Рыжий: спасти СССР — 2

Глава 1

Лейтенант, следователь Андрей Петрович Матюшенко, нахмурив брови, расхаживал по квартире. Он бы сейчас с удовольствием оказался в своей коммунальной комнате, чем в этой трёхкомнатной шикарной квартире, обставленной настолько по-богатому, насколько это возможно осуществить в Советском Союзе. Ну а сколько вещей… Больше, чем Андрей видел в каком-нибудь магазине. Ему, молодому человеку, которому хочется нравиться девушкам, такие вещи пришлись бы в пору. Но сильно уже Матюшенко был честным, не взял бы и футболку со склада фарцы.

Зависти Матюшенко не испытывал. Скорее, он испытывал усталость, немного сдобренную раздражением. Второе подряд дежурство. Лето, начальство любит отдыхать в тёплые месяцы. Ну а лейтенант, который работает всего меньше года, вынужден подчиняться приказам. Ещё и другие коллеги выдумывают какие-то небылицы, только чтобы не явиться на работу и не взять на себя дежурство… У всех то дети болеют, то тещи приезжают.

Так что для сильных эмоций у Андрея Петровича просто не было сил. Ведь он, в отличие от многих других, дежурил исправно, как и старался делать свою работу качественно и прилежно. Другой кто закроется в кабинете, разложит раскладушку и давай храпеть до самого утра. А Матюшенко ни себе не даёт спать, ни кому-то ещё вздремнуть, словно тень отца Гамлета, расхаживая по делу и заглядывая в дежурку. Так что он снискал уважение, как надежный товарищ и, но при этом заработал славу зануды.

Сообщение об убийстве поступить к полудни. Соседи вызвали милицию, так как в квартиру ходят люди, стоят, шумят, стучат. Решение о взломе квартиры принимал хозяин кооперативной квартиры, за которым Матюшенко сразу же отправил наряд. Ну и вот… Три трупа, фарца, валюта… Такой набор, что Андрей даже сперва растерялся, послал за начальником. Может и зря…

— Матюшенко, мать твою, так пере так! Сам разобраться не можешь? — в трёхкомнатную квартиру, где произошло тройное убийство, ворвался майор Сапрыкин.

— С выздоровлением, товарищ майор! — не особо скрывая иронию, выкрикнул Матюшенко. — Поделитесь рецептом того лекарства, что вы принимаете. Вчера и встать не могли, сегодня…

Недовольство и злость заместителя начальника отдела возымели такое действие на Матюшенко, вселили в него какую-то энергию, как туман развеяли усталость. Но не всё же Андрею работать на износ. Можно сорваться с дачи и майору, прикрывавшемуся липовым бюллетенем. Простудное заболевание не позволяло майору Сапрыкину Ивану Демидовичу присутствовать на работе. И уже вторая неделя пошла, как майор «лечится». И

— Докладывай, лейтенант, ёрничать будешь потом, когда узнаешь, что лишён премии, — сказал Сапрыкин, проходя в большую комнату.

— Прошу простить, товарищ майор. По делу… Предполагается неудачная попытка ограбления. Прямо развернулась картина героического сражения. Но мне сложно представить, что такой, как Илья Шатыра, вообще способен выстрелить в человека. Он спекулянт, но не убийца, скорее откупился бы от бандитов, да и видели его в компании двоих других убитых… — сказал лейтенант Матюшенко и приготовился ожидать ругани от своего начальника.

Майору Сапрыкину очень не нравилось что-либо усложнять, когда есть возможность, наоборот, упростить. Майор, причём не без оснований, считал, что чаще всего преступления нисколько не запутаны, как это могло быть в детективах. Всегда нужно искать мотивы в низменных чувствах человека, в его эмоциях и одурманивании головы посредством алкоголя или наркотиков. Так что Сапрыкин смотрел на Матюшенко и кривился, высказывая тем самым, что молодой лейтенант, отличник школы милиции, бывший на самом деле даже по мнению майора Сапрыкина хорошим следователем, ошибается.

— Андрей, не выдумывай! Хватит уже Шерлока Холмса и Агату Кристи вычитывать. Во всём ищешь какой-то тайный умысел, а жизнь, как и преступление — они просты. Вот и я вижу, что подельники не смогли договориться, подрались… Все, фенито, — философствовал майор.

Сапрыкин подошёл к судмедэксперту и потребовал доклада и от него. Мужчина еврейской наружности бросил взгляд в сторону лейтенанта Матюшенко. Авраам Моисеевич Литман также хотел сказать, что в том, что произошло, не всё настолько однозначно.

— Меня смущают два обстоятельства… — начал было говорить Литман, но был перебит майором.

— Да нет же, Аврам Моисеевич, и ты туда же? На старость лет решил поиграть в доктора Ватсона? Ты же видел преступлений столько, что уже сам можешь выдвигать версии и занимать место старшего следователя. Так что давай без всего этого, — с раздражением говорил Сапрыкин.

Майор хотел быстрее закончить дела, спихнуть все бумаги на Матюшенко, ну и уехать. А еще лучше, чтобы комитетчики пришли. Валюта, все-таки это их профиль. А у Ивана Демидовича Сапрыкина было куда как более важное дело — нужно вовремя собрать молоденькие, маленькие огурчики, чтобы прямо там, на даче их и замариновать и закатать в банки. Как же зиму прожить без того, чтобы были столь любимые Ивану Демидовичу огурчики? А клубника… Ее уже нужно собирать, да варенье варить. Жена не простит, если будет иначе. Да и Сарыкин иначе не хочет.

А тут, с самого утра возле строящейся дачи заместителя начальника отдела милиции, как предвестник Апокалипсиса, появляется автомобиль. И майору нужно срочно ехать в город. Если бы ещё не валюта, разбросанная по полу, то Сапрыкин сослался бы на здоровье, и дал бы, как хороший наставник, возможность раскрыться молодому дарованию.

Однако фарца в крупных размерах, валютные спекуляции — это уже делала КГБ. И было бы крайне неправильно, если бы приехали сотрудники комитета, а майор на даче банки с огурцами закатывает.

— Убийство произошло в районе двадцати двух ночи. Характер колотых ран… — судмедэксперт всё же продолжал свой доклад.

— Авраам Моисеевич, не забудьте указать, что во рту одного из застреленных бандитов была найдена нитка, которая может указывать на то, что бандит был с кляпом во рту перед самым моментом убийства, — настойчиво говорил Матюшенко.

— Да твою же мать, лейтенант, пирожок он ел, свернутый в платочек, чтобы пальчики не запачкать. Вот оттуда и ниточка. Оформляй дело, но всё равно его у нас заберут. Не строй из себя Шерлока товарища нашего Холмса. Ити е мать, Матюшенко… не усложняй! — выругался майор.

— Товарищ майор, я буду вынужден официально с вами не согласиться. В протоколе, в моём рапорте будет указана моя точка зрения. Вы же на больничном… — решительно, будто окунувшись в омут с головой, сказал лейтенант Андрей Петрович Матюшенко. — Так что официально не можете повлиять на следствие. Вот выйдете на работу, я предоставлю полный отчет.

Молодой офицер милиции, как будто бы чувствовал, что это дело — не просто попытка сопротивления фарцовщика грабителям. Здесь что-то иное, важное, неуловимое. За год рутинной работы, Андрей все еще ждал такого преступления, как в книгах описано.

— А ещё в гостиной, где и было совершено преступление, я нашёл большое количество пыльевых клещей. Обычно такие живут в старых подушках. Как будто бы тут трусили перьями, — решил поддержать лейтенанта пожилой судмедэксперт.

Литману лейтенант Матюшенко нравился. Лейтенант был каким-то непробиваемо упрямым и одновременно наивным. Верил в светлое будущее, что правда неизменно побеждает зло, во всё хорошее, против всего плохого. Судменэксперта удивляло то, что даже встретившись с суровой действительностью, Андрей, продолжать верить в чистое добро, и в грязное зло, отрицая, что жизнь состоит скорее из оттенков серого. Аврааму Моисеевичу Литману подобные эмоции никогда не пережить. Он человек из другого теста, так что решил, пусть и немного, но поддержать наивную простоту лейтенанта.

— Да вы охренели! Когда комитет тут появится, чтобы дурь такую… Я не слышал! — воскликнул майор Сапрыкин.

— А вот тут вы не правы, майор… — в квартиру вошли двое сотрудников в штатской одежде.

То, что это сотрудники КГБ, ни у кого не вызвало сомнений. Взгляд у обоих мужчин был надменный, свысока, но при этом цепкий и внимательный. Одежда строгая, манера приказывать. Весь этот набор говорил однозначно, кто пожаловал, не меньше, чем-то, что мужчины прошли милицейское оцепление.

— Это дело переходит под особый контроль КГБ. Майор, я частью услышал ваш разговор с подчинёнными. Лейтенанта и судмедэксперта временно у вас забираю, — сказал один из мужчин и протянул корочку майору, правда, документ в руки милиционеру не дал.

Майор Головинцев Владлен Игнатович был знаком немалому количеству сотрудников правоохранительных органов. Спорить с ним майору Сапрыкину никак не хотелось. Даже если учитывать, что Ивану Демидовичу Сапрыкину придётся возвращаться с дачи, хотелось подчиниться. Если у него заберут лейтенанта Матюшенко, то в отделе может так оказаться, что и работать будет некому.

Но с комитетом не шутят, по крайней мере вот так, когда они в своём праве. Однако Сапрыкин всё равно пожалуется своему начальству. Пусть Иван Демидович не хочет ссориться с КГБ, даже где-то и старается угодить этой структуре, но он прекрасно осведомлён, что между МВД и КГБ идёт непрерывная война.

— А теперь, товарищи, — обратился майор КГБ к лейтенанту и судмедэксперту, — рассказывайте всё по порядку и не умалчивайте хоть о каких своих подозрениях.

* * *

— Алло, алло! Не молчите! — слышал я в трубке телефона.

Первый секретарь райкома Комсомола Игорь Трошкин выражал своё негодование. Ну а я не сильно мешал ему это делать. Пусть выговориться. Психологи будущего утверждали, что это первый шаг для принятия ситуации. А Трошкину нужно принять все, как есть, у него выбора иного нет.

— Я слышу вас, товарищ первый секретарь райкома ВЛКСМ, — официально обращался я. — Только понять не могу, в чём же вы хотите меня обвинить?

Директор училища поморщился, чем выразил своё недоумение по поводу того, как я разговариваю с представителем комсомола. Он-то старался всем сказать то, что ожидается, прикрываясь пустыми фразами, по типу «мы всегда, как только…» «усилим бдительность» и все в этом роде, главное, чтобы не сказать что-то конкретное, иначе придется исполнять.

— Вы, товарищ Чубайсов, забываете про помощь старших товарищей. Почему в статье, что была опубликована сегодня утром в газете «Смена», нет указания про то, что это я наставил вас и что решения педагогического совета училища были инициативой районного комитета комсомола? — с обидой говорил Трошкин.

— А надо? — откровенно издевался я.

И вновь порция негодования и несколько минут словоблудия.

— Я не хотел вас подставлять. Был разговор о том, что вы хотите оставаться в стороне от тех инициатив, что были мной озвучены. И я не был уверен, что статья будет столь комплементарной, — отвечал я, стараясь не сорваться и не послать деятеля по матери.

— Комплемент… а, понятно. Но в следующий раз я жду от вас ответов по инициативам, — не унимался комсомолец. — Теперь на мне будет ваша характеристика для вступления в партию. Учтите!

— Если будет на то необходимость, продиктованная обстоятельствами, то всенепременно, как только, я обязательно, — закручивал я фразы.

Действительно, Сашко постарался, и в статье именно я — ключевая персонаж. Есть там и слова про то, что я сам, добровольно, согласился идти работать в училище. И про то, что имею красный диплом, но все равно распределился в ПТУ, и даже что такой молодец, что стал заниматься физкультурой с учащимися, о чём, как утверждал журналист Травкин, будет подробно написано уже в следующем выпуске газеты.

Положив трубку телефона, вежливо отказавшись от партии в шахматы с директором, я направился к себе в кабинет. Просто валился с ног, собирался, вопреки своим убеждениям, закрыться в кабинете и поспать хотя бы час. Не столько утомило почти отсутствие сна, сколько эмоциональное напряжение ночи.

Да и сколько бы я не был уверен в том, что все следы мы со Степаном замели, всегда есть опасность, что можно что-то упустить. Волнение присутствовало, хотя оно было все слабее с каждым часом.

— Толя! — окликнула меня Настя, которая устроила засаду возле моего кабинета, явно поджидая меня.

— Привет, Настёна, ты как? Выглядишь отпадно, — проявил я вежливость.

Впрочем, девушка действительно выглядела по-особенному. Настя распустила волосы, накрасилась, хотя и без макияжа у неё красивое лицо. Одежда подчеркивала её фигуру, демонстрируя, что Анастасия Андреевна уже оформившаяся женщина, хотя и прикрывала длинной юбкой ровные и красивые ноги.

— А ты не знаешь… Стёпа… Стёпан Сергеевич, он как? Почему на работе нет? — с волнением в голосе, спросила Настя.

— Наверное, взял отгул, — выдал я версию, близкую к правде.

Стёпа, действительно, когда мы с ним ночью расстались, выразил желание проспать полдня. Ну а я передал директору, что Шаров берёт отгул на сегодня. Да, в нашем расхлябанном коллективе можно и так отпрашиваться. Не так легко найти человека, который добровольно работал в бурсе. Мастера производственного обучения так и вовсе по непонятным причинам работают. На любом заводе платят минимум раза в два больше. Так что поблажки сотрудникам — одна из форм работы по сохранению кадров в училище.

— Прикрой меня перед директором и Ашотовной, а я пойду посмотрю, что со Степаном. Потом тебе сообщу, — сказал я и уже собирался идти на выход из корпуса, как отвернулся. — Ты верь Стёпе, он человек такой, что не найдёшь другого лучше. Правда, есть слабость у него… Влюбился в тебя, как мальчишка. Но я тебе ничего не говорил.

Где живёт Стёпа, я знаю. Так что по боку все дела и сон, нужно спешить. Мало ли, выпил товарищ. Ведь не так давно он чуть не выполз с запоя. И это могло бы стать серьезной проблемой. Сорвавшийся алкоголик — это не то, каким я хотел бы видеть своего друга.

* * *

Григорий Васильевич Романов, Первый секретарь обкома партии Ленинградской области, как всегда, своё утро начинал с чтения прессы. Только вчера у него на докладе был глава Комитета по образованию области, и хозяин Ленинграда и Ленинградской области выискивал в газетах именно это направление. В мае началась активная пропаганда вступительной кампании в профессионально-технические учреждения образования.

И нужно было понять, какими методами пользуется Комитет по образованию, чтобы наполнить профессионально-технические училища контингентом. И методы, что применялись для решения поставленной задачи, не нравились Романову, но иного он предложить не мог.

И без того сделано немало. Даже Ленфильм подключили, чтобы снимать репортажи, как же хорошо живётся и учиться всем учащимся ПТУ. Газетам было дано указание изыскивать поводы для сюжетов статей о профтехе. И все стараются, делают, Григорий Васильевич видит это и на экранах телевизоров и в печати. И вместе с тем популярности ПТУ не снискали. Ленинградские выпускники всё равно хотят поступать в техникумы или в ВУЗы. Ну и приходится заставлять отъявленных хулиганов и двоечников оставлять школу и идти не в старшие классы, а в ПТУ.

— И как при этом выполнять показатели съезда партии по повышению производительности труда, если не получается готовить грамотных специалистов рабочих профессий? — в сердцах бросил Романов и даже пристукнул по столу.

Наедине с собой можно. На людях нужно сдерживаться.

— Тупик какой-то! — сказал Романов, отпивая чай, только что принесённый секретаршей, с сахаром, даже слишком сладкий и с лимоном.

Если раньше профтех образование финансировалось по остаточному принципу, то за последние пару лет город и область выделяют серьёзные средства на поддержку ПТУ. Теперь в каждом училище есть автомобиль, оснащённость телевизорами и проектами, чтобы в лучших ленинградских школах этого нет, а в училищах есть, покупаются новые парты и другая мебель, заказываются макеты, станки. Деньги уходят, результата нет. Такие ситуации Григорий Васильевич на дух не переносил.

С самого утра Романов принимал людей только по очень срочным вопросам. Обычно Первый секретарь первые два часа своего рабочего времени трудился над бумагами. Как и сегодня.

— Эх, молодёжь!.. — усмехнулся Григорий Васильевич и взял в руки газету «Смена».

Не на первой странице, но на развороте была написана статья «В новый учебный год с новыми правилами. Инициатива комсомольцев».

— Недавно я, совершенно случайно, узнал, что в ПТУ-144… — начал вслух читать статью Романов.

Сперва он улыбался, предвещая, что ничего существенного, кроме как о том, что молодёжь весело и задорно проводит летние деньки, как работают пионерские лагеря, идёт подготовка к олимпиаде, ничего не будет. Ну об этом уже писали в предыдущем номере, и в предпоследнем — везде похожие статьи.

Но по мере чтения Романов всё больше удивлялся и даже перечитывал некоторые абзацы, чтобы понять, о чём именно идёт речь. Нет, журналист Травкин всё доступно и популярно объяснял. Вот только этих объяснений было достаточно для обывателя, родителей будущих учащихся ПТУ. А вот опытный управленец, Григорий Васильевич Романов, усмотрел, что описываются достаточно серьёзные структурные изменения в работе ПТУ.

— Соедините меня с областным управлением милиции, — нажал кнопку селектора, потребовал глава области.

Уже через минуту, будто только и сидел у телефона и ждал звонка от Романова, начальник ГУВД Ленинграда и Ленинградской области Владимир Иванович Кукушкин взял трубку своего телефона.

— Здравие желаю. Слушаю вас, товарищ Романов, — раздалось на другом конце провода.

— Владимир Иванович, скажи, а если твоим архаровцам придёт письмо из какого-нибудь ПТУ, чтобы проверить условия проживания учащихся и провести профилактическую беседу с родителями, они это сделают? — в голосе спросил Романов.

— Так точно, товарищ первый секретарь обкома партии. Совсем прилежанием, — соврал Кукушкин.

Впрочем, раз хозяин Ленинграда и Ленинградской области спрашивает о таком, то нужно поспешить и дать распоряжение всем структурным подразделениям милиции, чтобы на те письма, о которых упомянул Романов, была быстрая и своевременная реакция.

— Спасибо, Владимир Иванович. Просто этот момент мы с вами не обсуждали, поэтому я и уточнил. Если такие письма появятся, то держите это на контроле, — сказал Григорий Васильевич, положил трубку и усмехнулся. — Неужели у меня, вроде, ещё кроме меня кто-то радует за порядок?

Немного подумав, отпив уже остывшего чая, Григорий Васильевич Романов набрал по внутреннему служебному телефону ещё один номер.

Заведующий отделом науки и учебных заведений Ленинградской области обкома Ходырев Владимир Яковлевич заставил себя немного ждать. Но через три минуты был у телефонного аппарата.

— Владимир Яковлевич, поручаю вам присмотреться к ПТУ-144. Интересную идею они подкинули. Там есть некий Чубайсов. Мне нужно узнать: прожектёр это, или толковый малый. Сделай это, не привлекая внимание, — Романов попросил, а из уст Первого секретаря обкома любая просьба — это приказ.

— Будет сделано, товарищ Первый секретарь, — строго ответил Ходырев.

Романов повесил трубку, подумал о том, что следовало бы набрать ещё и главного редактора газеты «Смена», но передумал это делать.

— Слишком много сразу чести этому ПТУ, — произнёс Романов вслух.

Григорий Васильевич прекрасно понимал, что если он сейчас начнёт давать распоряжения, чтобы усилилось внимание к ПТУ-144, то все начнут это делать с неуместным энтузиазмом. Уже завтра появится множество хвалебных статей, которые под собой не будут иметь практической стоимости.

Вновь нажав кнопку селектора, Романов сказал:

— Пускай заходит. Я закончил работать с бумагами!

Глава 2

— Кем мы стали, Толя? Какую черту переступили? — задал философский вопрос Степан.

Мы сидели за столом в коммунальной комнате Шарова и почти все время молчали. На столе стояла бутылка водки, также немудрёная закуска из ржаного хлеба, трёх варёных яиц и сосисок. Вполне обыденный натюрморт советского холостяка, решившего залить свои психологические проблемы алкоголем.

И нет, Степан не ушёл в запой, как я предполагал. Он открыл бутылку водки, налил полстакана Малиновского горячительного прозрачного напитка — и всю эту композицию гипнотизировал, не притрагиваясь к водке. Наверное, представлял, что пьет, или силу воли таким образом тренировал, но к водке не притрагивался.

— Я думал, что мне станет легче, когда одной гнидой на этой земле станет меньше. Нет… — Степан встрепенулся, посмотрел на меня. — Ты не думай, что я о чём-то жалею. Это так… Возможно, когда тебе будет тридцать три и у тебя никого не будет — ни родственников, ни друзей, когда тебя попрут… — ты поймёшь, отчего у меня такие моменты случаются. Но у тебя же всё будет хорошо! Говоришь, Таня приезжала, померились?

