интеллектуальном уровне, но он улавливает те эмоции и впечатления, которые я пережила, читая, слушая или смотря эти произведения, из тех впечатлений и прикосновений, которые сделали меня той, кто я есть. Со своими мечтами, желаниями, опытом.

Я вспоминаю, как в детстве недовольно морщилась, когда мой отец включал в машине кассету с классической персидской музыкой. А теперь я первая покупаю билеты, когда в филармонии выступает один из великих иранских певцов, и, что важно, беру их не только для себя, но и для сына, который смотрит на меня с раздражением примерно на пятнадцатой минуте концерта, потому что считает, что певец слишком много кричит, а музыка монотонна.

– Подожди, – шепчу я ему между произведениями, – ты еще поймешь.

Так же, как я каждый раз понимаю своего отца, когда постепенно учусь наслаждаться искусной болью в персидском пении и едва уловимыми вариациями в последующей импровизации, вдохновленной стихотворением. Без того детского раздражения, которое оно мне внушало, я, возможно, все равно сидела бы на этом концерте, но музыка не затронула бы мою душу так глубоко, если бы не мой внутренний ребенок. Я слышу свою прошлую жизнь и жизни своих родителей и предков. Они продолжают жить в этой музыке, даже если их уже нет, и их любовь остается со мной.

307

Впервые в жизни заказала еду на дом. Так неуклюже спрашивала о меню, что, наверное, на горячей линии решили, что я пенсионерка, – к счастью, иначе они бы наверняка вздохнули при моих особых пожеланиях. Чтобы сэкономить на доставке, заказала еще и бутылку кремана.

Мой отец всегда говорил, что в одинокой жизни нет ничего грустнее, чем есть в одиночестве, особенно если это основной прием пищи. Хлеб и сыр – не проблема, даже приятно: слушаешь музыку или читаешь газету и никто не мешает. Но когда готовишь только для себя, всегда кажется, что не хватает кого-то, ради кого стоило бы постараться. Многие одинокие люди так говорят, и их становится все больше, не только среди моих друзей и знакомых. Пищевой бизнес наверняка процветает.

Я представляю себе всех одиноких людей из своего окружения, представляю, как они сидят за обеденными столами на своих кухнях, и теперь тоже чувствую себя частью этого круга. Как бы они ни справлялись – смиряются ли с замороженными полуфабрикатами, заботятся ли о здоровье или продолжают пытаться наслаждаться едой, – даже в сознательном, плодотворном одиночестве в приеме пищи есть что-то унизительное.

Если сводишь еду к простой функции питания, ты ее обесцениваешь; если же устраиваешь из еды ритуал, становишься кем-то вроде онаниста. Не зря отшельники в религии почти всегда аскеты. За отказом от еды скрывается и осознание того, что есть в одиночестве как-то некрасиво и Бог это видит. Каждый день ходить в ресторан, как Петер Альтенберг или Сальвадор Эсприу, мне бы точно не подошло – для этого пришлось бы каждый день встречаться с людьми. Самое разумное – это, наверное, иметь хозяйку, которая приносит еду три раза в день. Она старается, а тебе спокойно.

308

Из ниоткуда на меня мчится огромная собака (скорее всего, она ничего мне не сделает, разве что оближет), и только в последний момент ее успевает отозвать молодой хозяин, который прогуливается под руку с девушкой-блондинкой. Не замедляя шага, он весело бросает «сорри».

– Черт! Здесь невозможно бегать! – кричу я, не отойдя от испуга, и, видя, что хозяин с ухмылкой оборачивается, добавляю: – И вы такой не один!

Они продолжают свой путь, не удостоив меня вторым «извините».

– Да, смейтесь, смейтесь! – беспомощно кричу я им вслед. – Я вам еще покажу!..

А что, собственно? Разве я буду звонить в полицию только потому, что собака подошла ко мне на два метра? К тому же телефона у меня с собой нет.

Дело не только в панике и неловкости, которая накрывает после того, как понимаешь, что страх был пустым или, по крайней мере, преувеличенным. Я была погружена в свои мысли, дышала ровно и спокойно, когда это собачье чудовище, достающее мне до бедра, выбило меня из колеи – пусть всего на секунду. Теперь мне потребуются минуты, чтобы пульс вернулся к норме, сердце успокоилось и новые мысли снова начали появляться. Сейчас меня захватывают уже не мысли, а какой-то мусор – снова какая-то псина испортила тот единственный час в день, когда я чувствовала себя спокойно и уверенно. Даже не могу вспомнить, о чем думала до встречи с этой собакой, помню только, что это было что-то мирное, редкое – и уже ушло.

309

Несмотря на то что я заранее сказала, что не смогу выступить с речью, дочь Оффенбаха с надеждой смотрит на меня, когда я вхожу в траурный зал.

– Я не могу, – говорю я, – правда не могу. Воспоминания о маминой смерти еще слишком свежи.

Дочь думает, что это просто отговорка.

– Всего пару слов, – настаивает она, – мой отец был бы очень рад.

Но я понимаю, что дело вовсе не в ее отце. Редко я чувствовала себя так неловко из-за своего успеха – того, что в литературе называют успехом: мое имя уже упоминали в новостях, – но дочь усаживает меня в первый ряд и представляет всем на похоронах, упоминая мои важнейшие награды, словно мое присутствие должно скрыть тот факт, что ее отца почти никто не помнит. Меня даже просят о селфи, пока Оффенбах лежит в открытой могиле, и это становится для меня последней каплей. Когда я решаю не идти после церемонии в ресторан, другие гости считают меня излишне чувствительной. Хотя на этот раз я даже не расплакалась. А может быть, стоило – тогда мои извинения выглядели бы более убедительными.

* * *

Вернувшись в свою книжную келью, я встаю перед четырьмя особенно плодотворными полками. Я только что решила, что покончила с буквой N – в этом году я хочу успеть дойти до Z. Моя педантичность просто невыносима! На полках такое количество непрочитанных авторов на O, что можно подумать, будто я испытываю к этой букве необъяснимую антипатию. Отт, Ольгин, Оба; даже О’Нан и Онетти остаются для меня незнакомцами, ведь наше знакомство в какой-то момент оборвалось, что видно по загнутым уголкам страниц.

Строго говоря, можно даже добавить Овидия, которого я знаю лишь косвенно через «Последний мир» Кристофа Рансмайра – что, впрочем, довольно впечатляюще, поскольку этот поэт продолжает жить в других произведениях спустя две тысячи лет. Какое великое множество возможностей – гораздо большее, чем под буквами A, B или C, – найти кого-то, кто станет спутником, наставником, возлюбленным. Только вот строки расплываются перед глазами, персонажи мне безразличны, даже самая стройная сюжетная линия кажется слишком сложной, а если она становится проще, я нахожу ее слишком скучной. Меня словно нет, а тот, кто отсутствует, не может ничего видеть. Жизнь за окном продолжается, и я снова принимаю в ней участие, потому что должна – осенью у меня читательские встречи, которые я не могу отменить, потому что уже отменяла. В конце концов все будет хорошо, все всегда заканчивается хорошо, если только не заканчивается плохо.

Великое множество возможностей? На самом деле нет ни одной, когда твой ребенок болен. В других обстоятельствах ты можешь немного отвлечься, но не в этом случае. Паника стала иррациональной, почти как самоцель, несмотря на заверения врача в том, что ничего страшного больше не произойдет. Сын и слышать не хочет о стрептококках, а его отец радуется, что болезнь протекает лучше, чем ожидалось. Но когда я остаюсь одна, то, как бы ни старалась быть благодарной, я словно в трансе возвращаюсь к тем дням и ночам, когда он боролся, страдал, переживал настоящие муки. И пусть он почти выздоровел, но моя уверенность никогда не вернется.

Еще недавно у меня были мать, муж, учитель и ребенок, о котором я не тревожилась. Минувший год был ужасен, и по человеческим меркам можно сказать, что хуже, наверное, не будет. Пусть даже сегодня утром я не смогла произнести речь, то могла бы, по крайней мере, прочитать стихотворение, которое не вспомнила, стоя у моря в Бейруте. Оно подходит к любому случаю:

Я все теряла дважды

У смертного порога,

Стояла дважды нищей

Перед дверями Бога!

И ангел – дважды падший —

Мне возмещал потери.

Отец! Банкир! Грабитель!

Я вновь стою у двери! [102]

Эмили Дикинсон знает о неуверенности как никто другой. Она прожила жизнь, почти не привлекая внимания. Спустя два века, континент и язык она в своих переживаниях оказывается мне ближе, чем любой человек вокруг. Что еще остается, кроме как искать утешения в книгах, когда больше никого не нужно утешать и никто больше не может утешить меня?

310

После обеда на двери хозяйственного магазина появился листок, которого утром еще не было: «Сдается в аренду. Букмекерским конторам не обращаться». Больше никто в нашем районе не поделится своими историями о нацизме, и совета по выбору ершика для посуды тоже никто больше не даст.

311

Сегодня единственная радость – это улыбка молодого продавца на рынке альтернативных товаров, у которого, судя по лицу, день не задался. Уже когда я впервые проходила мимо его пустого прилавка, в его взгляде читалось отчаянное желание, чтобы кто-то купил хотя бы один из самодельных блокнотов из переработанной бумаги, на обложках которых были наклеены его собственные рисунки, карты города или яркие картинки. На обратном пути я подошла поближе, чтобы рассмотреть блокноты, но не могла не заметить, что настроение у продавца упало еще больше. Кому, как не писателю, может понадобиться блокнот? Я прикинула, поместится ли он в задний карман, и решила купить один. Его искренние слова благодарности стоили своих девятнадцати евро:

– You made my day [103].

– А вы – мой, – ответила я.

Почти правда, ведь сегодня мало что принесло мне радость.

* * *

К счастью, я проснулась, – совсем как от кошмара, когда становится слишком страшно, но все-таки не от кошмара. Есть одна коллега, которой я давно восхищаюсь на расстоянии – будь то расстояние между нашими столами или расстояние, которое сохраняется, когда мы обнимаемся при встрече. В наших офисах никто уже не жмет руки, а немцы, к сожалению, не переняли у южан обычай целоваться в щеку.

Обстоятельства не позволяли мне узнать ее ближе: у нее есть семья, а у меня в этом году много других забот. Мое восхищение оставалось лишь мимолетной мечтой: если бы мне снова довелось делить с кем-то жизнь, то я бы выбрала ее – или женщину, похожую на нее. Мною руководит не влюбленность, а скорее рациональные размышления о том, почему с ней все было бы иначе, чем с моим мужем и тем более с девушкой, которая вдвое младше меня.

Я восхищаюсь ее моральными качествами, ее независимостью, ее личностью, ее сияющей, даже несмотря на седину, красотой. Удивительно, но у нас много общих интересов, включая политику и книги, которые она читает. Я уважаю ее как автора, и между нами не было бы конкуренции, неравенства, а если и было бы, то, скорее всего, в ее пользу.

Недавно я случайно узнала, что ее брак тоже трещит по швам. Теперь я понимаю, что это, вероятно, и стало причиной сна, который был полной противоположностью кошмара – такое нечасто случается. В моем сне она давно рассталась с мужем, и мы по какой-то причине уснули рядом, даже не на одной кровати, а на матрасе или ковре. Мы встретились на фестивале и впервые заговорили не о литературе, а о наших разрушенных браках и том, как справляемся с детьми. Беседа была более личной, интимной, и ничего больше.

Однако ночью я, должно быть, случайно коснулась ее во сне или, быть может, сделала что-то большее – я осознала происходящее только тогда, когда уже целовала ее. Она ответила на поцелуй, однако я все равно сомневалась, разделяет ли она чувства, которые я до этого скрывала, не говоря уже о страсти, которая полностью мной овладела. Даже когда я проникла в нее языком, сомнения не покидали меня: нравлюсь ли я ей так же, как она мне? нравится ли ей мое прикосновение? [104]

Наше единение казалось правильным, и, похоже, она чувствовала то же. Я старалась быть осторожной, наслаждаясь каждым ее движением, и это длилось довольно долго. И вдруг, с одной непреднамеренной ласки, я стала свидетелем того, как она потеряла контроль, как ее охватила эйфория. Я почувствовала дрожь, которую вызвала в ее теле, и сама затрепетала до кончиков пальцев ног, прежде чем проснулась. Еще долго я наслаждалась этим ощущением, которое выходило за рамки физического, ощущением начала, которое, возможно, когда-нибудь снова станет возможным, хотя, к сожалению, вряд ли с ней.

* * *

Очередную ночь мучаясь от бессонницы, открываю «Науку любви» Овидия, чтобы – шутка ли – не ограничиваться лишь снами:

Кто из моих земляков не учился любовной науке,

Тот мою книгу прочти и, научась, полюби [105].

Но увы: уже после нескольких строк я понимаю, что эта книга не для меня. Овидий обращается исключительно к мужчинам, которым объясняет, как завоевать женщину. Ничего нового они не изобрели и две тысячи лет назад – те же самые уловки:

И не жалей обещаний: они ведь нимало не стоят —

Право, каждый бедняк этим товаром богат.

Как только она поверит в выгоду, необходимо создать иллюзию, что она отдается по любви.

Ты же, о юноша, вкрадчивой речью подтачивай сердце,

Как неустанно река точит нависший обрыв.

В отличие от «Камасутры», с которой книгу сравнивают в аннотации, или «Благоухающего сада» Нафзави, «Наука любви» Овидия, к сожалению, не касается самого секса, а ограничивается советами, которые якобы ведут к нему. На деле они не могли бы быть глупее:

Польза есть и в слезах: слеза и алмазы растопит.

Только сумей показать, как увлажнилась щека!

Видимо, в наши дни Овидий бы добавлял в коктейль понравившейся женщине клофелин и убеждал бы себя, что она падает в постель от возбуждения:

В винном пылу дозревает душа до любовного пыла,

Тяжкое бремя забот тает в обильном вине.

Не то чтобы сейчас какая-то женщина пришла бы в восторг от такого мачизма, который даже спустя две тысячи лет Альтенберг и Низон продолжают выдавать за что-то возвышенное. То, что мужчины-читатели не замечают и что до сих пор сопровождает восприятие Овидия, слишком хорошо известно читательницам. Да, в такой чистой форме сексизм даже полезен, как афганцу, который получает в руки руководство оккупантов: Winning hearts and minds. Он ведь все равно и не подумает поверить. Куда больше разочаровывает то, что Овидий сводит любовь к азарту завоевания. Даже говоря о страсти, он обесценивает ее, превращая в нечто удобное и ненастоящее.

Бледность – тому, кто влюблен!

Влюбленному бледность пристала:

В этом его красота – мало ценимая кем.

Такой беспечности в любовных делах, о которой говорит Овидий, на самом деле не существует, она – гораздо больший миф, чем угасание мистиков, безумие влюбленных, обожествление возлюбленной или каннибализм Пентесилеи. Никому не удается сохранять ее дольше нескольких недель или отпуска, а потом неизбежно наступает момент, когда появляются чувства, без которых все быстро становится скучным. Самое интересное в «Науке любви» – ее откровенная аморальность, где любовь преподносится как наслаждение, а не как привязанность и самоотверженность.

Нынче стыд позабыт – свое лишь каждому любо,

Каждый за радость свою платит страданьем других.

Парадоксально, но крайний эгоизм приводит к тому же выводу, что и радикальный альтруизм, который проповедует Иисус: необходимо порвать с близкими.

Остерегайся родных, бойся брата, чуждайся знакомца –

Вот с какой стороны ждет тебя истинный страх!

И с недоверием к ближнему возвращается как в добре, так и в зле, и возникает переоценка врага:

Нынче, увы, не врага своего опасайся, влюбленный, —

Чтобы верней уцелеть, мнимых друзей берегись.

Тот, кто таким образом возвышается над моралью, готов навязывать свое спасение другим – даже против их воли, силой, если потребуется.

Это насилье? Пускай: и насилье красавицам мило —

То, что хотят они дать, нехотя лучше дадут.

Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада

И что бесчестье она воспринимает как дар.

Что ж, в своих собственных снах я тоже набрасываюсь на спящую и уверяю себя, что этот дерзкий поступок – дар.

312

Возвращаясь из больницы, где отца снова оставили на ночь – далеко не в первый раз в этом году, но наверняка все будет хорошо, – слышу, как диктор по радио объявляет, что сейчас прозвучит гимн Германии – в честь завершения дня. Я уже собираюсь сменить станцию, не столько из-за неприязни к этому архаичному патриотическому ритуалу, сколько потому, что мелодия уже приелась. Но пока я размышляю о том, что «Песнь немцев», по крайней мере, защищена от национализма благодаря признанию Европы, звучит Гайдн – осторожно, нежно, в исполнении небольшого струнного ансамбля. Если представить, что я слышу гимн впервые, то можно ощутить, как его красота помогает расслабиться после очередного тревожного дня. Немцы по праву могут гордиться – их гимн так прекрасен, почти элегичен и глубок, что выделяет их среди других народов.

Нужно лишь забыть о литаврах и трубах, которые звучит на стадионах и партийных съездах, и, конечно, о тексте, где только третья строфа более-менее приемлема. Нужно просто забыть, что это национальный гимн. Забыть о политике, забыть о Германии, которая, впрочем, и создала эту музыку, забыть ее историю – и тогда от Германии останется это замечательное произведение.

Потом звучит финал Девятой симфонии, тоже исполненный только струнными, и вдруг последний, вероятно, написанный Бетховеном в муках аккорд кажется детским, лукавым, легким, почти непатетичным, как симфония Моцарта. Эти два восхитительных произведения человеческого гения, захваченные и оскверненные политикой, звучат по радио каждый день и, даже заезженные, сохраняют свою величественность.

313

Не просто мучительно, но и все более бесполезно – ты сама это чувствуешь – каждый день искать что-то значимое, что-то, что могло бы тронуть сердце, зацепить мысль, оставить след в сознании, будь то книга, сон, встреча, событие или даже просто наблюдение. Да, все это происходит, ты живешь, замечаешь происходящее вокруг и вносишь свою лепту в так называемую нормальность. Физически твой ребенок полностью восстановился, его медкарта отправлена в архив, так что, возможно, у тебя депрессия. Однако каждый день ты встаешь, и люди вокруг больше не замечают ни твоего плохого настроения, ни усталости, ни раздражительности. Максимум, что они замечают, – это то, как ты постарела, что видно в их взглядах и слышно в неловких замечаниях.

Ты стараешься быть спокойной и уравновешенной, особенно когда находишься с сыном. Он сам говорит другим, что знает: у мамы внутри все иначе, и это отражает твое состояние точнее всего. Он понимает, что ты функционируешь, но видит, что это лишь внешняя оболочка. Ведь каждую секунду, за исключением разве что сна, ты продолжаешь бояться за своего ребенка, который для медицины уже закрытое дело. Как бы то ни было, тебе все лучше удается говорить о чем-то другом, даже национальный гимн уже может стать темой. Однако вдруг, посреди разговора, время как будто замирает, и это – полная противоположность вечности, которая существует вне времени. В такие минуты тебе остается только извиниться за то, что снова говоришь только о своем ребенке.

314

Десять вопросов из интернета, и если отвечаешь «да» на семь из них, то тебе сразу же рекомендуют срочно обратиться к врачу – терапевту, психиатру, специалисту по психосоматике, или неврологу, или к психотерапевту, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Ключевой срок – две недели: если ты уже больше двух недель чувствуешь подавленность, утрату интереса и/или неспособность радоваться даже приятным событиям, нехватку уверенности в себе и/или чувство неполноценности, то считаешься больным и нуждаешься в лечении независимо от того, что происходит вокруг.

Но можно ли представить себе утрату без депрессии? Или писателя без жизненного кризиса? Даже смерть – это всего лишь одна из проблем. С точки зрения психотерапии, войну и нищету, разбитое сердце и сомнения в себе тоже следовало бы устранить, иначе ты наверняка будешь мучиться негативными мыслями о будущем и/или чувством безнадежности больше двух недель. Даже Иов оказался бы на кушетке психотерапевта, и, скорее всего, после приема таблеток он бы действительно жаловался на глубокое отчаяние и/или мысли о смерти на протяжении двух недель. С другой стороны, если бы Иов остался благодарным после всех своих бед, его бы сочли сумасшедшим. А может, он и был сумасшедшим, раз продолжал восхвалять Бога, несмотря на все пережитое.

«Существуют проверенные медикаментозные и/или психотерапевтические методы, которые с большой вероятностью могут вам помочь!»

315

А потом – чай, после дневного сна необходим черный крепкий чай, которому отдавала должное еще моя бабушка, выпивая его в одиночестве с сигаретой. Мои родители, напротив, всегда пили его вместе – даже если ссорились, но тогда пили его молча. Отец сказал: «Приляг, а то пока доедешь до дома, сон уйдет». Я легла в комнате, в которой скоро могут появиться новые жильцы, а могут и не появиться, и мгновенно задремала. А когда проснулась, на столе стоял полный термос с чаем. Отец еще спит, поэтому я пью чай в одиночестве, думая о бабушке, о маме и папе и о том, что этот ритуал – почти единственное, что осталось из Ирана, из далекого прошлого. Не только сон – это милость, особенно дневной, чем короче, тем глубже, но и чай, который возвращает бодрость после сна.

316

Когда меня спрашивают о детях войны, я как-то незаметно начинаю говорить о своем сыне и уже не могу остановиться. Интересно, что подумают зрители перед экранами? Что это забавно, трогательно, неловко? Не знаю. «Самая смелая женщина Германии» – так представил меня ведущий, который слишком красив, чтобы быть умным. И что делаю я? Говорю о своем ребенке, долго и подробно. Думаю, некоторые слушатели поняли, что за этим кроется нечто большее.

После эфира, когда ведущий с теплотой протягивает мне книгу для автографа, я, ничего не объясняя, ставлю под надписью несколько цифр – показатели крови моего сына за прошлое лето. Он сразу понимает, что что-то не так – и в моей жизни, и в этой подписи. Это нарушение границы, краткое, загадочное и нежелательное. На сцене нельзя говорить о болезни ребенка, это разрушило бы невидимый договор с публикой. Что же произошло со мной в этой студии и что теперь с моим алфавитом?

317

Из-за жанра и громкости музыки я не сразу замечаю, что шум исходит не от оркестра, а от чайника на плите. Сначала мозг пытается связать свист с музыкой, определить неизвестный инструмент, разгадать связь между этим пронзительным звуком и музыкальной структурой. Он придумывает самые удивительные объяснения. Поэтому шум какое-то время становится значимой загадкой, и меня обычно разочаровывает банальное объяснение – всего лишь закипела вода.

318

Вторая книга открывает перед мужчинами новое искусство завоевания женщин – уже не через грубость, но через утонченность. Им нужно быть обаятельными, осторожными, уступчивыми, терпеливыми, нежными в словах и поступках. Изучать языки, никогда не прибегать к насилию, не давить на женщину и не пытаться уложить ее в постель хитростью. Лесть, однако, остается в арсенале дозволенного:

Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет

Та, что чернее была, чем иллирийская смоль;

Если косит, то Венерой зови; светлоглаза – Минервой;

А исхудала вконец – значит, легка и стройна;

Хрупкой назвать не ленись коротышку,

а полной – толстушку

И недостаток одень в смежную с ним красоту.

И конечно, деньги. Богатство красит даже самого дикого варвара, а вот стихи – далеко не всегда:

Истинно, век наш есть век золотой! Покупается ныне

Золотом – почесть и власть, золотом – нежная страсть.

Если с пустыми руками придешь ты, питомец Камены,

Будь ты хоть сам Гомер – выставлен будешь, Гомер.

Супружеская верность для мужчины из высшего света – понятие растяжимое:

Но не подумай, что мой приговор:

«Будь верен единой», —

Боже тебя сохрани! Это и в браке невмочь.

При этом главное – чтобы жена не узнала об измене:

Но резвясь, умейте таить свои развлеченья:

Ежели грех за душой – право, молва ни к чему.

И не дари подарков таких, чтобы стали приметой,

И постоянного дня не отводи для измен.

Однако если обман раскроется, мужчине следует пасть ниц перед возлюбленной, униженно умолять о прощении и терпеть ее нового поклонника, пока ее самолюбие не будет удовлетворено.

Но поднеси ему серы – и новым он пламенем вспыхнет,

И засияет опять ярко, как прежде сиял.