— Приезжала. Договорились сегодня вечером встретиться. Пойдём погуляем, может, в кино. Она через неделю уезжает и ее не будет почти всё лето. Кто его знает, как всё сложится… — я говорил тоном под стать настроению Степана, размеренным, приглушенным, задумчивым.

И он мне будет говорить о том, что у мужика к сорока годам бывают такие нервные срывы, что куда там женщинам? Я уже все это проходил. Плавали, знаем! Одиночество — это же универсальная штука, оно поедает вне зависимости от пола. Усугубляется с годами, особенно когда у мужчины за плечами уже серьёзный багаж жизненных неурядиц, а поделиться ими и не с кем.

Всё-таки психология — это наука! У Степана явно произошла деформация после участия в каких-то боевых действиях, о которых он не рассказывает даже сейчас. Я предполагаю, что он зацепил Вьетнамскую войну, может быть, был инструктором, насмотрелся грязи, которой в той войне было немало. Мог поучаствовать и в конфликте в Анголе, где, насколько я знаю из сведений, добытых в будущем, грязи тоже хватало, впрочем, как на любой войне. Если бы со Стёпой вовремя поработал психолог, весьма вероятно, что мужик сейчас не сокрушался бы над своей долей, а пробовал как-то в жизни маневрировать и бороться, воевать за своё счастье.

Наверняка, не предел мечтаний — быть военруком в бурсе. Нет, и это неплохо, но только когда есть цель, когда жизнь наполнена смыслами.

— Значит так… — сказал я, вставая и хлопая себя по коленям. — Пофилософствовали и будет. Настя спрашивала о тебе, она переживает. Я уверен, что рядом с ней не может находиться мужчина, который в себе сомневается. Мы можем сегодня вместе, парами, сходить в кафе или даже в ресторан.

— Собираешься тратить деньги, которые взял у спекулянта? — спросил Степан.

— У меня свои деньги имеются, — частью слукавил я. — У меня состоятельные родители, я получил подъёмные как молодой специалист. А ещё есть серьёзный повод… Завтра обещали выдать аванс. Так что — первые мои заработанные деньги. Но это можно обмыть и сегодня. И да, я больше за то, чтобы обмывать прекрасным напитком «Буратино», на худой конец «Байкалом».

— Очень необычно получается, Толя… ты младше меня, а ощущение такое, будто я разговариваю со стариком. И в том, что я распустил нюни, твоя вина, — с улыбкой сказал Степан, а когда я выразил недоумение, он продолжил: — Если бы это ты сейчас плакался в мою жилетку, то мне бы пришлось быть сильным, успокаивать тебя. А так, видя, что с тобой все хорошо, я стал ковыряться в себе.

— Всё, Стёпа. Я бегу в училище, предупреждаю Настю… Кстати, она сегодня столь хороша, что я даже подумываю… А… Таня же уезжает на всё лето…

— Э, я тебе дам! — усмехнулся Степан.

— Вот ты и преобразился. Выливай водку в раковину и приводи себя в порядок. Наверное, сегодня даже и зарядку не делал, — сказал я, потом посерьёзнел. — Это моя война. Я буду в ней воевать, как солдат или офицер, но я не дам развалиться Великой стране. Поверь мне, что пойду до конца. Вспомни все те слова, которые я тебе говорил. Наша страна в опасности. И никто этого не замечает.

— Да я уже поверил тебе. Уж больно всё сходится с тем, чем ты меня пугал. Вот, казалось бы, многие явления и не видны, не заметны… Но это если не знать, куда смотреть… — Степан вздохнул и улыбнулся. — Я ведь не столько переживаю за то, что мы сделали, сколько ужасаюсь возможным будущим. Теперь, как будто глаза открылись. Иду по улице — мимо проезжает «Волга», а за рулём — баба. Ну где она заработала на такую машину? А в ресторанах… Я нечасто в них бываю, но, если прихожу — кругом вижу людей с деньгами, они ими просто сорят. И понимаю, что один — цеховик, другой — спекулянт… И уже нормально к этому отношусь.

— Вот, Стёпа, и это уже не победить. Это нужно только заключить в такие рамки, чтобы и государству нашему было хорошо. Чтобы мы не отступились от своих идеологических норм, чтобы не было частной собственности и угнетения, — поспешил сказать я.

— Опять ты про свои сталинские артели… — сказал Степан и усмехнулся.

Он встал со стула, ещё немного гипнотизировал бутылку с водкой, решительно, будто злейшего врага, взял «Пшеничную» за горлышко и направился к ведру в углу комнаты, чтобы вылить, чаще всего злую, жидкость.

— Но почему бы и нет? Почему не артели сталинские? — поспешил я развить тему. — Взять тех шабашников. Партия просто смотрит сквозь пальцы на то, что они делают. Просто нет механизма, чтобы заставить их платить налоги, нести ответственность за то, что они строят селянам и дачникам. А дачи сейчас становятся модным явлением, и у шабашников работа найдётся. Ну и почему бы тогда не взять под контроль это явление, чтобы они работали только через договор, платили налоги государству, да и чувствовали себя спокойно? Пусть бы зарабатывали немного меньше, но в рамках закона и спали спокойно, не боялись милиции. И было бы кого обвинить, если вдруг дом сразу после постройки рухнет и придавит кого-то из жильцов.

— Так я с этим и не спорю. Но расплодятся же непманы, — скорее, не споря, а затыкая тишину, сказал Степан.

— Прогрессивная шкала налогообложения — вот то, чем можно не допустить разгула спекуляции. Пусть до тысячи рублей зарабатывают, платя налог в двадцать процентов от дохода. А уже со второй тысячи пусть налог будет сорок процентов. Да, появятся состоятельные люди, но мешков с деньгами не будет. А государству — приработок. Мы же уже сейчас сидим на валюте от продажи нефти, — ударился я в кухонный разговор.

Сталинские артели имели немалое значение в процессе восстановления экономики после войны. На момент их запрета Хрущёвым доля артелей в экономике Советского Союза составляла до сорока процентов. На мой взгляд — это даже много, достаточно допустить тридцать процентов и регулировать это. Но опять же, действовали тогда выборочно. Если в каком-то регионе сложная логистика или нехватка продовольствия, то артелям разрешалось работать в этом направлении. Ведь главная цель — накормить людей, чтобы они не умерли с голоду, при этом не нарушая идеологические основы советского государства. Во времена хрущёвского волюнтаризма люди были вынуждены искать лучшие доли, до того работая артельщиками.

А сейчас плодятся и множатся цеховики, некоторые из которых вполне вписались бы в новые правила, пусть даже их доходы резко бы упали. Но зарабатывать даже тысячу рублей — это огромные деньги для Советского Союза. Вот и зарабатывали бы, жили спокойно, машины покупали, строили бы кооперативные квартиры.

— Всё, я иду с тобой. Ещё не хватало, чтобы мою девушку приглашал какой-то рыжий от моего имени, — решительно сказал Степан, взяв полотенце и направившись в коридор.

— Как бы это еще договориться и попасть в Асторию! — озвучил я свои мысли.

— Эка замахнулся…

* * *

Первый секретарь районного комитета Комсомола сокрушался и всячески выражал своё негодование. Он ходил из угла в угол своего кабинета и не прекращал бурчать. Если бы кто-нибудь сейчас зашёл в помещение, занимаемое райкомом комсомола, то ужаснулся бы аморальному поведению Первого секретаря и его помощницы.

Сам секретарь ходил из угла в угол, будучи одетым лишь в семейные трусы, а вот его помощница была вовсе голой. Она возлежала на столе, с которого пять минут назад были в порыве страсти скинуты все канцелярские принадлежности. Собирать разбросанные ручки, бумаги, календарь придётся намного дольше, чем длился сам акт страсти.

— Ну как так-то получается? Как этому рыжему удалось меня окрутить? — подтянув трусы выше пупа, не обращая внимания на то, что выглядит комично, секретарь продолжал сокрушаться.

— А он хорош! Будто специально все подстроил. И лихо так вышло… И просто так. Ведь понятно же, что «Смену» читают все, тем более партийные работники, — сказала Маргарита, игриво, будто лениво потянулась, поглаживая себя по бёдрам. — Трошкин, ты всё, можно одеваться? Или ещё чего?

— А? — …

— Трошкин, мне одеваться, или ты ещё на что-то способен? — усмехалась Марго.

— Одевайся, конечно! — с испугом в голосе произнёс Игорь Владимирович Трошкин, ответственный Первый секретарь райкома Комсомола.

И сейчас эта ответственность заключалась в том, что истинный комсомолец не мог допустить, чтобы истинная комсомолка всё ещё возлежала на столе, за которым принимаются важнейшие решения. Тем более в полном неглиже и в таких развратных позах, что в иной раз Трошкин потратил бы на них девушку еще пару дополнительных минут, вряд ли больше.

Нельзя сказать, что связь Игоря и Маргариты была уж столь порочной. И, дело не в том, сколько минут длился их «порок». Молодые люди действительно думали пожениться. Притягательная, красивая, умная Марго считала Трошкина перспективным, потому и ублажала своего будущего мужа, отнюдь не считая себя пошлой или падшей.

— Трошкин, а не войти ли тебе в сговор с этим выскочкой? Где-то я читала мудрую мысль: врагов своих нужно держать поближе к себе, — Маргарита изрекла из себя мысль, выдающую в ней женщину непростую, а способную анализировать и «схватывать на лету» удачную для себя позицию.

— И что он будет делать? Стой… — Трошкин засеменил к начавшей одеваться девушке. — А не решила ли ты, что он тебе больше подходит?

Марго рассмеялась.

— Трошкин, Игорёк, ревность — это пережиток буржуазного строя! Да и мне хватает твоих двух-трёх минуток, — сказала Марго и весело рассмеялась вновь.

Было видно, что Трошкину это не по душе. Ему, как и любому мужчине, не нравилось, когда женщина указывает на недостатки их интимной жизни.

Однако для Маргариты Александровны Булкиной, девушки, переехавшей в Ленинград из Опочки, бывшей из бедной семьи, но рождённой истинной красавицей, в принципе, было безразлично, сколько там минут ей нужно потерпеть близость Трошкина. Важнее было то, что она уже получила комнату в коммунальной квартире, а в перспективе получить отдельную жилплощадь с парнем, которому прочат большое будущее в партийной карьере.

Булкина готова была сделать всё, лишь бы не вернуться в нищету, из которой, как она считала, уже выбралась. Трошкин был из хорошей семьи, имел деньги, красиво жил и красиво ухаживал за своей невестой. Были, конечно, ограничения — Первому секретарю следовало всегда выглядеть образцово. Но это — мелочи. Поехать в кафе подальше от района — и там его уже не узнают, скорее всего. Можно и чуть больше выпить, чем Игорь и пользовался.

Телефонный звонок заставил обоих вздрогнуть. Грудь Марго вздрогнула, а то место, на котором она обычно сидела, съехало со стола, и девушка чуть упала. Правда сделала это так грациозно, что хоть картину пиши под названием «падшая женщина».

В отличие от всего остального, телефон был со стола убран аккуратно, поставлен на подоконник. Страсть — страстью, а ценное имущество портить не стоит.

— Ты подойдёшь к телефону или мне? — спросила Марго, несмотря на своё падение, опомнившись первой.

— Да-да, конечно, — сказал Игорь Владимирович, вновь натянул сползающие трусы к груди и взял трубку. — Первый секретарь райкома у аппарата!

— Когда я звоню, Игорь Владимирович, телефон нужно брать немедля! — начал разговор с упрёка голос товарища Аристова.

— Товарищ Аристов, я весь во внимании, прошу простить меня! — деловым тоном произнёс Трошкин, снова поправляя трусы.

— Вот и внимай! Газеты читаешь? — строго спросил Аристов.

— Конечно!

— Почему допустил? Или не понимаешь, что не твоё имя сейчас впереди, а какого-то Чубайсова? При таком раскладе и твои родители могут не помочь, — отчитывал комсомольца Первый секретарь Ленинградского горкома КПСС Аристов Борис Иванович. — Что ты за работник, что твои подчиненные в газете, а ты так… никак.

Не то чтобы Аристов делал ставку на Трошкина, но иногда именно Игорь поднимал нужные темы на собраниях комсомольцев Ленинградской области — по просьбе самого Бориса Ивановича. Бывают такие вопросы, которые должны прозвучать, как инициатива снизу, а лучше от молодежи. Ну и родители Трошкина не последние люди, работают в сфере торговли, просили за своё чадо — они видели в сыне будущего гениального управленца.

— Значит так… Если Романов продолжит интересоваться делами Чубайсова, подтягивай его к себе. Девку эту гони прочь, уже не смешно. Обзавёлся «секретуткой». Следи за ситуацией. Сам ведь понимаешь, кто мелькает в прессе или на телевидении — тот и молодец. А не ты, Игорь. Представляешь, если бы Леонид Ильич прочёл те статьи о выскочки=е Чубайсове? Там могли и на город поставить, ведь грамотную инициативу выдвинул. И рассмотри вопрос о включении Чубайсова в делегацию на конференцию в Москву. Держи его рядом. Всё. Отбой связи! — высказался Аристов и повесил трубку.

Трошкин посмотрел на Марго, которая уже застёгивала пуговицы на белоснежной блузке.

— Что? — спросила девушка. — Я раздеваться уже не буду. Только причесалась.

— Да я не о том… — задумчиво сказал Трошкин.

Производить размен Марго на Чубайсова? Нет, нельзя! А как же пятиминутки? Ну ладно, двухминутки?..

— Похоже, что со мной в Москву ты не поедешь, — произнёс Трошкин.

— Игорь, да ты чего? Ну ладно, я разденусь… а хочешь… — Маргарита сладострастно улыбнулась.

— Да не из-за этого, дура! — впервые за долгое время грубо ответил Трошкин.

Но Марго четко уловила смену настроения Игоря, и не заметила оскорбления.

— Нужно, чтобы Чубайсов сам отказался от поездки. Вот и думай. Ты же не только можешь это… Ты же ещё и не дура набитая, — сказал Трошкин, сгреб свою одежду и пошёл в соседний кабинет одеваться и уже оттуда прокричал: — И прибери тут всё. Обеденное время заканчивается.

— Это у тебя всё быстро заканчивается. А обед ещё не скоро подойдет к кону. И когда ты считался с обеденным перерывом? — пробурчала Маргарита.

* * *

— Значит, вы, Виктор Павлович Логинов, утверждаете, что никаких дел с гражданином Ильёй Шатурой не имели? — в который раз, уже по четвёртому кругу, лейтенант Матюшенко задавал один и тот же вопрос Логинову, которого все друзья, да и не только, называли Витьком.

— Да нет же. Я только покупал у него джинсы. И то, если бы знал, что он фарцовщик и спекулянт… Никогда бы не стал, — отвечал Витёк.

Но Матюшенко прекрасно понимал, что тот врёт. Были найдены записи, в которых Витёк указывался как один из наиболее активных подельников Шатуры. И Матюшенко ненавидел фарцу, но лейтенант также знал и то, что искоренить это явление — дело почти безнадёжное. Разве что на дворе наступил бы условный тридцать седьмой год.

Молодой следователь даже был готов взять на себя роль палача, лишь бы не уничтожить, так проредить теневой рынок. Он уже видел, насколько всё погрязло в коррупции и мздоимстве.

— Ты должен знать, гражданин Логинов, что я прекрасно понимаю, кто ты и что ты. Ты есть в списках Ильи. Там хватает на тебя информации, чтобы я тебя посадил. Может, на пару лет, а может — на десяток, — лейтенант решил поднажать на не самого стойкого парня.

— Да понял я всё. Что надо — то и скажу, — Виктор Логинов заметно струхнул. — Подпишу, что дадите.

Матюшенко поднялся из-за стола, взял графин с водой, налил в стакан и подал Логинову, якобы проявляя заботу. На улице действительно парило, погода подсказывала, что скоро хлынет дождь. Пить хотелось почти постоянно.

— Илья в последнее время сильно злился на то, что от него откололся Чубайсов, — будто бы что-то вспомнив, проговорил Витёк.

— Это Анатолий Аркадьевич Чубайсов, твой одногруппник по институту? — уточнил Матюшенко и Витек кивнул, даже не удивляясь познаниям следователя.

Лейтенант ночами не спал, изучая дело и всё, что удалось раскопать. Самым главным документом оказались несколько листов, где Шатура вёл записи, что кому выдавал на реализацию. Там фигурировала и фамилия Чубайсова, рядом с ней было написано немало нелицеприятного, оскорбительного в адрес Анатолия. Стало понятно: тот захотел «соскочить» с узкой дорожки фарцовщика.

— Подробно рассказывай, какой был конфликт у Ильи с Чубайсовым, — потребовал лейтенант, подавая Логинову ручку и чистый лист бумаги.

В голове Матюшенко вихрем пронеслась неуловимая мысль. Он почувствовал, что появилась зацепка. Если Илья был так зол на Чубайсова, то фарцовщик Шатура наверняка действовал, возможно, даже пытался запугать Анатолия. И всё же… Чубайсов по описанию — нерешительный, вялый тип, едва ли способный на убийство. Но каждую ниточку надо тянуть.

Матюшенко ждал. Он знал, что нельзя спешить. Некоторые подозреваемые сначала врут, потом запираются, а потом сдаются и рассказывают практически всё, что знают и могут понимать. И пусть ложь перемешивается с правдой, задача следователя — распутать этот клубок.

— Пиши, — тихо сказал он.

Логинов взял ручку, наклонился над листом. Рука дрожала, но всё же он начал:

«Я, Виктор Павлович Логинов, подтверждаю, что… »

Лейтенант прошёлся по комнате, остановился у окна. С улицы доносился запах нагретого асфальта и первой грозы. Где-то вдали гремел гром.

Он знал, что за этим делом могут стоять более серьёзные люди, чем просто фарцовщики. Возможно, даже партийные. Возможно, кто-то из тех, кто сегодня сидит в президиумах и заседаниях, кто сам когда-то торговал джинсами или принимал откаты от цеховиков.

Но теперь у него было имя. Чубайсов.

Глава 3

— Ты сегодня прекрасна, как никогда! — приветствовал я Таню, которая, как и положено девушкам, чуть опаздывала.

— В ресторане может быть много красивых женщин. Мало ли… А я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, — проворковала Таня. Я её аккуратно обнял, чтобы не нарушить всю композицию её туалета и косметики, поцеловал.

Мы со Степаном, как два жениха, ожидали своих невест. И стояли мы не где-нибудь, а рядом с толпой людей, которые рвались вовнутрь ресторана «Астория». Более пафосным местом в Ленинграде, чем ресторан «Астория», мог быть только ресторан «Астория», но который предназначался исключительно для иностранцев и где обслуживали в том числе и за валюту.

Выбор подобного места был бы невозможен без Тани. Какие именно она нашла слова, чтобы убедить своего отца не только отпустить её в ресторан со мной, но и чтобы он договорился о столике — можно только догадываться. Впрочем, я уверен, что у каждой дочери, которую поистине любят родители, есть свои методы, как убедить отца. Да и я должен был на Александра Ефимовича всё же произвести впечатление серьёзного молодого человека.

— Я уже хочу есть. С самого утра ничего не ела, чтобы попробовать, как готовят в «Астории». Куда запропастилась Настя? — вопрос предназначался Степану, который лишь пожал плечами, излишне сильно, наверное, волнуясь, сдавливая букет роз.

Таня тоже получила свой цветок — правда, одну розочку, но длиннющую и красивенную.

— Вот это да! — произнёс я, а Степан стоял, открывая и закрывая в безмолвии рот, словно рыбка, выброшенная из воды.

Настя была поистине красивой. Она была в ужасно элегантном чёрном платье, обтягивающем её фигуру. Как-то даже туалет на ней был не по времени — думал, что такие платья могут появиться только лет через 15–20. Вместе с тем она была поистине прекрасной. Наконец-таки она нашла, что сделать со своими красивыми тёмными волосами, и потратила, наверное, немало времени в парикмахерской — да ещё и по блату, так как укладка была сделана очень искусно, но не вычурно, не пышная, как в этом времени входит в моду.

Ну и фигура… Зачем же скрывать такую красоту от мира мужчин? Всё было: и плавные изгибы талии, и достаточные выпуклости, и смущающийся взгляд. Пропал Степан окончательно.

— Мы тебя уже заждались! — с некоторой даже злобой сказала Таня.

— Не смей завидовать. Мне нужна только ты! — шепнул я на ушко своей девушке.

— Я это… ты это… — Степан был необычайно красноречив.

— Перевожу с французского: Степан восхищён вашей, мадам, красотой, считает вас самой привлекательной девушкой, которую он встречал в своей жизни… — пытаясь не увидеть, скорее почувствовал грозный взгляд Тани, я поправился: — я с ним не согласен, уж простите меня, мадам, ибо рядом со мной находится та самая — необыкновенная и самая-самая.

Девушки в голос рассмеялись, Степан посмотрел на меня с укоризной. Но нужно же как-то друга выручать. Мало того что у них разница в возрасте 11 лет, так ещё и жених молчаливый.

— Товарищи, пропустите, у нас заказано! — сквозь толпу, стоящих возле ресторана людей, словно ледокол сквозь льдины, вперёд шёл Степан.

— От Александра Ефимовича, — даже как-то властно сказала швейцару Таня.

Нам открыли не сразу. Сперва швейцар сверился с какими-то своими списками. Лишь после того расплылся в улыбке и доброжелательно открыл массивную дверь.

Нам открылась сказка. Нет, я не скажу, что интерьеры просто поражали — это если сравнивать их с теми, что мне довелось видеть в прошлой жизни. Но аккуратные столики, мягкие стулья-кресла, кругом множество растительности, а посередине — небольшой фонтан. По нынешним меркам — это апогей пафоса.

— Прошу вас, — нас словно передали в другие руки. Только что был швейцар — и вот уже официант, встречающий нас у дверей.

И у меня возникает вопрос: почему хотя бы частично в других кафе и ресторанах нет подобного обслуживания? Зачем настолько плодить элитарность? Если твой человек может также улыбаться, быть таким же обходительным — особенно если его чуточку подучить манерам, и если он хочет работать в престижной профессии официанта.

Насчёт того, что профессия престижная — я нисколько не лукавлю. Да, у них зарплата в восемьдесят рублей, и даже меньше. Но они имеют доступ к еде, причём весьма изысканной. Ну а о том, сколько официанты могут получать чаевыми — только ходят легенды. Наверняка несколько преувеличивают, но в хороший ресторан, как я уже знаю, нужно опять же иметь тот же блат, или такой послужной список работы официантом, чтобы у работодателя не было сомнений.

— А в такой ресторан могут ходить все советские граждане? — спросил Степан, крутя головой на триста шестьдесят градусов.

— Как бы и да, и нет, — сказал я, и сам до конца не зная, как объяснить.

А что сказать, если тут кроется фальшь? Вон сколько людей стоят на входе в ресторан и ждут с надеждой, что оттуда кто-то выйдет, чтобы дать трёшку швейцару и пройти внутрь. Или что вот так, как мы, зайти. А ведь спрос на отдых в Советском Союзе растёт. Почему не развивается сфера услуг? Мне вовсе кажется, что как будто вредители уже начали действовать против Советского Союза.

— Что предпочитаете? — спросил быстро подошедший официант.

— Будьте добры, Шато Мутон-Ротшильд 1972 года с южного склона долины Тулона, — сказал я, решив пошутить.

— Готов предложить Киндзмараули прошлого года из солнечной Грузии, — невозмутимым видом отвечал официант.

Мы рассмеялись. Вот это выдержка! Ведь и бровью не повёл. Это в будущем официанты, как правило, вышколенные и угодливые гостям. А сейчас могут и нагрубить. Потому в «Асторию» будут ходить, чтобы увидеть другой мир. И не вижу особых сложностей, чтобы нечто подобное было более массовым.

— Что будете кушать? — и все же официант несколько торопил. — Могу предложить замечательный бефстроганов.

— А что кроме него? — спросил Степан.

— Шашлык из баранины, жареную форель, салат из кальмаров, грибной суп-пюре, бифштекс с яйцом, блинчики с икрой, — без промедления, будто наизусть, произнёс официант.

— Бифштекс с яйцом! — отреагировал Степан. — Это же котлета с яичницей?

— Я — грибной суп и блинчики, — сказала Таня.

— Я тогда форель, — заключила Настя.

— Салат из кальмаров. А мясо, стейк, цельным куском есть? — уточнил я.

Официант лишь молча кивнул, ничего не записывая, что вызывало во мне уважение. Либо у него исключительная память, либо это отработанный приём, а потом всё записывается за кулисами. В любом случае, работать человек умел.

— Можно и стейк, — уже несколько удивленно сказал официант, не сразу отреагировав на мой вопрос.

И был тут существенный подвох. Дело в том, что только в самых-самых советских ресторанах могли подать цельный кусок мяса. Воруют. Вот бефстроганов — это да, тут на обрезках можно. А стейк или медальоны — редкость.

— Все будет, ожидайте! Тарталетки, бутерброды с икрой? — уточнял официант.

— Несите! — принял я решение за всех. — И шампанского!

— Но мы же только на «Буратино»? — спросили девчонки.

— Можно! Сегодня давайте себе позволим немного. Ну кроме Степана, — вспомнил я, что мужик в завязке. — У тебя же режим спортивный?

— Да. Режим. А еще мне кажется, вечер будет особенным, — заметил Степан, уже отходя от начального стресса.

Это он так неловко решил намекнуть на комплимент Насте, с которой глаз не сводил.

— Особенный, потому что ты со мной,— шепнула ему Настя и посмотрела на него взглядом, от которого, как мне показалось, у Степана задрожали колени.

— Как пацан какой, епрст, — пробормотал он, стараясь сохранить достоинство.

Мы все рассмеялись. Из колонок на стенах лилась тихая музыка — лёгкий джаз, я не успел разглядеть: то ли это пластинка, то ли играют где-то в глубине зала. Но то, что работает еще и ВИА, точно. Без него и праздник скомканный. Но зал был большой и чтобы танцевать нам нужно было пройтись.

Блюда стали приносить быстро, одно за другим. Официант не просто ставил тарелки на стол — он буквально представлял каждое блюдо, как шедевр, с лёгким поклоном.

— Вот грибной суп-пюре, приготовленный по классическому ленинградскому рецепту. Прошу, — сказал он Тане и пододвинул тарелку так, словно вручал драгоценность.

— Кстати, — сказала Таня. — Папа сказал, что тебя хотят пригласить на одну передачу. Типа молодого специалиста, активного комсомольца. Это правда?

— Поговорим об этом позже. Интересно только откуда папе это известно, — улыбнулся я. — Сейчас мы здесь, и этот вечер — только для нас.

Да, пришло приглашение сняться на телевидении. О нашем опыте в общежитии решили снять документалку. Нет, не только про нас. Это будет документальный цикл про всю систему профессионально-технического образования. Но отдельным блоком будут идти мои инициативы и наши зарядки в общежитии.

— Ты прав, отдыхаем, — согласилась Таня. — Иногда нужно просто жить моментом.

Настя кивнула, ловко управляя ножом и вилкой, а Степан уже почти доел свой бифштекс.

— За нас! Пусть у все все сложится! — сказал я и верил в то, что говорил.

— А у нас ведь и фотоаппарата нет, — вдруг сказала Таня. — Такой вечер, а запомнить только в голове…

Таня посмотрела на меня и сказала:

— А ведь когда-нибудь мы всё это будем вспоминать. И кто знает, останемся ли мы такими же?

— Я надеюсь, что нет, — ответил я. — Надеюсь, что будем лучше.

Настя посмотрела на меня внимательно, словно пытаясь понять, шучу ли я или говорю всерьёз.

— Мы точно будем другими. Но главное, чтобы вместе, — наконец сказала она.

Мы ели, пили, шутили и молчали, как это бывает у людей, которым хорошо друг с другом. За окнами вечер медленно переходил в ночь, заиграли огоньки на улицах. Ленинград сиял, как праздничная витрина, и казалось, что весь город знает: сегодня что-то особенное.

— Танцуют здесь? — спросила Таня, когда разлилась медленная композиция.

— Намек понял! — сказал я, встал, протянул руку Тане. — Мадмуазель, будьте добры, не откажите. Желаю вас… Ангажировать. Ну и то, о чем вы подумали, тоже желаю.

Сначала Таня немного смущалась, не думаю, что девушка завсегдатай таких заведений. Да и сама призналась, что в первый раз в ресторане. Но, почувствовав, что я веду уверенно, расслабилась. Мы двигались в такт музыке. Я чувствовал аромат её духов, едва уловимый, тёплый, словно вкрадчивое напоминание о близости. Близости я как раз очень хотел. Дурманила Таня своим видом, поведением.

— Ты хорошо танцуешь, — прошептала Таня.

— В моей прошлой жизни мне приходилось часто бывать на балах, — пошутил я.

Она посмотрела на меня с полуулыбкой, как будто не до конца поняв, шутка это или нет. И, может быть, уже тогда начинала догадываться, что во мне есть нечто странное. Но — не задавала лишних вопросов.

Когда музыка стихла, мы остановились, и Таня задержала мою руку чуть дольше, чем было нужно. А потом, как будто спохватившись, сказала:

— Пойдём, а то Настя с Степаном скучают.

Это, наверное, все же что-то метафизическое, когда двое молодых людей, которые уже спят друг с другом, могут так чувственно стоять. Я не настолько был впечатлен, наверное, Таниных эмоций нам хватало на двоих.

— Это девушкам от вон того столика, — сказал официант и показал на столик, за котором сидели дети гор.

— Твою же мать! Ну так и знал, что без драки сегодня не обойдется, — рассмеялся я. — Пойду поговорю!

Вот и хочется отойти от стереотипов. Но не получается. Есть ресторан, есть красивые девушки, есть кавказцы, сидящие недалеко и сорящие деньгами. Наверняка, грузины.

— Я с тобой! — спохватился Степан.

— Только молчи! — сказал я. — Дай я сперва попробую уладить недопонимание дипломатией.

Горячие ребята заволновались, подобрались когда мы к ним приближались. Их было четверо, наверняка, считали, что теперь все можно, что выдюжат против нас двоих. И ведь не указ им, что место такое элитарное. Наверняка, приезжие. Но я не собирался драться, я хотел цивилизованно попросить ребят не заниматься пустым делом. Наивно? Может быть, но попытаться же нужно.

— Э! Что надо? — уже на подступах нас встречали возгласы вероятного противника.

Уже по тону можно было догадаться, что дело пахнет дракой. Но нельзя терпеть, чтобы моей девушке кто-то дарил шампанское с обязательным последующим спросом с девчонок, что раз они пили подарок, то должны и одарить. Это извечная борьба за женщин. И горе тем, кто станет даже не на моем пути, а вот когда у Степана только начался завязываться роман. Злой он. А мне нужно привязывать к себе этого бойца. Кровью мы уже повязаны, если наши девушки еще подружатся… Все, единомышленник, тот, кто и спину прикроет.

— Чубайсов! Ты ли это? — прозвучал еще один оклик в стороне, из-за столика с декоративной пальмой заставил меня остановиться.

— Эдик? Матвей? — я посмотрел в ту сторону, откуда был крик и увидел большую компанию, в основе которой были те ребята, с которыми я отдыхал, ну и работал, на даче.

— Ты чего не позвонил, что будешь в Астории? — упрекнул меня Эдуард Мальцев.

И, вот честно, лучше бы я подрался с кавказцами, чем увидел Лиду, которая высунула свое симпатичное личико из-за декоративной пальмы. Я уже и забыть ее хотел, да и забывал. А тут… Таня… Лида… Нет, все зло от баб. Вместо того, чтобы заниматься своими делами и думать только о целях, еще и эту Санта-Барбару разруливать.

— А что тут? — прорычал Матвей, выглядящий самым внушительным и среди нас и среди ребят с Кавказа. — Проблемы, Толя?

После этих слов из-за стола Эдика поднялись еще три парня, среди которых был и Сашко. Этому стоило бы посидеть. Не боец. Но в этом времени так не принято, отсиживаться. Это позор, если не встрянешь в драку, когда твои друзья дерутся, даже если и будут последствия. Но я не хотел довести дело до такого развития событий.

— Ребят, мы вам должны за подгон с шампанским? — спросил я у горцев.

— Не вам, а девушка вашим был! — сказал один из них, но старший в их компании посмотрел на говоруна и тот поник.

Вот что мне нравится в этих ребятах, что у них всегда есть субординация и подчинение старшим.

— А девушки что-то должны? — с напором спросил я, бывший готовым уже и размяться.

— Отдыхайте! Никто ничего не должен! А девушки ваши красавицы, смотрите, чтобы не украли! — сказал самый старший среди горцев.

Вот и хорошо, что ничего не случилось. Драться и заканчивать только начавшийся вечер в отделении милиции не хотелось. Но я Таню даже в туалет буду теперь сопровождать. Про угрозу украсть девушку, пусть и в шутливой форме, но прозвучавшую от кавказца, нужно помнить. Как там у классика Гайдая в «Кавказской пленнице»? Барбарбия киргуду!

— Объединим столики? У меня здесь все схвачено, договорюсь! — бахвалился Эдик, когда мы отошли чуть в сторону.

— Давай чуть позже. Мы хотели бы побыть немного со своими дамами.

— Танька здесь? Или ты еще с кем? — заговорщицки спрашивал Эдик. — И это… Мне Лидка призналась, что вы это… я же друг ее теперь. Ну ты понимаешь… От дружбы до большего расстояние небольшое.

— Рад за вас, не трепись ни с кем, — сказал я и сменил тему разговора. — Отойдем!

Я взял Эдика за рукав его модного пиджака и отвел в сторону.

— А, старик, ты слышал, что Илью убили? Жуть. Он был лучшим фарцовщиком, — Эдик был явно во хмели и не настроен на серьезный разговор.

Но поговорить нужно было, что я и сделал, когда мы отошли и присели на край небольшого фонтана, я завел разговор о собрании «экономического кружка».

— Я собирался тебе на днях звонить. Собрание я намечаю на следующее воскресенье. Можно провести у меня в общежитии в актовом зале, — сказал я.

— Вот и еще одна польза твоего общежития. Женщин водить можно, там, наверное и студентки твои нечего такие…

— Ты меня слышишь, Мальцев? Чтобы все организовал. У меня уже почти готова программа, которую я буду предлагать, — сказал я, даже немного встряхнув парня.

— Да понял я. Все, давай гулять!

И я был с ним согласен. Забывшись обо всем, мы отдыхали. Мы молоды, мы хотели этого. Вот только то и дело, но наступала тревожность. К чему бы это?

Глава 4

Я сидел в своем кабинете и в очередной раз пролистывал ту программу, которую собирался предложить на собрании членов кружка уже буквально послезавтра. Не могу сказать о себе, что я — истина в последней инстанции, но то, что хотел предложить, казалось мне более чем правильным и своевременным.

Если уж признаться откровенно, то современная экономическая, да и социальная система Советского Союза явно устарела и во многом держится на пропаганде, часто — на неплохой работе с молодёжью и самими гражданами, но всё это требует доработки. Но слишком много пробуксовок, которые видны мне, человеку, знающему, чем все закончится. А вот обыватель все еще пребывает в неведении.

Нужна частная инициатива, полностью подконтрольная государству. Ни в коем случае нельзя допустить такой приватизации, при которой крупные фабрики, заводы и целые отрасли уходят из-под контроля государства. Да и вообще, я не собираюсь потакать частникам даже в своих программах.

До сих пор не могу понять, зачем Хрущёв уничтожил артели, которые работали в рамках сталинской системы экономики и, порой, были настоящей палочкой-выручалочкой, в том числе для решения социальных проблем. И была жестокая система налогообложения, карающая длань государства за экономические нарушения. И это работало.

— Чем занимаешься? — в мой кабинет истории и социально-экономических дисциплин вошла Настя.

— Да вот, думаю над новыми инициативами, — сказал я, закрывая тетрадь.

— Все вокруг ещё не отошли от твоих прежних инициатив, — сказала Настя и громко, заливисто рассмеялась. — Первый секретарь рвет и мечет. Давно хотела увидеть его таким… беспомощным.

Она была в курсе, насколько прогневался наш Первый секретарь райкома комсомола товарищ Трошкин. У него не получилось надавить на меня, так что он пробовал сделать это через Настю. Вот только главная комсомолка училища… Впрочем, а кто она теперь? После того, как я был обласкан советской прессой? Может я уже главный комсомолец? Так вот, Настя менялась на глазах. Она превращалась из серой мышки во вполне себе компанейскую, между тем, деловую девушку и комсомолку.

— Ты хотела поговорить со мной о Степане? — спросил я.

— Мне не с кем об этом поговорить. Все подруги, с которыми я ещё общаюсь после университета, уже замужем либо готовятся выйти замуж, — опустив глаза, смущённо сказала Настёна.

— И поэтому ты решила найти подружку во мне? — усмехнулся я. — Нет, ты ничего не подумай. Я вижу в тебе друга. Правда, разделяю все же понятия «друг» и «подружка». Так что ты мне именно что друг.

— Ты не хочешь об этом говорить? — как будто обидевшись, спросила Настя.

— Да нет же. Только в делах любви советчиков быть не может. Тут либо сам шишку на лбу набьешь, либо потом обвинишь в неудачах того, кто давал советы. Но моё мнение такое: Степан — мужчина достойный. А ваша разница в возрасте — это не помеха, — сказал я, улыбнувшись. — Ты не замечаешь, что ты как тот цветочек расцвела? Когда ты была с Жекой, вела себя как серая мышь. Теперь ты бабочка.

— Скажешь тоже… — смутилась Настя.

— Ну такая… моль, — пошутил я, получив удар кулачком в плечо.

— Таракан! — решила вернуть мне.

Как часто мы оглядываемся на то, как будем восприняты в обществе! «Так не делай», «Ты должен»… Общественное мнение важно. Но, на мой взгляд, ещё важнее то, чего именно хочешь ты. А это понять очень сложно.

Но во всем нужна мера. Нельзя самореализоваться не оглядываясь, считая, что все вокруг тебе должны, ну а ты никому. К примеру, я против различных субкультур, в основе которых лежит разрушение общества. Впрочем, обвинять огульно рокеров и прочих хиппи я бы не стал. Это государство не досмотрело, перестало быть актуальным, не распознало и не дало молодым людям того, к чему они могли бы стремиться и ради чего жить.

Если бы не ложь, то сказка стала бы былью, а не пылью. Лгут в Советском Союзе, выходят избранные за рамки системы. Так может систему немного расширить? Какие нахрен «Березки»? Такие магазины должны быть и для простых граждан, пусть там и будет несколько дороже. И так во многом.

— А ты любишь Таню? — неожиданно спросила Настя.

— А ты решила поухлёстывать за мной? — отшутился я.

— Нет. Мне бы со Стёпой ещё разобраться. Но та девушка в ресторане… Лида. Она так смотрела на тебя. А еще она в туалете плакала…

Смотрела… А потом Татьяна устроила мне, вернее, попыталась устроить разборки по этому поводу. Я даже в какой-то момент подумал, что было бы неплохо избавиться и от Тани, и от всех прочих переживаний, связанных с дамочками.

Много эмоциональных сил они требуют. Так что где-то я даже доволен тем, что Таня уже через три дня после своего последнего экзамена отправляется с родителями в Гурзуф на полтора месяца. Пусть отдохнёт. А если найдёт там кого-нибудь, думаю, что я даже и плакать не буду. Да я вообще не буду плакать.

— Я должна тебе сказать, что у меня есть комсомольское задание. Мне поручили присматривать за тобой внимательно и докладывать обо всём, что ты делаешь, как ты дышишь…

— Как хожу в туалет, — продолжил я за Настю.

— Даже это. Товарищ Трошкин вне себя от горя. Будь осторожен. Он явно попробует сделать тебе какую-то пакость. Он нехороший человек. Я даже побаивалась его, пока не стала общаться со Степаном, — призналась комсомолка, вновь потупив глаза.

Наверняка, что-то произошло между Трошкиным и Настей. Не удивлюсь, если на каком-нибудь корпоративе комсомола этот товарищ чего-то добился от нашей комсомолки. Ну да ладно, я не полиция нравов.

— Анатолий Аркадьевич, достаточно вам говорить о комсомольских делах… Если вы о них разговариваете, — в кабинет, чуть ли не с ноги, вошла Марьям Ашотовна и явно язвила. — Через пять минут в кабинете директора.

Сказав это, завуч развернулась, хмыкнула, намекая, что явно не комсомольскими делами мы здесь с Настей занимаемся, и направилась к выходу.

— Пятнадцать минут, — сказал я ей вслед.

Послышалось ещё одно хмыканье, но женщина ушла. Ведёт себя, как будто мы с ней переспали, а теперь она меня застукала с молодой девицей. Хотя тут ревность ещё и заплетается, не обязательно межполового свойства. Завуч явно считала себя своего рода локомотивом училища. А тут я и завертелось…

Естественно, в училище зачитывали газеты до дыр, где было написано, какая наша бурса — самая бурса из всех. Может, я и понял бы Марьям Ашотовну, которая с момента основания училища, с 1959 года, работает здесь. И, надо признать, работает неплохо. Важно, что вовсе работает, в отличие от многих. А тут появляюсь я…

— Знойная женщина Кавказа! — прокомментировал я поведение завуча, когда Ашотовна вышла.

— А она, как и многие, считает, что ты используешь училище в своих целях. Что ещё до нового учебного года можешь уйти от нас, — озвучила мне училищные сплетни Настя.