Две тысячи лет нескончаемого фарса! Вот возлюбленная Овидия целует другого, от ярости Овидий теряет рассудок и только сильнее отталкивает от себя возлюбленную. В любви мы всегда ведем себя глупее, чем есть на самом деле, разрушая свой идеал чрезмерным обожанием, после чего тонем в жалости к себе.

Сам я, увы, признаюсь, в искусстве таком неискусен,

Сам в науке моей тут я плохой ученик.

Существуют ли такие расставания, в которых один из влюбленных безоговорочно признает свою вину – не только декларирует ее, но и по-настоящему чувствует, искренне раскаивается, не придумывая отговорки? Расставания, при которых собственные ошибки не оправдываются жестокостью, презрением или изменой другого? Такое поведение кардинально отличается от поведения народов, которые в любых войнах всегда выставляют себя жертвами агрессии, оправдывая зверства собственными ранами, угрозами или унижениями. Народы знают победителей, диктующих условия капитуляции и принуждающих побежденных к репарациям. Каким бы вынужденным и неискренним ни было признание вины со стороны проигравших, вопрос о виновности решается на долгие годы. Тем более что победитель навязывает свое видение истории обществу, образованию, науке, формируя тем самым суждения как современников, так и потомков. В любви же даже тиран, неисправимый изменник или алкоголик уверен, что все сложилось бы иначе, если бы не… – всегда виноват другой, никогда не ты сам, и ты говоришь настолько убедительно, что любой, знающий только твою версию, будет на твоей стороне.

В прошлом, возможно, все было проще: судья выносил приговор, если только мужчина по умолчанию не считался правым. Сейчас же суд не вмешивается, и каждый может устроить свой личный суд над другим без лишних разбирательств. Тот, кто выслушает только одну сторону, будет поражен до глубины души, настолько невообразимым покажется ему поведение другой стороны. И наоборот – он произведет не лучшее впечатления на ее подруг. Возникает вопрос: что они вообще нашли друг в друге? Как они могли так долго терпеть друг друга? Почему снова и снова мирились, если их рассказы правдивы? Как она могла жить с таким тираном, а он – с такой эгоисткой? Но если наблюдать за ними одновременно, то можно заметить любопытный факт: продолжение их бессмысленной борьбы даже после разрыва – верный признак того, что любовь еще жива. Даже Овидий, любя, становится варваром. И так, уже во второй книге, он, бессовестный соблазнитель, осознает, что в его искусстве удовлетворение ничтожно по сравнению с трудом. Любовь – это военная служба. Получается, он тоже стал мудрее, только когда оказался в безвыходной ситуации, был унижен и высмеян.

Сколько на взморье песка, столько муки

в любовной заботе —

Желчью напоены жала, язвящие нас.

319

Отец и друзья звонят, чтобы узнать, как у меня дела, или заходят, если оказываются неподалеку. Можно подумать, я больна или немощна! Только сейчас я начинаю осознавать, сколько усилий они прилагают из-за своей заботы. Они чувствуют себя обязанными, как и я, когда отправляю сообщение матери, чья дочь проходит лечение в психиатрической больнице, или когда навещаю отца. Видимо, я кажусь не такой стойкой, как мне представлялось, и теперь, когда мой сын поправился, я сама стала объектом заботы, пусть и легкой, временной. Одна из подруг интересуется моим самочувствием каждые три дня – я уже заметила закономерность (возможно, она установила напоминание на телефоне), другая – раз в неделю, иногда чаще, иногда – реже. Кто-то спрашивает о моем самочувствии при случайной встрече, а кто-то может забыть об этом вопросе на весь вечер. Я внимательно отслеживаю, кто и как часто проявляет заботу, а кто нет, хотя, возможно, из-за моей сдержанности частота этих вопросов уменьшается. Матери молодой молящейся я пишу одно сообщение в неделю – это все, на что хватает моих сил, хотя у ее дочери сложный случай и тревога этой матери будет длиться долго. На вчерашнее сообщение она еще не ответила. Наверное, следует написать еще одно.

320

В третьей книге Овидий обращается к женщинам, и становится ясно: две тысячи лет назад любили так же, как и сейчас, с теми же уловками, которые каждый влюбленный раскусил бы, не будь он ослеплен. Классика жанра: будь холодной и отстраненной, даже жестокой.

Помните: все, что дается легко, то мило недолго, —

Изредка между забав нужен и ловкий отказ.

Мужьям надоедают законные жены – они уже завоеваны, они всегда рядом, ими «слишком легко обладать».

Пусть перед мужем закроется дверь, и объявит

привратник:

«Нет тебе входу!» – и вновь он покорится любви.

Даже сам Овидий признает, что чем грубее его отвергают, тем сильнее его желание – как просто и банально.

Впрочем, повод для мук не должен быть

слишком заметным:

Меньше узнав, человек больше питает тревог.

Овидий насквозь видит эту примитивную механику любви, в которой нет ничего божественного, и все же понимает, что, несмотря на ее предсказуемость и простоту, он никогда не сможет в совершенстве овладеть ее искусством.

Мы же, песен творцы, не сулим ничего, кроме песен,

Но и за песни свои все мы достойны любви.

И в конце концов он тоже приходит к практическим изощрениям, как в «Камасутре» или «Благоухающем саду», только без их глубинного смысла. И возможно, в любви действительно нет ничего большего – человек лишь еще одно животное.

Тысяча есть у Венеры забав; но легче и проще,

Выгнувшись, полулежать телом на правом боку.

Вот лежишь на боку, частично приподнявшись, а мужчина проникает в тебя под углом в сорок пять градусов – неужели это действительно высшее достижение любовного искусства? Если внимательно изучить строение мужских и женских половых органов и задуматься над их способностью одновременно приносить удовлетворение обоим, становится ясно, что такая система не работает и давно была бы списана со счетов. 15 сентября 1958 года Жюльен Грин пишет: «Церковь разумно утверждает, что сладострастие не является истинной целью супружеского единения». Хосе Лесама Лима мог бы возразить, хотя и был глубоко верующим католиком. Акробатика, описанная им в скандальной восьмой главе Paradiso, вызывает зависть, возможно, даже возбуждение – но возможна ли она физически?

В одной из сцен одноклассник Хосе Семи во время урока под партой демонстрирует свое мужское достоинство, которое «в мгновение ока увеличивается до угрожающих размеров», и кладет на него три большие книги, которые «начинают двигаться, словно черепахи под давлением вулканической силы» – и все это во время урока, якобы втайне от учителя. В другой сцене служанка делит свою вульву на три зоны: первая для напряженной головки ее любовника, вторая – для его ствола, и третья – для места, где «встречаются и сливаются две фибры противоположностей». Потом она переворачивается на кровати и шепчет: «Волны». Это слово не имеет отношения к морю: так она просит, чтобы любовник ударил ладонью по основанию введенного в нее фаллоса. Каждый удар вызывает волны экстаза, которые пробегают по ее телу, приводя ее в неописуемый трепет.

Так все и было: сенсориум то изощренно ласкали, то доводили до предела через боль – то с мужчинами, то с женщинами, чьи половые органы Лесама Лима, кажется, изучил так, как не изучил ни один писатель эротики. Но кульминация вовсе не была пиком, после нее наступала пустота. Там, где могло бы быть райское наслаждение на земле – в женском лоне, – предполагаемая вершина оказывается лишь началом, откуда по-настоящему взлетаешь, и наслаждение разливается по всему телу. Оно пронизывает не только спину, не только ягодицы, бедра, колени, но проникает в самые дальние уголки тела – пальцы рук, пальцы ног, до самых стенок черепа, до затылка. Я чувствовала вибрацию даже в ушах. «Что происходит?» – спрашивала я себя и вдруг поняла, что блаженство – это не просто состояние, а результат множества мышечных сокращений, совсем других, нежели при родах, потому что они были без усилий, без боли, и главное – без участия воли. В какой-то момент я просто отпустила контроль. Именно поэтому последующие волны были не просто кратковременной передышкой, а чем-то грандиозным, захватывающим, словно растворение, растекание, открытие себя внешнему миру. Со стороны это, должно быть, выглядело как эпилептический припадок: судороги, тяжелое дыхание, крики, тело, которое выгибалось, как будто от боли, и правая рука, вцепившаяся в матрас или в ее бок или бедро. Безобразно, там, где должно быть прекрасно. Испугалась ли она? Нет, конечно, нет, она видела, чувствовала и управляла происходящим, в отличие от меня она не задавалась вопросами. Она была той частью меня, которая больше не задается вопросами. В этом слиянии, возможно, потому что оно не было чисто физическим, произошло еще одно единение – единение духа. Я не преувеличиваю, когда говорю, что это было похоже на единение с ангелом. Точнее не описать.

Удивительно, как физический процесс может отражаться на душе. Независимо от того, знаете ли вы друг друга хорошо или плохо, ты любишь не только тело партнера, но и начинаешь испытывать нежные чувства к его личности, к его душе, которая становится столь же желанной, как и тело. Ты с благодарностью целуешь ее руку и чувствуешь, что готова умереть за нее. Во всяком случае, ты так думаешь, пока еще можешь думать. Более того, ты осознаешь, что все, что ты чувствуешь – от непреодолимой симпатии до реальной или мнимой готовности пожертвовать собой, – может быть всего лишь иллюзией, которая к утру исчезнет. Но это не умаляет ни твоих чувств, ни наслаждения, ни привязанности, и ты не исключаешь, что эта любовь может продлиться вечно. Ты одновременно переживаешь происходящее и наблюдаешь за собой. Если сделать нейровизуализацию, то врач, вероятно, увидит, как лобные доли или что-то там еще вспыхивают красным. Психиатрия утверждает, что «влюбленные безумны, и экстазы любви действительно можно считать самыми прекрасными патологическими моментами в жизни здорового человека».

321

Одиль пришла с ним на чтение, та самая Одиль из его книги – разрушение и откровение одновременно. Ей только исполнилось двадцать, а ему было уже под пятьдесят, настоящий скандал! Особенно потому, что она была лучшей подругой его дочери, она – та самая Одиль, ради которой он оставил свою семью, отказался от своего буржуазного существования и уехал в Париж без денег, без надежды, без работы. Прошло сорок лет, и она все еще оставалась привлекательной женщиной – не интеллектуалкой, но гораздо мудрее его в жизненных вопросах. Тем не менее 30 апреля 1977 года его терзало беспокойство – была ли это вообще любовь? «Любовь ведь – это когда счастлив, безмерно счастлив, пьян от счастья… а все видели, что я был печален и глубоко несчастен». Сама Одиль снова и снова повторяла: Il faut s’oublier [106], а Низон в тот миг заявил, что хотел бы никогда больше ее не видеть. Как странно, если не абсурдно, что двое столь влюбленных людей желают только одного – освободиться друг от друга. Но спустя сорок лет она все еще сопровождает его на встречи с читателями в Германии.

Может, я что-то упустила? Нет, я просто не считала Одиль человеком из этого мира, хотя Низон даже записал в 1989 году рождение их сына. Эти двое, вопреки разуму, морали и своему собственному сопротивлению, стали супругами и прожили вместе сорок лет. Это поразительно, особенно учитывая, что они успели развестись (и враждовали при этом крайне сильно). Но Одиль нежно заботилась о нем, даже выучила немецкий, и вот ему почти девяносто, и он невероятно рад, что она рядом, и гордится тем, что пропустил мимо ушей все советы.

«Я был жалким и ничтожным трусом, – вспоминает Низон 24 января 2000 года, – не было никого, кого бы я мог позвать на помощь. Я был совершенно один, один в Париже. Я чувствовал, как распадаюсь, как протекающий сосуд, возможно, это была самая настоящая депрессия. В этом состоянии все, особенно будущее, казалось угрожающим. Смогу ли я собраться с силами и выбраться из этой ловушки? Или это конец, и впереди меня ждут либо безумие и лечебница, либо бродяжничество?» Оба исхода казались возможными. Но в конечном итоге решение в пользу любви подтолкнуло его к созданию лучших произведений, написанных уже после этого парижского отчаяния. «Я в хороших отношениях со всеми своими детьми», – подчеркивает Низон, как будто после прочитанного я могла подумать иначе. «Я не та Одиль из книги», – говорит Одиль, заметив мое удивление тому, что она действительно существует и все еще рядом.

322

Сильнее всего вы скучаете по родителям по воскресеньям. Раньше эти воскресные встречи часто сопровождались недовольством и спорами: одна из сестер хотела прийти к часу, другая – к двум, а третья могла только вечером, потому что у нее были планы, или же мужья хотели в воскресенье отдохнуть, провести этот день со своей семьей, наедине с женой. Старшие внуки и вовсе считали, что у них есть дела поважнее, чем каждую неделю навещать бабушку и дедушку. Тем не менее, несмотря на все эти разногласия, вы все же собирались по воскресеньям, пусть и ненадолго. Не вся семья была в сборе, однако те, кто находился в Кёльне, все равно приходили.

Кто-то приходил к часу и злился, что остальные придут только к двум, и в итоге все собирались к половине третьего. Разговоры за столом становились настолько громкими, что иногда вы едва могли расслышать друг друга, даже если кто-то отсутствовал. Или все проходило очень быстро: одни только приходили, когда другие уже собирались уходить. Мать почти все время проводила на кухне, ее почти не было видно, и, когда она наконец садилась, все говорили по-немецки слишком быстро, и если она жаловалась, что ничего не понимает, то беседа затихала, что ее тоже расстраивало. Отец даже не пытался участвовать в разговорах, а ждал момента, чтобы начать один из своих длинных монологов, которые мать прерывала, специально выходя из кухни: «Детям такое совсем неинтересно!»

После того как вся еда была съедена – слишком быстро, – часто возникали споры из-за того, что вы ставили посуду в посудомоечную машину. «У меня ведь нет никаких дел!» – возмущалась мать. И вскоре после этого вы уже уходили; некоторые не оставались даже на чай, который отец начинал заваривать еще до того, как вы заканчивали есть. Было много причин жаловаться на эти воскресенья, когда они еще были.

323

Настольный теннис может показаться спортом для тех, кто не слишком увлечен физической активностью. Половина игроков могла бы заниматься коллекционированием марок, а другая половина – это настоящие фрики: с сутулыми плечами, изношенной одеждой, неопрятными бородами и желтыми от сигарет зубами – и гениальными руками. Встреча таких людей – это что-то особенное, без компромиссов: либо сотрудники почты, либо фрики. Атмосфера здесь спокойная и дружелюбная; даже во время игры нет напряженной соревновательности, напротив, сопернику часто и охотно аплодируют. Без грубости футбола, снобизма тенниса, грации баскетбола, филигранности гимнастики, упорства бега, красоты спринта, вычурности верховой езды, замкнутости плавания, атлетизма скалолазания, демонстрации силы в борьбе, показной роскоши гольфа, жестокости бокса, нарциссизма фитнеса – в настольном теннисе нет ничего, что отвлекало бы от маленького мячика на столе. Лучший игрок, который тоже работает на почте, два часа обучал моего сына. Он бы позанимался бы с ним подольше, если бы утром моему сыну не надо было в школу: «Тогда приходи послезавтра». Для игрока это своего рода почетная миссия – помочь молодому человеку стать частью их маленького мира – и педагогическое удовольствие, которое редко встретишь в школе и еще реже в литературе или искусстве, несмотря на то что наставники столь необходимы. Мой наставник определенно был из тех, кого можно назвать фриком.

* * *

Проснувшись посреди ночи, хватаюсь за первый роман Хегеманн, который с лета лежал на прикроватной тумбочке. Книга позиционируется как знаковое произведение поп-культуры, описывающее берлинскую сцену начала нулевых, которая привлекала внимание как критиков, так и туристов. Однако из романа стало понятно, что на этой сцене только и делали, что блевали – что, кстати, успокаивало как критиков, так и туристов. Издания, которые раздули этот хайп, через неделю закричали о скандале, чтобы заполнить страницы мнениями вместо критики. «Автор не без таланта, но сначала ей стоит что-нибудь почитать, – произнесла я кому-то с ноткой высокомерия, – ей нужно читать». – И отложила «Сбитого аксолотля» после нескольких страниц.

Почему я не ощутила всю силу, всю непосредственность, словно от удара кулаком, почему не заметила стремительности языка? Конечно, спустя несколько лет грубость и грязь себя исчерпали, да и тогда они не были чем-то новым, если вспомнить Брингманна, Фаузера и остальных вплоть до Низона, кто опирались на более глубокие традиции в своих текстах и вели к иным горизонтам. А ей было всего пятнадцать, в этом возрасте я еще сочиняла стишки. Возможно, меня охватывала зависть – юная девушка и добилась такого успеха? Признаюсь, было даже облегчением, что на литературном небосклоне так и не взошла новая звезда. В интервью она слишком старалась выглядеть уверенной, но на деле казалась потерянной, и я, движимая материнским инстинктом, допустила ошибку, в которой упрекала критиков: попыталась найти автора в его произведении.

Я читала о матери-наркоманке и представляла себе мать Хегеманн, которая вроде как тоже рано умерла, о бедности, запущенности и наркотиках. Я не поняла, что в «Сбитом аксолотле» она как раз трансцендирует тот мир, который состоит из клубов, дискаунтеров и быстрого секса. Только теперь, читая дальше, я начинаю ощущать желание, которое невозможно удовлетворить на земле. I want to believe [107] – сверкала неоновая вывеска в «Фольксбюне», где Хегеманн проводила время после смерти матери, – ее отец был драматургом у Касторфа. I want to believe – это тот остаток, который Просвещение не смогло вытравить из религии, и одновременно это движущая сила всех тоталитарных систем. Потеря матери, отсутствие отца – это одиночество, которое уже само по себе носит метафизический характер: «Мама начинает плакать, я обнимаю ее. Нет виновных, есть только жертвы. Чем младше ребенок, тем больше его вина» [108].

Как и у мистиков, изгнание из рая становится причиной тоски, которая пронизывает всю книгу, – тоски по возвращению в материнскую утробу, тоски по смерти, по исчезновению собственного «я». Однако если у мистиков это происходит через созерцание, то здесь – через коллективное одурманивание, когда «среди толпы неконтролируемо блуждающих полинаркоманов ты наконец перестаешь быть человеком и превращаешься в расплывающееся пятно общей массы». Основной принцип романа Хелены Хегеманн «Бунгало» – слова Элиаса Канетти о новой религии, которая собирается из обломков прошлого. Куда больше они подходят к «Сбитому аксолотлю», ведь во время рейва на сцену выходит не кто иной, как сам Бог, и он не подвергается иронии: «Только теперь я замечаю, что ни у кого здесь нет лица. Это световой трюк, сложный, но загадочный: ни у кого нет лица, царит безграничная анонимность. Значит, речь идет о Боге. Только на этой вечеринке можно быть анонимным, ты становишься анонимным, только когда становишься Богом». И сразу в следующем абзаце темная комната становится огненным испытанием, секс – наказанием, и цитируется предупреждение Евсевия Кесарийского: «Горе тому, кто должен пережить ад, чтобы в него поверить». Звучит на удивление серьезно, вдумчиво и мудро, даже для более опытной писательницы. Откуда у нее такие мысли? В пятнадцать-то лет? Определенно не из книг. Слушая своего сына, я порой задаюсь вопросом: кто сейчас говорит? Не он, не ребенок, не подросток – через него говорит кто-то другой, более взрослый. А в следующий миг или на следующий день он снова становится самим собой или тем, кем я его считала, и в самые тяжелые минуты я уже не знаю, что правда. Когда героиня Хегеманн потеряла всякую опору, ей было столько же лет, сколько ему. Она пишет, что теперь верит в ад.

324

После обеда у меня неожиданно появилось три свободных часа, потому что сын после школы решил заняться чем-то другим, а не провести со мной остаток моего дня рождения. Я не могла придумать, что почитать или написать, и мои мысли возвращались к тем временам, когда он был болен, и ко всем годам с его рождения. У меня появилось ощущение, что я стала для него обузой, что ему теперь тягостно находиться рядом со мной, потому что мое присутствие напоминает ему о болезни и моей постоянной тревоге. Я чувствую себя отодвинутой в сторону, как если бы меня отверг любимый человек. За завтраком я не знала, что сказать, кроме обычных вещей, о которых принято говорить в день рождения, и он был еще менее разговорчив, что совсем не помогало. Все, что мне приходило на ум, так или иначе касалось его болезни и выздоровления, а он больше не хочет это слышать, это его раздражает, я его раздражаю. Внешне мы оставались вежливыми, он тоже, но внутри ощущали усталость друг от друга или что-то в этом роде. Он бы, наверное, назвал это иначе, а матери не положено быть уставшей от своего ребенка. Нет, это не может быть причиной того, что наш разговор казался таким тяжелым, как свинец. Все, что я могла сказать, казалось либо терапевтическим, либо тщеславным и самолюбивым, как если бы я говорила: «Где бы ты был без меня? Если бы ты знал, сколько я для тебя сделала…»

И вот я сижу за столом, удивляясь тому, что вообще оказалась здесь, и вместо радости ощущаю лишь недовольство. Смотрю в окно, и с каждой минутой моя грудная клетка сжимается все сильнее. Уже хочется разложить футон, уставиться в потолок или закрыть глаза – лишь бы время прошло, как это обычно бывает, когда я даже не могу заставить себя выйти на прогулку. Но вместо этого, не осознавая как и зачем, я начинаю писать письмо. Сначала обращение, потом просто констатирую, что сегодня мой день рождения – самое банальное, что можно сказать. И вот одно предложение за другим начинают складываться в длинный текст: второе, третье, четвертое, затем пятое, шестое, седьмое предложение и так далее, и вдруг я понимаю, что слова, которые я не смогла выразить за завтраком, теперь находят свое выражение на бумаге. Снова думаю, каким благословением порой бывает способность писать – находить слова, даже если не знал, что хочешь что-то сказать. Слушать, записывать и иногда подписывать своим именем.

325

Мысль о том, каким благословением порой бывает способность писать, я вчера не закончила: к концу абзаца я забыла, что хотела вернуться к тому дню, когда должна была лететь в Афганистан. Тогда, чуть больше двух месяцев назад, я сожалела о том, что отказ от поездки может омрачить нашу с Даниэлем дружбу, ведь иначе и быть не могло. В тот же день я отправила ему письмо в Кабул – и произошло обратное. После того как Даниэль прочитал о моем чувстве вины – о чувстве, которое я не смогла бы выразить словами, не смогла бы даже толком осознать, – наша дружба обновилась, стала крепче, глубже, стала такой же живой, как прежде. Легкая напряженность и настойчивость в его сообщениях – и в моих ответах – постепенно превратились в тепло и привязанность, которую такие «холодные» люди, как мы, редко показывают друг другу, разве что перед лицом смерти; простой болезни для этого недостаточно. Даниэль признался, что был «тронут» – слово, которое он, скорее всего, использует нечасто. Эти несколько строк открыли пространство не столько для чувств, сколько для общения. И то же самое произошло с моим сыном, который долго сжимал меня в объятиях после того, как утром прочитал мое письмо. Когда человек может объясниться, он на время освобождает других от их одиночества.

326

На Рейне меня начинает преследовать маленькая и, надо сказать, миленькая собачка – скорее всего, терьер или что-то такое. Шерсть торчит во все стороны, поводок волочится по земле. Хозяйка рассыпается в объяснениях и говорит, что щенку всего три недели и они все еще учатся гулять.

– Вы хоть знаете, как часто собаки нападают здесь на бегунов? – огрызаюсь я в ответ, и с каждым словом мне становится все более стыдно – существо, которое я буравлю взглядом, выглядит безобидным донельзя. Щенок испуганно прижался к земле и вытянул лапы вперед, словно умоляя о пощаде.

– Мне очень жаль, – говорит хозяйка, хотя, скорее всего, она считает меня истеричкой, раз я испугалась такого крохи. Ни она, ни ее собака никогда не поймут, что я вовсе не их имею в виду, не их лично. Точно так же, как я не понимаю, когда расист уверяет, что ничего не имеет против лично меня.

Продолжаю бежать и на узкой тропинке обгоняю другую, более крупную собаку, которая от неожиданности бросается прямо мне под ноги. Ее хозяин извиняется, хотя на самом деле это я тихо подкралась к ним обоим. Поэтому я тоже вынуждена извиниться.