Я не стал это комментировать, потому что, по сути, так оно и было. Между тем, если нужно идти к директору, то не стоит лишний раз его раздражать, ну или дразнить завуча и дёргать её за ярко-красное платье, служащее как маяк для кораблей. Только наоборот. Оно давно видно издалека, но работники училища не идут на этот свет, а стараются держаться подальше. Марьям Ашотовна каждого второго встречного в училище, кто праздно шатается, обязательно найдёт, чем загрузить.

— Михаил Семёнович, вызывали? — спросил я, заходя в кабинет директора.

Там уже были оба завуча: по учебно-воспитательной работе и по производству.

— Вот появился ты на мою голову! Звонили из Ленфильма…

Я знал, о чём говорил директор. Всё-таки про наше ПТУ решили снять документальное кино. Вернее сказать, насколько я был осведомлён, репортаж в большом документальном фильме про систему профессионально-технического образования в Ленинграде.

— Я не понимаю вашего беспокойства, — искренне развёл я руками в недоумении. — Михаил Семёнович, но под это же можно выбивать дополнительное финансирование, премии. Когда выйдет фильм, это не пройдёт мимо нас. В чём беспокойство?

— А ты… Вы видели, какие пошарпанные стены у нас прямо у входа в училище? А что кусты не пострижены? Штукатурка отлетела, опалубка требует ремонта… — почти кричал директор.

Я задумался, внутренне усмехаясь. Права народная мудрость: мужик не перекрестится, пока гром не грянет.

— Стоит ли говорить о том, что всё это нужно было делать раньше, из года в год? — решительно сказал я. Ашотовна тут же надела очки, будто стараясь рассмотреть меня, такого наглеца, в подробностях.

— Не вам, молодой человек, упрекать. Месяца не проработали! — высказалась завуч.

— Но я знаю, как всё исправить, — не обращая внимания на едкие слова Ашотовны, сказал я.

Моя идея была простой, но деятельной. Учебный год, считай, закончился. В учебных классах занятия не проводятся, осталось только производственное обучение, которое проходит в мастерских, где вполне достаточно навести идеальный порядок, может быть, немного подкрасить батареи.

Так что телевизионщики могут прийти в училище, когда в нем идёт бурная деятельность по ремонту зданий и сооружений. Ведь достаточно даже показать, что ремонт уже идёт, чтобы пошарпанные стены вдруг стали выгодным сюжетом. Мол, учащиеся, ведомые комсомолом, решили помочь с ремонтом и вот красят стены, штукатурят фасады. И время подходящее — лето, пора, когда нужно делать ремонт в учебных заведениях.

А вообще, Ашотовна ведь права. Ещё не проработав и полгода в ПТУ, мне становится здесь тесновато. Да и собирался я использовать училище именно для таких моментов, как старт своей карьеры. Оставалось только провернуть ещё с пяток инициатив, чтобы прочно утвердиться как один из героев сюжетных статей в ленинградских газетах. А, чем чёрт не шутит, вдруг и в союзных изданиях напечатают!

Ну, а деньги на то, чтобы ремонт начать уже сегодня, были. Отец Тани отремонтировал автомобиль училища бесплатно… Хотя, скорее всего, за чей-то другой счёт. Но смету он предоставил, которую почти моментально оплатил Комитет по образованию. Интересно, если бы наше училище не фигурировало на страницах газет, оперативность по оплате ремонта машины была бы такой же?

— Марьям Ашотовна, вы уже утвердили штатное расписание работы кружков? — сменил я тему разговора, когда описал решение возникшей проблемы.

И да, поговорка про то, что инициатива наказывает инициатора, сработала и в этот раз. Мне было поручено заняться закупками строительных материалов и краски. Наверное, директор посчитал, что раз у меня получилось провернуть сделку с ремонтом автомобиля, то я быстро смогу найти в нужном количестве и краску, и цемент, и штукатурку — всё, что нужно для ремонта. Задачка нетривиальная.

— Утвердила. Сейчас нам в Комитете по образованию утверждают всё, что мы не принесём. Складывается ощущение, что они наблюдают за нами, как за бегуном, надеясь на то, что он поскользнётся и сойдёт с дистанции, — очень ёмко и образно обрисовала ситуацию завуч.

На самом деле, мне нужно как-то попробовать с ней найти точки соприкосновения, как бы это пошло ни звучало в отношении знойной кавказской женщины, которая на каждого мужика смотрит каким-то странным взглядом, а порой и прикусывает губу. Ашотовна — наиболее эффективный работник во всём училище. Всё же нужно с ней откровенно поговорить, прийти даже с цветочком и конфетами. Не стоит плодить проблемы на пустом месте, даже если они не особо мешают достижению моих целей.

— Эдик, здравствуй! — выйдя из кабинета директора, я сразу набрал Эдуарда Мальцева. — Помощь твоя нужна.

А кому мне ещё звонить, чтобы быстро решить вопрос со строительными материалами и краской? У Эдика родители работают в снабжении, да и он сам, как я понял, уже со многими в этой сфере знаком — может сделать немало.

Конечно, мне не доставляло особого удовольствия решать проблемы через блат. Но, если иначе нельзя, то приходится подстраиваться под систему, чтобы потом возвыситься и уже самому на эту систему влиять.

— Диктуй список! — выслушав мою просьбу, коротко бросил Эдуард деловым тоном.

— Через полчаса будешь у телефона? — спросил я, прикидывая, сколько и чего нужно, но решив всё же уточнить у заведующего производственным обучением.

— Буду! Я как раз собирался к тебе приехать, чтобы обсудить собрание кружка. Надо решить, где после него будем отдыхать, — сказал Эдуард.

Вот в этом и заключалась прелесть и привлекательность экономического кружка. Молодые люди собираются, умным и деловым видом рассуждают о будущем страны, об экономике. При этом, я уверен, никто из них даже не думает, что нужно разваливать Советский Союз.

А потом все дружно идут в ресторан или кафе, пьют, гуляют, весьма возможно, что за чужой счёт. По крайней мере, это собрание я решил провести за свой счёт, точнее, за счёт ликвидированного фарцовщика Ильи. Ну чем не прелесть⁈ Да любой студент в такое сообщество будет счастлив влиться. Более того, если от комсомольских заданий студент будет всячески отлынивать, то у нас в кружке, уверен, кому угодно дай поручение — оно будет выполнено с рвением, смекалкой и упорством.

Что уж говорить, комсомол и сам недалеко ушёл от таких методов. Я уже знаю, что комсомольцы зачастую организовывают то, что в будущем будут называть «корпоративами». А что там происходит, объяснять не нужно. Вот это также притягивает к комсомолу. И опять же, элитарность. Попасть на такое могут только единицы, особо приближённые к районным комитетам.

Через час я уже описывал директору под его вытращенные глаза ситуацию.

— Сколько краски?

— Ну, в общей сложности получается около семисот банок разной, — сказал я.

— А где я деньги на это возьму?

— А вот за этим я к вам и пришёл. Позвоните в Комитет по образованию, спросите, оплатят ли они нам ремонт. А то, что мы уже возьмём краску за свои деньги, потом будем возвращать из госфинансирования, — говорил я так, словно всё это было предельно просто и обыденно.

— Хорошо, я позвоню в Комитет… Это немалые деньги. Они нам только что выделили на ремонт машины…

Я уже разговаривал с завхозом училища и понял некоторую специфику снабжения нашего учебного заведения. Нормальный мужик, Иван Анатольевич, правда, любитель выпить. Или даже профессионал. Трижды с ним беседовал, и трижды от него тянуло таким «амбре», что казалось, будто он стакан водки залпом махнул. Я даже подумывал, не заменить ли его. Но потом понял, несмотря на алкоголизм, он работает. А с кадрами в системе образования действительно беда.

Так вот, в течение учебного года денег училищу практически не выделяют. Разве что крохи — на резинки для трусов. Но приходит декабрь, и начинается аврал. Переводить деньги на следующий год, похоже, нельзя, поэтому Комитет требует срочного освоения немалых сумм.

По словам Ивана Анатольевича, он имеет договорённости с магазинами, которые ещё за два-три месяца до поступления денег откладывают нужный товар, чтобы потом училище могло закупить парты, мебель, ту же краску. Освоить бюджет в один декабрьский месяц, да ещё в условиях дефицита и отсутствия компьютеризации — задача не из лёгких. Но деньги в Комитете по образованию обязательно будут. Просто они их придерживают, а потом распределяют.

Учитывая, что восемьдесят процентов всей работы по закупке стройматериалов я уже сделал — нашёл всё по телефону, я отправился на тренировку.

— Ну что, разомнёмся и начнём? — залихватски сказал я, встав напротив Степана.

Был я в красных шортах, в майке на размер меньше, в облипку. Отчего-то, даже немного смущался в присутствии Насти, которая в обед решила посмотреть, как мы будем друг другу вмаз… эээ… соревноваться. Надеюсь, на этот раз не будет, как в прошлый, когда почти в одну калитку я отхватывал.

Хочется и Степана повалять. Только в серьёзной тренировке, в спаррингах я понял, что моя реакция не всегда поспевает за мыслями и решениями. Головой вижу картинку боя, даже предугадываю следующий удар соперника, но не всегда успеваю среагировать. А Степан быстрый. Однако, у меня есть понимание военно-прикладного рукопашного боя. Да и Степан — не противник, а партнёр, с которым можно и нужно отрабатывать приёмы.

— Спасибо, Настя, — не поблагодарить было бы невежливо девушку, наблюдавшую за всей полуторачасовой тренировкой.

Если бы Настя только знала, за что именно я благодарю… Степан столько раз отвлекался на неё, что мне удалось провести несколько задумок и пару раз с явным преимуществом одолеть соперника.

Обмывшись под краном в туалете, насколько это было возможно, я вновь направился в кабинет. Пора было поработать с бумагами и тезисами для выступления на собрании экономического кружка.

— Анатолий Аркадьевич Чубайсов? — возле моего кабинета стоял парень в форме лейтенанта милиции.

— Он самый, — собравшись внутренне, ответил я. — Чем обязан?

— Я следователь Матюшенко. У меня есть к вам несколько вопросов по поводу вашего хорошего знакомого — Ильи Шатыро, — сказал милиционер, оценивающе оглядывая меня.

Приплыли? Или ещё побарахтаемся? Как они на меня вышли?.. Витёк?.. Он? Не дай Бог, нашли какие-нибудь записи Ильи…

Глава 5

— А что вы делали в ту ночь убийства? — вновь неожиданно спросил меня лейтенант.

Я в это время разливал чай. А следователь ждал момента, чтобы смутить. Уже пора бы понять, что на меня такие ухищрения не действуют.

— Знать бы, в какую именно ночь, — задумчиво сказал я, внутренне усмехаясь.

— Я уточню, — с некоторым раздражением сказал лейтенант.

Молодому милиционеру не получалось вывести меня на провокацию, вызвать хоть какое-то замешательство. Он пытался. И пристально смотрел на меня, несколько даже угрожающе, посматривая в какие-то свои записи, будто там уже имеются доказательства моей причастности к самым страшным преступлениям. Работал на психологию. Я должен был растеряться, показать своё волнение, в моих словах должны были появиться нотки сомнений. Но ничего этого не произошло.

— У меня есть показания, свидетельствующие о том, что у вас мог быть мотив к убийству, — примерно после получасового допроса следователь Матюшенко стал раскрываться. — Вы могли убить, чтобы не платить по выставленным вам счетам. А еще фарцовщик мог не отпускать вас, шантажировать.

— Я не отрицал того, что должен Илье деньги. Я не знаю, сколько он напридумывал моих долгов. Но по факту я ему должен не больше ста пятидесяти рублей. То, на что вы намекаете, не лишено смысла, но лишь только с вашей точки зрения, — спокойно говорил я, периодически отпивая из стакана чай.

— Это не моя точка зрения, а точка зрения следствия. И оно на особом контроле, — возразил мне следователь.

— Товарищ лейтенант, разве решал бы я свои проблемы таким образом, даже если бы они были? Да и моё алиби… Ладно бы дома спал, один. Так и не было бы возможности доказать свою непричастность. А тут общежитие, вахта… — всё также невозмутимо говорил я.

— А как вы относитесь к таким, как Илья? Таким, как вы сам… были? Ведь брали же у фарцовщика вещи на продажу? — лукаво интересовался следователь.

— Брал, как и, наверное, несколько десятков других людей. То, чем занимался Илья, было всем известно. Милиция бездействовала, порождая чувство вседозволенности. Отсутствие наказания ведёт к рецидиву, — уходил я в пространственные рассуждения. — Но я, в отличие от других, отказался от этого дела.

— Илья остался недовольным, и у вас вышел конфликт, — победоносно произнёс Матюшенко.

Я рассмеялся.

— Простите, товарищ следователь, но вы, видимо, не понимаете всех тех масштабов деятельности Ильи. Он ещё как-то почувствовал бы, если бы сразу человек десять реализаторов отказались с ним работать. Мои же дела были слишком мелкими, — отвечал я.

Наступила пауза. Лейтенант позволил себе всё же попить чаю, прикусить предложенным печеньем. Он явно растерялся. Так бывает со следователями, если они рассчитывают на одну реакцию допрашиваемого, но получают совершенно иную.

— Вы слишком уверенно себя ведёте, — после продолжительной паузы сказал Матюшенко. — Если не все, то почти все, люди, когда их только начинаешь допрашивать, теряются и нервничают. Это не всегда указывает на то, что они в чём-то виноваты. Но это нормальная реакция на следователя. Мало ли, может, я буду шить дело, обвинять безвинного.

А правильно заметил лейтенант. Я вёл себя и говорил так, будто на голову выше Матюшенков в любых его суждениях и выводах. Рассчитываю, что так оно и есть. Если бы у лейтенанта было хоть что-то весомое против меня, помимо каких-то вероятных спорных записей Ильи и показаний Витька, то он бы со мной разговаривал не в моей комнате в общежитии, а в своём кабинете.

— Если хотите начистоту, то я могу объяснить свою уверенность, почему я не волнуюсь за себя. Во-первых, я не только не убивал Илью, я уже достаточно давно у него и для себя ничего не покупаю. У меня в достаточной степени влиятельный отец, но ещё более влиятельные друзья и знакомые. Есть к кому обратиться, если начнётся милицейский беспредел. Более того, мне абсолютно не жалко Илью, потому что считаю его скотиной, — говорил я, будто признавался в сокровенном.

Следователь подумал, прожевал очередную, уже четвёртую печеньку, вынужденно, но согласился с моими словами.

— Товарищ лейтенант, вы же голодный. Давайте пообедаем. Ну или уже поужинаем, — добродушно сказал я.

— Я на службе, — без особой уверенности в голосе отвечал Матюшенко.

— Так я выпивать и не предлагаю, — улыбнулся я. — Так что давайте, наверняка, вы с самого утра почти ничего не ели.

Матюшенко выходил из общежития с полным животом и с полной уверенностью, что Чубайсов не может быть причастен к убийству Ильи. Молодому следователю, который рвал когти, чтобы доказать, что он профессионально пригоден, было несколько обидно, что расследование топчется на месте. Да, он знал, что раскрыть такие преступления, свидетельств которым крайне мало, очень сложно. Здесь нужно ещё что-то, что подтолкнуло бы к разгадке.

Матюшенко ловил себя на мысли, что несмотря на мотивацию, в стремлении доказать комитету госбезопасности и своему начальству, что он отличный следователь, информации для раскрытия преступления у молодого следователя было мало. Узнав про деятельность фарцовщика Ильи Шатыро, молодой парень то и дело ловил себя на мысли, что был бы сам не прочь задавить эту гниду. Да, он давил в себе эти низменные чувства, но они то и дело возникали.

— Что вы скажете про своего нового жильца Анатолия Чубайсова? — не ожидая ничего убедительного услышать, всё же спросил у вахтёрши лейтенант на выходе.

— Больше было бы таких парней, как он, так и в стране был бы порядок, — выпалила Никитична и, осознав, что сказала, прикрыла рот рукой. — Вы не подумайте, товарищ милиционер, я люблю свою страну. Но хватает всё-таки и у нас проблем. А Чубайсов он же в общежитии такой порядок навел, что не работа сейчас у нас, а сплошной отдых.

Матюшенко внутренне улыбнулся. Ему ли не знать о тех проблемах, которые существуют в его любимой родине. Да, он достаточно далёк от того понимания, куда катится советская экономика. Но он видит, как работает милиция. К слову, не всегда честно. А какие байки ходят о том, как именно живёт министр внутренних дел Щёлоков! Там и «Мерседес», там и антиквариат, там и бриллианты…

Как бороться с преступностью, если у главного милиционера страны имеется то, что он сравниться может только с найденным у легендарного фарцовщиков Рокотова, у которого десять лет тому назад нашли миллионы долларов.

Вместе с тем, лейтенант заметил, что решётка на окнах в комнате Чубайсова выглядела шатко. При особом желании её можно было подломить, отставить в сторону и вылезти в окно. Но сам образ Чубайсова, который нарисовался в голове лейтенанта, нисколько не вязался с тем, что он может хладнокровно убить сразу троих матёрых преступников. Чтобы это сделать, человек должен обладать особыми качествами, и не только физическими.

То, что Матюшенко удалось заранее узнать о Чубайсове, говорило, что он пронырливый, хитрый и лживый человек. Но то, что следователь сам увидел в Чубайсове, этот образ сильно ломало. Неизменным оставалось то, что Чубайсов — тот человек, который, если бы и решал свои проблемы, то, скорее, привлекал бы всевозможные знакомства и деньги. Марать руки даже об Илью, последнего паразита на теле общества, Чубайсов не стал бы.

— Я от вас позвоню, — не спросил, а предупредил лейтенант.

Он подошёл к телефону, который стоял у рабочего места вахтёра, быстро по памяти набрал номер. Жестом показал вахтёрше, чтобы она удалилась. Дождался, а после и проверил, чтобы никого рядом не было.

— Товарищ капитан, проводил следственное мероприятие, прорабатывал версию причастности Анатолия Аркадьевича Чубайсова, — отчитывался перед начальником следственной группы лейтенант.

— Повиси на трубке, лейтенант, — жёстко сказал сотрудник комитета.

На другом конце провода капитан раскрыл свой блокнот, начал листать его до буквы «Э». «Экономический кружок» — именно такую запись в своём ежедневнике и искал комитетчик.

— Больше к Чубайсову чтобы и близко не подходил. Он у нас разрабатывается по другому делу! — жёстко говорил, будто припечатывал, капитан.

— Так точно! — борясь с внутренним конфликтом, сказал Матюшенко.

Лейтенант направлялся к станции метро, внутри у него кипело негодование. Он считал, что КГБ — единственная структура, которая честно и профессионально стоит на страже Отечества. Но, когда он вошёл в состав следственной группы по делу убийства фарцовщика Ильи, то всё больше стал разочаровываться в своих убеждениях. Того не трогай, к этому не подходи… Причём все, кого запрещали трогать или к кому запрещали подходить, все дети родителей, которые очень хорошо устроились в этой жизни.

Если сперва Матюшенко казалось, что это вполне нормально, что, может быть, КГБ или ОБХСС разрабатывают кого-то из родителей тех, кто был в списках убитого фарцовщика, то теперь он стал улавливать систему.

Фарцовщику Илье Шатыро не просто позволяли работать, его даже охранял КГБ. И уже были намёки на то, что дело будет в скором времени закрываться. И вполне убедительно была построена картина убийства. Всё выглядело так, будто Илья поссорился со своими подельниками, и они друг друга убили. Это точно было не так. Но, видимо, кроме как самому лейтенанту, больше уже некому волноваться за честное следствие.

И вот на чём поймал себя лейтенант: он с удовольствием ещё пообщался бы с Чубайсовым. Та выдержка, те грамотные ответы, которые предоставлял ему этот молодой человек, настолько были убедительными, как будто Матюшенко общался со своим коллегой. А использование различных юридических терминов, разговор о рецидиве — всё это Чубайсов объяснял просто своим неплохим образованием. Мол, такие науки, как экономика и юриспруденция, если не родные сёстры, то двоюродные точно. Так что юрист не может в экономике разбираться лишь поверхностно, как и экономист должен знать законы. Матюшенко, конечно, ещё подумает, но, возможно, даже примет приглашение пообщаться в неформальной обстановке с этим человеком.

* * *

А лейтенант был хорош! Напористый, думающий. Но что для меня было наиболее интересным — он, будто наивный ребёнок, всё ещё верит в истинную правду и чистую, незамутненную справедливость.

Я и сам когда-то был таким. В прошлой жизни на заре своей профессиональной деятельности. И вспоминаю те свои мотивы, суждения с какой-то ностальгией. Ведь это прекрасно — думать, что в мире справедливость есть, нужно только её поискать. Что есть преступник, а есть тот, кто его ловит. И в таком мировоззрении первое — это обязательно чёрное, второе — обязательно белое. Но жизнь, она всегда серая, только с разными оттенками.

Однако стоит признать, что в ходе этого допроса мне пришлось несколько напрячься. Не прошёл мимо меня тот взгляд, который Матюшенко бросал на окно в комнате. Он явно рассматривал решётку и насколько та прикреплена.

— Всё, забыли об этом. Впереди много работы. Пора пробовать перевербовывать будущих реформаторов под себя, — вслух сказал я, направляясь на кухню к своему тайнику.

Выудив тетрадку из-за настенной плитки, я отправился готовиться к собранию. Стук в дверь прервал ещё не начавшуюся мою работу.

— Кого нелёгкая принесла? — спросил я, пряча тетрадку под тюфяк на кровати.

— Анатолий Аркадьевич, я хочу пригласить вас на ужин, — сказала Света, смущённо пряча свои глазки и не проходя в комнату, переминаясь с ноги на ногу у порога.

— Спасибо, Света, но я поел, — ответил я.

Осмотрел девушку. Внешний вид женщины всегда говорит о том, что она хочет или чего ожидает. Что может ожидать уже сформировавшаяся девушка, весьма активная, развязная, которая уже имела интимные отношения, по крайней мере, об этом знает всё общежитие? Если эта девушка ещё и одета в лёгкое, почти прозрачное платьице, без бюстгальтера и с расстёгнутыми пуговками декольте настолько, что было понятно — вторичные половые признаки у девчонки развиты…

— Зайди! — потребовал я, закрывая за Светой дверь.

Девчонка прошмыгнула в мою комнату, сразу же бросив взгляд на кровать. Я внутренне усмехнулся. Она уже решила, что сейчас будет привораживать меня своими телесами.

— Не хотел, чтобы кто-то слышал. Но скажу тебе только одно. Я не герой твоего романа. Согласись, если ты будешь пытаться меня соблазнить, а я буду всё в более грубых формах тебе отказывать, то могут пойти слухи, тебя могут высмеивать. А я желаю тебе только добра, — говорил я, а Света начала застёгивать все пуговицы, пряча то, что только что хотела подарить мне.

— Но я бы никому ничего не сказала. Я ведь и вправду вас люблю, — начиная посапывать, предвещая слёзы, сказала девушка.

— Ты не меня любишь. Ты любишь тот образ: сильный молодой учитель, которого уважают все вокруг, о котором шепчутся девочки, который играет красивые песни на гитаре и может дать подзатыльник любому парню, который тебе раньше нравился. Это нормально, Света, ты просто ищешь сильного мужчину. Только я не ищу женщину, — я всё же чуть-чуть приобнял за плечи Светлану, от чего она вздрогнула. — Хочешь, считай меня старшим братом. Если кто-то обидит, придёшь ко мне, и я всех накажу. А ещё парня своего, с которым захочешь гулять, ко мне приведёшь, чтобы я его одобрил и дал пару напутственных слов, чтобы не обижал тебя.

Девушка, рослая, с размером груди не меньше третьего, побывавшая уже в объятиях мужчин, кивала на каждое моё слово. Наверное, всё же Свете не нужен отец её будущих детей. Ей сейчас нужна защита, скорее, её собственный папа, или тот, кто отыграет эту роль.

Мы все вспоминаем, как в Советском Союзе весело жилось молодёжи, детям. Так оно и было, им очень много чего светлого можно вспомнить по этому поводу. Между тем, у каждого есть своя история, когда он в детстве чуть не погиб.

Дети гуляли на улице в такие опасные игры, а родителям чаще всего было настолько это безразлично, что травмы сопровождали ребёнка с того момента, как он родился, и не покидали его до взрослой жизни. И, вспоминая свое советское детство, точнее, наши забавы, порой, задумываюсь, как мы дожили до разумного возраста? Но главное — не хватает родительского внимания.

И всё-таки я решил поработать завтра. Приход следователя, теперь вот эта вот сцена со Светой… А уже через часа два должна прийти Таня…

— Зови девчонок, сыграю вам пару песен на гитаре! — сказал я.

Света улыбнулась и задорно выбежала из моей комнаты. Стороннему наблюдателю такая реакция девочки, выбегающей от мужчины, могла бы навеять некоторые фантазии.

* * *

— Саша, я рад тебя видеть! — здоровался я с Травкиным.

— Как будто мы с тобой давно не виделись? — усмехнулся надежда советской журналистики.

— Проходи в актовый зал. Не стесняйся, можешь подходить к столам, — сказал я, указывая рукой в сторону актового зала общежития.

Народ собирался на заседание «Экономического кружка» А у меня складывалось такое ощущение, будто я какой-то граф или герцог, который даёт в своём поместье бал. Правда, получался какой-то неправильный бал, женщин среди приглашённых не было.

А, нет, была одна девушка. Вот же мой предшественник, рыжий извращенец, учудил! Он, оказывается, привлёк к экономическому ленинградскому кружку ещё и свою любовь — Лиду. Вот она и была единственной девушкой в нашем сугубо мужском обществе.

— А ты словно Коровьев, который встречает рядом с Маргаритой приглашённых на бал Сатаны, — блеснула своими познаниями творчества Михаила Булгакова Лида.

— А ты хочешь быть Маргаритой? Значит, тогда где твой Мастер, если я Коровьев? — всё же поддался я на провокацию и немного пофлиртовал с Лидой.

— Чего я хочу… Если бы ты хотел узнать мои желания, ты бы это сделал, — сказала девушка и проследовала в актовый зал.

* * *

Майор КГБ Руслан Иванович Уфимцев сидел в машине марки «Москвич» и лично наблюдал за тем, кто именно приближается к общежитию. Кого-то из молодых людей он знал, других видел в первый раз. Всё здание общежития было под наблюдением. Мало того, в актовом зале, в единственном месте, где могло бы собраться такое большое количество молодых ленинградцев, была установлена прослушка.

А в соседнем здании была оборудована комната, где записывались все разговоры, которые будут вестись на этом собрании. Туда майор отправится уже скоро. Нужно же самому слушать, что происходит. Слушать, и решать. Не взять ли всех этих сопляков, возомнивших, что могут что-то менять в стране? Сразу скопом, устроить большое политическое дело?

Глава 6

Майор Уфимцев, пусть и работал в управлении КГБ по Ленинградской области, но имел собственное задание, которое ему было доведено с самого верха, из Москвы. Он должен был контролировать любые неформальные собрания ленинградской молодёжи, фиксировать, что именно происходит на этих сборищах, о чём будут разговаривать, а после тайно докладывать в Москву.

— Связь с Москвой есть? — спросил майор.

Связь с Москвой была. В любой момент мог последовать приказ на арест тех, кто собрался в общежитии ПТУ №144. И майор Уфимцев знал всех, кто будет раскручивать это большое дело, возможно, самое громкое после знаменитых сталинских судов… Он даже понимал, что эти люди и сами не святоши.

— А это кто? — спросил Уфимцев у своего заместителя по отделу, когда увидел низкого, но явно старше всех остальных молодых людей, идущих в общежитие. — Может местный семейный? Но силуэт знакомый.

— А это наш гость из Москвы! Нас предупреждали, — сказал заместитель.

— Напомни, как его зовут?

— Некий Борис Абрамович Березовский…

* * *

Товарищи члены… В смысле члены кружка, сразу при входе в актовый зал накидывались на фуршетные столики, стоящие вдоль стены. Это уже был яркий показатель, зачем и почему молодёжь стремится попасть в кружок. Те, кто это всё задумал, прекрасно понимали, что молодёжь будет рваться получить доступ к потреблению. Самые низменные человеческие качества — набить требуху, утолить инстинкты.

— Анатолий Аркадьевич, а кто теперь будет поставлять фарцу? — спросил незнакомый мне парень.

Вопрос был не праздным. Я и вовсе не хотел никакую форцу поставлять. Однако, на первых порах мне всё-таки придётся что-то сделать и в этом направлении.

— Следующее собрание у нас не за горами, вот там всё и будет! — сказал я и похлопал парня по плечу.

Задумка, вообще, почему я провожу этот экономический кружок, который, казалось, является рассадником моих врагов, заключалась в том, что я хотел отделить зёрна от плевел. Я уверен, что те парни, ну и одна девушка, которые здесь собрались, далеко не все развращены и стремятся развалить Союз, как это будет в будущем.

Силу убеждения никто не отменял. Да, были убеждённые паразиты, могильщики Советского Союза, которых переубедить в чём-то будет крайне сложно, если вовсе возможно. Но я уверен, что большинство из этих ребят, которых я сейчас вижу, но о которых не слышал и в будущем, — это та масса, которая в конечном итоге уйдёт в тень, будет, может быть, только косвенно причастна к тем событиям, которые имели место в другой ветке реальности. А, может, напротив, кто-то будет против, но не станет сопротивляться.

Я рассчитываю на то, что эта ветка реальности уже другая. По крайней мере, если мне не будет удаваться более мирным путём достичь своей цели, я просто найду возможность и взорву к чёртовой матери основных могильщиков Советского Союза. Но я понимал: не будет Чубайсова, не будет Гайдара, Ельцина и иже с ними — место пустым не останется. Поэтому всё-таки нужно сражаться структурно, а не кровью. Хотя и последний вариант окончательно отвергать нельзя.

— Товарищи, — громко я обратился ко всем присутствующим, многих поймав на том, что они жадно поедают всё из того, что было представлено на столах. — Я понимаю, что бутерброды с икрой, буженина и ветчина — это очень важно для молодых здоровых организмов. Но эти молодые здоровые организмы должны ещё и питаться другой пищей, интеллектуальной.

Я старался шутить, при этом выдерживая серьёзный тон моего обращения. То есть поступать так, как и выглядит всё это собрание. По сути, это всё игра, ставки в которой пока мизерные, но будут повышаться. Это как карточные игроки сперва садятся за стол, и ставкой у них являются спички. Потом сигареты. И уже скоро они играют на достаточно крупные деньги, забыв о том, что садились за карточный стол лишь для развлечения, а не для того, чтобы заработать деньги или же их потерять.

— Я хотел бы представить вам ту программу развития, которую вижу, и которую собираюсь продвигать в будущем, в том числе и по комсомольской линии. Вы её услышите. После я предложу вам разделиться на секции. На этом этаже общежития освобождены четыре блока, где вы сможете обсудить всё то, что будет мной сказано. После мы соберёмся и будем уже предметно обсуждать. Я буду отвечать на ваши вопросы, — озвучивал я регламент работы.

— А почему, Чубайсов, ты ведёшь это собрание? Мы раньше начинали с того, что выбирали президиум! — послышался вопрос из зала.

— Делаю вам первое замечание. После второго вы покинете наше собрание. Все здесь присутствующие обращаются друг к другу уважительно, по имени-отчеству. Мы не в песочнице играем, — жёстко заметил я, вызвав тем самым шепотки.

Да, пусть это собрание во многом может определяться словом «демократичное», но это будет и к лучшему, если сейчас кто-нибудь встанет и просто уйдёт. Уверен, что с такими людьми мне больше общаться незачем. Более того, если сейчас все соберутся и уйдут, то я не так уж сильно расстроюсь. Невозможно двигаться через кружок — буду искать варианты и работать в других направлениях.

— Мишка… Михаил Николаевич, закрыл бы ты свой рот и дал бы сказать Чубайсову… Анатолию Аркадьевичу, — выкрикнул Эдуард Мальцев, метивший, наверное, на место моего заместителя.

Но пока я не вижу никого, кто мог бы стать моей командой.

— Так вот…

— Извините, товарищи, что я припозднился, — двери в актовый зал были распахнуты, и на пороге стоял…

Японский городовой! Был бы под рукой автомат… Были бы дырки в теле этого упыря. У «товарища» ещё не такая явная пролысина, пусть он выглядит молодо и даже ещё не сильно обременён лишними килограммами. Но та тварь, которую я сейчас рассматривал, была узнаваема.

— Если кто меня не знает, то я — Борис Абрамович Березовский. Так уж вышло, что я в Ленинграде в командировке. Узнал, что у вас собрание. Вот, так сказать, с приветом от московских товарищей, — сказал плюгавый, показал мне жестом: можно ли ему войти.

Я после некоторой паузы кивнул. Терпения мне. И ещё раз терпения.

Гаденыш сел на первый ряд стульев, заложил ногу на ногу, руки сложил и положил себе на колено. Выглядит он, словно экзаменатор, настроенный непременно завалить экзаменующегося.

Ситуация усложнилась. Одно дело — обсуждать программу экономического развития со студентами или вчерашними студентами. Другое, когда это нужно озвучивать свои планы перед таким уже матёрым подлецом, как Березовский. Но отступать некуда.

— Небольшая преамбула… — начал я свой доклад.

Я старался не смотреть на Борьку-АвтоВАЗа, а говорить всё то, что и планировал. Сперва я обозначил главный постулат, незыблемый для меня: каждый человек должен получить в меру своих профессиональных и личностных навыков, достойное применение.

— Сразу обозначу, товарищи, что крупные предприятия, как, впрочем, и мелкие, не должны уходить из-под контроля государства ни в коем случае. Из-под контроля не должно уходить ничего, так как именно государство является гарантом стабильного развития и имеет ресурсы для того, чтобы планировать это развитие, — сказал я, собираясь продолжить, но был перебит.

— Что у вас происходит? О каком государстве, как о гарантии стабильности, вы можете утверждать, если государство губит частную инициативу? — перебил меня Березовский.

— Вы желаете войти в полемику, товарищ или господин? Есть здесь тот, кто не согласен с ленинской концепцией поощрения инициативы советских людей? Вы за частную собственность и дикий капитализм? За эксплуатацию рабочих и за только лишь одну цель — получение прибыли? — жёстко говорил я.

Вопросы, озвученные мной, были провокационными. Никто не скажет на данный момент, что он против линии партии, либо он против ленинского учения. Даже Ельцин и его приспешники до 1991 года ссылались исключительно на ленинское учение.

— Провокатор! — выкрикнул Березовский, теряя свою невозмутимость и напыщенность.

— Извольте дослушать, товарищ из Москвы, что я предлагаю! — жёстко сказал я.

Остальные присутствующие смотрели то на меня, то на Березовского, боясь хоть что-то сказать. Ленинградский кружок только начинал свою деятельность, тут ещё не выработалась та концепция реформ, которую будут двигать эти молодые люди. Или уже не будут двигать.

— Прошу вас, товарищ оратор! — зло сказал Березовский.

Назвав его «господином», я наверняка нажил себе врага. Впрочем, он никогда бы и не стал мне другом. Значит, будем враждовать. И я продолжил.

— Все бригады шабашников, которые и сейчас промышляют, и которых государство не берёт под контроль, необходимо упорядочить. Никто не знает об их квалификации, как строителей. О том, какие они используют материалы для строительства. Мне удалось узнать, и могу сказать, что немало частных домов имеют обрушения, порой, даже с трагическими последствиями. Да, эти сведения собраны больше из слухов и от знакомств, но я не имею доступа к подобной информации. Боюсь, что и правоохранительные органы подобным мало озаботились. Именно потому они должны работать под контролем государства, платить налоги в казну, пополняя бюджет и строительство социальной инфраструктуры, как и увеличение потребительского предложения…

Я говорил и говорил. Периодически со мной вступал в дискуссию Березовский, его поддерживали некоторые собравшиеся, порой дерзя своими репликами из зала.

— Вы предлагаете обновлённую сталинскую систему? Может, ещё и тридцать седьмой год предложите? По репрессиям соскучились? — чуть ли не выпрыгивая из штанов, встав со стула и притоптывая нервозно ногами, кричал Березовский.

— Да, вы правильно заметили, что это обновлённая система. Прогрессивная шкала налогообложения не допустит появления действительных миллионеров. Но те, кто будет честно и добросовестно трудиться, из числа тех же шабашников, могут зарабатывать и до двух, и до трёх тысяч рублей в месяц, обеспечивая высокооплачиваемой работой других граждан, прежде всего, на селе, где официальной работы крайне не хватает. Таким образом, мы немного, но придержим население в деревне, которое валит в города, — вещал я.

Больше двух часов длился мой доклад. Присутствующие уже разделились. И доводы, по сути, капиталистические, которые высказывал Березовский, находили свои уши.

— Кто не согласен со мной категорически, кто не хочет обсуждать предложенное мной, вы вольны уйти и больше не появляться. Вот товарища из Москвы можете провести до вокзала! — сказал я, волевым взглядом осматривая всех присутствующих.

— Нет, товарищи, но, если шабашник может зарабатывать до трёх тысяч рублей, так это же большие деньги. Зачем ему ещё больше? — поддержал меня, к превеликому моему удивлению, Эдуард Мальцев. — И как можно отдать большой завод в руки одного человека? Я только не понял, как можно развить кибернизацию.

— При этом шабашник будет защищён государством, ему не нужно будет скрывать налоги и прятать деньги в кубышку. Он положит их на сберкнижку, или что-то купит, и деньги будут работать для Советского Союза, — развил я достаточно примитивную мысль Эдика.

— И все деньги государство потратит на строительство танков! — продолжал провоцировать меня на дискуссию Березовский.

— И при этом, как сейчас, не будет из-за строительства системы безопасности страдать простой советский гражданин. И на его долю найдутся средства, — парировал я.

— Дилетантство! — выкрикнул Березовский. Его голос дал петуха.

Этот конфуз москвича вызвал ухмылки у части собравшейся молодёжи.

— С такой программой, которую предлагаю я, мы могли бы постепенно выходить на правительство. С той программой, которую предлагает товарищ Березовский, на нас постепенно выходило бы КГБ! — решил я немножечко подпустить страха в молодые, неокрепшие умы.

— Я покидаю этот шабаш! — разъярённый ещё и тем, что с него посмеялись, выкрикнул Березовский и направился на выход. — Я доложу о ваших играх и вольностях!

У меня, конечно, возникал вопрос: кому именно он может доложить? Явно этот доклад должен был попасть в руки Комитета госбезопасности. Уши Джермена Гвишиани торчат из задницы Березовского? В Москве уже действует Московский экономический кружок, причем, давно. И он, в отличие от Ленинградского, имеет в своих рядах достаточно взрослых состоятельных людей, ну или тварей. Тот же Березовский старше меня почти на десять лет. И я уже знаю, что он три года как мутит коррупционные схемы с АвтоВАЗом. Видел в будущем документы о махинациях на крупнейшем производителе автомобилей в СССР.

А почему бы мне анонимку на Березовского не подкинуть? Нет, только не сейчас, потому как о нашем конфликте наверняка станет известно Комитету. На меня выйдут и будут задавать такие вопросы, на которые я ответить не смогу. А вот позже, может, через год или два, это нужно будет сделать. Ещё было бы неплохо обзавестись какими-нибудь новыми сведениями о Борьке, а не только руководствоваться всем, что мне было доступно в будущем.

— Толя, — чуть было не столкнувшись с Березовским у выхода из актового зала, меня подозвал Степан.

Мы специально подобрали таким образом его дежурство в общежитии, чтобы он был недалеко от меня во время собрания. Мало ли какие ситуации могли возникнуть. Степан мог увидеть, если вокруг общежития было бы что-то не так. И мои догадки оказались правильными.

— Я видел людей. Они в штатском. Возможно, чекисты. У вас же здесь не собрание против Советской власти? — шепнул, заглядывая вовнутрь актового зала и рассматривая собравшихся.

— Наоборот, Степан Сергеевич. Я лишь ратую за Советский Союз. Только подробности после, пойдем к столу напротив сидящих, за которым я делал свой доклад.

— А свободные цены? А всеобщий доступ к потреблению? — последовал вопрос зала, как только я вновь оказался перед членами кружка.

— Свободным ценам — нет. Всеобщему доступу к потреблению — да! — лозунгом отвечал я.

Было видно, что в умах собравшихся идёт брожение. Скорее всего, они крутя головой по сторонам, выискивая тех, с кем имели дружбу, выжидали реакции друг друга. Я понимал, что эту толпу можно было бы увлечь красивыми словами, и тогда они бы все остались здесь. Но я не хотел, чтобы потом в кружке, власть над которым я прямо сейчас беру в свои руки, были люди, что со мной в чем-то не согласны. Или люди, которых я не смогу в итоге убедить, и они будут только вредителями и тормозами для всех тех разработок, которые я планирую.

— А как же кибернизация? В ней вы видите будущее? — ещё один вопрос последовал из зала.

— Будущее есть, это абсолютно точно. Если Советский Союз проиграет в кибернизации, в создании вычислительных машин, то Советский Союз проиграет во всём! — сказал я и внутренне поморщился.

Нужно было выбирать слова более размытые, так как понятно, что нас слушают. Не будут расхаживать люди в аккуратных костюмчиках рядом с общежитием. Степан говорил уверенно, что вычислил наружку. И как бы не была ещё и прослушка…

— Итак… — решительно начал говорить я. — Сейчас на двадцать минут делаем перерыв, я выйду. Потом вновь вернусь в актовый зал. Здесь я хочу увидеть только тех, кто дальше пойдёт плечом к плечу со мной. Иных попрошу удалиться!

Сказав, я резко развернулся, поймав на себе только удивлённый взгляд Лиды, и ушёл.