Душ, потом звонит подруга, с которой мы снова лучшие друзья, я упоминаю о своем визите к психотерапевту, и она рассказывает, что в студенческие годы несколько месяцев страдала депрессией, о чем я слышу впервые. Ей не помогли ни таблетки, ни психотерапевты, а спас – кто бы вы думали? – пес, точнее, сенбернар одной старушки-миллионерши с деменцией, за которой подруга присматривала летом. Каждое утро пес тащил ее в лес и, когда она впадала в уныние во время долгих прогулок, держался рядом, почти прижимаясь к ней. Пес чувствовал, что его молодая хозяйка нуждается в поддержке, и делал все необходимое для борьбы с депрессией: вытаскивал ее из постели по утрам, побуждал к длительным прогулкам на свежем воздухе, давал цель, когда моя подруга считала, что жизнь больше в ней не нуждается.

Нельзя знакомиться со своими врагами, если хочешь оставаться враждебным.

327

Это настоящий ад. В своем дебютном романе Хегеманн не упускает ничего, почти маниакально она движется навстречу ужасу, всегда на пределе языковых возможностей, создавая «бесконечную спираль подавляющих эмоций, доминируемых состраданием и смутными очертаниями, которые начинают проявляться после травматической одиссеи через расширение сознания». Что это такое? Изнасилование несовершеннолетней, находящейся под наркотиками, и ей это нравится: «Самое ужасное то, что мое тело вновь и вновь испытывает оргазмы». Едва она приходит в себя, ее охватывает безысходность, «и приходит мысль о бабушке, которая звонит, чтобы сказать, что львиный зев был любимым цветком ее дочери, которая умерла, хотя дети не должны умирать раньше своих родителей». Перегрузка как жизненный опыт: когда скорая помощь и две полицейские машины впервые останавливаются перед домом, рассказчице всего десять лет. В соседней квартире, куда ее сначала приводят, она вместе с соседским ребенком, «который на год старше, но, увы, на двадцать лет отстает в развитии», слушает радиопостановку о двух девочках, которые больше всего на свете любят верховую езду. Когда она наконец возвращается домой, запах кала и рвоты встречает ее еще в подъезде. Детские фотографии сорваны со стен, мебель разбита. «И так далее», – хотелось бы сказать, но нужно прочитать сцену с матерью-алкоголичкой, чтобы понять, что рассказчица называет адом. И представить, что ваше собственное дитя оказалось в этом аду.

«Шесть человек в разноцветных униформах пытались удержать мою мать в ее буйстве. Она кусалась, царапалась, била их и кричала так громко, как я никогда не слышала. Нечеловеческое и отвратительное зрелище. Из чьей-то руки – в этом сплетении тел я не могла понять, чей именно, – текла кровь. Я стояла в дверном проеме. Мама заметила меня раньше остальных и замолчала. Я метнулась в сторону. Она закричала: „Мифти!“ Не успела я покинуть квартиру, как она выбежала из своей комнаты и встала передо мной. На ней был ярко-синий полиэстеровый свитер и грязные трусы, которые сползли так низко, что присутствующие не могли не видеть ее лобковые волосы».

Три года спустя рассказчицу вызывают в комнату, окрашенную в горчично-желтый цвет, где врач открывает ей «совершенно новую сторону человеческой жизни». «Когда он произнес, что теперь я осталась одна, повернула голову вбок и уставилась в темноту за окном. Тот факт, что ее смерть добавила в мое восприятие этот уровень тьмы, – слишком высокая цена за фразу: „Моя мать ушла из жизни, когда мне было тринадцать“. Однако эта фраза – все, что у меня осталось. У меня нет ни близких людей, ни любимого занятия, ни матери; у меня, по сути, осталась только эта фраза».

И так далее: отец, который из Тель-Авива присылает только СМС, наркотики вплоть до героина, апатия, сорок два пропущенных звонка, недели без сна, недели без душа, днем она слонялась по улицам, словно нищенка, ночью скиталась по клубам, открывая для себя «обратную сторону веры», которая «не неверие, а скорее невежество и безразличие». Ужас, пережитый по вине матери, пугает иначе, чем холодное равнодушие, с которым ее лучшая и, возможно, единственная подруга на кухне своей коммуналки сообщает о смерти отца. Эта сцена описана удивительно просто: «Достаю из холодильника виски и сажусь на колени к Офелии – четвертого стула на кухне просто не было. В воздухе пахнет гашишем, жареной форелью и потом». Ночью Офелии позвонили и сказали, что ее отец скончался от рака кишечника. Она показывает мне на своей цифровой зеркалке несколько своих снимков, которые сделала.

Роман «Сбитый аксолотль» имеет мало общего с поп-литературой – разве что розовая обложка, персонажи и некоторые сцены, и я задаюсь вопросом: что же поняли те, кто раздувал этот хайп? Ведь люди, которые действительно могли бы понять эту книгу, после шумихи просто не стали ее читать. Они могли бы обнаружить роман воспитания, который в соответствии с немецкой традицией воспринимает смятение как нечто метафизическое. «Она на меня не смотрит», говорится о богине, перед которой главная героиня преклоняет колени, скрестив запястья за спиной. «На самом деле она не смотрит ни на кого. Она не говорит с собой и не имеет собеседников. Ее слушает некая более обширная, но все же уникальная сущность, что-то переменчивое, почти всеобъемлющее. Словно все, чем я была до этого момента, перед ней превратилось в „мы“ – в присутствие и общую силу единого духа. Я чувствую себя одновременно большим и меньшим, чем я есть. Но точно большим, чем все люди.

В этом „мы“ соединены земля, сила стихий, какое-то другое небо; здесь ощущается благородство и покой, но также горечь мрачной необходимости.

Все это – „я“ перед ней, а она кажется почти ничем».

Разве это сильно отличается от размышлений Жюльена Грина, который в сороковых годах уже пребывал в своей набожной фазе? Ничто так не ведет нас к истине, как чувство пустоты, от которого не спасут ни уютная квартира, ни музыка, ни книги, ни общение. Пустота остается непреодолимой, несмотря на все эти радости, и поражает все вокруг смертью. Тем не менее именно эти прикосновения к пустоте учат нас тому, что единственная возможная реальность – это Бог. «Мы знаем это, но знание должно глубоко проникнуть в наши сердца», – записывает Грин 19 июля 1947 года. За год до этого, 14 июня 1946 года, он пишет: «Некоторые люди извлекают из плотских грехов уроки, которые иначе они бы никогда не усвоили, и я говорю не только о страсти, но и о более широких вещах. Опыт физической любви выходит далеко за пределы самого тела; он охватывает целый мир, где тесно переплетаются добро и зло. Мои слова могут показаться восхвалением удовольствия, однако это вовсе не было моей целью. Мне довелось встретить очень чувственных людей, как мужчин, так и женщин, у которых чувство человечности было значительно глубже, чем у явно добродетельных и невинных душ. Познание, в плотском смысле, как говорится в Библии, – это не пустое слово».

Получается, что не только Герман Гессе, но и Хелена Хегеманн отлично вписываются в эту тему. У обоих писателей этот момент перехода во взрослую жизнь наступает тогда, когда тоска становится почти невыносимой. Они оба – настоящие романтики, постоянно выходят за пределы привычного и ищут что-то новое. Несмотря на то что их романы созданы в разное время и имеют разные настроения, такие произведения, как «Под колесом», «Демиан», «Сиддхартха» и «Степной волк», все равно рассказывают о травме – о том, как научиться существовать в обществе. «Нужно пройти путь, который другие называют опытом, даже если в голове крутится мысль: „Мне это совершенно неинтересно“».

328

То, что мой сын больше не считает меня нормальной, спасает сегодняшний день: сразу по прибытии он звонит мне и сообщает, что забыл кошелек в поезде – если, конечно, его не украли – и не может найти своего кузена, который должен был встретить его на платформе. Адреса у него нет, а на звонки кузен не отвечает. Это его первое самостоятельное путешествие, и сразу в Париж. Мы, родители, не могли пойти на попятный после того, как на протяжении пяти месяцев пытались придать ему смелости. Я говорю, чтобы он ждал на платформе – наверняка кузен скоро придет. Но через несколько минут я снова звоню и не могу до него дозвониться – ни через пять, ни через восемь, ни через десять попыток. Он не отвечает и на сообщения. Он даже не догадывается, какой кошмарный сценарий разворачивается сейчас у меня в голове: вот он спотыкается, падает, его окружает толпа… Скорее всего, у него просто разрядился телефон и он перестал думать о матери, как только появился кузен. Позже он не поймет, почему я побежала на вокзал или села в машину. «Мама, я бы обязательно сообщил, если бы что-то случилось», – обычно говорит он, пытаясь меня успокоить. Я тем временем думаю: «Подожди, пока не станешь родителем». Но быть может, долго ждать не придется – через пять минут он звонит с французского номера. Он знал, что я запаникую, и поэтому не стал искать розетку, а сразу обратился к проводнику. На стойке информации он зарядит телефон, и все остальное тоже решится. Сердце снова бьется в привычном ритме.

329

Хелена считает, что ее спасли именно язвительные комментарии, обрушившиеся на нее в один миг. Она уверена, что не справилась бы с успехом, если бы он пришел к ней в столь юном возрасте. Она пережила и взлет, и падение – одно за другим, причем столь резко и драматично – что это освободило ее от ожиданий и научило не доверять общественному мнению – как положительному, так и отрицательному. Благодаря Хелене я нашла, куда деть огромный ковер матери, который лежит сложенным в квартире с тех пор, как один торговец продал его за огромные деньги, а другой за еще большую сумму зашил дырки от моли. Звонки знакомым моего отца и иранским друзьям не принесли результата. Большинство уже давно закрыли свои ковровые магазины, а те, что все еще работали, были завалены наследственными коврами, которые никто не хочет покупать. Единственный совет, который мне дали мой отец, все его знакомые и все знакомые моих иранских друзей, звучал так: не доверяй продавцам, обещающим невероятные скидки. И конечно, каждый магазин, мимо которого я проезжала на велосипеде, ярко кричал о распродажах, предлагая товары со скидкой в пятьдесят, шестьдесят или даже восемьдесят процентов. И везде – восклицательные знаки.

Прежде чем отправиться в отель, Хелена предложила заглянуть на выставку этнографа Михаэля Опитца, посвященную его поездкам в Непал и Тибет. Когда я спросила, верит ли она в Бога, Хелена кивнула, скорее удивленно, чем утвердительно, но ничего не сказала. Даже убежденные атеисты, сидя на четырехчасовом документальном фильме Опитца из семидесятых годов, начинают догадываться, что те люди из Непала и Тибета вели более богатую жизнь, нежели мы – ведь рождение, любовь, болезнь, безумие и смерть они связывали с воздействием духов, с которыми они могли общаться через песни, молитвы и барабаны, особенно тогда, когда их мир был действительно изолирован, деревни были нетронутыми, природа целостной, а война еще не началась (хотя голод был обычным делом, обычаи устаревшими, а женщины угнетенными?). С обществом, в котором девять взрослых проводят обычный рабочий день, сидя в темной комнате и наблюдая за религиозными ритуалами из другого времени и другого континента, явно творится что-то неладное. Иначе зачем бы Опитцу отправляться в свое путешествие? Когда героиня «Сбитого аксолотля» узнает, что взрослые нашли ее записную книжку и теперь ее самые сокровенные мысли раскрыты, она закрывает глаза, начинает кружиться на месте и, словно оказавшись на грани жизни и смерти, вдруг ощущает, как ее «душа отделяется от тела, точно облачко». Она «не понимает, как это происходит», а я теперь знаю, что этот процесс называется автоскопией. «Я вижу, как мое тело кричит, и чувствую, как этот крик проникает в меня. Пытаюсь сопротивляться изо всех сил, но вероятно, это отделение от своего „я“, и „я“ стою на грани перехода к состоянию небытия».

Прямо напротив музея я увидела один из старейших ковровых магазинчиков Кёльна, на витрине которого не было ярких цветов и восклицательных знаков. Владельцем магазинчика оказалась женщина, унаследовавшая этот бизнес от своего отца. Она выросла в Германии и потому вызывает у меня больше доверия, чем мужчина, выросший в Иране. Возможно, это предвзятость, феминизм или еще что-то – не знаю. Аккурат к годовщине смерти я избавилась от последней заботы, которую оставила мне мать. Хелена и мой сын справились. Они выжили.

330

Очередной раз чувствуя себя разбитой, я задаюсь вопросом: был ли прав мой отец, утверждая, что женщины не годятся для высших должностей?

– Представьте себе, – говорил он в те времена, когда в кинотеатрах крутили «На следующий день», – представьте, что американским президентом стала женщина, и вот она корчится от боли из-за месячных во время переговоров о перевооружении. Или того хуже – нажимает на красную кнопку в порыве эмоций.

– Папа! – восклицали мы хором, а моя мать называла его, человека, считавшего религию суеверием, «хезболлахцем», то есть исламистом. Когда мы приводили в пример Маргарет Тэтчер, отец соглашался – мол, это возможно, но только в том случае, если женщина отключает свою женственность. Тогда она даже превосходит мужчин, как видно на примере Тэтчер, которая, отказавшись от женственности, сохранила женскую мудрость. И почему я так злилась на своего отца? Сегодня он приводит меня в качестве очередного доказательства своей правоты.

Рэйчел Каск в своем грустном, но правдивом эссе пишет, что мать олицетворяет страну ее происхождения, но ее национальность определил отец. Я тоже чувствовала, что амбиции отца, его стремление к независимости и его трудолюбие не совсем мне подходят – как одежда, сшитая для кого-то другого. Но иного выбора у меня не было; я не могла повторить путь мамы. Она сама, недовольная своей ролью домохозяйки, передала мне те же мужские ценности, которые вовсе не были ее собственными и не соответствовали ни ее воспитанию, ни жизненному укладу. Однако, пытаясь сохранить свою женственность, я жила как мужчина и работала вдвое больше, чем мой отец, для которого работа была смыслом жизни. Конечно, я должна была утверждать, что мне это нравится, ведь я сама сделала свой выбор. «Я не феминистка, а трансвестит, исполненный ненависти к себе», – заявляет Каск.

* * *

Снова приснилось что-то другое, не мать, она уже давно не приходила ко мне в снах. Похоже, она покинула промежуточный мир, в котором находилась значительно дольше сорока дней, но меньше года, и ушла окончательно. Когда именно это произошло? Возможно, шаманы знают временные рамки подобных переходов. Наверное, я могла бы установить с ней связь, ведь, судя по всему, тот загробный мир находится внутри нас самих, иногда проявляется в снах или становится доступным через пение, молитвы и удары барабана. Важнее всего то, что после смерти матери я смогла увидеть покой на ее лице. Но теперь я скучаю по ней еще больше.

331

Вероятно, это и есть дно – ссориться из-за тапочек для школьной поездки, которые никак не удается найти. Взвинченная тридцатью семью сообщениями, каждое из которых кажется еще более детским, чем предыдущее, я продолжаю читать дневник Низона, пока не добираюсь до его кризиса с Одиль, из которого надеюсь извлечь какой-нибудь урок или найти утешение. 4 июня 2000 года Низон называет себя «пленником своего я», видя в этом причину своей несостоятельности как партнера, потому что его писательство – это воплощение его жизни. Однако если ты кого-то любишь, то жизнь принадлежит не только тебе. «Полагаю, именно моя хрупкая творческая натура является причиной того, что Одиль не может принять моего творчества и не может разделить его». Пока он чувствует себя непонятым или даже презираемым в самом своем сокровенном, она хочет видеть рядом мужчину более практичного и деловитого, активного и гибкого, который бы не зацикливался на себе. «Мы смотрим друг на друга с горечью, как будто с разных сторон глубокого ущелья, и злимся друг на друга. Мы стали чужими и порой больше напоминаем врагов».

Да, статистика показывает, что подобное происходит в каждом втором-третьем браке. Тем не менее Одиль и Паулю Низону удалось то, что происходит гораздо реже и, вероятно, ценнее любых новых отношений: освободившись друг от друга, они смогли по-настоящему быть. Одиль назвала день их развода – 16 декабря 2003 года – «вторым по счастью днем в своей жизни, уступающим только дню свадьбы в марте 1980 года, потому что они вновь обрели свое достоинство и открыли путь для новой формы отношений». Адвокат – один на двоих, что само по себе кажется из другого мира, – организовал не только развод, но и его празднование. Все отмечали, как трепетно они относятся друг к другу, как он искал ее взгляд даже со сцены, как нежно она брала его под руку, когда после встречи с читателями мы шли в ресторан. В искусстве любви Пауль и Одиль не следовали никаким правилам и, похоже, достигли в нем настоящего мастерства, если спустя сорок лет они так хорошо ладят друг с другом. «Она привлекает меня своим смелым и шаловливым духом, а также той хрупкостью, которая словно граничит со смертью, с которой я всегда боролся, – пишет он 26 апреля 2009 года. – Она трогает меня до глубины души». Именно в разлуке они научились быть вместе по-настоящему. Гельдерлин, который считал, что подлинное самосознание возможно только тогда, когда отделяешься от самого себя, но при этом находишь в другом свое собственное «я», имел в виду опыт, который в любви возможен и на земле.

Или же это просто проекция, попытка выдать желаемое за действительное, основанная на однобоком восприятии и преувеличении, а возможно, и на неверной интерпретации жестов и взглядов? Вполне вероятно. Однако и повседневные споры могут ввести в заблуждение, если они вообще происходят: раздражение, чувство непонимания, обиды и так далее – кто сказал, что видимость гармонии, которую Одиль и Пауль демонстрировали перед случайным наблюдателем, не более реальна, чем любой спор, и что она не отражает их внутреннее единство гораздо точнее?

Тридцать семь сообщений из-за пары детских тапочек, оскорбления, подозрения, финансовые требования. Да, это дно, иначе и быть не может, дно более жалкое и унизительное, чем битва, в которую вы вовлекаете адвокатов. По крайней мере, для того чтобы не потерять лицо, в письмах адвокатам вы сохраняете хоть какое-то достоинство. Зато в коротких сообщениях выставляете себя на посмешище – вот только смеяться некому. «Плевать, – думаешь ты, перечитывая все тридцать семь сообщений, – главное, чтобы ребенок был здоров». И вдруг ты смеешься над собой, над своим стремлением быть взрослой, и смеешься над ним тоже, и в этом вашем жалком положении эти тапочки каким-то образом вас все-таки объединили.

332

Как и всегда, когда я забираю его из больницы – уже второй раз за месяц, – мы проезжаем мимо кладбища, на этот раз в темноте. Примерно через четыреста метров, поворачивая на Каналштрассе, я решаюсь спросить, сколько времени ему понадобилось, чтобы осознать, что его мать умерла. Отец снова начинает рассказывать о смерти моей бабушки, но я сразу же перебиваю:

– Нет, сколько времени потребовалось, чтобы и сердце осознало, что ее больше нет? Что вы теперь один.

– Почему ты спрашиваешь? – отвечает он.

Я спрашиваю, потому что до сих пор не могу поверить, что мамы больше нет, что она ушла навсегда. Мне кажется, что она просто ненадолго вышла из дома.

– Да, – говорит он. – Каждую ночь, лежа в постели, я машинально тянусь к ней рукой. Но это проходит. Смерть мамы, – он имеет в виду свою мать, мою бабушку, – была не самой ужасной потерей в моей жизни. Куда тяжелее я перенес смерть младшей сестры. В то время я только что получил водительские права. Год или два я был совершенно подавлен, пока отец не сказал, что пора снова начать жить. Диастолическое давление у меня упало до шестидесяти – шестидесяти?! – и он сказал: «Так не пойдет, прекрати немедленно, иначе следующим умрешь ты». Он заставил меня снять траур, и я был настолько подавлен, что подчинился. Я думал, что никогда не смогу забыть свою сестру – никогда! – но забыл ее и теперь вспоминаю только изредка. С родителями было то же самое. Мать была для меня всем: она обожала меня, я мог на нее положиться, она всегда была рядом, пока однажды ее не стало. Я думал: вот и все, я больше не смогу жить, мамина смерть просто не укладывалась в голове. С отцом было так же. Я понял, что значит быть сиротой – я остался совершенно один. Это было самым ужасным с тех пор, как умерла моя сестра. Твоя мать никогда не была для меня всем. Отец был, мама была всем. Несмотря на это, я их забыл. Со временем боль утраты проходит, непонятно когда и как, но проходит. Настанет день, когда никто больше их не вспомнит, ведь и я скоро умру. Когда-нибудь ты тоже забудешь и маму, и меня. Это будет похоже на когда-то прочитанную историю, которой не было в реальности. Иногда я спрашиваю себя: существовали ли они вообще? Кажется, что нет.

333

Психотерапевт предполагает, что у меня впереди еще сорок лет жизни. Сорок лет! Даже по меркам человеческой жизни это огромный срок, признаю я: сорок лет назад я была ребенком, и сколько всего произошло с тех пор: первая любовь, рождение сына, родители, которые были живы и полны сил, как и я сейчас. Даже мои книги, которые теперь занимают почти целую полку, были написаны всего за восемнадцать-двадцать лет.

– Видите, – радуется моему удивлению психотерапевт, – когда-нибудь все закончится и перестанет вас волновать. Пусть это займет два, или три года, или даже десять, у вас все равно останется еще тридцать лет. Вы увидите.

Сам он работает на пенсии, ему почти восемьдесят лет, и он по-прежнему дает советы.

– Не называйте свое состояние депрессией, – говорит он на прощание. – Это скорее печаль, траур по тяжелым обстоятельствам. Вы все делаете правильно: радуйтесь своей «книжной келье», не нервничайте, продолжайте заниматься спортом. Приходите снова, если будет такое желание, или поговорите с подругой – это ничем не хуже, главное, не носите все в себе. Писательство, вероятно, тоже поможет.

Когда я сажусь на велосипед, мне кажется, что лечение уже действует – лечение, которое состоит лишь из уверенности. А его знания – это всего лишь фактор, дающий ему преимущество во времени.

334

Перед входом собрались мужчины моего возраста, около тридцати или сорока человек. Они молчаливы, терпеливы и выглядят миролюбиво, одеты скромно и аккуратно подстрижены. Вижу среди них всего двух женщин и двух парней. Спрашиваю, кого они ждут, и узнаю, что Ким Уайлд давала концерт. Тридцать, а может, и тридцать пять лет назад Ким Уайлд была настоящей звездой. Честно говоря, я плохо ее помню. В клипах и на фото она явно подчеркивала свою сексуальность, создавая образ строгой и недоступной красавицы-блондинки с властным взглядом, немного старше и опытнее своих фанатов, а значит, и старше, и опытнее тех пятидесятилетних, которые оставались ей верны на протяжении многих лет и неудач.

Скорее всего, ее популярность основывалась больше на внешности, чем на музыке, – открытая, чуть ли не агрессивная эротика играла свою роль. Сам псевдоним – Уайлд [109] – говорил сам за себя. Парни, в том числе и в моей школе, были от нее без ума, для них Ким Уайлд была настоящей «бомбой», как мы говорили в Вестервальде; это слово неожиданно всплывает в моей памяти, хотя для меня «бомба» всегда ассоциировалась со всем тем, от чего следует держаться подальше.

Я не знала, что она до сих пор выступает, да и вообще ничего о ней не слышала последние тридцать, а то и тридцать пять лет. Теперь те же самые парни стоят у сцены с альбомами и ручками. Многие из них уже обзавелись лысинами, и почти все – сединой. Внешне ничем не примечательные – возможно, это учителя, офисные работники или техники. Двое пришли с женами, еще двое с сыновьями, и они все еще ждут Ким Уайлд, а я, движимая любопытством, оказалась среди них.

На плакате у входа она выглядит не так сексуально, как раньше, с какой стороны ни посмотри. Теперь она – просто пожилая женщина, которая явно старше шестидесяти, в вызывающем кожаном наряде. Ее лицо освещено не очень удачно, накрашено и, похоже, подтянуто, но не так, как у Мадонны, – видимо, не хватает денег, или, может, ей просто все равно.

Она продолжает исполнять свои старые песни и принимает те же провокационные позы в залах, где тридцать пять лет назад не выступила бы даже группа у нее на разогреве. Кто знает, возможно, это ей по-прежнему нравится, и дело не только в деньгах. Примечательно то, что на афише ее лицо не попытались омолодить. Надеюсь, ее фанаты не стоят того, чтобы она использовала ботокс и другие инъекции. Это делает ее интересной спустя тридцать пять лет даже для такой, как я, – ее естественность, легкая вульгарность, возможно, даже самоирония. Я смотрю на себя и ощущаю, что выгляжу ужасно.