* * *

Майор Уфимцев пребывал в растерянности. Он услышал такие вещи… Можно уже брать и сажать надолго за государственную измену не только тех, кто говорил, но и тех, кто слушал.

Но кого все же сажать? Чубайсова? Этого можно. Пока по нему работали несерьёзно, так, присматривали, да раза в месяц отписки совали в личное дело парня. А Березовский! Он же наговорил на статью! Прозвучавшие слова можно было подвести даже под расстрел. Вот только работника института Лесного хозяйства брать было запрещено Москвой. Березовский — провокатор. Москвичи хотят завалить Чубайсова? Зачем? Анатолий казался такой мелкой фигурой, что и неинтересно.

— Твои мысли? — спросил Уфимцев у своего помощника.

Тот задумался. Чубайсов… Эта фамилия стала слишком часто мелькать. Газеты — он там. Расследование убийства нашего фарцовщика — опять прозвучала фамилия Чубайсова. Более того, заместитель начальника отдела, помощник Уфимцева, видел списки на утверждение на союзную конференцию Комсомола в Москву — там тоже Чубайсов. Не много ли?

— В той программе, что он озвучивал, конечно, много спорного. Но всё идеологически выверено. Плановая система, кибернизация Госплана… Это уже идёт. Артели? Так не частники же, не кооператоры… — помощник поёжился в кресле. — А вот Березовский… наговорил.

— Записи собрания засекретить! — приказал Уфимцев.

— Так они и так…

— Совершенно засекретить! На Чубайсова поставь кого из молодых и прытких, пусть его разрабатывает уже плотно. Простыми осведомителями мы не обойдёмся. Если сейчас у Чубайсова останутся люди… А большая половина никуда не ушла, то он становится фигурой. Конечно, нужно ещё реакции Москвы дождаться, — размышлял вслух майор Уфимцев.

* * *

— Пошли, оратор! — сказал Эдик, вышедший на балкон покурить, когда я там стоял и пил чай.

— Много осталось? — спросил я у Мальцева. — И почему ты не ушёл?

— А мне тот упырь не понравился. Приехал такой из Москвы к нам, в колыбель трёх революций, возмущается ещё…

— И ты не ушёл только потому, что питаешь нелюбовь к москвичам? — усмехнулся я.

— А ещё я тебя считаю другом. А ещё я, как бы тебя это не удивило, но порядка хочу. У меня отец уже дважды лежал в больнице с сердцем. Всё боится, что ОБХСС его прижмёт. А я хочу красиво жить, при этом в своей стране и не боятся тюрьмы, заплатив все налоги. Хотя, ты меня пока не убедил! Я всё равно стою за кооперацию и свободу рынка, — как мне показалось, честно признался Эдуард.

Вот и стоило его тогда самого выгнать за такие мысли. Но я хотел бы переубедить. Как оказалось, поддержка Эдика сыграла немалую роль в том, что многие остались. Да, из них также придётся отсеять тех, кто остался ради сохранения дружбы с Эдуардом и доступа через него к товарам потребления. Но в этих ребятах я пока не вижу сплошной гнили. Возможно, ещё получится медикаментозно вылечить ту раковую опухоль капитализма, которая в них засела? А нет, так расстаться всегда успеем.

Глава 7

Мы лежали на разложенном новом диване и наслаждались моментом. Послезавтра Таня улетает с родителями на юга, ну а мне предстоит не самое простое лето. Нет, не потому, что я буду тосковать, хотя и это не исключено, все же моментами мои отношения с Таней… Это глоток молодости, которой я, познавший старость, так и не могу надышаться.

И хотелось бы здесь и сейчас отринуть все тревоги, все глобальные мысли, которые не хотят покидать мою голову, наслаждаться общением с красивой молодой женщиной. Завтра? Оно будет только лишь завтра. И тогда придут и тревоги и проблемы, как и их решения. Потому не стоит забывать о завтра, но стоит забываться в прелестях сегодня.

— Я даю тебе свободу! — вдруг неожиданно выпалила Таня.

Я приподнялся на локтях, посмотрел… Если уж быть честным, не сразу в глаза, как будто бы хотел запечатлеть у себя в памяти красивое женское тело. Но и в глаза, чуть позже, я так же посмотрел. В красивые, глубокие голубые глаза.

— А ты разве у меня свободу забирала? — спросил я после долгой паузы.

— Ты волен делать, пока меня не будет, всё что хочешь и с кем хочешь, — продолжала гнуть свою линию Татьяна.

— Ты сама понимаешь, насколько это глупо и по-детски звучит? Но если тебе так легче, если ты отпустишь ситуацию и не будешь переживать, как я маюсь без тебя, как тоскую, то так и быть… Спасибо за свободу! — согласился я.

Как и предполагалось, полились женские слёзы, сквозь них проступала истерика. Я понимаю, что Таня ожидала иной реакции. Она хотела, чтобы я сейчас клятвенно ей пообещал, что не буду ни с кем никогда, что люблю только её и что сяду на краешек нового дивана и буду днями и ночами только и думать, что о ней. А еще, что письма писать буду. Такие тоскливые, мол, я твой навеки… Тьфу!

Ну я же знал, что так не будет. Я же знал, я говорил, что наши отношения не должны превращаться в подростковую любовь, которая должна ломать любые планы, порой даже рушить жизни. В мире хватает забот, и кроме любви. Нет, я все еще верю в то, что где-то есть такие сильные чувства, что они, как тот организм из космоса в низкопробных фильмах из будущего, поглощают человека и паразитируют. Но я не встретил еще подобное.

— Всё, я ухожу! — сказала Таня, резко поднявшись с дивана.

— Ну и куда я тебе такую красивую отпущу? Иди ко мне! — сказал я и притянул девушку к себе.

Я стал её целовать, был настойчив. А она, сперва лишь опустив руки и предоставляя своё тело, делала вид, что-то, что происходит, её абсолютно не касается. Но это до поры до времени. Таня была страстной женщиной, у неё не получалось безразлично переносить все эти прелести плотской любви, которые мы с ней познаём.

— Ты моё проклятие! Я хочу тебя забыть. Ты моя слабость. Я не могу ни есть, ни пить, не думая о тебе! — со слезами на глазах сказала Таня, когда очередной акт любви состоялся.

Я не мог ей тем же ответить, лишь только обнял и стал целовать шею. Наверное, какой-нибудь прыщавый подросток, желая получить доступ к телу и в следующий раз, прямо сейчас, захлёб говорил бы о своей вечной любви, только бы повторить ещё раз то, что только что произошло. Но мне это не нужно.

Уже под утро, наконец, угомонились, и Таня уснула, мило посапывая мне в плечо.

Я же ещё некоторое время уснуть не мог. Меня не оставлял в покое тот момент, что Комитет следил за нашим собранием. Они же привлекли силы, сорвали людей. Ради чего? Нужна причина, серьезная. Но тогда и последствия нашего собрания обязаны последовать. Где они? Порой незнание причин является намного большим эмоциональным стрессом, чем когда эти причины известны, пусть они и не в пользу.

Почему на меня не выходят чекисты? Ведь явно они слышали то, о чём был разговор в актовом зале общежития. Прошло уже несколько дней, а КГБ даже не наведалась в училище, чтобы хотя бы поставить на вид директору ПТУ, что, на его территории происходят какие-то непонятные собрания.

И мне не нравится, что в этой игре я пока ещё не игрок, а лишь фигура, пусть и это уже некоторый успех. Понятно, чтобы сесть за шахматный стол, необходимо быть намного большим, чем я сейчас являюсь. Но тогда, раз я не играю, то хотелось бы быть хотя бы серьёзной фигурой, но никак не пешкой.

А утром мы расстались. Таня не преминула это обозначить, ещё раз сказав, что она меня отпускает на все четыре стороны. Я промолчал. Если есть у нас действительное чувство друг к другу, то те два месяца, когда мы точно не будем видеться, — это весьма незначительное испытание для настоящей любви. Но что-то я сомневаюсь. И, если есть хоть грамм сомнений, то это не любовь. У сильного чувства сомнений не бывает. Наверное, так как я пока только теоретик в этих делах. Просто хочется порой поверить в светлое, яркое, истинное.

А пока меня ждут будни. И на конец недели я направился знакомится с еще одним важным для моего развития персонажем, с главой районного Комитета по образованию. Этот социальный институт немало решает, как развивать местное образование. С ними нужно дружить, чтобы улучшать материально-техническую базу.

— Здравствуйте, Любовь Михайловна, — поздоровался я с главой комитета по образованию нашего района.

— И вам здравствуйте. Какой у вас вопрос? — не отрываясь от чтения какой-то бумажки, спросила у меня начальница.

— Я из ПТУ 144, — сказал я, но пока не стал продолжать.

Реакция дамочки была мгновенной. Она отбросила бумагу, уставилась на меня изучающим взглядом поверх своих огроменных очков, поправила белую блузку.

— Теперь узнала… Это же о вас написали!

Я с улыбкой кивнул, залез в сумку и выудил оттуда коробку грильяжа. Ну куда же без умасливания начальства. Теперь, если и откажет в просьбе, то точно по веским причинам.

— Ну же… Не стоило! — сказала Любовь Михайловна Булавко и спрятала конфеты в стол.

А я-то грешным делом подумал, что вместе чаю попьём.

— Ну же… Э… Чубайсов? Так ведь? Но вот имени не знаю, — глава Комитета по образованию стала сама любезность.

— Анатолий Аркадьевич Чубайсов, — представился я, одновременно преподнося свои записи чиновнице.

— Что это? Новая инициатива? Должна сказать, что по прежним инициативам у меня только благодарность. Вот… Премию думаем вам выписать. Рублей тридцать… Да. Не меньше! — говорила чиновница так, будто предполагала выплату премиальных в тысячу рублей.

— За то спасибо, но я хотел бы предложить ещё кое-что. Если такое удастся, то всем будет хорошо, — сказал я и более настойчиво протянул Любови Михайловне свои бумаги.

Тучная женщина поправила чуть сползшие очки и принялась читать. Ну а я наблюдал за реакцией дамочки. Вот… дошла до сути, скривилась, подняла голову, хмыкнула и дальше принялась читать. Настроение у нее поменялось, но, видимо, начальницу похвалили-таки, что она… И не важно, что она ничего и не сделала, важно, что в газете написали только хорошее и хвалебное, а она начальница.

На мой взгляд, я не предлагал крамолу в тех бумагах. Но именно так и могло показаться. Я предлагал сделать кустарный промысел в училище и зарабатывать деньги. Причём большая часть этих денег оставалась бы в системе образования, на наши же нужды. Ну и часть передавалась учащимся, которые и выполняли бы работу.

— Это же… Цеховики так поступают. Я буду вынуждена обратиться…

— Не торопитесь с выводами, Любовь Михайловна, подумайте: это привлечёт огромное количество абитуриентов. Ещё конкурс в следующем году устраивать будем. А ещё… — я искренне сменил своё выражение лица на грустное. — Для многих это шанс получить деньги. Не грабежом, а правильно, за труд, как и положено советскому человеку. Вот я и пришел к вам, как старшему и мудрому товарищу, чтобы прояснить ситуацию. Ведь ранее я изучил законодательство по этому вопросу. И тут, в бумагах, все по пунктам изложено, как не нарушать закон.

Я вдоль и поперёк изучил так называемое постановление Совета Министров «о кустарях». Был сильно разочарован тем, что в первых же строчках, где прописывался запрет на виды занятий, возбранялось что-либо производить из продуктов питания. Из своих можно — то, что выращено на приусадебном участке, а вот то, что подарят, и уж не дай бог, из того, что будет куплено в магазине, производить полуфабрикаты или готовую продукцию нельзя. А были мысли о курах гриль в столовке. Наивно, но если бы это было разрешено, я уверен, отбоя от покупателя не было. Запрет.

Я понимаю, что страна берёт под полный контроль любые продукты питания. В сложившихся обстоятельствах дефицита, наверное, это даже и разумно. Но вместе с тем, чтобы открыть при столовой училище кулинарии, нужно жить уже в другой стране. А я хочу жить в своей стране.

Я лишь хотел, чтобы в рамках политики хозрасчёта, которая до конца так и не свернута, училище имело свои деньги. Это позволило бы поставить ПТУ на абсолютно новую материально-техническую базу. Ну куда это годится, что я уже трачу имеющиеся средства на училище!

Но более всего я пёкся о детях, которые там учатся. Большинство из них — из крайне неблагополучных семей. Наши учащиеся не знают, что такое деньги от нерадивых родителей. Стипендия в тридцать три рубля не позволяет прожить даже учащимся. Ну если только на хлебе и молоке.

— И вы утверждаете, что в законе о кустарном производстве нет статьи, где бы воспрещалась та деятельность, которую вы хотели бы развить? — с интересом спросила чиновница.

— Кроме одного ограничения, всё остальное можно законно обходить. Нельзя лишь, чтобы кустарь работал в помещении с другим кустарём. Ну, это можно также обойти, — сказал я, уже немного сомневаясь в своих выводах. — Эксплуатации иных не будет.

На производственной базе ПТУ можно было бы вполне себе создавать некоторые вещи, которые, несомненно, пользовались бы спросом.

Например, я ничего не вижу сложного в том, чтобы сварить электрошашлычницу. Электрообогревательных приборов в продаже хватает, даже в общежитии таких пять штук, но все поломанные. Так что можно сделать и электрошашлычницу, и электрогриль даже из поломанных вещей.

Можно попробовать и добавлять в утюги парогенераторы. Можно вытачивать гантели, создавать целые спортивные уголки. Причём, насколько я знал, в общежитии больше половины спортивных снарядов в комнате, которая называется «атлетической», сделаны в самом же училище. Вполне себе можно делать и даже кровати — не из дерева, а из металла. Мангалы, каптильни, печки-буржуйки для дачников. У нас готовят сварщиков.

Как много разных труб, уголков, обрезанных листов металла просто валяется и ржавеет по всем закоулкам производственных мастерских, на территории, в гаражах, и даже учебного корпуса. Может, не всё из мной перечисленного, но что-то можно делать, продавать готовые изделия, деньги даже для того, чтобы вывести детей на экскурсию. При этом, ведь уже знаю, что в училище среди своих торгуют. При том, что и у чиновников Комитета по образованию хватает изделий из нашего ПТУ. И все мимо кассы, мимо бюджета.

Всё это, ну или почти все, не упрекая, что и ей что-то продавали, или дарили, я и объяснял Любови Михайловне, на что она кивала головой. Но вот только я замолкал, ожидая ответной реакции, как женщина резко начинала уже мотать головой в разные стороны в жесте отрицания.

— Любовь Михайловна, вы же видите, какие перспективы вырисовываются, если организовать такое производство? Преступления или правонарушения сойдут на нет. ПТУ перестанут называть бурсой или, простите, «лохней», — продолжал я убеждать чиновницу.

Она тоже растерялась. С одной стороны, я тот, который, как минимум, не гоним, не презираем обществом, напротив, обо мне уже пишут, как о перспективным. Не удивлюсь, что обо мне уже в комитете образования что-то да говорили. Так что она меня прямо здесь и сейчас не отшила, не прогнала с проклятиями.

— Ну хотите, я отправлюсь к самому Романову, спрошу у него. Знаю, что он мной интересовался, примет, я настырный. Не думаете же вы, что в газете будут писать о каждом? — пришлось даже блефовать.

Может быть, я каких-то законов и не знаю, но в том, что я говорю, нет противоречий. Вопрос только стоит в правильной организации дела. Но это уже вопрос вторичный, вполне оперативно решаемый. Решить бы проблему стратегически. Нужно решение наверху. Пусть проконсультируются с юристами, может я чего-то и не усмотрел.

— Не нужно отвлекать Первого секретаря обкома партии такими мелочами. Я передам по инстанции ваше предложение. Но не рассчитывайте, что оно будет принято, — Любовь Михайловна посмотрела на меня легко читаемым взглядом.

Она уже хотела бы, чтобы я покинул её кабинет. Многим начальникам не нравится, когда их отвлекают от важных дел: будь то игра в шахматы на рабочем месте или же чаепитие с вкусными и дефицитными конфетами.

— Любовь Михайловна, я лишь прошу того, чтобы все мои бумаги были прочтены, взвешены и рассмотрены, а не выкинуты сразу же в урну, — всё-таки произнёс я, не спеша покидая кабинет. — Я ведь упертый, но с понятием. А еще и умею благодарить. Если будет аргументированный отказ — я приму его как должное, не пойду к Романову.

Я покинул помещение, гордо и спешно направился прочь. У меня и так через сорок минут уже начинается тренировка со Степаном, а также с пятью парнями из общежития и училища. Нужно еще форму из общежития забрать.

Я придумал, как можно выкрутиться из ситуации, когда у меня или у Степана не будет времени на то, чтобы заниматься с ребятами спортом. Принцип Ланкастерской школы подходил тут идеально. Это когда сами ученики, старшие, обучают младших учеников.

Вот я и хотел подготовить пяток «сенсэев», чтобы они впоследствии могли иногда заниматься и без нас со Степаном. Словил себя на мысли, что таким же образом я бы мог и организовывать организованную преступную группировку под конец восьмидесятых годов, чтобы прославлять в негативном свете бандитский Петербург. Ребят уже сейчас готовить, чтобы вырастить из них бойцов к концу восьмидесятых.

— Ты уже без своей девушки и шага не ступишь, — подначивал я друга, когда пришел в спортивный зал. — Настёна, рад тебя видеть. Хорошеешь с каждым днём. Смотри, Татьяна укатила на юга, причём дала мне перед этим отставку. Так что я сейчас в активном поиске и мужчина хоть куда.

— И я тебе, мужчина, настучу хоть куда хочешь. Хочешь — по морде твоей наглой. А хочешь — и по тому месту, которое более всего будет тосковать по Тане, — сказал Степан.

Я даже удивлённо на него посмотрел. Меняется Степан Сергеевич.

— Настя, а ты на него сильно влияешь. Уже шутить начал, — обратился я к комсомолке.

Зал мы оборудовали так, что он стал даже где-то похож на профессиональный. Деньги, отобранные у фарцовщика Ильи, уже работают на благое дело. Всеми покупками занимался Степан, и он к этому делу подошёл с умом и даже фантазией.

Были у нас три больших подвесные груши, две малые груши, вдоволь скакалок, сразу десять пар перчаток. Купили даже канаты, чтобы можно было быстро сделать ринг.

И после таких покупок Степан даже и слова мне не сказал о краже, больше не упрекал теми деньгами, что забрали из квартиры Ильи. Всё же даже где-то было и обидно, что он посчитал, что эти деньги я собирался полностью прикарманить себе, наверное, на красивую жизнь. Хотя, поход в ресторан «Астория» я бы повторил. Кормят там как-то необычайно, учитывая советские реалии.

— Толя! Анатолий… э… — услышал я знакомый голос у входных дверей в спортивный зал.

Там стоял Матвей и пытался подобрать слова — как именно ко мне обратиться. Наверняка не знал отчество, но понимал, что здесь меня не стоит называть Тольчиком или ещё кем-то.

Да, я его ещё приглашал тогда, когда мы были на даче у Эдуарда Мальцева. Матвеев, парень вроде бы и неплохой, неуклюжий только — так это можно всегда подправить тренировками. А уж чего-чего, а силы ему не занимать. Да и мозги парню нужно вправить. А спорт — одно из самых эффективных средств, чтобы не было времени на всякие глупости и дурные мысли. Ну а если они вдруг даже появляются такие и после тренировки — значит, тренировка была слабая.

Поработали мы знатно. Степан старался в этот раз, так что мне пришлось и отхватить. Не сказать, что я проиграл ему в сухую, что не может не радовать, но всё же пока до уровня Стёпы мне нужно дорасти. Я уверен, что те приёмы, уловки, захваты и всё прочее, что является составной частью военно-прикладного рукопашного боя, я ещё смогу реализовывать, но позже, когда ко мне вернётся и гибкость, и сила, да и скорость принятия решений.

— Всё, Толя, встретимся завтра на работе, — деловитым тоном, явно несколько рисуясь перед своей женщиной, сказал Степан и по-хозяйски схватив руку Насти, пошёл вместе с ней на выход.

— Она просила узнать о тебе. Чем живёшь, что делаешь… — неожиданно для меня, когда я уже закидывал сумку на плечо, чтобы уходить из зала, сказал Матвеев.

— Ты говоришь сейчас о Лиде? — задал я не совсем умный вопрос.

О ком ещё может со мной разговаривать Матвей, как не об этой занозе. Впрочем, я вспоминаю то наше с ней близкое общение на берегу Финского залива даже с некоторым трепетом. Было как-то… эмоционально. Однако, новые отношения прямо сейчас мне не хотелось. Тем более что и со старыми своими отношениями я так до конца не разобрался, а просто решил пустить всё на самотёк, чтобы не отвлекаться, а решать насущные свои вопросы.

Глава 8

Алексей Николаевич Косыгин, Председатель Совета Министров Советского Союза, смотрел на поплавок своей удочки и практически его не замечал. Вновь нахлынуло раздражение от всего того, что происходит вокруг. Озеро, которое находилось практически на территории дачи советского чиновника, кишело рыбой. И рыбаку нужно быть внимательным, так как место прикормлено, и клевало почти беспрерывно.

И сейчас поплавок активно дёргался, периодически уходя под воду, но Алексей Николаевич не реагировал, голова была повернута в сторону озера, но взгляд был в никуда. Буквально перед отъездом на двухдневный отдых был сформирован отчёт по выполнению текущей пятилетки. И то, что Косыгин видел, удручало. Показатели не шли ни в какое сравнение с тем, что показывала первая послехрущёвская пятилетка. Вот тогда был взрыв экономики, надежда на то, что Советский Союз всё же вырвется вперёд, исчезнет дефицит, образуется мощная, непотопляемая экономическая система.

Тщетно. Реформа хозрасчета, наделявшая предприятия свободой маневра в рамках общего плана, а так же возможностью распоряжаться прибылью, постепенно сворачивалась. Любые инициативы Косыгина встречали шквал критики, пусть она и звучала при закрытых дверях. А так все хорошо, нефть добывается, трубы наполняются, как и бюджет нефтедолларами. Но разве это может продолжаться вечно?

— Алексей Николаевич, у вас клюёт! — Косыгин услышал голос зятя за спиной и спохватился.

Председатель Совета Министров СССР резко подсёк рыбу и споро, несмотря на своё изрядно пошатнувшееся здоровье после клинической смерти, всё равно выудил немалого размера карася. Нет рыбака, который не радовался бы своему улову, если только этот улов есть. Вот и Косыгин сразу повеселел, глядя на добротного жирного карася.

— Под килограмм будет, не меньше! — явно преувеличивая, сказал Джермен Гвишиани, зять Косыгина.

— Не нужно привирать! Я тебе не этот, — Косыгин провёл пальцем по бровям, намекая на Брежнева.

— Да что вы такое говорите, Алексей Николаевич! — деланно возмутился Гвишиани. — Разве же можно вас сравнивать с этим.

Зять пару раз ударил ладонью по своей левой груди, где у награждённых должны висеть наиболее значимые награды. Еще одна отсылка к Леониду Ильичу.

Косыгин ненавидел Брежнева. Вот насколько сильно связывал с ним надежды на создание мощной советской экономики сразу после государственного переворота и смещения Хруща, настолько сейчас и ненавидел. Да и Брежнев не питал особой радости от общения с интеллигентным и умным председателем Совета Министров. Вот только заменить Косыгина генсек пока не решался. Однако резал все начинания Алексея Николаевича на корню.

— Джермен, у тебя что-то важное? Или так… Все твои игры в песочнице? — спросил Косыгин, оглядываясь по сторонам, понимая, что зять подошел к нему в тот редкий момент, когда рядом не было никого.

— Хотел доложиться, Алексей Николаевич, что процесс создания кружков молодых экономистов-реформаторов уже на стадии завершения. Ещё кое-что нужно уточнить в Ленинграде — и за работу, — рапортовал Джермен Гвишиани.

— Чего ты мне докладываешься? Ты же знаешь, что мне не нравится твоя возня с молодёжью. Накроют вас, и меня потащите прицепом. Кто прикроет тогда? Или думаешь, что, если мои отношения с Юрой Андроповым в норме, так он не может сыграть против меня с тобой? Или что в Комитете все помнят и чтут твоего отца и потому не тронут? Помяни моё слово, этот, я про Юру, ещё покажет себя, — сказал Косыгин, провожая взглядом одного из работников его дачи, который сразу же забрал выловленного карася и направился в сторону чистить свежую рыбу.

Уже скоро будет знаменитая, пусть и в узком круге посвящённых, уха. Уже сварился петух, готова рыба, овощи, водка запотевшая. Все, как положено, вот только выпить хозяин дачи мог позволить себе врядли больше трех рюмок.

— А что с Ленинградом не так? Романов строит препоны? — всё же заинтересовался Косыгин делами Джермена. — Гришка мужик серьезный. Ты же понимаешь, что уже началась игра и Романов, да и Машеров в своей Белоруссии, за ними смотрят, прицениваются. Так что Романов глупить не будет, где надо и глаза прикроет, чтобы спокойнее быть, да птиц вокруг города трех революций разводить. Ну так что, Романов чудит?

— Да не понять… Там есть один молодой, да ранний… Чубайс или Чубайсин… как-то так фамилия. Так этот засра… молодой человек решил выдвинуть сталинские лозунги, в основном по артелям. Мол, они могут стать альтернативой свободной кооперации. А там дети элиты собираются. Еще задурит им головы. Вот и думаю… — сказал Гвишиани, внимательно изучая реакцию тестя.

Не был бы Джермен зятем Косыгина, никакого института системного анализа у него под рукой не было бы. Именно там находилась главная площадка, где можно было почти свободно разговаривать на запрещённые обывателям темы, прежде всего, об управлении и экономике. К слову, Джермен был под прикрытием не только Косыгина. Будучи сыном генерала НКВД, он сохранил большинство связей в Комитете, как, впрочем, имел и некоторый компромат на ряд весьма высокопоставленных чекистов. Но он понимал, что если бы захотел Андропов, то уже мог бы нанести удар по Гвишиани. И чикист не делает этого, скорее всего потому, что рассчитывает на поддержку в ЦК от Косыгина.

— Ты же знаешь, что я не разделяю твоё стремление навесить на Союз американскую систему управления предприятиями. Это просто невозможно. Не будет советский человек чувствовать себя комфортно при американской системе, — сказал Косыгин, вставая со своего раскладного стула, опираясь на руку зятя.

— Нельзя, но в рамках существующей системы. А вот если ее разру…

— Не смей! — обычно спокойный и безэмоциональный Алексей Николаевич так закричал, что дёрнулись не только бойцы из «девятки» (девятого отделения КГБ, занимающегося охраной высокопоставленных советских чиновников), но и все остальные.

Косыгин не разделял взглядов своего зятя. Точнее, не во всём. Сам Алексей Николаевич считал, что ещё можно реформировать СССР в рамках плановой экономики и существующей системы. И для этого нужна только воля и желание смягчить план, дать чуть больше воли предприятиям. А вот Джермен считал, что нужно всё разрушить, чтобы создать что-то новое. Но Алексей Николаевич не верил в то, что его зять занимается чем-то, что могло бы привести к изменениям в Советском Союзе. Так… игра в песочнице. Не серьезно это все. Молодежь какая-то… Хотя были в команде Гвишиани уже и вполне взрослые «особи».

— Знаешь, — быстро успокоившись, обратился к своему зятю Косыгин, — а ведь этот Чуб… ну, тот, кого ты упомянул, правильно смотрит на вопрос кооперации. Без жёсткого контроля она даст такую вольность… Ещё и республики вольницы захотят. Это же дело такое… Только приоткрой ящик Пандоры…

— Снова вы про украинцев? — осуждающе покачал головой Гвишиани. — Оставь ты их в покое! [По ряду воспоминаний, Косыгин крайне негативно относился к заигрыванию с национальным самоопределением, особенно нелестно высказывался про украинский язык].

— Все советские люди. А то… Украинцы… — пробурчал второй человек в Советском Союзе.

Чуть прихрамывая, Алексей Николаевич Косыгин, отказавшись от помощи своего зятя, побрёл в сторону деревянной беседки, рядом с которой уже был разложен костёр и кипела даже не вода, а уже бульон из петуха.

— Я позвоню Романову. Давно не звонил, не общался. Нужно кое-что обсудить перед ближайшем заседании Центрального Комитета, — словно сам себе сказал Косыгин, но он понимал, что и Гвишиани услышал все, что нужно.

* * *

— Чем могу быть полезен? — спросил я, не скрывая своего раздражения от присутствия у крыльца общежития следователя Матюшенко.

— Так я пришёл посмотреть на тебя, убийцу! — казалось, что не совсем трезвым голосом сказал лейтенант. — Ну это же ты!

— Посмотрел? Тогда свободен. И в следующий раз приходишь только с повесткой! — в грубой форме отвечал я.

Следователь дожидался меня возле общежития, был явно в расстроенных чувствах, но мне как-то на это было наплевать. И без того только что состоялся не самый приятный разговор с первым секретарём райкома комсомола Трушкиным. Этот комсомолец вовсе неадекват, расплакался даже в конце разговора.

Меня утвердили в делегацию от Ленинграда на конференцию комсомола в Москву. И пора было даже готовиться, костюм купить, или пошить, туфли приобрести нормальные. До собрания комсомольцев в столице нашей Родины оставалось всего две недели.

Конечно, Трушкин был вне себя от ярости, что едет не он, а я. Кроме того, меня сопровождает его помощница. Так что имели место и зависть, и ревность, и ещё какие-то активные эмоции, направленные в мою сторону. Причём, причиной того, что Трушкин не едет на конференцию, и косвенно, и напрямую, был я. Ведь он додумался, идиот: уже подал, как от себя мою инициативу по комсомольской линии, которую я начал внедрять в ПТУ. Ибо не хрен воровать и присваивать себе чужое! А я ещё посмотрю, может, его помощницу… Так сказать, баш на баш. Он присваивает чужое, ну и я.

Если Таня, по сути, дала мне отставку, значит, я свободный мужчина. Мне не хочется это признавать, но с природой не поспоришь. Если во мне бурлят эмоции, гормоны, которые периодически даже мешают думать о важном, то нужно как-то всё это нейтрализовать. И тут в моем понимании один способ.

Посмотрим. Я уже написал два письма Тане по тому адресу, который она мне перед отъездом всё-таки дала. Если ближайшую неделю не будет от неё отклика или напишет что-нибудь глупое, по типу тех слов, которые она произносила при нашем прощании, то буду считать себя полностью свободным от любых обязательств. Я пусть и молод, но в откровенно глупых отношениях принимать участие не буду.

— Да что случилось? Почему ты, лейтенант, пришёл ко мне и ведёшь себя, словно пацан? — спросил я после продолжительной паузы, в ходе которой Матюшенко тяжело дышал и смотрел мне прямо в глаза с вызовом.

— Я ненавижу таких блатников, как ты. Я не могу доказать, но нутром чую, что ты приложил руку к убийству фарцовщика. Да и хрен бы с ним. Я и сам бы таких стрелял. Но ты оказался не лучше, чем он, — высказался Матюшенко и замолчал.

Как я ни пытался у него спросить, с чего бы это я блатняк, он больше ни в чём не признавался. Однако прошлую жизнь я проработал в органах, и что-то в этом молодом лейтенанте мне напоминает самого себя. Ему явно ударили по рукам, когда парень решил, что занялся важнейшим делом и что он, Шерлок Холмс, раскрутит клубок зловещего убийства. И тут он напал на след, чует молодой и талантливый следак, откуда уши торчат. А ему по рукам, мол, не трогай.

Ребячество… Вот только всегда болезненно приходить к тем выводам, что в мире существует крайне много негатива и тех людей, которые признаются неприкасаемыми, и которых нельзя, даже если ты знаешь, что он последняя паскуда, схватить за жабры.

Чубайсов в прошлой жизни был презираемым мной гадом, я имел доказательства его преступлений, воровства, лжи и предательства, даже косвенные, но весьма существенные доказательства, что он имел отношение к иностранным разведкам… И что в итоге? Я вижу рыжую морду, прогуливающуюся в Ницце, а его такого радостного показывают все новостные телеканалы… Вот у меня и инфаркт, и я здесь, в теле своего врага.

Вопрос только: почему я неприкасаемый? Потому что существует экономический кружок и я в нем главный?

— Пошли поедим! — сказал я, по-дружески хлопнул следователя по плечу. — Блатных закусок не имею. Всё по пельменям, по пельменям. Видишь, лейтенант, я уже стихи сочиняю!

Матюшенко улыбнулся.

— Ну пошли. Попробую рассмотреть в тебе человека, — ответил следователь, проследовав со мной в общежитие.

Мы говорили ни о чём. Так, о наших хоккеистах, в целом о советском спорте. Ставили прогнозы как сборная СССР выступит на олимпиаде через три года и насколько золотых медалей будет опережать всех остальные сборные. Поговорили мы и о восточных единоборствах, которые вроде бы собираются разрешать.

Матюшенко был боксёром, даже выполнил кандидата в мастера спорта. А у таких спортсменов зачастую крайне негативное отношение ко всем этим, по их мнению, «танцам с дрыгающимися ногами».

— Пойду я! — ударив себя по коленям, резко поднялся мой гость. — Ты это, извини, если что. У меня крайне болезненное отношение к справедливости. Наверное, пора мне немного черстветь. Вижу, что такие, как я или с ума сходят, или становятся, как все… скотом.

— И у меня есть крайне болезненное отношение, когда кто-то не прав, но ты это знаешь наверняка. И все равно не можешь этого гада макнуть головой в дерьмо. Хочется кричать порой, но что поделать. Мир не справедлив! — сказал я, а Матюшенко прямо замер, будто поражённый молнией.

Он развернулся, посмотрел на меня взглядом, как будто только первый раз увидел, нахмурил брови.

— Слова твои… как будто у меня с языка снял… — взгляд следователя приобрёл всё больше подозрительности.

— Ты что, во мне хочешь экстрасенса увидеть, волшебника-предсказателя? — улыбнулся я. — Или считаешь, что ты один такой борец за всё хорошее против всего плохого? Поверь, ты в этом не одинок. И, кстати, насчёт того, что кроме бокса нет ничего эффективного в драке, ты не прав. Приходи завтра в семь вечера в спортивный зал в моём училище, потренируемся вместе.

Матюшенко задумался.

— А я приду, — сказал он и направился к двери.

Я остался сидеть за столом, откровенно ленясь пойти и вымыть посуду. Даже у любых трудоголиков случаются дни, когда они просто хотят ничего не делать. Вот и я хотел расслабиться, потому как неделя после собрания экономического кружка для меня была весьма напряжённой.

Да, у нас в кружке случился раскол. Отрадно, что большинство всё-таки осталось в том экономическом кружке, где выбрали меня председателем. Но, судя по всему, насколько я сумел это понять, у оппозиции не так, чтобы и получилось организоваться. Так, покричали, покучковались и пошли прочь.

И вот уже через два дня, на ближайших выходных, мы будем закреплять достигнутое и в неформальной обстановке, общаться для выработки общей стратегии нашего экономического кружка. До этого времени все, кто действительно интересуется работой, должны будут изучить, программу развития, которую я предоставил в письменном виде.

Опасно это было, я это понимал. Найдется тот, кто с этими листами пойдет в Комитет и еще добавит красочности на словах. Такие люди есть во все времена, на и среди любых народов.

Но понимал я и другое. Комитет слушал всё то, что звучало на собрании, что происходило в стенах общежития. Меня не вызвали на допрос. Да и вообще никак Комитет государственной безопасности себя не обозначил. Значит, либо они спускают на тормозах, либо ничего того, что резко не противоречит мнению кураторов из КГБ, я не сказал.

— Анатолий Аркадьевич, к вам можно? — елейным голоском проворковала Света, уже находясь в моем блоке.

Я улыбнулся, но не от того, что был рад видеть девушку, скорее, даже напротив, я не рад ее приходу. Однако настойчивость и упорство Светы заслуживали уважения. И она не из тех, которые липнут после того, как их пошлёшь на хрен. У девчонки есть самоуважение. Так что теперь, после того, как она всё-таки была послана, когда показала свою обиду, вызвав у меня приступ жалости, девчонка отыгрывает роль моего искреннего друга. Не нытьем, так катаньем, но чаще иных находится рядом.

— А я борща наварила. Самой никак не одолеть, — протаптывала дорожку к моему сердцу через желудок Светлана. — А еще давайте я у вас пол помою и посуду!

— Я так, Света, уточнить… У нас с тобой никаких отношений быть не может, только если дружеские, и то в определённой мере, — я сделал паузу, посмотрел, насколько девушка спокойно принимала мои слова, продолжил: — Ну, если мы оба понимаем ситуацию, то я даже после пельменей не откажусь от борща. Жидкого и горячего не ел уже… давно уже не ел.

Света расстаралась. Правда, борщ был из куриных горлышек, не на настоящей кости, или на говядине. Ну, а что ещё в магазине может найти девушка, у которой стипендия тридцать три рубля? А в остальном суп был даже очень приятен на вкус. Не скажу, что сильно хуже того, что варит моя нынешняя мама.

Родители… Они такие. Вначале вспылят, укажут своему отпрыску путь истинный, часто в грубой форме. А потом сидят и горюют, как там их кровиночка поживает без указующего родительского перста. И не важно, что «кровиночке» может быть и двадцать, тридцать, да хоть бы и сорок лет.

Мама была у меня вчера. И как я её не прошу, чтобы она не приезжала, женщина всё равно ведётся за порывами своего сердца. И ведь не откажешь ей в этом!

— А теперь гитара и две песни за борщ! — безапелляционно произнесла девчонка.

— Об оплате за еду нужно предупреждать заранее! — усмехаясь, сказал я. — И давай уже, зови девчонок, которые столпились в соседнем блоке, чтобы дать тебе побыть наедине со мной. Не делай так больше. Подумают невесть чего.

— А пусть бы и думали, дуры! — сказала в сердцах Светлана.

— А вот конфликтов в общежитии чтобы не было! — строго, менторским тоном произнёс я.

Я взял гитару. У самого душа требовала выплеска эмоций. Уже столпились девчонки, ожидая очередной песни, желательно не незнакомой. Разбаловал я своим творчеством женскую часть нашего общежития.

— Ты неси меня, река, за крутые берега… — затянул я песню группы «Любэ».

* * *

Заведующий отделом науки и учебных заведений Ленинградской области обкома Ходырев Владимир Яковлевич смотрел на бумаги, которые ему несколько часов назад дали почитать. И он откровенно не знал, что с этим делать. По-хорошему, ну или по-плохому, эти бумаги нужно было отнести в Комитет государственной безопасности, чтобы там изучили, не являются ли они подрывающими советскую систему.

— Нет, ну что удумал, — сокрушался Ходырев. — отдам Романову. Пускай читает. А то… Присмотритесь к молодому человеку, прогрессивные предложения внедряет в систему профтехобразования. Вот пусть посмотрит, что этот внедритель или вредитель хочет внедрять.

Сказав это, Заведующий отделом науки и учебных заведений Ленинградской области обкома вложил бумаги в свою папку, чтобы послезавтра, когда он будет в очередной раз отчитываться перед первым секретарём обкома партии Ленинградской области, показать, о чём думает нынешняя молодёжь и насколько она хочет идти против системы.

От автора:

Цикл из 8 книг «Гридень»: XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью. Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На всю серию хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 9

Григорий Васильевич Романов чувствовал, что в его городе началась какая-то волокита. Будто бы что-то происходит непременно важное, а сам хозяин не в курсе. Вот и комитетчики начали суетиться, отрабатывают ВУЗы Ленинграда. Делают это тихо, без лишнего шума, при этом изымают и копируют многие-многие личные дела студентов.

Так что разговор с Комитетом нужен, чтобы хотя бы увидеть реакцию, подумать, может и против него, Романова капают. Не секрет же, что скоро, да в любой момент Леонид Ильич Брежнев может и умереть. И тогда точно начнется внутрипартийная война. Так что, против него, Романова капают?

— Товарищ Романов, к вам товарищ Носырев, — сообщила секретарь.

Игорь Васильевич сразу же приказал пустить начальника Управления Комитета Государственной Безопасности по Ленинградской области.

Генерал-лейтенант Даниил Павлович Носырев вошёл в кабинет к хозяину Ленинградской области, озарённый улыбкой, всячески показывая, что он раз видеть Романова.

— Григорий Васильевич, ты чего меня так спешно дёрнул? Случилось чего? — спросил генерал-лейтенант КГБ, пожимая протянутую руку Первого секретаря.

— Ты садись, Даниил Павлович, в ногах правды нет. Её и вовсе крайне мало осталось на белом свете, — философски заметил Романов.

— Ну, ты чего? Молодой же ещё, еще можешь работать и правду искать, — сказал Носырев, присаживаясь, и на немой вопрос с демонстрацией бутылки армянского коньяка, кивнул согласием.

— Ты мне скажи, Даниил Павлович, строишь ли козни против меня? — вроде бы и с юмором, но предельно серьёзным тоном спрашивал Романов.

— С чего ты взял? Или ты про то, что пируешь в Эрмитаже вспомнил? Так не от меня это пошло. Говорил тебе, что нужно проверить всех приглашённых на свадьбу твоей дочери. А то там только молодёжи сколько было, всех и не проверишь, — генерал-лейтенант поблагодарил кивком за протянутую рюмку с коньяком. — Да и чего беспокоишься, тебя же не было тогда в Эрмитаже.

Ещё месяц назад Романов и сам думал, что те слухи, которые распространяются по Ленинграду, причём пока очень вяло, не должны быть провокацией со стороны КГБ или каких-нибудь конкурентов из Центрального Комитета.