Быть может, эти мальчишки остаются верными Ким Уайлд именно потому, что она, хоть и пытается скрыть возраст с помощью костюмов и удачных ракурсов, все же не прячет его полностью, не скрывает прошедшее время, которое для них самих пролетело так же быстро? Мне хотелось бы проверить свою теорию, хотелось бы увидеть, как Ким Уайлд выходит из зала в спортивных штанах, с блестящим от увлажняющего крема лицом, с завязанными резинкой обесцвеченными волосами – обычная женщина пенсионного возраста, фанаты которой сами недавно вышли на пенсию или скоро выйдут, – и садится в автобус для гастрольных туров, на аренду которого все еще хватает денег.

Но увы, Ким Уайлд не появляется. Вместо нее из зала выходит организатор и просит фанатов разойтись по домам. В качестве утешения он раздает заранее подготовленные карточки с автографами. Интересно, что смогло удержать Ким Уайлд от встречи с этими мужчинами, от того, чтобы подарить им улыбку на селфи, если даже спустя полжизни – несмотря на детей, семью, работу и грядущую пенсию – они все еще ее обожают.

335

Понятия не имею, как в мой шкаф попала книга Жоржа Перека о пространствах – та самая, которую Ютта посвятила Габи 8 сентября 1994 года в Берне. Какая Ютта, какая Габи, почему именно в Берне? Даже имя Жоржа Перека мне незнакомо, хотя его книга уже много лет живет со мной в одной комнате. Из биографической заметки я узнала, что он родился в 1936 году в Париже в семье польско-еврейских иммигрантов. Перек, следуя традиции серьезных юмористов (таким человеком я тоже хотела бы быть, а еще лучше, наоборот, серьезной, но способной шутить), стал культовой фигурой только после своей смерти в 1982 году. Возможно, он и по сей день остается культовой фигурой, а я этого просто не заметила? Среди его книг: «Жизнь, способ употребления», а также роман, в котором нет ни одного слова с буквой E, даже таких, как est, amoure, et cetera [110]. Вероятно, я купила «Просто пространства» за пятьдесят центов из ящика у букиниста, нет, за пятьдесят пфеннигов, меня привлекло название, форма заметок, предложение, упомянутое в аннотации, гулять по Парижу только по улицам, названия которых начинаются на C, или фразы, которые могли попасться мне при пролистывании: например, на странице 106 цитата из Джонатана Свифта: «Слоны всегда изображаются меньшими, чем они есть на самом деле; блохи же – всегда бо́льшими». Но потом я так и не прочитала Перека, или, если прочитала, он не оставил следа, или этот след давно исчез.

Второй незнакомец на букву P – русский писатель Анатолий Приставкин. Анна Дорн посоветовала взять его книгу в Чечню, но я, похоже, даже не удосужилась прочитать аннотацию на обложке, иначе точно бы последовала ее совету. Роман называется «Ночевала тучка золотая», издание еще времен ГДР, и я вдруг вспоминаю, что Анна Дорн, старейшая писательница Кёльна, тоже «спала золотой тучкой», когда я сидела у ее постели в доме престарелых за день-два до ее смерти, чтобы дать ее дочери возможность передохнуть. Я никогда не забуду, как изменилось ее лицо без зубного протеза, впалые щеки, губы, скрученные внутрь, теплый свет лампы, мягко освещающей темную комнату. Золотая тучка спит. Ей хотелось бы чаще видеть людей и получать больше внимания к своим книгам, которые она мне дарила. Я звонила ей или приглашала на мероприятия, но при этом думала, что едва успеваю заботиться о своем ребенке, чтобы еще брать на себя ответственность за стариков.

Уничтожение ее архива стало для нее настоящим ударом; она хранила там все, что могло быть важно для будущих читателей, германистов и жителей Кёльна. В конечном итоге ничего не останется, так ведь? Особенно в экзистенциальном смысле. Но ее творчество уже при жизни стало частью земли и воды, и это произошло так близко к ее концу, что другого наследия не могло быть. Она воспринимала это как огромную несправедливость, полную ярости на наш город, который так беззаботно относится к своему великому прошлому и не ценит культуру, которую имеет. Даже после этой катастрофы жизнь быстро вернулась в нормальное русло – 11 ноября снова начался карнавальный сезон.

Парадоксально, но от Анны Дорн останется не только ее творчество, но и тот яростный крик, который она выпустила после разрушения архива; ее эссе стало самым мощным и трогательным из всех, написанных после этого события. На ее девяностолетие я произнесла короткую речь, но отказалась выступать на похоронах, ведь я не профессиональный оратор. Теперь я понимаю, что мне следовало взять с собой в поездку эту книгу, какую Анна Дорн нашла для меня в букинистической лавке: о русских, которые селились в домах депортированных чеченцев, о разрозненных повстанцах и сиротском приюте для русских детей, чьи родители, возможно, тоже были депортированы.

«Это потрясающая повесть – из тех, что писатель может написать всего лишь раз в жизни, потому что она основана на глубоком личном опыте», – утверждает аннотация, и это действительно интригует. В конце концов, Сильвия Плат, безусловно, является ярким примером моего литературного невежества. Североамериканские писатели занимают много полок в книжных магазинах, но не в моем шкафу. И пусть женщинам-писателям до сих пор приходится преодолевать множество трудностей в литературном мире, в моей «книжной келье» они оказываются в полной изоляции. С другой стороны, было бы несправедливо и предательски по отношению к литературе, которая не ведает границ, если бы я читала только представителей какого-то пола, нации, мировоззрения или религии. Сегодня мне открываются удивительные миры, и все это происходит в неделю, насыщенную сложной перепиской, поездками на поезде, мероприятиями, мучительными телефонными разговорами, встречами с адвокатом, семейными консультациями и переживаниями за отца. Подумать только – какие удивительные вселенные я могу исследовать, имея на столе всего три книги и целый день времени! Меня ждут не только страны, языки и континенты, но и разнообразие жанров и тем: заметки, повесть, стихи, серьезный юмор, депортация и поэтесса, разрывающаяся между трудоголизмом и материнством. Единственное, что их объединяет, – это временной отрезок от конца войны до падения Берлинской стены. Человек не может быть более свободным, чем перед своим книжным шкафом.

336

Вечером мой сын смеялся так долго, что заразил меня своим смехом. Или, быть может, его смех впервые за долгое время пробился ко мне? Даже редактору не нужно объяснять, что мой сын сам решит, что я уберу, изменю, выдумаю, откажусь ли от публикации или подожду, пока воспоминания поблекнут. Не упоминать болезнь вообще – все равно что написать роман, в котором не будет ни одного слова на букву С: страсть, смерть и так далее.

– Надеюсь, больше ничего не произойдет, – пробормотала я скорее себе.

– Я тоже надеюсь, что с вами больше ничего не произойдет, – сказала редактор, хотя для книги было бы драматичнее, чтобы произошло. Но нет, для книги тоже важно, что мой сын вовремя выздоровел.

История становится истинной лишь тогда, когда остается позади. Возможно, однажды мой сын будет благодарен за этот рассказ. В конце концов он сам попросил: «Пожалуйста, очень тебя прошу, запиши все, что с нами произошло». «Нужно следовать за своим временем с чуткостью собаки, оставаясь на этом пути, но также быть в противовес времени», – пишет Низон 2 мая 1971 года. Лишь девять лет спустя, в «Опытe о видении», он понимает, что это значит. Воспоминая, мы словно заново переживаем события, разворачивая их как чужую или, наоборот, как знакомую историю. Однако эта история не выдумана; она пронизана душой и оживает с максимальной яркостью – да, почти осязаемо. Поэтому я продолжаю писать и надеюсь, что позже смогу взглянуть на свои записи как на чужие, оторванные от дня, месяца, года, когда все произошедшее станет далеким и даже такие удары судьбы, как горе, болезнь или разлука, будут казаться привычными. Я точно помню только времена года.

– Сегодня я вообще ничего не делал, – удивляется мой сын, ложась спать.

– А день все равно так быстро пролетел, – отвечаю я.

Именно так и должно быть, это почти определение утраченного рая: ничего не делать и не замечать, как проходит время.

337

Уже на двадцать восьмой странице я понимаю, что аннотация не преувеличивает. Анатолий Приставкин начинает с пробирающей до костей сцены – описания детского голода. Голода не по заботе, дружбе или играм, и уж тем более не по образованию, а голода в буквальном смысле слова, потому что весной 1944 года сирот в четырех тысячах четырехстах приютах вокруг Москвы кормят только сухими корками. Голода по свежей буханке, который директор и воспитательницы уносят домой для своих семей. Лучшие куски получают только самые старшие, сильные и жестокие сироты, которым разрешено дежурить на кухне. Младшие же довольствуются корочками, которым уже недели, а то и месяцы. Близнецы Сашка и Колька думают, что чувствуют запах хлеба на кухне, отделенной от них всего лишь кирпичной стеной.

Чтобы добыть хлеб, близнецы месяцами роют туннель, ведь «нет на свете изобретательней и нацеленней человека, чем голодный человек», туннель, однако, обрушивается прямо перед тем, как мальчики добираются до кухни. Прибывают военные саперы, чтобы выяснить, возможно ли, чтобы дети такое сами прорыли? Отряхиваясь от желтого песка, саперы разводят руками: «Невозможно, без техники, без специальной подготовки никак невозможно такое метро прорыть».

Я невольно думаю о печально известных североафриканцах из привокзального района, которых обвинили в беспорядках в новогоднюю ночь. Большинство из них были беспризорниками, смешавшимися с беженцами, – так считали марокканцы из нашего квартала. Они жаловались на то, что полиция в Германии не принимает решительных мер, из-за чего эти подростки стали проблемой. Я даже слышала, как кто-то у чайной говорил о «Керхере», который должен «очистить» квартал от «шушеры».

В Танжере я своими глазами видела, как эти беспризорники, будучи еще маленькими, слонялись по ночам в порту, пытаясь пролезть через колючую проволоку. Говорили, что некоторым удавалось спрятаться на грузовой платформе или зацепиться за днище грузовика. Некоторые даже пытались зацепиться за борт корабля и пересечь море, «без техники и специальной подготовки», как бы невероятно это ни звучало. В нашем районе они действительно создавали проблемы – были агрессивными, вороватыми и зависимыми от наркотиков, и проблемы не только для нас, но и для самих марокканцев, особенно женщин, детей и стариков, которые не могли себя защитить. Поэтому, когда после новогодней ночи полиция прочесала квартал, мы почти обрадовались тому, что произошло. Что случилось с подростками – были ли они задержаны или просто уехали – мы не узнали. Главное, что они исчезли. Я снова думаю об этих североафриканцах, когда ради Анны Дорн начинаю читать «Ночевала тучка золотая». Для Сашки и Кольки все взрослые – даже воспитатели и ровесники, у которых есть родители, – враги, которых нужно обманывать и обкрадывать, потому что у этих детей никогда не было никаких прав. Войны и бедность всегда жестоки; они проникают в нашу жизнь вместе с беженцами. Наверное, такой же трогательный и проникновенный роман можно было бы написать с точки зрения того подростка, который украл мой кошелек. Это случилось за несколько недель до Нового года, я видела только его спину, но он наверняка был североафриканцем.

Вскоре близнецов вместе с пятьюстами другими сиротами отправляют на Кавказ. Описание этого многонедельного путешествия оставляет незабываемые впечатления: голод, теснота, зловоние, страх и неуверенность, как и в других поездах с депортированными, которые курсировали по Европе в 1944 году. Но сироты хотя бы имеют надежду: они не знают, что такое Кавказ и где они будут жить, но не может быть, чтобы там было хуже, чем в детдоме. Надо только пережить поездку. Однажды машинист останавливает состав на поле, где растут дикие фрукты и овощи, чтобы дети впервые в жизни могли вдоволь поесть. Однако последовавшая за этим диарея – сначала зеленая, потом желтая и, наконец, черная, а затем остается лишь слизь с кровяными сгустками – превращает поездку в настоящую пытку, которую некоторые дети не переживают, а другие просто теряются. И среди всей этой грязи сидят Сашка и Колька, у которых «на всем белом свете нет ни одной, ни единой кровинки близкой». Но «друг у друга они есть», добавляет рассказчик, а значит – «куда бы их ни везли, дом их, их родня и их крыша – это они сами».

Потом происходит нечто странное: рассказчик внезапно переходит к повествованию от первого лица во множественном числе и настоящем времени. «Где-то, где-нибудь, в щелочке, трещинке, ямке случайной застрянем… А прольется ласка да внимание живой водой, прорастем. Чахлой веточкой прорастем, былинкой, крошечной бесцветной ниточкой картофельной, да ведь и спросу-то нет». Понадобится еще несколько предложений, чтобы осознать: Приставкин, скорее всего, сам был в этом поезде, был одним из близнецов, скорее всего, Сашкой, более тихим и задумчивым, в то время как Кольку он описывает как смелого и смекалистого. Нет, он до сих пор в этом поезде: «Можем и не прорасти, а навсегда кануть в неизвестность. И тоже никто не спросит. Нет, значит, не было. Значит, не надо».

Это касалось не только двух близнецов, добавляет Приставкин, но и всех детей в поезде, и вообще всех сирот, тысячи и десятки тысяч которых перевозили в 1944 году через разрушенный, еще не оправившийся после фашистской оккупации Советский Союз. Приставкин вспоминает многих из них – их лица и даже имена, и как в юности отправил в поисковую службу сотни желтых почтовых карточек с запросами, но не нашел ни одного товарища. Прошло уже двадцать пять лет с тех пор, как он начал публиковать книги, имена его героев остаются настоящими, неизменными, потому что пишет он не ради вымысла, однако он все равно не получил ни одного ответа. Ни один из сирот не откликнулся. «Эта повесть, наверное, последний мой крик в пустоту: откликнитесь же! Нас же полтыщи в том составе было! Ну хоть еще кто-то, хоть один, может, услышит из выживших, потому что многие потом, это и на моих глазах частью было, начали пропадать, гибнуть на той, на новой земле, куда нас привезли».

Да: такую книгу писатель может написать всего лишь раз в жизни. На вокзале, где чистят поезда от грязи, забившейся в каждую щель, Колька идет вдоль насыпи и собирает терн. На дальнем тупике за водокачкой он набредает на товарные вагоны. «Из зарешеченного окошечка наверху кто-то его позвал. Он поднял голову и увидел глаза, одни сперва глаза: то ли мальчик, то ли девочка. Черные блестящие глаза, а потом рот, язык и губы. Этот рот тянулся наружу и произносил лишь один странный звук: „Хи“». И вдруг «ожило деревянное нутро вагона. В решетку впились детские руки, другие глаза, другие рты, они менялись, будто отталкивали друг друга, и вместе с тем нарастал странный гул голосов, словно забурчало в утробе у слона: „Хи! Хи! Хи! “»

Глаза эти наверняка принадлежали чеченским детям, чьи покинутые дома стали приютом для русских сирот, и, возможно, Анатолий Приставкин все-таки был Колькой, тем самым смелым и смекалистым из двух близнецов, которые не знали, куда их везут.

338

Внезапно сын рассказывает, что смотрел фильм в 3D. Детектив. Он рассказывает, но потом поправляет себя: не смотрел, а был внутри него, как во сне, хотя одновременно находился на Хоэнштрассе. Он обратил внимание на количество людей вокруг – девять, а сам он был десятым.

– Девять? – переспрашиваю я.

– Да, девять. Я сразу посчитал: семь мужчин, две женщины. Они склонились надо мной, кто-то кричал: «Дефибриллятор, дефибриллятор!» – другой: «Здесь есть врач?»

И хотя слóва «сирена» не прозвучало, мой сын знал, что она вот-вот раздастся, – догадался по косвенным признакам, как детектив.

– Можешь спокойно записывать, – добавляет он. – Именно поэтому я тебе и рассказываю.

Он смотрел на людей снизу, а не сверху. Значит, он не парил над землей. Но трудно поверить, чтобы он знал слово «дефибриллятор». Может, в детективе услышал?

А потом операция, несколько недель спустя: когда он пришел в себя после наркоза, над ним стоял врач, который обратился к нему по имени и сказал, что аппарат искусственного кровообращения сейчас отключат: «Теперь ты должен дышать сам. Ты должен дышать». Его охватила паника: «А что, если я не смогу?» Ему хотелось закричать: «Не выключайте!» – но губы не слушались. Это первобытный, животный порыв к жизни, который появляется до того, как начинается сознание.

– К сожалению, больше я ничего не помню, – говорит сын, и я не понимаю, кого он жалеет.

Я спрашиваю: неужели он не боялся, когда главный врач сказал, что потребуется операция? Он казался таким спокойным.

Он говорит, что и сам удивился тому, как спокойно воспринял новость. Что именно произошло с сердечным клапаном и почему – он не совсем понял, только запомнил, что проблема была серьезной, и то, с каким ужасом на него смотрел отец. Лишь через несколько дней, когда его вывезли из палаты, а мы, родители, остались одни, он расплакался – но только в коридоре. Перед тем как отключиться, он подумал: либо я проснусь, либо нет. По его словам, самое ужасное было то, как врачи разговаривали между собой, думая, что он ничего не слышит. Они говорили так, будто он не человек, а просто задача, и, если что-то пойдет не так, он просто станет частью статистики, как на ставках.

– Когда в командировке мы с коллегами обсуждаем что-то в баре отеля, я предпочитаю, чтобы посторонние нас не слышали, – говорю я, пытаясь оправдать резкость врачей в операционной.

– Может быть, – отвечает сын, – но там я был просто ребенком. Знаешь, что бесит меня больше всего?

– Что?

– История с попкорном.

– С попкорном?

– Ладно бы все случилось из-за какого-нибудь тропического вируса, малярии или еще чего-то серьезного. Но нет, во всем виноват чертов попкорн.

– Не сам попкорн, – говорю я, будто это что-то меняет, – скорее всего, ты укусил камешек, повредил зуб или десну, а потом во время визита к стоматологу стрептококки проникли через поврежденные ткани.

Стрептококки. Звучит как название какого-нибудь кочевого народа.

– Еще хуже, – отвечает сын, – как я теперь к стоматологу пойду? Почему со мной не произошло ничего более значительного, если уж на то пошло? Например, несчастный случай во время сафари или поездки на велосипедах. Вот меня сбивает огромный внедорожник – убийца климата, и его наказывают. Или он раскаивается и раздает все свое имущество. Вот это была бы история! Или я спасаю ребенка в Рейне и сам погибаю – что-то в этом духе.

– Тогда тебе повезло, – говорю я сухо, как мы иногда разговариваем, когда пародируем братьев Блюз, героев его любимого фильма. – У тебя все еще есть шанс на достойную смерть, брат.

Сын протягивает руку:

– Дай пять, сестра.

339

На 161-й странице Анатолий Приставкин снова говорит «мы». Ночью дети покидают клуб своей колонии после взрыва, от которого стены содрогнулись, а штукатурка посыпалась с потолка. В темноте они машинально пригибаются или бросаются на пол, услышав снаружи стук копыт, ржание лошадей и гортанные крики. Наконец наступает тишина – тяжелая, гнетущая тишина, и через некоторое время приходит в себя директор. Он приказывает выходить по одному, и сам идет впереди, выставив перед собой портфель, как щит. О партизанах раньше не говорили, никто не упоминал, что в Чечне они есть, но дети уже слышали о бандитах, которые бродят снаружи. Несмотря на это, они оставались наивными и беззаботными, впервые в жизни сытыми и не думали об опасностях. Даже бандиты казались им игрой, приключением. Война приучила их бороться за свое существование, но вовсе не приучила их к ожиданию смерти, и потому страх перед смертью они познают только сейчас.

«Но ведь это слова, – добавляет Приставкин. – Слова, написанные через сорок лет после тех осенних событий сорок четвертого года. Возможно ли извлечь из себя, сидя в удобной московской квартире, то ощущение беспросветного ужаса, который был тем сильней, чем больше нас было! Он умножился будто на страх каждого из нас, мы были вместе, но страх-то был у каждого свой, личный! Берущий за горло!

Я только запомнил, – и эта память кожи, самое реальное, что может быть, – как подгибались от страха ноги, но не могли не идти, не бежать, ибо в этом беге чудилось нам спасение».

Вместо того чтобы организованно следовать за директором, дети предпочли бы просто сбежать, исчезнуть, но только все вместе – никто не осмелился бы сделать это в одиночку. И конечно, они были «на грани крика»! Они молчали, но если бы кто-то из них вдруг закричал, завыл, как воет оцепленный флажками волк, то завыли бы и закричали все, и тогда они могли бы уж точно сойти с ума… Теперь, спустя сорок лет, вспоминая ту ночь, когда они шли во враждебный и неизвестный мир, Приставкин осознает этот первобытный, животный порыв к жизни, который появляется до того, как начинается сознание. «Мы хотели жить, животом, грудью, ногами, руками… Не всем из нас повезло».

Ничто не может быть реальнее, чем «память кожи». Возможно, с моим сыном будет так же – будет помнить животом, грудью, ногами, руками.

340

Некоторые обряды не приносят облегчения, а, наоборот, усиливают страдания – например, годовщина смерти, хотя она, по идее, должна символизировать завершение. Или ритуалы работают, только если их правильно выполнять? Может, окончание траура следовало бы отметить более торжественно, чем просто в кругу семьи, тем более что не все внуки смогли прийти – не говоря уже о правнуках, – ведь похороны были масштабными (и завершились хаосом), да и Чехелом остался в памяти как тяжелое, но примиряющее событие. Все сразу решили, что годовщина должна пройти в кругу семьи, и даже я, обычно выступающая за все сложное, не стала возражать. Также я согласилась с тем, чтобы пойти на кладбище на день раньше, потому что сам день годовщины оказался неудобным.

Никто не подумал предупредить садовников, чтобы те заменили цветы на могиле, поэтому зятья – те двое, что остались, – принялись убирать мокрые листья среди увядших растений. Мы, дочери, помогали, радуясь возможности занять руки. Один из правнуков принес расписную свечу с рождественской ярмарки в детском саду, а сестра положила на могилу букет из шести красных роз. Мой сын, похоже, прочувствовал обстановку лучше остальных – он единственный снова заплакал. Другая сестра спросила, можно ли развязать букет, и равномерно разложила розы по могиле: половину бутонами в сторону Мекки, другую половину – бутонами на запад. Стало лучше. Домохозяйка снова оказалась права. Племянница, гулявшая всю ночь, убежала, чтобы вырвать, – похоже, ее период набожности закончился. Наш отец, который никогда не отличался религиозностью, произнес короткую речь на фарси, хотя половина присутствующих язык не знала, и прочел стихи, которые были сложны даже для тех, кто язык знал.

Потом сестра по-немецки пообещала, что семья продолжит дело матери и будет держаться вместе. Эти слова, конечно, были обращены и ко мне, с которой она почти не общается. В ресторане атмосфера была как после неудачного спектакля или неудачной встречи с читателями, о матери никто не говорил, обсуждали обычные вещи – вплоть до планов на отпуск и того, кто где проведет Рождество.

Стоило вернуться домой, как позвонил мой будущий бывший муж – что случается редко – и начал спорить о том, кто и когда заберет сына. Позже он отправил сообщение с вопросом о том, как прошел день. «Честно говоря, не очень», – ответила я, добавив, что благодарна ему хотя бы за то, что он спросил.

Одно из тех осознаний, которые я не почерпнула из книг, сколько бы ни читала об этом: смерть не объединяет, она разъединяет. Дело может быть даже не в деньгах – деньги лишь самый очевидный повод. С тем же успехом дети могут спорить о духовном наследии родителей: их мыслях, желаниях, воспоминаниях. Или болезнь вынуждает принимать решения, которые даже атеисты предпочли бы возложить на Бога, потому что они неизбежно вносят раздор; каждый защищает свою точку зрения с той силой, которую дает многолетняя любовь. И даже если в конце концов удается договориться – а договориться приходится, как когда-то пришлось в течение часа, когда ты звонила сестрам и ждала их решения, и, не дай бог, оно бы не совпало с твоим, – даже после этого каждый запоминает слова другого, которые кажутся ему безответственными и даже предательскими, или просто интонация, невзначай сказанное слово, сравнение, которое показалось неуместным.

Порой трещины кроются в детстве, но были забыты или скрыты последующим опытом и растущим доверием. Наши дети смотрят на нас с недоумением, почти отвращением, и клянутся, что с ними такого никогда не произойдет. Мы тоже клялись, когда наблюдали за ссорами наших родителей. Потеря матери – это сильнейший удар по детскому доверию, она разрушает узы, связывавшие братьев и сестер, переворачивает все с ног на голову, как это бывает в психоанализе, на семейной терапии или на сеансе у шамана. Даже Бога каждый видел по-разному и настаивал на том, что только его свидетельство истинно.

Я никогда не испытывала такого сильного одиночества – вероятно, именно по этой причине не смогла принять новую любовь, хотя она была прямо передо мной, вероятно, именно по этой причине я не хочу ничего слышать о своей сестре, которая всегда была рядом. Я желала, чтобы одиночество проникло в каждую клеточку моего тела, окутало меня, как холодный воздух. Быть может, это подготовка к чему-то большому или просто истина, которую приносит утрата матери. «Ты навсегда остаешься в заложниках у ледяного взгляда», как сказал бы Сальвадор Эсприу, который стал моим спутником в трауре.

Не влюбляйся в свое отражение

там, в глубине воды.

На закате оживают страхи,

из темноты смотрит ужас.

Едва взглянув в зеркало,

мой маленький друг с трепетным сердцем,

Ты навсегда остаешься в заложниках

У ледяного взгляда.

И ты замираешь, как зверь, чуя,

Как из лесной тьмы доносятся

Неумолимые шаги

Охотника.

Много лет назад я за бесценок купила эту маленькую книжку со стихами в магазине «Цвайтаузендайнс». Спутника дешевле я себе точно не найду.

341

Утром я сворачиваю на неправильную тропинку. Это странно, ведь я бегаю вдоль Рейна настолько часто, что не задумываюсь о маршруте. Пытаюсь вспомнить, где именно свернула с привычного пути. Спустя несколько минут понимаю, что бегу по своему обычному маршруту. Тропинка правильная, просто вода в Рейне опустилась до рекордно низкого уровня. В газетах об этом писали, и теперь я вспоминаю: река превратилась в небольшой ручей, который течет в сотне метров от меня. И это в декабре! Впервые за время жизни в Кёльне мне приходит в голову мысль, что Рейн может полностью пересохнуть. Интересно, какой тогда станет Европа? Возможно, она станет похожа на Кабул, который был когда-то цветущим зеленым садом, а теперь там не осталось воды. Быть может, тогда начнется и война.

342

Что это вообще за жизнь такая?!

Думаешь, что все уже позади, что хотя бы под конец года наступит какое-то затишье, но вдруг подкрадывается тревога, которую даже врач назвал бы экзистенциальной. Эту тревогу не стоит недооценивать, даже с учетом всех бед, которые есть в мире. Те, кто живет в достатке и мире, тоже могут столкнуться с тревогой – будь то из-за болезни, смерти или утрат. Экзистенциальная тревога – как знак качества для настоящих проблем, даже если их всего 0,86 миллиграмма в крови. Эта тревога отличается от невротической. А вот страдания из-за любви вряд ли попадут в эту категорию, даже если речь идет о распаде семьи. Что касается школьной поездки, в которую мой сын может не поехать, то только психотерапевт счел бы ее серьезной проблемой. Так проходит жизнь, о которой ты даже не догадываешься, что жаждешь ее. Привычные вещи, обыденность и даже скука могут стать теми словами, о которых мечтают так же, как народы, пережившие войну, мечтают о мире.

По крайней мере, ночью я почти дочитала «Тучку золотую». Весь день я мерила шагами квартиру – с телефоном или без, прокручивая в голове каждую деталь того, что было сказано и что еще нужно сказать, а в девять задернула шторы и легла в кровать. Ненадолго задремала, но вскоре снова вернулась к размышлениям о завтрашних делах – звонках, которые нужно сделать, вопросах, которые необходимо задать… В конце концов я заставила себя заняться делом – пусть этим делом была лежавшая рядом с кроватью книга. Теперь я уже на 259-й странице и все стало ясно: Анатолий Приставкин был Колькой – более ловким и смекалистым из братьев. Из-за постоянной диареи Кольке приходилось останавливаться в кукурузном поле, чтобы присесть, держа штаны, чтобы они не спадали, и в итоге он теряет из виду своего тихого, мечтательного брата Сашку. Пока Колька справляет нужду, его чуть не затаптывает лошадь, он чувствует, как она дышала прямо в шею, но, к счастью, всадник его не замечает. Всадник этот – чудовище, чеченец, как теперь знают дети. Колька закапывается в землю, чтобы пережить ночь в укрытии.

На следующий день у Кольки от радости замирает сердце, когда он издалека видит Сашку в заброшенной деревне, прислонившегося к забору в конце улицы. Колька свистнул в два пальца, как обычно, но Сашка не откликается. «Но на подходе замедляется сам собой шаг: уж очень странным показался вблизи Сашка… то ли он ростом выше стал, то ли стоял неудобно, да и вся его долгая неподвижность начинала казаться подозрительной. Колька сделал еще несколько неуверенных шагов и остановился. Ему вдруг стало холодно и больно, не хватало дыхания. Все оцепенело в нем, до самых кончиков рук и ног. Он даже не смог стоять, а опустился на траву, не сводя с Сашки расширенных от ужаса глаз. Сашка не стоял, он висел, нацепленный под мышками на острия забора, а из живота у него выпирал пучок желтой кукурузы с развевающимися на ветру метелками.

Один початок, его половинка, был засунут в рот и торчал наружу толстым концом, делая выражение лица у Сашки ужасно дурашливым, даже глупым… у Сашки нет глаз, их выклевали вороны. Они и щеку правую поклевали, и ухо, но не так сильно. Ниже живота и ниже кукурузы, которая вместе с травой была набита в живот, по штанишкам свисала черная, в сгустках крови Сашкина требуха, тоже обклеванная воронами».

Поначалу Колька просто сидит, а потом начинает кричать на ворон, которые не желают улетать и ждут, пока он уйдет. Он орет, рыдает и, уже ни о чем не помня, как на самого ненавистного врага, бросается на одну из ворон. Когда человек испытывает страх, ему всегда легче, если есть возможность чем-то заняться: собрать листья, на кого-то накричать – для этого, собственно, и существует молитва, чтобы двигать губами, которые иначе бы застыли от ужаса. Бессмысленная борьба – это внешний процесс, который автор мог бы выдумать, но то, что Приставкин – это Колька или, по крайней мере, что он описывает потрясение, которое сам пережил в детстве, видно по одному признаку – по поразительной отстраненности, которая овладевает им в такой страшный момент. Такое состояние может описать только человек, который его пережил. Даже воспоминания об этом активируют нейронные сети в левом височном отделе мозга, а если человек видит изображение, связанное с событием, затылочная доля, отвечающая за зрительное восприятие, начинает потреблять энергию. Колька как будто наблюдает за собой со стороны: видит, как поскальзывается в крови, пытаясь снять брата с забора, как волочет его в ближайший дом, укладывает на горку кукурузных початков и накрывает ватником, который висел тут же на гвозде. Он видит, как поднимает выбитую дверь и заграждает вход, чтобы хищные птицы не смогли проникнуть в дом. Видит, как переводит дыхание, как кладет брата на тележку и тянет ее за веревку, даже не понимая, «тяжело ему везти или нет. Да и какая мера тяжести тут могла быть, если он вез брата, с которым они никогда не жили поврозь, а лишь вместе, один как часть другого, а значит, выходило, что Колька везет самого себя».

Добравшись до станции, Колька заталкивает брата в поезд, который идет в Москву. Тело уже окоченело, его невозможно согнуть, но оно неожиданно легкое – как у матери рассказчика у Аттилы Бартиша или у моей матери во время омовения, – ведь душа уже покинула тело и отправилась обратно домой, пусть даже у них никогда не было настоящего дома, но жизнь – это всего лишь «неизвестный путь домой». Я касаюсь своей головы, словно могу ощутить, как крутятся внутри мысли.

343

Кто же такие ближние? Те, кто настолько близок, что их переживания затрагивают и тебя (и наоборот). Родители, братья и сестры, бабушки и дедушки, лучшие друзья. С возрастом братья и сестры могут перестать входить в этот круг, зато туда попадают дети, жена или муж, да и родители остаются. Может быть, и внуки, но мне трудно судить. В моем случае нас пятеро, включая меня саму, и беды распространяются среди нас, словно вирус, – в сущности, так же, как и в мире, где победа Гитлера на выборах через 11 лет привела к депортации чеченцев, поражение Советской армии в Афганистане за шесть тысяч километров стало причиной падения Берлинской стены, а климатические изменения растопили ледники, что стало причиной войн и бегства людей в богатые, безопасные страны, где национализм набирает силу и, в свою очередь, угрожает свободе.

На 280-й странице Приставкин в третий раз переходит к повествованию от первого лица, но уже не во множественном числе – ведь брата больше нет – и пишет о московской бане, где банщик изо всех сил старается облегчить его боли в спине. Эти боли мучают его с тех пор, как в детстве его чуть не затоптала лошадь в поле среди сухой кукурузы… После бани он заходит в забегаловку с ящиками вместо табуреток, где пьют «рассольчик, заедая корочкой». Бывший подполковник рассказывает о том, как на Кавказе они вывозили «черных», которые «продались Гитлеру» – «десять минут на сборы – и в погрузку». Те и оглянуться не успели, как уже сидели под охраной в грузовиках. Забегаловка уже закрыта, но подполковник продолжает делиться воспоминаниями о своих подвигах на улице. «И вдруг я услыхал что-то уже знакомое, слышанное давным-давно, – пишет Приставкин. – Наверное, там же, на Кавказе. „Всех, всех их надо к стенке! – сказал подполковник. – Не добили мы их тогда, вот теперь хлебаем“».

Соглашусь с аннотацией и с Анной Дорн тоже соглашусь, которая хотела, чтобы я взяла этот роман с собой в Чечню. Несмотря на то что книга написана исключительно с точки зрения русских, причем через призму страха и боли русского мальчика, чьего брата жестоко убили чеченцы, мальчика, который не видел от местных добра – разве что от одного сироты, ровесника главного героя, Приставкин не делает вид, что жертва должна чувствовать жалость к своему палачу, но все же пробуждает понимание к чеченцам, которые в России до сих пор остаются «черными». Это и есть настоящая сила литературы, и, возможно, важнее, чем просто любить врага, – это понимать его. Потому что тогда враг перестает быть врагом. Чеченский юноша, который нашел полуживого Кольку и дал ему воды, перевел для него слово «Хи», которое выкрикивали из вагона. «Хи, хи, хи» – это значило «вода». Чеченские дети, высовывающие руки из решетчатых окон вагона, просто умирали от жажды. Такое может понять каждый.

344

Ситуация может повернуться в одну сторону так же внезапно, как она развернулась в другую. Только техник спрашивает, выключены ли телефоны, как раздается звонок, на экране высвечивается имя главного врача. Если он звонит лично, значит, дело серьезное – ты едва не вскрикиваешь, пока техник кричит, что до эфира осталась одна минута. Но те 0,86 миллиграмма, что казались тебе тяжким грузом, не имеют значения, объясняет врач, приводя какие-то причины, которые ты не успеваешь уловить. А поездка с классом? Да, конечно. Вся твоя тревога исчезает, и даже другие заботы – такие, как развод, – становятся незначительными. В порыве эмоций хватаешь ведущего за руку и сжимаешь так крепко, что на ней проступают красные пятна, хотя обычно ты сохраняешь сдержанность на людях. Ведущий просит техника поставить еще одну музыкальную паузу перед интервью. Техник, вероятно, хватается за голову.

* * *

«Ночевала тучка золотая» – это не просто книга о страданиях, которые выходят за пределы человеческого понимания, но и книга о жажде жизни. Дети обладают удивительной чертой, которую Анатолий Приставкин подчеркивает в своих сиротах и которую каждый родитель замечает в своих собственных детях: они умеют радоваться жизни. Вскоре Колька начинает называть чеченского мальчика, который его спас, просто Сашкой и всем рассказывает, что они – братья-близнецы. Детям, по сути, достаточно быть свободными от боли, голода и страха, чтобы даже в самых трудных ситуациях находить для себя радость. Их любопытство не угасает независимо от того, какие ужасы их окружают, они могут сосредоточиться на своем внутреннем мире и даже создать его и защитить от внешних трудностей, несмотря на то, что происходит между взрослыми, – ссоры, тревоги или отчаяние. Мысль о бренности им чужда, поэтому похороны даются им так тяжело. Их способность минимизировать – не хочу говорить «вытеснять», уж слишком негативно звучит это слово – болезненные события велика, пусть и не безгранична. Они не столько «вытесняют» их, сколько упорядочивают в своей голове так, чтобы трудности не казались непосильными. Действительно, все зависит от того, с какой стороны посмотреть. То, что кажется большим, может выглядеть иначе. Люди с меланхоличным настроением часто видят мир по-другому и организуют свои мысли и вещи в обратном порядке.

Наверняка можно было бы написать столь же проникновенную повесть с точки зрения североафриканских подростков, но, вероятно, для этого нужно самому вырасти на улице. Анна Дорн тоже прошла через войну – мерзла, голодала, жила в страхе, в горе, искала ответы, скрывалась и оставалась в Восточной Германии до 1969 года, где писали такие книги, хотя они, казалось, ничего не меняли – литература почти никогда не меняет реальность. Несмотря на то что в 1987 году «Ночевала тучка золотая» стала бестселлером, получила государственную премию и даже вошла в школьную программу, Россия уже в 1994 году начала новую войну в Чечне, а в 1999-м – вторую, после которой Грозный в отчете ООН был назван «самым разрушенным городом в мире» (да, даже для такого существуют рейтинги).

Конечно, мне следовало бы прочитать эту книгу, прежде чем отправляться в Чечню, но сейчас благодаря ей я словно оказываюсь там во второй раз. И хотя чтение вызывает бурю эмоций, что парадоксально, пульс мой наконец успокаивается. «В худшем случае нужно будет просто скорректировать лечение», – сказал врач, не принимая в расчет (потому что не мог учесть), что с моей тревогой уже давно что-то не так, хотя я тщательно это скрывала. Возможно, именно слово «скорректировать» вогнало меня в панику, но теперь до меня доходят и другие его слова: «Даже в худшем случае все не начнется заново». Что я запомнила из того, что выхватила у Жоржа Перека, который, как и Приставкин, непрочитанным стоял на полке под буквой P, но, возможно, был столь же велик? «Слоны всегда изображаются меньшими, чем они есть на самом деле; блохи же – всегда бо́льшими».

345

Каждый понедельник проходят занятия «Продвинутый духовный воин». Уже через пять минут чувствую, как лицо начинает краснеть от напряжения, однако именно ради этого я стараюсь не пропускать занятия. В конце тренер выключает свет, и мы сидим с закрытыми глазами, скрестив ноги, мокрые от пота, прислушиваемся к своему телу и благодарим его за проделанную работу. Каждый раз я думаю, что фраза неправильная, ведь мы старались для тела, чтобы компенсировать часы сидячей работы, но, по сути, она все же правильная. «Спасибо, тело, что носишь меня, что ты так долго несешь меня по жизни», – мысленно повторяю я на разных языках, то на немецком, то на фарси: хотя на любом языке это звучит нелепо. Каждый раз я думаю, что мой пульс слишком быстрый, чтобы найти покой, а музыка для медитации еще хуже, чем раньше, и каждый раз – каждый раз! – я засыпаю прямо сидя и оказываюсь в другом месте. Не в Чечне, не рядом с сыном, меня как будто просто нет. Само по себе это не так уж важно, ведь я ничего не ощущаю, но каждый раз, когда тренер благодарит нас за участие и включает свет, я ощущаю это Нигде, где побывала, и оно кажется мирным, словно не только мышцы, но и все тело обрело покой. Каждый понедельник, когда мне удается прийти, занятия приносят мне небольшую радость, которая превышает все ожидания. В отличие от любви, аскезы или наркотиков, они еще и полезны.

346

Молодой человек дружелюбно кивает мне в переполненном трамвае. Ему, думаю, лет двадцать – может, двадцать пять. Может, он читал мои книги? Или ему я просто нравлюсь? Даже если я не отвечаю, его внимание мне приятно. Спустя десять, пятнадцать секунд я наконец отвожу взгляд – пусть и слишком поздно, чтобы показаться равнодушной, – он встает и предлагает мне – нет, не номер телефона, а свое место.

* * *

Как Пентесилея рассказывает о губительной силе любви, когда ее становится слишком много – она поглощает возлюбленного, – так Медея показывает, до какой жестокости может довести преданная любовь: чтобы причинить неверному возлюбленному невыносимую боль, она убивает их общих детей. «Меня назвали злой, но я злой не была. Однако чувствую, что могу стать». Если перенести эту трагедию в обычную жизнь, то можно заметить, что в каждой третьей разводящейся паре один из родителей перенаправляет свой гнев на тех, кого оба любили больше всего, – на детей и ненависть оказывается сильнее любви. Я закрываю глаза, когда это происходит на сцене.

* * *

В кафетерии случайно оказываюсь рядом с директором театра, по образованию пианистом. Он понял, что не сможет соревноваться с китайскими и корейскими музыкантами, поэтому выбрал культурный менеджмент, чтобы не закончить учителем фортепиано. Одна из причин, по которой он решил работать в кёльнском театре, – это имеющийся здесь рояль «Стейнвей», на котором он может играть практически в любое время. Он с большим энтузиазмом рассказывает об исполнениях, которые кажутся ему недосягаемыми, особенно о первом концерте Рихтера в «Карнеги-холле», который он считает вершиной искусства. Мои слова о том, что для меня вершина искусства – это идеальное владение инструментом, в частности фортепиано, для которого, по моему мнению, написаны самые сложные произведения западной музыки, удивляют его и вместе с тем льстят.

– Но ведь сама ты пишешь книги, – говорит он.

– Да, но только потому, что не музыкальна, – отвечаю я. – Играть Баха или Шуберта с мастерством – вот мое представление о рае. Ты всего лишь проводник, но при этом остаешься самим собой: священно-отрезвленным. Это больше, чем любой экстаз, потому что глубже и осознаннее, охватывает и тело, и разум. Ты творец и творение в одном лице, любящий и возлюбленный, хозяин и слуга. Не называй это гармонией, красотой или изяществом – назови это откровением, порядком, который нигде в нашем повседневном мире не проявляется так ясно.

– Откровением?

– Да, конечно. Разве Бетховен и Моцарт отличаются от Моисея? Бог говорит не только словами, но и через музыку. Бетховен, Шуберт, Моцарт, Бах – все они немецкие пророки.

– Я никогда так не думал, – отвечает директор, который из уважения к музыке не сделал ее своей профессией.

* * *

Вернувшись домой, я читаю в интернете новость о том, что из жизни ушел Вильгельм Генацино. Уместно ли надеяться, что смерть стала для него облегчением? Это означало бы, что с тех пор, как я видела его на книжной ярмарке – дрожащего, худого и внезапно постаревшего, – его состояние ухудшилось. Просить у Бога об освобождении – значит одновременно возлагать на Него вину.

347

Был Анатолий Приставкин Колькой или Сашкой – спустя столько лет это не имеет никакого значения, причем с его смерти в 2008 году не имеет значения даже для него. В «Википедии» сказано, что в Германии почти не знают о его вкладе в литературу и политику, несмотря на то что он был другом Льва Копелева и тайно отправлял ему письма в Кёльн. Он выступал на Александерплац против режима ГДР и стоял в Риге среди латышей, когда на них нацелились советские танки. Во время обеих чеченских войн он неоднократно бывал в Чечне, был свидетелем различных преступлений и критиковал действия своей страны, которые предсказывал в своей книге: «Всех, всех их надо к стенке!» Благодаря его работе как главы Государственной комиссии по помилованию в России отменили смертные приговоры. Комиссия спасла тысячу двести человек и смягчила семьдесят пять тысяч приговоров. Без его книг, без успеха его чеченского романа он, быть может, не стал бы главой комиссии по помилованию, или, быть может, никакой комиссии бы и не было. Литература действует более прямым образом, чем может себе представить писатель, и читатель тоже играет свою роль – если бы не Анна Дорн, я не обратила бы внимания на книгу, которая вывела меня за пределы моей маленькой жизни, а сама Анна узнала о нем благодаря другому читателю – знакомому, продавцу книг или критику, а тот, в свою очередь, от кого-то еще. Неизвестный читатель заслуживает памятник больше, чем солдат.

Быть может, Анатолий Приставкин вовсе не был тем решительным, смекалистым Колькой, а был другим русским сиротой в Чечне после депортации. Почти под конец он вновь переключается на «мы», но теперь рассказывает о братьях Кузьминых, которые жили в их комнате. С того момента, когда Приставкин впервые заговорил от первого лица, он заставлял читателя думать, что он рассказывает свою собственную историю. Упоминание о болях в спине – «с тех пор, как я однажды в детстве в поле среди сухой кукурузы в ямке полежал» – лишь усиливает это впечатление. Читатель невольно начинает видеть в улыбающемся мужчине на обложке того самого ребенка, который чувствует дыхание лошади у себя на шее. Но теперь, почти в самом конце, Приставкин частично восстанавливает иллюзию, напоминая, что в литературе никто не является полностью самим собой.

* * *

В Цюрихе я встретила редактора, который однажды успокоил меня словами: «Не волнуйтесь из-за затрат на отмененную поездку в Афганистан. У меня тоже есть ребенок». Даниэль переслал ему письмо, которое я отправила ему в Кабул, и теперь редактор хочет опубликовать не только фотографии, но и заметки о Даниэле. Он считает, что для выживания газетам нужно предлагать что-то большее, чем просто новости и мнения, которые в интернете появляются быстрее и эффектнее. Газетам нужно стать медленнее и красивее. Чем дольше он работает в журналистике, тем меньше его устраивает сам журнализм.

Провожая меня на поезд, редактор показывает на три синие точки разного размера, приклеенные к одному из окон на матово-стеклянной крыше вокзала. Я думаю, что это арт-объект или памятный знак. Это окно площадью около трех квадратных метров чище остальных, значит, его мыли или заменили.

– Тридцатого сентября через это окно упала дочь моего соседа. Ей было тогда семнадцать, – говорит редактор. – Двенадцать метров. Она погибла.

Ночью они с друзьями поднялись по строительным лесам и залезли на крышу. Родители увековечили ее память этими тремя точками – в честь своего ребенка.

– Это ужасно, – бормочу я, пытаясь найти слова. – Уже от одного рассказа становится дурно.

– Простите, я ничего не смог с собой поделать, – говорит редактор. – Эти три точки находятся прямо над выходом на платформу, я не могу пройти мимо и не заметить их. Я видел, как эта девочка росла, я почти каждый день встречаю ее родителей и, как бы ярко ни светило солнце, всегда вижу тень на их лицах.

– Теперь я тоже никогда не смогу сесть на поезд, не посмотрев на эти три точки.

– Для того они и нужны, – отвечает редактор.

Я смотрю на него и думаю: понимает ли он, что теперь сам стал частью моей заметки?

* * *

– Что это за музыка? – спрашиваю Даниэля, когда он показывает мне видео, снятое во время похода по Гиндукушу. Вокруг одни скалы, камни, осыпи, лед и снег, насколько хватает экрана, молчаливые мужчины с ружьями и вьючными лошадьми цепочкой пересекают эту дикую степь, а над ними раскинулась бескрайняя голубизна неба. А на фоне звучит веселая поп-музыка.

– Кто-то взял с собой транзисторный радиоприемник, – объясняет Даниэль. – Он работал на солнечной батарее, поэтому играл все время.

Все сопровождающие были из одной семьи, потому что после сорока лет войны нельзя доверять никому, кроме своих. Среди них было двое сотрудников службы безопасности. Последнее полученное СМС гласило на английском: «Уважаемый клиент, сообщаем вам, что сегодня колонна двигалась из Газни в сторону Калата, но, к сожалению, на колонну напали боевики. Один военнослужащий был ранен. Колонна покинула район нападения». После этого исчезла и сотовая связь, и сама война – одна из самых кровавых со времени вторжения западных войск, всего за одну неделю погибло четыреста солдат и полицейских. По остальным жертвам статистики нет.

Масштаб этого спокойного, потому что негостеприимного, Афганистана можно осознать, только заметив, насколько крошечными кажутся люди и лошади на монохромных склонах – всего лишь крохотными штрихами. Труднее всего им приходится на черных участках земли, которые усеяны острыми, как ножи, обломками сланца. Здесь члены экспедиции начинают продвигаются вперед по одному, осторожно, от камня к камню. Невероятные – «невероятные!» – прямоугольные каменные плиты, высотой до шести метров, выглядят так, словно их поставил на ребро какой-то гигантский ландшафтный архитектор.

– Днем они становятся горячими, как печи, – говорит Даниэль, – сланец лучше других камней сохраняет тепло. Оттого лед и тает.

Ниже, там, где еще росла трава, они чуть было не потеряли повара, который отправился ее собирать. Повар – важнейший член экспедиции, без всех остальных можно обойтись, но от повара зависит физическое состояние группы. Однако в последний день восхождения у Даниэля закончились силы, и остальные посадили его на одну из лошадей, словно он был частью груза. Ему повезло, что в документальном фильме его не показали сгорбленным в седле, с полуприкрытыми глазами и отвисшей челюстью. У подножия горы Мир Самир, на высоте около пяти тысяч метров, они достигли ворот в Нуристан – место, где антропологи Третьего рейха искали чистых арийцев, но сейчас туда дальше пути нет. Нуристан, который принял ислам только в конце XIX века, спустя семнадцать лет после вторжения западных войск теперь симпатизирует Исламскому государству [111]. Фотографии, сделанные англичанином Эриком Ньюби в 1950-х годах у этих ворот, запечатлели величественный ледник. Теперь от него почти ничего не осталось.

– Вот в этом и заключается суть истории, – говорит Даниэл. – Добираешься туда с великим трудом, а главного героя уже нет. Но продолжать путь все равно нужно, ведь снизу не видно, что этого героя нет.

– Хочешь сказать, что ты фотографируешь отсутствие?

– Да, именно это.

– Примерно так же можно описать теологию.

Потом он достает фотографии из белых, как матовое стекло, конвертов, и теперь эта ассоциация уже не отпускает. На черно-белых снимках сланцевые месторождения выглядят как край света, однако в цифровом варианте на экране ноутбука теряют глубину, темноту и свое значение. Фотография шестиметровой каменной плиты, перед которой лежат тысячи камней, а позади возвышается отвесная скала, напоминает абстрактную картину – впрочем, земля с высоты тоже становится абстракцией. Кажется, Бог уже сорок лет не замечает, что в Афганистане его создания страдают от голода и жажды, испытывают одиночество и боль, любят своих детей и боятся смерти. Где-то впереди ледниковое озеро, которое не отмечено ни на одной карте: вот ты уже почти у цели, силы давно на исходе, но каким-то чудом, почти бессознательно, преодолеваешь еще несколько шагов, обходишь скалу – и встречаешь это бирюзовое «око», которое внезапно наполняет тебя энергией, выводя из глубочайшей усталости. Секундой ранее ты был совершенно разбит, но при виде картины (Даниэль говорит об озере, но использует слово «картина», как будто она существует независимо от наблюдателя) чувства обостряются, разум становится абсолютно ясным (священно-отрезвленным), фокус камеры настраивается сам, дыхание замирает, и ты точно вовремя нажимаешь на спуск затвора. И наконец последний снимок похода, сделанный в эйфории: величественный ледниковый стол перед осыпью, по которой разбросаны другие, меньшие столы. Они образуются там, где большие валуны защищают лед от солнца, пока все вокруг тает.

Даниэль молчит, чтобы я сама заметила ту деталь, которая оживляет его фотографию: на огромной плите, совсем крошечные, сидят шестеро его спутников, скрестив ноги, как будто ледник под ними – это зверь, которого они победили. По их телам мы прикидываем высоту стола: три метра ледяного пьедестала и полтора метра толщины плиты. В Швейцарии это известная, даже заезженная поза: первые натуралисты или современные туристы, восседающие на ледниковом столе. Но благодаря ружьям эта фотография превращается в символ войны за природные ресурсы, которая охватывает всю планету. В Афганистане, и особенно в Афганистане, эта война началась сорок лет назад – за редкоземельные металлы, минералы, опиум, за газовые и нефтяные трубопроводы, но прежде всего за первый и последний жизненно важный ресурс – воду.

По дороге в пиццерию Даниэль встречает молодую, стройную женщину с рюкзаком. Это она появилась в документальном фильме и даже летала вместе с ним в Пакистан? На улице темно, она в шапке и с толстым шарфом, обмотанным вокруг шеи, поэтому я не уверена. Приветствие слишком формальное, почти отстраненное – «созвонимся завтра, давай увидимся» – нет, они точно не любовники, даже бывшие, тем более что Даниэль только сегодня вернулся из двухнедельной поездки в Бирму.

– Все возможно, – говорит Даниэль в пиццерии, невинно улыбаясь.

– Тогда теперь она тоже часть истории, – говорю я, подразумевая свой алфавит. – Думаю, она поняла это, как только тебя узнала.

За ужином спрашиваю Даниэля о его планах на следующий год. Выставки, проекты для агентства, мастер-классы, а также надежда продать несколько своих фотографий.

– И потом, когда-нибудь, я начну работать над ретроспективой.

– Уже? – удивляюсь я.

Да, пока он может выбирать работы сам, иначе соберут только самые яркие моменты, не показывая связь между ними и предварительные материалы, то, что возникло между известными фотографиями. В недавней поездке в Афганистан он вновь объединил свои две главные темы – геологию и историю, как в ранней книге о Великой китайской стене или как в последних – «Пока горят огни» и «Путешествие сквозь взгляд истории». На последней фотографии мужчин на ледниковом столе эти две темы сливаются в одно целое.

«Без меня эта поездка стала еще больше его поездкой», – думаю я. У меня были бы свои ожидания: я бы обязательно разговаривала с людьми, задержалась бы в деревнях подольше, провела бы день-два в самом Кабуле. Все могло бы сложиться иначе, и, возможно, мы даже не добрались бы до ледника. О чем бы я там писала? О форме и высоте камней? По фотографии и так видно. О том, как тяжело было? Это и так всем понятно. Я не могу писать, если ни с кем не общаюсь, и мне нужна розетка для ноутбука. Благодаря моему отказу Даниэль смог сосредоточиться на своих целях, для которых нужно было пройти долгий путь, а я осталась в мире своих переживаний, определивших этот год. По дороге к отелю Даниэль замечает праздничные огни в Золотурне.

– О, скоро Рождество, – говорит он с улыбкой.

– Где ты будешь на Рождество? – спрашиваю я.

– Думаю, в какой-нибудь темной комнате.

Звучит как идеальная заключительная фраза, сразу понимаю я. Сказал ли он это нарочно? Он ведь старается сделать свои фотографии более правдоподобными, чем реальность: Даниэль Шварц проведет Святой вечер в какой-нибудь темной комнате.

348

Пересаживаясь в Мангейме, я забываю блок питания от ноутбука в поезде и оказываюсь столь же беспомощной, как на Мир Самире. Оставшееся до закрытия кладбища время я проведу в поисках «МедиаМаркет», ведь в «Сатурн» я по-прежнему не захожу. Совсем не таким я представляла себе визит к Оффенбаху, да и весь прошедший год.

* * *

С букетом роз в одной руке и чемоданом, который не катится по снегу, в другой я уже час блуждаю по пустому заснеженному кладбищу. Я была уверена, что помню все повороты этого тяжелого пути, ведь всего несколько недель назад мы шли за гробом Оффенбаха. В конце концов я звоню его дочери, возвращая ее, как бы она ни была занята, в траур (хотя траур всегда рядом, независимо от того, чем ты занят). Напрасно: даже с номером участка, который она присылает мне в СМС («Мысленно я с вами!»), я не могу найти дорогу. Почти отчаявшись, я обращаюсь к двум садовникам, расчищающим снег. Один из них берет мой чемодан и несет до перекрестка, откуда, как он говорит, найти номер участка будет легко. Эмили Дикинсон знала дорогу.

Я не спешила к Смерти —

И вот Она за мной

Пришла – c Бессмертьем нас вдвоем

В возок впустила свой.

Мы ехали не торопясь —

Не знает счета лет

Она – а я уж отвлеклась

От всех земных забот [112].

Следуя указаниям садовника – прямо до площади, потом правее, третий поворот, – я вспоминаю один случай на сороковой годовщине смерти тети в Тегеране, которым я не делилась, быть может, из-за смущения. Родственники срывали с цветов лепестки и рассыпали по могиле. Я спросила, зачем они это делают, и кузина ответила: чтобы не украли. Ах, вздыхаю я мысленно, как же, на здешнем кладбище заботливые садовники (в Кёльне тоже), а там… до какой низости может довести людей лживое, коррумпированное, аморальное государство, где даже в больницах сложно найти порядочную сиделку, которая действительно заботится о больном, когда остается с ним наедине. Потом я вспоминаю знаменитое иранское гостеприимство и семейное тепло. Быть может, одно – обратная сторона другого: чем жестче мир снаружи, тем теплее и заботливее люди внутри своей семьи. Государство намеренно разрушает общество, насаждая эгоизм и пренебрежение к общему благу, защищая перед законом только своих, запрещая гражданские объединения, подрывая доверие к правилам и честности, поощряя глупость и карая ум. Я, замерзшая, с окоченевшей рукой и в промокших туфлях, все еще не нахожу нужного номера. Зато читаю странные надписи на камнях: о том, что Бог говорит «аминь» – с каких это пор Он произносит «аминь»? – или что «любимая мама навсегда останется в наших сердцах», при том, что за два года после смерти могила уже заросла.

Есть Одиночество в высотах

И посреди морских пустынь,

Есть Одиночество в могиле —

Но как сравнить мне эту стынь

С безмолвием ледовой Бездны,

Объявшим Душу, чей удел —

Безмерное уединенье —

Хотя ему и есть предел [113].

На грани отчаяния я блуждаю по рядам могил, которые под снегом не различить, как на иранском кладбище, пока не замечаю на надгробии, точнее, на простой колонне имя Роберта Гернхардта, 13.12.1937–30.6.2006, друга Оффенбаха. Несмотря на разные, даже противоположные взгляды – один был агностиком, другой верующим, они оба пришли к осознанию, что кто-то должен нести ответственность за этот хаос. В последние годы Гернхардт писал стихи, сражаясь против смерти, против небытия, против Бога, против всего, и даже в агонии, в предсмертной боли – как истинный наследник Гейне – сохранял остатки своего юмора.

Лежу себе – тепло, не дует,

И думаю такую думу:

Не вечно ж подвиги свершать

И важные дела решать,

Иной раз будет больше проку

Побыть счастливым лежебокой [114].

В конце концов, уже не важно, кому предназначены розы – Гернхардту или Оффенбаху. Я могла бы просто оставить их на кладбищенской стене или перекинуть через нее. На снегу лепестки похожи на огромные капли крови.

* * *

Даниэль напоминает, что он тоже однажды подвел меня, а не только я его. Как странно: предательство друга быстро забывается, а свое никогда. В любви же, кажется, все наоборот. «Решение далось нелегко: после нескольких дней раздумий в то воскресенье, за день до вылета, я подвел тебя. „Зейт“ даже оформила для нас, фрилансеров, страховку – редкая щедрость. Но главный редактор намекнул, что полностью полагается на мое чутье, тем самым возложив на меня ответственность». Даниэль тогда не объяснил, почему не полетел со мной в Афганистан. Причина, похоже, была ему неприятна, и я не стала настаивать, зная, что он не откажется от поездки без веской причины. Сейчас в письме он объясняет: «В твоем послании упоминаются предположения о моем внутреннем мире, которые Вадим деликатно освещает в своем фильме. Вчера в Золотурне мы встретили женщину, которая была со мной на леднике в том фильме. В 2011 году, после тщательного анализа всех рисков, именно мое сердце (а не инстинкт самосохранения, как утверждает журналист из «Цайт») заставило меня отказаться от поездки в Афганистан. Да, остаться дома и столкнуться с последствиями любви потребовало от меня больше мужества, чем отправиться в Кандагар и столкнуться с ужасами войны. Твой друг, Даниэль».

Да, друг. Мы много раз путешествовали вместе, и между нами никогда не возникало близости. Ни в гостинице, ни в палатках, даже в мыслях. Он умный, вежливый, образованный, с хорошим вкусом, привлекательный, тонкий по натуре, талантливый художник, немного старше меня – почему бы и нет? Но физическая близость могла бы отвлечь нас от работы и в конечном итоге разрушить нашу дружбу. Мы даже не говорили о любви; я разве что вскользь упоминала, как трудно поддерживать семью и брак, даже если все идет неплохо. А он? Говорят, мужчины при любой возможности думают о сексе. Значит, я просто не подошла.

349

Не могу сказать, что в моем разводе больше всего меня возмущает именно это, но… почему даже юристы – хранители правопорядка и, по сути, последний оплот демократии – стали такими безграмотными?! В письме моей адвокатессы, которое я не стала исправлять, чтобы не менять стиль, запятые расставлены методом великого рандома. В ответе другой стороны мне пришлось перечитывать некоторые предложения по три раза, чтобы уловить смысл, а один важный абзац из-за отсутствия запятых можно понять двояко – из-за отсутствия запятых – черт побери, адвокатское письмо не должно быть поэзией!

Вопреки расхожему мнению о том, что писатели всегда опережают свое время и политически прогрессивны, едва ли найдется профессия консервативнее. Писатели не интересуются будущим, они его не чувствуют. Взгляды их устремлены в прошлое, поэтому они намного чаще пишут о смерти, а не о рождении, отчего сама идея «ангажированной» литературы абсурдна: для писателей история либо остановилась, либо движется к закату. Литературные реакционеры – это не случайные явления в литературе; они просто выстраивают логические политические выводы из метафизического осознания того, что любое творение с зарождения обречено или в лучшем случае бесконечно повторяется из жизни в жизнь, из года в год, становясь бессмысленным. Зато хилиастические, христианские поэты верят в Спасение, но при этом признают Апокалипсис. А он, как известно, начинается с хаоса языка.

350

Разочарование, которое не перерастает в отторжение, гнев или, в худшем случае, ненависть, – это почти утопия. Даже в расставании оба – оба! – продолжают думать о том, каким даром была их общая жизнь. Он говорит: «Я тебя не виню», и он действительно не винит, по крайней мере в этот миг, а ты слышишь в его голосе прощение, пусть даже он не может согласиться с самим фактом расставания, и боль от этого не становится меньше. Этот миг утопичен, потому что неизбежно пройдет, вскоре его сменят упреки, которые так легко предъявить, чтобы не задумываться о собственных ошибках, и потому что, несмотря на неудачу, никто не обвиняет другого, и любовь продолжается даже после ее конца.

Несколько минут я размышляю о сне, таком далеком от реальности, хотя воплотить его проще простого – достаточно одного лишь объятия, да что там, одного открытого взгляда, вздоха – и ни слова больше. Потом я сворачиваю футон, на котором снова ночевала, ведь не было причины возвращаться домой, чищу зубы, завариваю кофе как можно быстрее и в одном нижнем белье и футболке поднимаюсь по лестнице, чтобы посмотреть, какие знакомства можно завести под буквой Q и возможны ли они вообще. «Несомненно, это слабость – так сильно любить книги», – отмечает Жюльен Грин 25 ноября 1947 года. – Но я верю, что Бог принимает нас такими, какие мы есть, и если мы любим книги, то Он находит способ говорить с нами через них, причем как через плохие, так и через хорошие».

Что ж, в шкафу всего два автора на букву Q, и, к счастью, один из них еще не прочитан: Сальваторе Квазимодо, сборник стихов из той самой серии «Пайпер», в которой я когда-то нашла и Сальвадора Эсприу. «Цвайтаузендайнса» давно уже нет, как и серии «Пайпер», хотя остатки ее дожили до наших дней. Однако Квазимодо мне так и не открылся. Пожалуй, придется схитрить, чтобы найти под буквой Q незнакомца, который со мной заговорит.

351

Сын рассказал о школьной поездке и о том, как они с другом нашли способ скоротать время, пока отправление поезда задерживалось на час. Они встали у лестницы, ведущей к платформе, и устроили взрослым соревнование – кто быстрее всех спустится. Делали ставки, засекали время на телефоне, и придумывали участникам имена, и определяли их национальности по внешнему виду, комментировали их шаги как спортивные обозреватели, причем взрослые даже не догадывались, что за ними наблюдают. Тех, кто, несмотря на молодость, останавливался отдышаться на площадке, сопровождали саркастическими репликами, а пожилым участникам, напротив, делались поблажки. Я и сама замечала, как по-разному ходят люди одного возраста и телосложения, а на лестнице эти различия становятся особенно заметны.

– Кто же победил? – спрашиваю.

– Сразу трое: Криштиану Роллатор, Элиас М’Аршлек и Ангела Феркель, каждый в своей категории: скорость, выносливость и специальный приз. Криштиану перепрыгивал по три ступеньки за раз, Элиас зачем-то шесть раз подряд поднимался и спускался, а Ангела, как акробатка, сбежала вниз с велосипедом на плече.

Жаль, конечно, что они никогда не узнают, что стали победителями. Зато, кажется, вместе с болезнью у моего сына исчезли и его метафизические размышления.

* * *

Благодаря роману Рэймона Кено о девочке Зази бессонная ночь в Кёльне превращается в увлекательное путешествие по Парижу. Называть ее просто сорванцом было бы слишком мягко. Сцена, где Зази сбегает от друга дяди, у которого она гостит на выходных, заставляет задуматься, насколько сложно быть взрослым. Ей всего одиннадцать или двенадцать лет, но она кричит на улице: «На помощь! Помогите! Я не хочу идти с этим дяденькой, я его не знаю, я не хочу идти с этим дяденькой. Этот господин ко мне приставал» [115], и тут же прохожие набрасываются на ее «преследователя», даже не подозревая, что это детская шалость. И поскольку Кено писал комедию, а не драму, ты начинаешь сопереживать этой дерзкой девчонке, какой бы наглой она ни была, и смеешься над другом дяди, который искренне беспокоится о ее безопасности.

Быть может, ты сопереживаешь Зази еще и потому, что события, настроившие ее против всех взрослых, ничуть не менее травматичны, чем у сирот в четырех тысячах четырехстах детских домах вокруг Москвы во время войны: отец ее домогался, мать у нее на глазах размозжила ему голову топором, потом – судебный процесс, где Зази выступала за защиту матери, и мать, которая, обретя свободу, живет теперь только для себя, не думая о дочери. Даже комедийный тон не смягчает жестокости, о которой рассказывает Зази. Но в комедии ребенок всегда побеждает.

352

После английского панк-рока хозяин бара резко меняет пластинку и ставит Хильдегард Кнеф, чья запись 1957 года звучит даже лучше, чем альбом «Трио». Гости отправляются в музыкальное путешествие, переходя от одного стиля к другому, возвращаясь через панк-рок к современности. Иногда они хором подпевают, а иногда хозяин бара между пластинками рассказывает короткие истории. Например, на пике своей славы Принс летал на своем личном самолете на все концерты Шэрон Джонс, хотя она так и не добилась настоящего успеха. На обложке, правда, она выглядит как тюремная надзирательница, сурово глядящая на новичков. Присутствующие женщины – да, обе – танцуют под вечные хиты с таким энтузиазмом, как будто им снова девятнадцать. Какое богатство стилей, хотя с 1957 года инструменты почти не изменились: те же ударные, бас-гитары, электрогитары, иногда клавишные или духовые. А какие удивительные возможности у человеческого голоса, даже если рассматривать только узкий сегмент западной поп-музыки – от Хильдегард Кнеф до панка и Шэрон Джонс. В половине пятого раздается вопрос, возражает ли кто-нибудь против курения, и, получив отрицательный ответ, запирают дверь, чтобы не зашла полиция. Да и никто не собирается уходить.

* * *

Одно тело сливается с другим, и все та же мысль: какое же богатство заключено в этом мире. С самого начала времен – с тех пор как Адам и Ева нашли друг друга – «инструментов» всего два, даже меньше, чем у музыкальной группы, но, когда они звучат в гармонии, когда ни одно прикосновение не похоже на другое, а каждая новая позиция превращается в новый мотив, любовь превращается в искусную импровизацию. Еще искуснее она звучит, если в ней участвуют Ева и Ева.

353

Снова начинают приходить рождественские открытки с фотографиями улыбающихся детей – из Германии, Америки, Англии, а теперь еще и из Мексики, куда переехала моя знакомая с семьей. Родителей на этих карточках почти никогда не видно, как будто потомство является единственным доказательством счастья. Некоторых отправителей я, вероятно, уже и не узнала бы – столько лет мы не виделись, – и я просто из года в год наблюдаю за тем, как растут их дети. Иногда на открытках появляется младенец, которого держит старший ребенок, – такая милота. Но если открытки перестают приходить, значит, дети уже достигли подросткового возраста, и родители больше не хотят их «рекламировать» – подросткам не хватает милоты.

Большинство открыток по-прежнему адресованы нам обоим, но, вероятно, к следующему году слух о нашем разводе дойдет даже до Мексики. Что мы никогда не отправляли рождественские открытки, так же как не купили багажник для лыж, – это уже не имеет значения. Что в нашем кругу за каждой второй идиллической открыткой с детьми скрываются драмы, от которых поднимутся брови даже у адвокатов, – это статистика. Что по сравнению с другими мы были не хуже – это не утешение. В конце концов, это все равно неудача, так я это чувствую: провал со всех сторон, особенно если родители расстаются, несмотря на то что когда-то страстно любили друг друга.

Ведь они, родители, находят новые дома или остаются в старых, а сыну говорят, где и в какие дни ему нужно быть, после чего он постоянно ищет то, что осталось в другой квартире. В школе постоянно чего-то не хватает: то тетради, то обуви, то красок. Учитель уже делал замечания. Как бы я себя чувствовала, если бы мне дважды в неделю приходилось таскать вещи из одной квартиры в другую, как кочевнику? Развод разделяет не только родителей, но и семьи. Все твердят, что развод для ребенка лучше, чем постоянные ссоры, однако я думаю иначе. Теперь я понимаю, что разрыв для детей куда болезненнее, чем для родителей, ведь этот разрыв проходит через их внутренний мир.

Взрослые могут справиться с одиночеством, но ребенок нуждается в обоих родителях, которые научат его любви – не только к ребенку, но и друг к другу, покажут, что такое доверие, что даже в гневе можно оставаться рядом, мириться, ссориться, прощать. Двое. Не трое и не четверо, если мы вступим в новые отношения, что будет хорошо для нас, но не для сына. Мне достаточно представить, что мой отец не подписал бы некролог, чтобы понять, что чувствует мой ребенок. Или если бы он не сидел в первом ряду, когда я произносила речь на похоронах матери, а стоял бы где-то сзади, если бы он не плакал у могилы и не разделил с нами шок от того, что в гробу лежала чужая женщина. Если бы на траурной церемонии не читал стихи вместе с внуками.

Некоторые открытки не приходят, хотя в прошлом году дети еще были такими милыми, и я с тревогой думаю, не развелись ли их родители.

354

Я звоню, чтобы поблагодарить ее за чудесную ночь и предложить встретиться как можно скорее, – а лучше даже сегодня вечером, ведь она, должно быть, ждет этого так же, как и я, – и слышу, что номер, который она с улыбкой продиктовала мне, не существует. Это как внезапный зажегшийся свет в комнате, когда видишь себя в огромном зеркале – ненакрашенное лицо, потрескавшаяся кожа, жир, который ты так стараешься скрыть с помощью спорта, обвисшие груди, тело, которое уже трудно назвать красивым. Больше я не стану себя обманывать, убеждая в том, что мой ум – или, по крайней мере, успех – делает меня желанной. «Набранный вами номер не обслуживается».

355

Снова мчусь по Кёльну, не останавливаюсь на светофорах, чудом избегаю аварий, вся в поту пристегиваю велосипед и бегу к входу – снова опаздываю, но на этот раз мне даже немного весело. Когда выяснилось, что я забыла билеты дома, сын сначала застыл в ужасе, но потом уверенно заявил, что ничего страшного, мол, после зимнего перерыва он сходит на матч с папой, а сейчас можно посмотреть матч в баре – все равно холодно. Но среди толпы мужчин, стекавшихся на стадион, он в своей красно-белой форме казался арлекином, сдерживающим слезы. Я прикинула: до начала игры восемнадцать минут. До дома – тридцать. Если нестись изо всех сил – может, двадцать пять. Одна минута на то, чтобы забрать билеты, и двадцать пять обратно – сын окажется на месте до конца первого тайма.

– Жди меня здесь, – решительно сказала я, словно снова была одним «из братьев Блюз», – не двигайся. Я вернусь с билетами.

Сын крикнул мне вслед, что я сумасшедшая, что, безусловно, правда.

На обратном пути, на пике эндорфинов, я закричала на двух велосипедистов, чтобы они немедленно уступили мне дорогу. Они даже не пошевелились, я добавила, что мчусь на матч ФК «Кёльн». После этих слов они сразу съехали с велодорожки, уступая мне место, и с одобрением кивнули. Вот как вас впечатлить, подумала я: притвориться футбольной фанаткой. Сын пропустил меньше получаса игры, и счет все еще был ноль—ноль.

– Мама, – сказал он, – это было круто.

И, честно говоря, я тоже так думаю.

356

В титрах нет музыки, только вдали слышен редкий лай собак, где-то сигналит машина, кто-то насвистывает, гудит Мехико – типичный фоновый шум, который в любом большом городе звучит почти одинаково, если закрыть глаза и сесть, скажем, в парке, подальше от дорог. На экране, где идут титры, нет ничего примечательного – дома, над которыми серое небо без облаков. Но никто в зале не встает, хотя титры кажутся бесконечно долгими. Обычно даже в камерных кинотеатрах хотя бы несколько зрителей встает, не дожидаясь, пока включат свет. Я не киноман и остаюсь на месте, только если мне нравится музыка или если финал символичен – например, ковбой скачет в закат. Сейчас же казалось, будто публика негласно договорилась почтить фильм, оставаясь на своих местах, несмотря на то что на экране ничего не происходит. В воздухе ощущается напряжение, словно весь зал охвачен невидимым электричеством. Когда на экране идут музыкальные титры, длящиеся целые три минуты, становится ясно: все останутся до конца. И вот, почти в самом конце, мы видим самолет, медленно пролетающий по небу. Одно движение кажется настоящей сенсацией.

Зима

357

Последний день после восьмидесяти лет, тридцать из которых я провела рядом с ней. Прощание пронизано меланхолией, но не грустью, ведь пожилая дама, которая стала слишком старой для того, чтобы стоять за прилавком, не обязана разбирать полки, утилизировать посудные щетки или продавать кассу на «Ибэй», чтобы место заняли парикмахерская, магазин мобильных телефонов или, что еще хуже, букмекерская контора. Все, что ей нужно сделать, – это передать ключи и получить за это даже больше, чем она заработала бы за пять лет. Ресторатор, который тоже был ее клиентом, выкупил магазин вместе с его содержимым. Что бы он ни задумал, он явно не собирается изгонять дух старушки, который витал здесь на протяжении поколений – вместе с ее родителями и бабушкой с дедушкой. Однако продолжать бизнес не получится – через улицу в «Коди» те же самые щетки вдвое дешевле. Станет ли этот магазин декорацией для фильма, или его обстановка, сохранившаяся с довоенных времен, превратится в фон для очередного модного заведения? Так или иначе, хозяйственный магазин на нашей улице теперь будет существовать лишь для развлечения, как тематические отели в Португалии, – это высшая слава после смерти, подобная мумификации.

358

В детстве я никак не могла понять, как накануне Рождества вообще могут ездить машины. Я стояла на холме, где мы жили, и смотрела вниз на главную дорогу, и это было почти мистикой – так же необъяснимо, как само Рождество, – что кто-то мог быть в пути в такой момент. Если они отправлялись на праздник или возвращались домой – это еще можно было понять, но целый вечер и в таком количестве? А врачи и полицейские, которые должны были работать в этот день, казались самыми несчастными людьми на свете. В этом году я бы с радостью поменялась с ними местами.

* * *

Вернувшись домой, я с радостью обнаруживаю, что по третьему каналу показывают Лорио. Однако мой сын считает его шутки дурацкими. Дурацкими? Это тонкий юмор, возмущаюсь я, хотя он, конечно, просто не жил в ту эпоху, когда шутки Лорио были действительно смешными – это было время до Гельмута Коля, когда все было четко упорядочено, и этот порядок мог в любой момент с грохотом разрушиться. Тогда поезда ходили по расписанию, матери сидели дома, иностранцы были гастарбайтерами, геи оставались невидимыми, домоуправы внушали страх, обед был ровно в полдень, а среди соседей обязательно находился бывший блокфюрер.

Мы переключаем канал и натыкаемся на Лорела и Харди, и я уверена, что мы с сыном посмеемся, как в старые добрые времена мы с сестрами смеялись с нашими родителями, а они – со своими родителями в Иране. Этот юмор не требует контекста пояснений и будет понятен даже через тысячи лет. Просто смотри. Но снова я единственная, кто смеется, фыркает и громко хохочет, пока сын терпеливо ждет, думая, что я переключу канал, и наконец говорит:

– Мам, это совсем не смешно.

В его словах есть доля истины: Оливер Харди снова и снова падает, хотя Стэн Лорел вовсе не подставляет ему подножку специально.

359

Три непрочитанных автора на букву R и с ними – снова целый мир, который разворачивается передо мной в последние дни этого года: Французский Ренессанс, межвоенный Берлин и современный Афганистан. Читать Йоахима Рингельнаца мне хотелось еще меньше, чем Рабле или Атика Рахими, но именно с него и решила начать. Этот сборник мне когда-то подарил мальчик, еще в школьные годы, – так было принято среди гимназистов тех времен. Возможно, он был влюблен в меня, думаю я теперь. Или, может, я была влюблена в него? В посвящении, которое он написал золотыми чернилами, он указал номера страниц со своими любимыми стихами. Видимо, они не произвели на меня впечатления, потому что вскоре я убрала книгу подальше и забыла и о ней, и, наверное, о нем тоже. Или он – обо мне? Думаю, спустя тридцать пять лет эти стихи показались бы и ему чересчур легкими и сентиментальными. В юности нам кажется, что мы можем смеяться над любовью. Но когда она приходит, понимаешь, что хочется только кричать.

Почтовому Марку довелось испытать

Нечто прекрасное, прежде чем уезжать.

Красавица-принцесса его лизнула,

И в нем любовь, как искра, сверкнула.

Так хотелось ему поцелуй ей вернуть,

Но должен был он отправиться в путь.

Оказалось, любил он ее напрасно.

Наша жизнь трагична, как это ужасно! [116]

* * *

Принимать у себя двадцать-тридцать человек, играя роль хозяйки, уже не приносит удовольствия, но я упрямо продолжаю держаться за эту традицию, чтобы сыну казалось, что ничего не изменилось, чтобы его боль от развода родителей стала чуть слабее, ведь семья по-прежнему собирается вместе. И как же приятно, когда все проходит так же шумно, дружно и весело, как раньше. Четыре поколения собираются вместе, и никто, кажется, даже не замечает, что кого-то больше нет. Как будто этот человек уже умер, так же, как и я «умерла» для его семьи, когда они собираются без меня. В семейных отношениях не бывает промежуточных состояний – семья либо принимает тебя как своего, либо полностью исключает. В этом отношении она строже нации. И когда на детских праздниках обе семьи встречаются, оставшийся родитель вообще не в счет. Все ведут себя так, словно ничего не случилось, и твоим чувствам уделяют не больше внимания, чем судьбам малых народов на конференциях в Версале или Ялте – великие державы просто игнорируют их беды. Даже наша мать, о которой скорбели еще на прошлое Рождество, уже стала частью прошлого, частью легенды для детей.

Конечно, хороший писатель или режиссер мог бы создать драму, опираясь на каждый из узлов этого сложного семейного кружева; у каждого есть своя боль, и все вместе они были бы достаточным материалом для эпоса, который бы охватывал континенты, культуры и эпохи. Но детям все это видится по-другому, и это, безусловно, стоит отдельного рассказа – хотя и куда более сложного. Нужно лишь посмотреть внимательно: для детей это рождественское собрание – целый мир, целый и неизменный, который они будут вспоминать как нечто гармоничное и нерушимое. И пожалуй, они правы не меньше нас.

360

Полистав сборник стихов, подаренный юным Марком, я уже собиралась взяться за Рабле, как взгляд упал на выпуск журнала «Тексты и критика», посвященного Рингельнацу. В статье решительно развенчивается миф о нем как о веселом стихоплете. Уже приведенное в начале стихотворение передает грустную реальность человека, чей образ шутника стал его же клеймом, и глубинную дилемму любого художника, чье внешнее амплуа оказывается настолько убедительным, что его принимают за действительность.

Комедиант, которого в городе знали,

Шел по улице, держась левого края.

Люди кричали, становясь снова зрителями:

«Смотрите, это ж тот самый, смотрите!»

Артисту злоба придала новых сил,

Он вернулся домой – и невесту убил.

Не шутя, не случайно, не просто так —

Серьезно, как будто это был фарс [117].

Чем дальше я читаю статьи – хвала критике, которую так ненавидел Чоран, – тем яснее становится, что за каламбурами, абсурдными перевертышами смысла и звучными играми, которые принесли Рингельнацу известность, скрывается серьезный смысл. Его намеренные нарушения грамматических норм, ассоциативные цепочки, порожденные случайными звуками, физиогномическими деталями или даже одним-единственным слогом, искажение реальности до гротеска и абсурда – все это не просто трюки циркового клоуна для кабаре. Это веселье и глубина детства, которые он сохранил, как и многие дадаисты, к числу которых Рингельнац частично принадлежит. В школьные годы он коротал время, представляя, что из древесных прожилок, чернильных пятен и сучков на парте можно сложить целые континенты, или превращал камень во дворе то в яйцо, то в гриб, то в птицу, то в духа, то в Наполеона или даже в язву желудка. Одного штриха тушью или пятна было достаточно, чтобы создать древнюю мистическую статую или арктический пейзаж.

Одна из статей подтолкнула меня заказать полное собрание сочинений Рингельнаца, потому что уже сам заголовок его романа, который не включен в мой сборник, кажется загадкой: «…liner Roma…» Рингельнац известен своими причудливыми названиями: «Куттель Даддельду, или Скользкая печаль», «Батиковая обувная паста, или Нервозный козявочник», «11 дел». Но «…liner Roma…» является усеченным словосочетанием и символизирует структурный принцип современной литературы и, шире говоря, способ восприятия мира: начинать в середине и заканчивать без точки.

И весь роман так же фрагментарен, как его название, изначально задуман как незавершенное произведение: лексика и семантика намеренно искажены, сюжетная линия то и дело рвется, в диалогах часто невозможно понять, кто говорит. Не «Берлин, Александерплац», а «…liner Roma…», изданный за пять лет до романа Деблина, считается первым немецким городским романом, который запечатлел яростную и хаотичную какофонию новых впечатлений, обрушивавшихся на горожан. Деструкция как принцип стиля, монтаж как метод повествования: главными героями становятся не люди, а город – живое и неживое чудовище из камня, по улицам которого мчатся переполненные поезда, люди ползут от стены к стене, совокупляясь в грязных углах, где их могли убить без малейшего шума. Чем дольше я читаю хвалебный отзыв о «…liner Roma…», тем глубже трогают меня отчаянные попытки Рингельнаца стать серьезным писателем, чтобы больше не играть роль шутника на кабаре-сценах. Но вместо этого он стал зависимым от алкоголя и наркотиков, его книги сожгли в 1933 году как «недостойный немцев хлам», ему запретили выступать, после чего он впал в нищету. Друзья тайком подбрасывали Рингельнацу деньги и даже организовали благотворительный концерт в его поддержку, которому 17 ноября 1934 года помешала состояться его смерть от туберкулеза.

В начале того года он написал стихотворение, которое не было смешным. Немногие писатели уже тогда воспринимали слова нацистов всерьез, когда те говорили о «расовой гигиене», «чистоте арийской расы», «арийском господстве», «вождизме» и «тоталитарном государстве». А одиннадцать лет спустя большинство немцев утверждали, что не знали ничего.

Те, кому все равно, твердят:

«Мы судим предвзято».

Нужно быть объективными,

Глубоко смотреть, все видеть —

Вдруг и в нацизме истины есть зерно,

А Гитлер – герой?

Мы все обдумали заранее,

Мы все предвидеть смогли.

Нас не всегда обманывали,

Не всегда искаженным был мир,

Не постоянно правое было левым,

гневом – радость…

Но мы так хотели правды.

И мы узрели истину

Сквозь все видимости:

Если наше учение – объективность,

То в нем – ненависть.

Ненависть, широкая и могучая

Весь мир осеняющая [118].

* * *

Почему-то мы лежали рядом и не могли сопротивляться желанию прикоснуться друг к другу, поцеловаться, обнять, несмотря на твердое решение разойтись и глубокую убежденность в том, что после всего, что произошло за последние месяцы, продолжения быть не может. Никакая любовь, какой бы великой она ни была, не выдержит таких ран, как те, что мы нанесли друг другу не столько за время совместной жизни, сколько во время разрыва. И наша любовь велика, хотя мы больше не хотим это признавать, но потому же велика и наша ярость. Мы оба это знали, поэтому избегали любых слов, которые можно было бы хоть немного истолковать как примирение, но наши тела жили своей жизнью. Действительно, вопреки моей воле, моему осознанному, многократно повторенному желанию остановиться, и я была уверена, что и он действовал вопреки своей воле. Нас просто захлестнуло, мы были беспомощны, как это случалось вновь и вновь за двадцать лет, когда мы то расставались, то ссорились, вплоть до окончательного разрыва и даже после него. Мы прекратили сопротивляться, и, только когда он хотел войти в меня, я воскликнула: «Это ведь не по-настоящему!» Этот момент был примечателен тем, что я все время задавалась вопросом: это сон или реальность? Этот вопрос, который вертелся в моей голове: «Сон это или реальность?» – был последним проявлением разума, пока мы неслись друг к другу, вплоть до того момента, когда оставалась лишь одна последняя хрупкая граница. И мой проблеск мысли: «Это ведь не по-настоящему». Я не могла решить, чего я хочу: чтобы это было всерьез или нет, – такое со мной еще не случалось. Никогда прежде во сне я не чувствовала такой неопределенности. Но разве не такова и сама жизнь?

361

На пробежке снова встречаю собаку: она с лаем бросается на меня и злобно кружит вокруг, пока я не останавливаюсь от страха. Хозяина нигде не видно. Наконец появляется хозяйка, да еще с подругой, и как ни в чем не бывало отмахивается фразой: «Он ничего вам не сделает». Тут я буквально взрываюсь, как никогда за это проклятое время, которое длится уже полтора года – с тех пор, как распалась моя жизнь, когда распался брак, еще до смерти матери. Кричу на обеих женщин во весь голос, так громко, как только могу, а они просто уходят, даже не подумав извиниться. Кричу им вслед, что знаю, что им на всех наплевать, а вдруг здесь гулял бы ребенок, и пусть катятся к черту со своей псиной. Внутри зреет злость и на себя – за то, что когда-то поддалась обаянию «милых» собак: того самого сенбернара, который помог моей подруге выйти из депрессии, и этого лохматого щенка, что тянул ко мне лапы, словно умоляя о милости. Но на деле, думаю я теперь, всех их нужно выгнать из города или хотя бы держать на поводке, как я всегда говорила. Думаю, может, мне стоит основать партию – против всего на свете.

* * *

Теперь я знаю, что бы я сделала с этой женщиной: отправила бы в «Виварий» [119] – так называлось стихотворение, которое Рингельнац написал в 1923 году.

Это было моей гениальной идеей:

Чтобы под пресс ложились живые звери.

Сначала нужно преодолеть себя,

Потом привыкаешь – и вуаля!..

Пресс должен быть шести метров и больше,

Иначе трудно справиться с кожей.

Моя установка – чудо технической мысли,

Она решит все задачи, что прежде были тяжкой ношей.

А вот огромные залы, где высушенные звери

Аккуратно крепятся к стенам для всеобщего обозрения.

Ведь носорог расплющенный, толстокожий

На камбалу нисколечко не похож.

А соком, что из пресса стекал по каплям,

Я кормил и поил сирот Центральной Америки.

И это лишь малая часть заслуг —

Прогрессу науки я верный друг!

В начале сороковых годов Симона Вейль описала гитлеризм как новое явление, заключающееся в применении Германией колониальных методов завоевания к Европе и, в более общем смысле, к странам с преимущественно белым населением. Уже тогда это проявлялось в форме геноцида, расширения жизненного пространства, порабощения и концепции «недочеловеков». В «Виварии» звучит слово «варвар», но оно также вызывает ассоциации с механистическими аспектами современных массовых убийств. Рингельнац, уже в 1923 году, переходит от пыток над животными к экспериментам над людьми, словно предвидя ужасы Освенцима в тогдашних этнологических выставках, и в шутку упоминает жестокость колониализма, замаскированную под миссионерские амбиции.

Чтобы завершить свою коллекцию,

Я решил препарировать человека.

Мисс Хэмси, серьезная мулатка,

Стройная, с веснушками, жена таможенника.

Я угостил ее анисовкой с цветной капустой,

Чтоб не казался вечер уж слишком грустным.

Когда я помог ей в темноте раздеться,

Аккуратно уложил под прессом,

Но мулатка проснулась! Могло ли бы хуже?

Я благородно утешал ее: «Будьте мужественны,

Заживо жариться гораздо больнее.

А от пресса уже не отвертитесь, без сомнения».

Сколько в предсмертном крике печали!

Но сейчас ничего он не означает.

Он предсказывает освободительные войны в Третьем мире, культурные войны нашего времени – почему они нас ненавидят? – вплоть до сегодняшних дебатов о реституции:

Мисс Хэмси в четвертом зале к стене прибили,

Где рядом висели млекопитающие и рептилии.

Ее вид потряс каждого посетителя,

Ее критики восхищенно хвалили,

Но тут индейцы Пополака войной пошли

И мой музей разграбили и сожгли.

Эти свиньи все, что смогли, унесли,

Из мисс Хэмси вырезали подошвы для мокасин.

Варвары, не знающие культуры, прогресса идей!

Но одного из них я нашел позднее,

Сварил его в черной смоле кипучей…

И до сих пор использую как сургуч.

362

Читаю сыну я детские стихи, которые отобрал сам Роберт Гернхардт для сборника избранных произведений Рингельнаца «В ожидании бумеранга»: такого попадания в цель не было со времен «Крестного отца». Но эти стихи злы, настолько злы, что ни один отец или мать не сочли бы их приемлемыми, они абсолютно неприемлемы с педагогической точки зрения, и, вероятно, в современных детских книгах они были бы запрещены даже с предупреждениями о триггерах. В них воспевается жестокость к животным: детям предлагается окунать майских жуков в разные чернила (подойдут и мухи), но не слишком долго, иначе они умрут. Крылья не стоит вырывать, лучше бросить пьяных от чернил насекомых на кровать и возить их карандашом, пока не появятся смешные рисунки и слова. «Однажды жуки написали мне целое стихотворение. А если в комнату войдет мама, дети должны сказать: „Это не мы“». В другом стихотворении Рингельнац предлагает положить рыбу на белые клавиши рояля, лучше всего золотую рыбку, будет очень весело, но прежде ее надо убить, чтобы она «участвовала». Рыбу надо посыпать тертым мылом и луком, затем в ее живот вдавить монетки и другие медные предметы, полить соляной кислотой и, наконец, засыпать горячими углями – к черту ценный рояль и всю гостиную!

Дети, смелей! Хватит робеть!

Вас бьют и обманывают – пора дать ответ!

Подумайте: разве пятеро детей не могут

Одолеть бабушку без лишних слов? [120]

На следующий год, если следовать советам Рингельнаца, дети заложат бомбы у бабушки и дедушки и разольют бензин. Рождественская елка и горы подарочной бумаги – о, какой это будет фейерверк, который превзойдет любое новогоднее шоу!

Теперь отступи назад на два шага,

Горящие спички брось – вспыхнет пожар,

Бомбы взорвутся, все кругом – на куски!

Это солдатского счастья пик!

А вот идея для следующего дня рождения, куда веселее бассейна, да еще и бесплатно: плевать друг другу в лицо, пока не перестанете видеть. Писателям Рингельнац предлагает оригинальный совет: макать свои рукописи в ночной горшок, а из содержимого лепить комочки и бросать их в потолок.

Попробуй козявки в тесто замесить,

Оно на потолке будет долго висеть.

И каждый ребенок с раскрытым ртом

Ждать будет, что упадет в него.

Почему эти стихи приносят столько удовольствия, даже сегодня, даже нам? Ни одна мать не позволит своему ребенку мучить животных или бросать кучки грязи на потолок гостиной – но ведь дети это понимают и с радостью воспроизводят подобные инструкции хотя бы в своем воображении. Они знают, где проходит граница между фантазией и реальностью, и потому не нуждаются в морали в стихах. Как и у взрослых в театре или искусстве вообще, у детей есть пространство фантазии, где им позволено все, так что им не нужно воплощать свои всемогущие желания в жизнь. В Португалии, на пустынном пляже, мой сын часами строил собственные миры, и, возможно, этот день между двумя бурями стал самым прекрасным за весь год.

Дети в песке играют,

Его бесконечно много,

Золотой он рекой струится,

Нежно течет сквозь пальцы.

И ты остаешься целым,

Даже падая навзничь.

Он бархатист и мягок,

Под маленькими ладонями.

В нем нет ничего – и все же

Царствие есть Небесное.

Все это потому,

Что никто из детей не смеется

Над величием, перемолотым временем.

* * *

Вечером мы идем есть гусиные окорочка в ресторан, потому что у меня больше нет немецкой свекрови, которая бы для меня готовила. Мой сын, который слушает виниловые пластинки, когда бывает у своего отца, с уверенностью заявляет, что разница между домашней краснокочанной капустой и консервированной – как между аналоговым и цифровым сигналом. Прочитав несколько страниц из книги «Собственная смерть», которая лежала среди подарков, он еще больше сожалеет, что сам не помнит ничего. Я уже говорила ему, что Петер Надаш помогает избавиться от страха перед смертью. Да, соглашается он, то же самое говорил ему водитель грузовика, которого на автобане хватил удар: что тогда он чувствовал только покой и удивительную легкость. К счастью, руль повернул вправо, а не влево.

Я спрашиваю, разговаривал ли он о смерти с другими пациентами.

Нет, отвечает сын.

В реабилитационном центре все в каком-то смысле были выжившими, и во время кофе и пирожных он слышал, как другие обменивались историями о своих инфарктах, катетерах, сердечных клапанах и сломанных ребрах – не так уж отличается от разговоров собачников о своих питомцах или его одноклассников о компьютерных играх. Но единственным, кто вспоминал о смерти, был тот самый водитель грузовика.

– Он был верующим? – спрашиваю я.

– Это помогло бы объяснить его воспоминания? – спрашивает сын в ответ.

– Думаю, дело скорее в том, какие участки мозга остаются активными, – отвечаю я, предлагая физиологическое объяснение его воспоминаниям.

– Значит, в какой-то момент сознание все равно исчезает?

– Это не самое худшее, – говорю я.

– В смысле?

– Мне кажется, что утешительно знать, что хуже небытия ничего быть не может.

– Ни сознания, ничего?

– Может, это и есть рай.

Сын, которому Бог не явился, все же задает вопрос об аде.

Отвечаю, что не думаю о нем.

– Почему?

– Скорее нам стоит приготовиться к чистилищу – возможно, тому состоянию, которое ты испытал во время аварии, когда вся твоя жизнь за одно мгновение проносится перед глазами. Лучше бы мы старались жить достойно, иначе этот фильм станет мучением. А Бог, который бы вечно наказывал, не мог бы быть любящим. Впрочем, это и есть надежда в каждом земном конфликте.

Оставшийся вечер мы больше не обсуждаем проблемы (как будто метафизика – это вообще проблема), просто болтаем и дурачимся. После ужина идем к моему отцу, у которого на этой неделе поселилась молодая пара из Афганистана. Это было спасение, настоящее спасение, благодарит меня молодая женщина чуть ли не со слезами на глазах – мол, я не могу себе представить, насколько ужасно было в приюте: теснота, наркотики, преступность. А я ведь не сделала почти ничего: просто заполнила заявление, показала комнату и – что было не так уж мало – уговорила отца. Сайетан кям наше, – говорит мужчина, – «Пусть ваша тень не исчезнет» [121]. Под тенью он имеет в виду Бога, который укрывает других от разных невзгод. Я несколько раз повторяю, что рада их переезду, но объяснить насколько и почему не могу. Все продолжается, и я только надеюсь, что не останусь позади.

363

Его смех увлекает меня вдоль края платформы, заставляет ускорять шаг, и вот я уже бегу между отходящим поездом и ожидающими на перроне людьми, мы все еще видим друг друга через окно, и он, кажется, искренне удивлен, почти растроган тем, что его мать – такой простодушный ребенок. Без преувеличений можно сказать, что смех ребенка стоит жизни матери.

* * *

В конце Роберт Гернхардт приводит свое любимое стихотворение Рингельнаца – «К берлинским детям» [122], которое, впрочем, поймут и все остальные:

Когда вас родители спать отправляют,

Мол, письма писать им пора,

За дверью они свои тайны скрывают,

Их жизнь кипит до утра.

Там шум, и азарт, и раскаты веселья,

И танцы, и блуд до зари,

И странные гости, и тяжесть похмелья,

На зеркалах кокаин.

Ах, мой Берлин, этот город безумный,

Я проклинаю тебя!

Даже и жить в тебе больно и трудно,

Как тебя терпит Земля?

В ритмично переплетающихся рифмованных строках Гернхардт ощущает берлинский дух времени, когда казалось, что дозволено все, что можно найти в фильмах про доктора Мабузе Фрица Ланга или на зарисовках из кабаков Джорджа Гросса. Персонажи последнего если и не предаются разврату, пьянству или убийству, то думают о них. Так я завершаю сегодняшний день с писателем, которого всегда почитала. Этим, скорее всего, неоплачиваемым очерком в малоизвестном издании он познакомил меня со своим предшественником гораздо лучше, чем это сделал бы мой поклонник с его золотистой надписью. Гернхардт замечает, что Рингельнац «обладал способностью видеть сквозь закрытые двери, и то, что за ними происходило, было бы невозможно описать, если бы Бог не открыл ему, чем каждый вечер занимаются лишенные человечности родители». Вот бы это было правдой.

* * *

Вчера директора оперного театра сбила машина. Он не может двигать одной рукой, не видит на один глаз, его мозг потрясен, и к физической боли добавляется шок, который, вероятно, продлится дольше. Как раз когда он был в больнице, я отправила ему СМС с просьбой отложить для меня билет на премьеру, ведь все билеты уже раскуплены. Меньше чем через минуту он удивил меня звонком: лучше обратиться в администрацию, сейчас он не может этим заняться. Мы едва знакомы, и вполне хватило бы СМС, но, вероятно, ему было трудно набирать текст левой рукой. Главное, чтобы его рука зажила, ведь он играет на «Стейнвее» каждый день. Как я уже говорила, я почти не знаю директора, и тем удивительнее, насколько близким он мне показался, просто потому что в его голосе звучало потрясение. После разговора я едва сдерживала себя, чтобы не написать ему через час и не спросить, как он себя чувствует. Вечером я все же решилась позвонить, но он тут же положил трубку и прислал СМС, что у него кружится голова и он слишком слаб, чтобы говорить. Я спросила, есть ли у него кто-то, кто за ним присматривает. «Да, – ответил он, – друзья постоянно навещают, и это очень приятно». Мне бы хотелось поехать к нему, хотя я даже не знаю, где он живет. Если бы я не боялась показаться назойливой, то уже давно спросила бы его адрес. Забота о человеке, которого ты едва знаешь, без реальной ответственности, скорее из привычки и не зная, к чему это приведет, могла бы развеять ту тоску, которая наваливается на меня, как на спасателя после работы, актера после премьеры или писателя после завершенной книги, а может быть, как на влюбленного после восторга или на спасенного после освобождения. Но сегодня утром я потеряла его номер: мой телефон выпал из кармана спортивной куртки прямо в унитаз.

364

Осторожно отвезла отца в больницу, ту самую, где лежала мать и где он сам уже не раз бывал. Все кажется таким привычным, будничным – никто не спешил, ведь сегодня состояние отца не считалось неотложным. Взгляд на этот «завод по ремонту людей», когда дверь кабинета скорой помощи на мгновение открывается, показывает неизбежность и привычность всего процесса. Отцу придется остаться на ночь. Так проходит еще один день – для него, для меня, и мы оба задаемся вопросом: ради чего все это? Ладно: мне еще предстоит прожить несколько лет ради сына, пока он не вырастет, и ради отца, пока он не умрет. Мужчина, с которым у меня общий ребенок, теперь даже не здоровается со мной. Кто-то новый? Номер неизвестен. Не знаю, о чем буду писать, когда закончу с алфавитом. Мой труд завершится – сорок пять сантиметров на книжной полке, где он будет лежать, словно похороненный заживо.

* * *

Ужас заключался в повседневности происходящего. В том, что все смирились. Никто не сопротивлялся. Никто не впадал в панику, по крайней мере внешне. Огромный зал, где выстраивались клетки, десятки в ряду, потом все больше, пока весь зал не был заполнен ими до самого конца. Мы не видели ни охранников, ни полицейских, ни солдат, но клетки появлялись одна за другой, бесконечно, каждая – едва достаточно большая, чтобы человек мог стоять и поворачиваться. Внутри стоял барный стул, на котором сидели заключенные. Сначала заключенных было несколько, потом все больше, целый народ. Среди них были мой сын и свекор. Мы с мужем почему-то не были заключены. Мне хотя бы разрешили сопровождать сына, выбрать для него клетку с маленьким замком, дверца еще не была закрыта, но ключа уже не было. Мне разрешили ходить между клетками сына и свекра, они были недалеко друг от друга, хотя в зале было много людей. Люди помогали друг другу, присматривали за детьми, рядом с сыном были доброжелательные пожилые люди. Я тоже помогала, чистила клетки детей тряпкой, которую нашла в спешке, хотя позже обнаружила, что рядом лежали рулоны бумажных полотенец.

Вдруг я вспоминаю, как все началось. Нет, это, вероятно, был совсем другой сон: новогодняя ночь в каком-то клубе на воде, где люди плавали и ныряли от одного бара к другому. Мой возлюбленный, кем бы он ни был, нес меня на руках, я была без одежды, но, так как мы находились под водой, это выглядело естественно и не привлекало внимания. Мы плыли по коридорам, и, возможно, люди смотрели на нас, хотя в клубе было не так уж много народу, но мы не обращали на них внимания. Бармен рассказывал, что уже его дед работал в этом подводном клубе, отец же его чем-то другим занимался. А затем, с перерывом или без, я вдруг оказалась в том зале с клетками.

Я встретила мужа снаружи, после того как зал уже закрыли, вечером или ночью. Интернирование должно было продлиться всего одну ночь, временная мера, хотя никто не знал точно, выпустят ли их на следующий день. Солдаты прошли вдоль рядов, запирая клетки одну за другой на висячие замки, издающие тревожный, неравномерный скрежет, который пробирал до костей. Перед тем как зал закрыли, нам позволили передать еду через прутья клеток. Я была не единственной, кто заботился о своих близких. Еды и воды хватало, сын был спокоен. Конечно, ему было страшно, как и мне, но никто не показывал страха. Все уверяли себя, что заключение будет кратковременным, но все же: что за страшная страна, что за ужасные времена, когда подобное стало возможным и никто даже не воспротивился. Это явно было направлено против целого народа, что-то этническое, а не политическое, хотя странно, что эта мера касалась и моего немецкого свекра, а меня – пока нет. О моих родителях не было упоминания (потому что они мертвы?), как и о свекрови. Снаружи – не дома, а где-то поблизости, вероятно, в отеле или временной квартире, – мы с мужем сидели вместе. Мы больше не были парой, но в беде, конечно, разговаривали друг с другом, даже дружелюбно, как давно не делали. Споры отошли на задний план, ведь наш сын и его дед были заперты в клетках. Мы не поддерживали сына вместе: в реанимации сменяли друг друга, почти не общаясь, и по возможности говорили с врачами порознь. Какой провал.

В зал пустили только меня, поэтому только я могла навестить его отца. В последней сцене сна я стояла перед ним – всего в ряду от сына. Клетки продолжали прибывать – но кто их привозил? Я не видела людей, только сами клетки, которые катились на тележках. Я стояла перед отцом – да, которого любила, как отца, и он был окружен добрыми соседями. Он был единственным немцем, и поэтому казалось, что его интернировали по ошибке. Они разговаривали, поддерживали друг друга, а я стояла перед ним и снова думала: какие ужасные времена, какая ужасная страна. Его клетка еще была открыта, он сидел на стуле, и в этот момент я безудержно разрыдалась, единственная среди всех. Я уткнулась лицом ему в колени. Отец, мой немецкий свекор, гладил меня по волосам и пытался утешить, говоря, что все будет хорошо. И вот так, плача, с лицом у него на коленях, я проснулась в предпоследнюю ночь года.

365

Из больницы – на кладбище. Фундамент уже заложен, на три метра в землю. Коричневый прямоугольник земли теперь обрамлен бетонным краем. Это, наверное, последний раз, когда вы видите это место таким, объясняю я, ведь в ближайшие недели здесь построят семейную усыпальницу.

– Значит, скоро все будет готово, – отвечает отец.

Да, у нас у всех уже есть свое место.

Когда я высаживаю его у дома, он кажется таким бодрым, каким не был уже несколько недель. Я ожидала, что он будет жаловаться на то, что я зря притащила его в больницу. Но вместо этого он с радостью восклицает, как рад вернуться домой, и катит свой маленький чемоданчик обратно в жизнь, которая еще вчера казалась мрачной. Я здорова, думаю я, глядя ему вслед, как он входит в дом с чемоданом на колесиках. Мне не нужно беспокоиться о хлебе насущном, у меня есть крыша над головой, несколько хороших друзей и больше нет больного ребенка. Писать я тоже не разучилась. Я готова начать новую главу своей жизни. Не так уж плохо.

* * *

«…liner Roma…», конечно, недотягивает до «Берлина, Александерплац», несмотря на то что считается его предшественником. Пожалуй, это произведение, которое при высоких ожиданиях лишь больше разочаровывает, – вполне подходящее завершение года. Вечер я проведу в книжной келье, рассматривая полку с авторами на букву S и пытаясь понять, кто из них остается для меня незнакомым. По крайней мере успею добавить еще одну букву в этом году. Логан Пирсолл Смит, цитированный Жюльеном Грином 29 марта 1979 года: «Некоторые любят жизнь, а я предпочитаю чтение».

* * *

Возвращаясь от отца, которого вечером навестила еще раз, я задаюсь вопросом: позвонит ли кто-нибудь, зайдет ли, может, даже пригласит на праздник? Друзья ведь не думают, что ты проведешь Новый год одна. Даже если бы я отказалась, мне бы все равно было приятно получить приглашение, ведь одиночество на пути к книжной келье уже не кажется таким добровольным. Но потом я вдруг вспоминаю, что без телефона мне никто не сможет позвонить и писем не будет – все уже празднуют.

Именно в этот миг я слышу женский голос, окликнувший меня во тьме на берегу Рейна. Я не сразу понимаю, что это та самая молодая женщина, которая когда-то упала на колени перед Богом прямо на тротуаре. Ее недавно выписали из лечебницы, и теперь она выглядит спокойной, но в ее глазах я замечаю потерянность, как будто она побывала по ту сторону, или мне это только кажется.

– Каково это было? – глупо спрашиваю я.

– Самым трудным, – говорит она, – было придавать смысл каждой мелочи, даже чистке зубов.

Потом она отворачивается, собираясь пойти своей дорогой.

– Не хочу вас задерживать. Мама сказала, что вы очень занятая.

– Пусть твоя тень не исчезнет, – бормочу я ей вслед.

* * *

Вернувшись к книжному шкафу, я понимаю, что буква S оказалась удивительно богатой. Q я едва осилила, и то лишь немного схитрив, а R, несмотря на увлечение детскими стихами, так и не сделала меня поклонницей Рингельнаца. Но теперь передо мной лежит стопка из семи книг, каждая из которых гораздо приятнее общества людей. Я мгновенно влюбляюсь в стихи Виславы Шимборской, даже несмотря на то что книга отмечена штампом «брак». Ее «Ярмарку чудес» я декламирую снова и снова, пока слова не начинают звучать как музыка: с каждым началом строфы мой голос поднимается все выше, чтобы возродить ожидание, и почти шепотом, лукаво, я проговариваю остаток строфы. Возможно, я слишком быстро прохожу мимо Тайиба Салиха – но это роман, а я решила до конца года открыть все семь книг хотя бы по разу. Зато на Яне Скацеле я задерживаюсь, поскольку его стихи часто состоят всего из четырех строк:

Не бойся ничего не бойся

душа невзгоду переждет

и человек всегда найдется

который в скрипочку войдет [123].

Успеваю записать еще одно стихотворение, а нет, даже два, которые так и не складываются в ясную мысль, а остаются мимолетными, как идеи, которые любой другой просто забыл бы:

Надежду разбудив и с нею боль

ночь наизнанку выворачиваем

под звездным небом раздеваем тьму [124].

И наконец, последнее. На этом мой год завершен.

Детство что было моим когда-то

только из снов еще воровато

тянется словно обрывки пут

ждет: как веревочку оборвут

Мудрым осознанный опыт нажит

он ту веревочку не развяжет

он среди взрослых страстей и смут

не перерубит прекрасных пут [125].

Отец звонит на стационарный телефон за десять минут до полуночи – почему не ровно в полночь? – и удивляется тому, что я, как и обещала, сижу в своей книжной келье. Одно из моих недавних высказываний не дает ему покоя, и он считает нужным мне об этом сообщить. Какое именно? О том, что год выдался неудачным, причем второй подряд. Неужели я забыла о главном? О том, что даже важнее, чем собственное здоровье, – здоровье ребенка? Мы должны быть благодарны, благодарны за этот год, в котором мой сын выздоровел.

– Я знаю, папа, – отвечаю тихо. – Конечно, я благодарна, я всегда благодарна. Просто… год был таким тяжелым. Я так устала, папа. Очень устала.

– Я понимаю, – говорит мой отец, которому восемьдесят девять лет и который недавно выписался из больницы.

Читаю Франца Баермана Штейнера, еще одну книгу от Немецкой академии, которая, возможно, найдет всего трех читателей помимо меня, но она определенно стоит всех усилий. Глубоко за полночь – я даже не взглянула в окно, только сейчас об этом вспомнила – нахожу фразу, которая могла бы стать лучшим ответом на упреки моего отца: «Свою беду нужно преодолевать. Любить ее нельзя, это самоунижение, которое не имеет ничего общего со смирением. Нужно учиться жить со своей бедой и порождать с ней детей – вот и все» [126]. Написано пражским евреем в 1946 году в изгнании – добавляю эту деталь для правильного контекста. А затем еще одна фраза, на оборотной странице, 84-й, дальше я, видимо, уже не дойду: «Мы можем искать больше, чем потеряли, но не найдем больше, чем утратили».

* * *

Сын будит меня среди ночи звонком, потому что… нет, это был не обычный сон, не такой, как другие, а совершенно реальный. Он помнил все до мельчайших деталей: цвета, запахи, как будто все это произошло на самом деле, хотя он знал, что это невозможно, – вот он снова лежит на Хоэнштрассе, только теперь над ним медик, лицо которого покрыто бисеринками пота. Медик давит ему на грудь, и вдруг раздается хруст – должно быть, трещит ребро. Резкий переход – и теперь на нем кислородная маска, и двое мужчин грузят его в машину скорой помощи, огромную, словно целый дом, и он видит все сверху: скорая с мигалками и сиреной мчится по Кайзер-Вильгельм-Ринг, выезжает на Люксембургштрассе, уносящую его за пределы города. «Через всю Германию», – говорит он, имея в виду сельскую дорогу, леса и луга. Зеленое окружение, кажется, тянулось бесконечно. И вдруг он сам оказывается за рулем, крутит его, крутит, но ничего не происходит. Самого столкновения он не помнит – вместо этого в следующем кадре он держится за дверную ручку, стоя на обочине, и смотрит на луг, на зеленый, залитый солнцем, усыпанный цветами луг, на котором в нескольких метрах от него лежит его бабушка. Живая бабушка. Но ведь бабушка давно умерла, и он это знает. Она лежит на лугу с открытыми глазами, смотрит в небо. Он должен видеть только ее затылок, но он уверен, что ее глаза открыты и смотрят в небо. Он понимает, что, должно быть, все еще парит над ней, иначе не объяснить. В этом есть что-то райское, как во дворе университетской клиники, вспоминает он, когда медсестра впервые вывезла его на улицу в инвалидной коляске – на свежий, теплый летний воздух, еще не успевший прогреться жарой утреннего солнца. Мне он этого не рассказывал. Может, это и есть рай. Зеленый луг, кругом ничего нет, может быть, это небо, где нет ни верха, ни низа. Бабушка лежит, живая, хотя он знает, что она умерла. Но она жива, и он подходит к ней, укладывает ее голову себе на колени, она живая, ей не больно, не страшно. Она смотрит на него, закрывает глаза и умирает снова. «Это был не сон, мама, это было видение», – говорит он. Разницу ему объяснила психолог в реабилитационном центре. Все, что видишь во сне, это обработка того, что есть у тебя внутри. Видения отличаются тем, что они не забываются, помнишь каждую деталь, каждое слово.

Теперь я точно знаю, что моя мама действительно умерла.

В моей комнате

где кровать

стол стул

печь

Вселенная стоит на коленях

ждет избавления от невидимости –

Я провожу линию

начиная алфавит… [127]

Нелли Закс

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Террористическая организация, запрещена в РФ.

2

В связи с особенностями транскрипции и тем, что существуют исторически сложившиеся варианты написания тех или иных фамилий, в одном ряду могут оказаться авторы на разные буквы русского алфавита. – Прим. ред.

3

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

4

Перевод А. Зубаревой.

5

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

6

«Талибан» – запрещенная в РФ террористическая организация.

7

Перевод А. Зубаревой.

8

Завоевание сердец и умов (англ.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.

9

Здесь и далее перевод Д. Анисимовой.

10

Nie wieder (нем.) – выражение, широко используемое в Германии в контексте памяти о трагических событиях Второй мировой войны и Холокоста. Это призыв сохранять историческую память, учиться на ошибках прошлого и работать над тем, чтобы подобные преступления против человечества не повторились в будущем.

11

Перевод Б. Дубина.

12

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод А. Зубаревой.

13

Перевод В. Марковой.

14

Перевод Б. Дубина.

15

Перевод Б. Дубина.

16

Neil Young – Hey Hey, My My.

17

Лучше сгореть дотла, чем угаснуть (англ.).

18

Перевод О. Акимовой.

19

Перевод Д. Подгурского.

20

Перевод Ш. Мартыновой.

21

Перевод В. Марковой.

22

Перевод А. Гаврилова.

23

Перевод А. Гаврилова.

24

Перевод В. Марковой.

25

Перевод А. Гаврилова.

26

Перевод Г. Кружкова.

27

Перевод А. Зубаревой.

28

Перевод Г. Кружкова.

29

Перевод А. Гаврилова.

30

Перевод А. Гаврилова.

31

Перевод А. Гаврилова.

32

Перевод А. Гаврилова.

33

Перевод А. Гаврилова.

34

Спасибо, спасибо (франц.).

35

Перевод В. Топорова.

36

Здесь и далее стихи С. Эсприу даны в переводе А. Шалашовой.

37

Перевод А. Косс.

38

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

39

«Я всегда буду любить тебя» (англ.).

40

Перевод А. Шалашовой.

41

Дамы и господа (англ.).

42

Ну (англ.).

43

Это большая проблема (англ.).

44

Из сборника «My Private Property» («Моя частная собственность») американской писательницы Мэри Руфл. На русском не издавался. Перевод А. Зубаревой.

45

Пруст М. Обретенное время. Перевод Н. Терентьевой.

46

Отсылка к речи Мартина Лютера Кинга «I Have a Dream» («У меня есть мечта») – одной из самых известных и значимых речей в истории борьбы за гражданские права. – Прим. ред.

47

Фукадзава С. Сказ о горе Нараяма. Перевод Г. Ронской.

48

Перевод А. Гаврилова.

49

На русском языке не издавался. Цитаты далее даны в переводе А. Зубаревой.

50

Здесь и далее цитаты из дневника приводятся в переводе А. Зубаревой.

51

Сонтаг С. О фотографии. Перевод В. Голышева.

52

Сонтаг С. О фотографии. Перевод В. Голышева.

53

Перевод Н. Холодковского.

54

Перевод А. Гаврилова.

55

Перевод В. Марковой.

56

Цитаты из «Года любви» даны в переводе В. Седельника.

57

Цитаты из «Книги непокоя» даны в переводе И. Фещен-ко-Скворцовой.

58

Перевод С. Апта.

59

Перевод А. Гаврилова.

60

«Во власти добрых сил». Перевод Е. Ури, А. Тихомирова.

61

На русском языке дневник не выходил. Здесь и далее перевод мой. – А. З.

62

Перевод А. Вольского.

63

Здесь и далее цитаты из «Собственной смерти» даны в переводе В. Середы.

64

Здесь и далее перевод Ю. Архипова.

65

The Dangling Conversation – Simon & Garfunkel.

66

Перевод В. Марковой.

67

Перевод А. Зубаревой.

68

Világló részletek (венг.). На русском языке эти мемуары не издавались. – Прим. ред.

69

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

70

Спокойствие (франц.).

71

«Она учится» (фарси).

72

«Она съела арбуз?» (фарси)

73

«Я его родила» (фарси).

74

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

75

Перевод А. Зубаревой.

76

Цитируются дневники Э. Юнгера, на основе которых написана книга «В стальных грозах», имеющая несколько изданий за рубежом. На русский язык переведено только издание 1920 года, фрагменты из него будут даны далее в переводе В. Ноткиной, из других изданий – перевод А. Зубаревой.

77

Перевод В. Ноткиной.

78

Перевод В. Ноткиной.

79

Перевод В. Ноткиной.

80

Юнгер Э. Мир. Перевод А. Климентова.

81

Перевод Е. Рудневой.

82

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, цита-ты даны в переводе А. Андриевского по изданию: Юнгер Э. Рискующее сердце. СПб.: Владимир Даль, 2010.

83

Цит. по: Юнгер Э. Сердце искателя приключений. Пер. с нем. А. Михайловского. М.: Ад Маргинем, 2004.

84

«Закрыто навсегда» (франц.).

85

Перевод В. Марковой.

86

Перевод А. Гаврилова.

87

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

88

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, стихи К. Кульмана даны в переводе А. Зубаревой.

89

Перевод А. Шалашовой.

90

Перевод А. Шалашовой.

91

Рай (итал.).

92

Цитата приводится и в книге «Зачарованная величина» (Издательство Ивана Лимбаха, 2012). Вступление Бориса Дубина. – Прим. ред.

93

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

94

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

95

Перевод Н. Санниковой.

96

Перевод О. Тархановой.

97

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

98

Женская сила (англ.).

99

Перевод Б. Дубина.

100

Книги или дети (англ.).

101

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

102

Перевод Л. Ситника.

103

Вы сделали мой день (англ.).

104

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

105

Здесь и далее перевод М. Гаспарова.

106

Нужно забыть (франц.).

107

Я хочу верить (англ.).

108

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

109

Wilde – Дикая (англ.).

110

Восток, любовь, и так далее (франц.).

111

Террористическая группировка, запрещена в РФ.

112

Перевод А. Кудрявицкого.

113

Перевод А. Кудрявицкого.

114

Перевод А. Шалашовой.

115

Перевод М. Голованивской, Е. Разлоговой.

116

Перевод В. Самбуевой.

117

Перевод А. Шалашовой.

118

Перевод А. Шалашовой.

119

Перевод А. Шалашовой, А. Зубаревой.

120

Здесь и до конца главки стихи И. Рингельнаца даны в переводе А. Шалашовой.

121

Один из множества вариантов пожелания «Да сохранит тебя Бог». – Прим. ред.

122

Перевод А. Шалашовой, А. Зубаревой.

123

Перевод А. Пурина.

124

Перевод А. Кушнера.

125

Перевод А. Кушнера.

126

Здесь и далее перевод А. Зубаревой.

127

Перевод А. Шалашовой.

Content

Навид Кермани
Алфавит от A до S

Зима

Весна

Лето

Осень

Зима

Примечания