Всё слишком мелко. Может быть, только чуть больше, чем говорили и до свадьбы дочери. Но как же людям не говорить, если хозяин Ленинградской области, действительно, пожелай он того, мог бы свадьбу сыграть и в Эрмитаже, да хоть в Петергофе или в Царском Селе, в Пушкине? Романову было вдвойне обидно, что не сделал именно так, он в какой-то момент идею сам отмёл.

Свадьба дочери состоялась три года назад на даче Романова, пусть и государственной. Но как раз-таки с этой локацией никаких проблем не было. Как и не должно было быть проблемы с тем, что на второй день замужества дочери многие гости поехали кататься по Финскому заливу на теплоходе.

Это барские замашки? Так теплоход можно было арендовать любому функционеру, были бы только деньги и немного связей. Или достаточно было просто в какой-то момент выкупить все билеты на прогулочном теплоходе. Ну и дать немного денег капитану и в порту.

Но в Эрмитаже ничего не было. Как не было и разбитых царских сервизов. Слухи об этом уже стихают, так и не подхваченные никем. Вот Романов и почти что забыл о них, а Носырев напомнил. Намекнул на что-то? То же может быть [история с царскими сервизами всплывёт у Романова лишь только в 1982 году, когда выйдет статья в немецкой газете. Свадьба же дочери состоялась восемью годами ранее].

— Что происходит, Даниил Павлович? Почему твои бойцы шерстят учебные заведения моего города? Кого ищете? — уже жёстким, решительным тоном спрашивал Григорий Васильевич Романов.

— Ну, допустим, я не должен тебе абсолютно всё рассказывать, — Носыреву явно не понравился тон первого секретаря обкома.

— Мне нужно Юре позвонить? C Андроповым я в отличных отношениях. Ну а наша с тобой дружба не стоит и выеденного яйца? — с ноткой обиды спрашивал Романов.

— Да не от меня это идёт! Могу только сказать, что там молодёжь что-то то ли хулиганит, то ли собирается хулиганить. И мне эта история самому не нравится. Москвичи залезли туда, где их особо не ждут. Причём, используют моих же сотрудников, — разоткровенничался генерал-лейтенант.

Даниилу Павловичу Носыреву было неприятно признаваться, что пришла резолюция из Москвы на проверку некоторых молодых людей. Конечно, инициирующие это дело москвичи говорили, что ничего страшного не происходит.

А ну тогда, почему? И Носырев не признавался Романову не из-за того, что это была какая-то тайна, а просто потому, что не хотел уронить лицо и показаться человеком, который не держит под контролем Комитет гос безопасности в Ленинграде, будучи начальником управления КГБ.

— Понимаешь, Григорий Васильевич, убили одного нехорошего гражданина, который был стукачом и весьма помогал, в том числе и мне, контролировать ситуацию с фарцой в Ленинграде, цеховиками. Благодаря ему мы не давали разгуляться спекулянтам, несмотря на то, что Ленинград часто посещают интуристы. Периодически то одного, то другого фарцовщика закрывали. Сам должен знать, что не так легко осудить фарцовщика. Когда сложно найти концы, любой адвокат, если ему сверху немного дали на лапу, сделает так, что срок будет небольшим. Если, конечно, нет валюты, — протягивая руку за долькой лимона, чтобы прикусить после выпитой очередной рюмки коньяка, откровенничал генерал-лейтенант.

Романов знал, оба мужчины прекрасно понимали, что побороть фарцу на определенном этапе, путь ненадолго, вполне реально. Многие имена записаны в разные специальные тетради. Вот их согласно списку и перестрелять.

Но на смену одним придут другие. При этом кровь будет литься сначала тонкой струйкой, потом целыми потоками. Тут нужна жёсткая линия товарища Сталина. Ну и своеобразный тридцать седьмой год. А вот на такое Советская элита пойти никак не может. Да и общество уже не пойдет. Не те времена, не те механизмы принуждения.

Вовсе Советская элита на серьёзные шаги пойти сейчас никак не может. Складывается впечатление, что партийные функционеры похожи на работяг, которые в одиночку разгрузили несколько вагонов цемента, присели в мягкие кресла — и теперь даже домкратом поднять их с этих кресел невозможно.

Они закрыли глаза и наслаждаются комфортом. И крайне мало тех, кто ещё может встать с кресла. А если есть кто-нибудь, кто еще в силе, то это неразумные голодные волки, которые готовы не только покусать сидящего в кресле в далёком прошлом работягу, но и погрызть то самое кресло, да так, чтобы никому оно не досталось, чтобы не было больше никого, кто захочет после трудового дня отдохнуть.

— Я знаю, что твои чекисты весьма интересуются молодёжью. Да я не против, чтобы были все эти кружки юных декабристов. Главное, чтобы на Сенатскую площадь не выходили, а рассматривали правильное будущее. Но мне не нравится, что москвичи работают, — сказал Романов и пристально посмотрел на своего собеседника.

Григорий Васильевич понимал: далеко не факт, что генерал-лейтенант Носырев станет хоть как-то прикрывать Первого секретаря обкома, если тучи начнут сгущаться. А на политическом небосклоне уже пасмурно. Гроза собирается, как бы кого молнией не пришибло. Одного политически ложью и клеветой вывести из игры, иного так и запугать, третьего, принципиального, как, например, белорус-Машеров, просто убить. Мало разве такого было?

Леонид Ильич не показывает особого здоровья, и ни для кого уже не секрет, что он плотно сидит на различных таблетках. Его поддерживают, но надолго ли этого хватит?

Прежде всего, большей частью Генеральный секретарь спит — даже на ходу. А когда он искренне попросился уйти в отставку, то не менее сонные элиты наверху испугались будущего. Для них, словно как для пенсионера, которому осталось несколько лет до пенсии, — главное дожить, хоть как-то доработать.

Нет, есть в Центральном Комитете ещё люди, которые хоть о чём-то думают. Взять с того же самого Петра Мироновича Машерова. Но для него главное — это Белоруссия. Он как-то даже пригрозил поставить таможенные заслоны, чтобы только продукты питания оставались в самой республике.

Смело. И для Романова не было сомнений, что даже эти угрозы аукнутся хозяину БССР. А кто ещё? Лидеры союзных республик также озабочены больше внутриклановыми разборками. Все они — неприкасаемые.

Суслов не хочет хоть как-то замечать проблемы. Только твердит закостенелые слова, которые были актуальны, может быть, лет пятьдесят назад. Но марксизм — это учение, которое должно отвечать времени, двигаться, развиваться, а не оставаться на том же уровне, что и в конце прошлого века.

Обо всём этом думал Романов. Думал, но почти ничего не предпринимал. Решимости не хватало и у него. Политическая жизнь замерла в ожидании, когда уйдёт Брежнев — причём из жизни, а не просто с политического Олимпа.

— Косыгин будет мутить? — напрямую спросил Романов, догадываясь, у кого вообще может быть мотив для того, чтобы, пусть в будущем, отыграться.

Все понимали, что Брежнев заткнул начинания Касыгина. Не может Председатель Совета Министров не иметь обид.

— Не думаю, что Касыгин. Но прикрываться могут им. Ты, Григорий Васильевич, смотри вокруг. Мне тоже не нравится, что происходит. Скажу тебе лишь одно: Андропов — это не Юра, который стремится всем угодить и которого никто не воспринимает всерьёз. Он пусть и мой начальник, но… — генерал-лейтенант оглянулся, как будто хотел увидеть кого-то ещё в кабинете. — Не стоит об этом. Но ты меня услышал.

Романов услышал. Что-то в последнее время он много чего слышит, но не до конца понимает, что происходит. Вокруг вроде бы немало шума, но почему шумят люди — было определённо непонятно.

Через полчаса после того, как Носырев ушёл, обещая разобраться со всеми этими проверками ВУЗов, Романов вновь открыл один документ, который ранее хотел выкинуть, да еще и отчитать Председателя Комитета по образованию, что притащил такое. Но заинтересовался программой по созданию производственных комплексов на базе ПТУ. И дело не в производстве, дело в продаже результатов производства.

Первый секретарь сразу отмёл то, что можно работать в этом направлении через закон «О кустарях». Пусть в предложении и грамотно пишется о том, как можно этот закон обойти стороной, но дух закона никто не отменял, даже если следовать его букве. По факту то, что предлагается — это кооперация.

И Романов не был против именно такой формы кооперативного хозяйствования. Он бы сам с удовольствием, если бы только можно было, поднял как минимум в два раза стипендию учащимся профтехобразования. Но это вызовет шквал негодования в Москве, как и в других регионах, где подобное сделать будет намного проблематичнее, чем в вполне себе развитом и богатом Ленинграде.

Ну а если в ПТУ сами учащиеся во внеурочное время будут приучаться к труду, продавать изделия, то это позволит во многом улучшить материально-техническую базу самих учреждений образования, а также оказать адресную помощь тем учащимся, которые в этом нуждаются. И не в обиде будут те, кто работал, им хватит. Ведь для учащегося и рубль — праздник.

Выгода налицо — мотивация учащихся, смягчение проблем с набором в учреждения, резкое снижение преступности, социальной напряжённости. Так что Романов решил подумать над тем, чем можно тут помочь.

Вариант у него в голове созрел лишь один — это обратиться к некоторым предприятиям Ленинграда, чтобы они включили в свою структуру и взяли шефство над, можно это назвать, «экспериментальными молодёжными лабораториями». Нужно ещё, конечно же, обратиться в Госплан, чтобы найти там те ниши, что можно было бы без какого вреда для Генерального плана Пятилетки использовать.

Впрочем, Романов был уверен, что если в стране появятся, например, в год триста электрошашлычниц или электрических духовых шкафов — ничего существенного не изменится и для области, не говоря уже о всем Советском Союзе. А вот для этих ребят, которые будут производить, пусть и получая мизерную зарплату, так как большинство денег должно будет уходить через завод и на нужды училища, кое-что да изменится.

Карандашом Романов начиркал свои мысли, которые так ещё до конца не сложились в единую систему. Посчитав, что об этом он может подумать позже, Григорий Васильевич взял другой документ.

В преддверии заседания Центрального Комитета, а также Всесоюзной комсомольской конференции, сам Романов посчитал нужным проследить, кто именно от комсомола едет в Москву. Понимание персоналий, которых выдвигает комсомол, по мнению Григорию Васильевичу, могло бы пролить некоторый свет и на то, почему начали проверять высшие учебные заведения Ленинграда.

Но прежде всего, те, кого выдвигают по комсомольской линии — это будущие партийные функционеры. Те, с кем Романову придется работать. Так что лучше знать фамилии загодя, ну и тех, кто эти фамилии пробует продвигать.

— Чубайсов Анатолий Аркадьевич! — прочитал Романов и рассмеялся. — Наш пострел везде поспел! Вот же неугомонная душа! И здесь уже!

Произнося эти слова вслух, Романов поймал себя на мысли, что только что думал о том, как не хватает свежей крови, молодёжной мысли на вершинах власти Советского Союза. Да, неопытной, да, дерзкой. Но на то старики и есть, чтобы несколько унять дерзновенность молодых. При этом должны быть молодые, чтобы периодически трусить пыль с засидевшихся в своих креслах стариков.

— Пригласите ко мне Краснова! — нажав кнопку селектора, потребовал Романов.

— Вызывали, товарищ Романов? — в кабинет к Первому секретарю Ленинградского обкома вошёл один из доверенных людей Григория Васильевича.

— Петя, во-первых, ещё раз проверь мой кабинет на жучки. Что-то генерал-лейтенант сильно дёргался при разговоре. Во-вторых, поедем с тобой скоро в Москву, но я тебе поручаю личное дело. Присмотри за таким товарищем, как Чубайсов, — говорил Романов.

— Что искать в нем? Или что нужно найти? — спросил бывший оперативный работник, перешедший на партийную службу и ставший одним из личных помощников Романова.

— В том-то и дело, что пока не знаю, что искать в нём. Не могу понять. Но за последние несколько недель это имя у меня всплывает в голове, как будто он — эстрадный певец. Причём из разных сторон я слышу о нём. Вот мне и нужно понять — что это за элемент такой вылупился в нашем Ленинградском гнезде, — Романов задумался, через минуту продолжил: — Может так быть, что это пустышка. Но и это тебе предстоит понять. В Москве — в то же время, когда и мы едем на заседание ЦК, будет проходить конференция комсомола. Чубайсов там будет.

— Я понял, Григорий Васильевич. Будет сделано, — с уверенностью в голосе сказал Краснов.

* * *

Говорят, что Ленинград — главный туристический объект Советского Союза. По прибытии в Москву, я бы сказал, что Ленинград — один из главных туристических объектов страны. Слышалась и иностранная речь, английская, немецкая, какая-то западнославянская. В Москве было много людей: иностранцев, узбеков, таджиков и всех других лиц азиатской национальности, представителей Кавказа. Безусловно, Москву из XXI века сложно упрекнуть в том, что все перечисленные национальности там не проживают. Наоборот — может быть, их там и чрезмерно много. Но большинство из них — это уже не туристы. А тут именно что люди приезжают на Москву поглазеть.

Туриста от москвича определить достаточно просто — даже по расширившимся глазам и необычайно вертлявым головам. Так что по этому показателю и я — турист. Если Ленинград советского периода для меня уже стал во многом обыденным, то Москва представляла особый интерес.

— Приехавшие ленинградские комсомольцы, прошу следовать за мной! — прокричала маленькая женщина в необычайно огромных очках.

Она стояла на перроне вокзала с табличкой «Комсомольская конференция». Так что даже если бы она и не кричала, чуть растерявшиеся ленинградцы, выходившие из полностью снятого для нас вагона, отыскали бы глазами хоть какие-то признаки, что их встречают.

Для стороннего наблюдателя, выходящего из плацкартного вагона, могло показаться, что эти молодые люди собрались не на комсомольскую конференцию Советского Союза, а на съезд китайских пчеловодов — причём всех, почти всех, покусанных пчёлами. Лица этих молодых людей были опухшие, глазки узкие, амбре устойчивое.

Когда мы ехали, казалось, что Комсомол — рассадник алкоголизма. Причём никто не пил в открытую, выставляя бутылки на столики в вагоне. Напротив, вроде бы как многие заказывали у проводницы чай. Одни чай всё-таки выпивали, другие не поленились — сходили в туалет, чтобы его вылить. Стаканы были намного важнее, чем-то, что могла предложить налить проводница.

Впрочем, я бы не был удивлён, если бы за достаточно немалую сумму денег и проводница нашла бы, что налить вместо чая.

Пили и в том купе, где ехал я со своей спутницей — не в меру обворожительной Маргариты Александровны Булкиной. Вот же насмешка природы! У Булкиной были булки что надо. Но не в ней дело. Я держался, несмотря на красоту девушки, она не была магнитом.

Чего греха таить — пить пришлось, поддерживал компанию. Правда, я старался быть умеренным, и в итоге оказался наиболее трезвым из всех присутствующих. Вот только мой коньяк «Наполеон», который я так, на всякий случай, взял с собой в Москву, был выпит первым.

Я помирился с отцом. Он, когда узнал, что я направляюсь в Москву на конференцию, крепко задумался и даже признал, что моё решение уйти в ПТУ и начать собственную деятельность — не такое уж и ущербное. Но и я особо не противился вернуться в семью. Между тем, пока не будет острой необходимости, я оставил за собой блок в общежитии и буду платить исправно семь рублей, в которые мне обходится там проживание.

Так что было откуда взять коньяк, с отцовской коллекции. Хотя имеющихся у меня денег хватило бы, чтобы купить таких не один ящик. Вот только в Советском Союзе мало иметь деньги, чтобы что-то купить — нужно ещё и связи подключать. И вот последнего у меня не так, чтобы и немного.

Ну что? Привет Первопрестольная! Твой блудный сын вернулся! Не с миром пришел, но с войной.

Глава 10

— Поселимся в один номер? — шепнула мне на ухо Маргарита.

Я проигнорировал провокационный вопрос. Девушка она весьма интересная, может быть, даже и природа меня подтолкнёт к небольшой интрижке, но не более того. Да и она сама не захочет со мной иметь ничего общего, если только тот доклад, который я всё-таки хочу произнести на всю страну, вызовет шквал негативных последствий. Это сейчас я тут, ее ухажор Трошкин в Ленинграде. Так что победил я. А завтра? Нет.

Расселили нас в не самую шикарную гостиницу, тем более что самая шикарная горела чуть меньше полгода назад. Это я про гостиницу «Россия». Но главные условия, которые были для меня важными — туалет в номере, как и душ, кровать, стол со стульями — были соблюдены.

Заходя в номер я чуть не упал. Прямо в дверях стоял большой чемодан. Хозяин чемодана спал на кровати у дверей. Советский сервис… Как же можно было меня поселить в номер для двоих, но где я был бы один. И предлагал же доплатить. Нет, нельзя. Гостиницы перегружены. Но такая ситуация вызвала улыбку. Что ж… Познакомимся с соседом, поговорим. Только бы он не оказался из тех, кто из номера не выходит, у которого все с собой. Судя по всему, по тому амбре, что я ощущал от спящего, он приехал веселиться.

Я же не стремился к тому, чтобы сейчас пребывать в радостном расположении духа, посещать различные экскурсии, которые запланированы на ближайшие два дня, пока не начнётся конференция. Я хотел спокойно поработать. Впереди — трудное решение, возможно с серьёзными последствиями.

Делегация от Ленинграда была не самой многочисленной, но выглядела вполне убедительно. На всех лицах — печать отобранности, хотя многим хотелось верить, что это именно они сами сделали себя, а не кто-то выбрал. Поездка воспринималась молодыми людьми, как признание. Да, большинство парней и девушек, выдвинули по партийной линии, часть — по производственной, кто-то — по научной. Но все знали: случайных на таких мероприятиях не бывает. Или почти не бывает.

Я тоже это понимал. Меня выдвинули быстро. Уж слишком часто моё имя стало мелькать. И в докладах, и в заметках, и в разговорах на комсомольских собраниях. Я был не то чтобы выскочкой, но, как выражался мой отец, «показной малый». Так что и Марго, и остальные — всё было частью игры. Серьёзной игры, ставки в которой — будущее. Или его отсутствие.

— Сколько у нас времени до первого заседания? — спросил я у сопровождающей.

Это была все та же мелкая девчонка с огромными очками и с предельно серьезным видом на почти что детском лице.

— Два дня, — ответила она. — Можете использовать это время по своему усмотрению. Главное — быть готовыми к началу в понедельник. Завтра установочная сессия, определится программа конференции. Потом день подготовки…

Два дня. Два дня на то, чтобы ещё раз всё обдумать. Я достал свою тетрадь. Там были тезисы. Не написанные под диктовку. Свои. Грубые, резкие, местами слабо проработанные — но мои. Я знал: это не понравится. Это вызовет раздражение. Может, даже приведёт к последствиям. Но иного пути не было. Всё равно — позже или раньше — мне бы пришлось сказать то, что думаю.

Я прошёлся по номеру. Он был чистым. Простой, но чистый. Мой сосед в какой-то момент проснулся, буркнул, что он Илья Никитич, и убежал по своим делам. Даже с участником конференции не поселили. Илья был мужиком чуть за сорок и каким-то то ли рабочим, то ли управленцем с завода… То ли с Челябянска, то ли еще откуда. Вот так мы с ним и поговорили…

Я включил настольную лампу, расстелил тетрадь и снова перечитал свои заметки:

«Молодёжь не может быть только потребителем. Комсомол должен быть школой ответственности, а не системой продвижения по службе. Мы стали бояться собственных слов. Мы боимся выделяться. Мы превратились в организацию по выдаче направлений, а не в силу, способную менять страну…»

И это было только начало моего доклада. Тут же как: или пан или пропал. Я обязан озвучить проблемы, а после, ну пусть заклеймят. Экономический кружок у меня не отожмут, тут я могу действовать. Но и оставаться честным, заметным.

«… Экономическая, правильная, по ленинским заветам, активность молодого поколения… Госплан должен учитывать инициативу молодых заработать. Дать государству налоги, улучшить материально-техническую базу ПТУ и ВУЗов… »

Я закрыл тетрадь. Не от страха — от напряжения. То, что я собирался сказать, выходило за рамки дозволенного. Но иначе нельзя было. Всё шло к застою. Всё стояло.

На следующее утро я встал рано. В гостинице было тихо. Я выпил крепкого чаю, снова прошёлся по тезисам. Мой сосед вновь спал и вновь открытая форточка не справлялась с исправлением тяжелого спертого, сивушного воздуха. Что ж… отдыхает мужик.

В полдень я вышел из гостиницы. Солнце било в глаза. На улице стояли автобусы. На них уже собирались делегации. Я увидел Марго — она махала рукой.

— Идёшь? — спросила она.

— Иду, — кивнул я.

Впереди — Кремль. Конференция.

— Я тебе вообще не нравлюсь? — присев рядом со мной в автобусе, допытывалась от меня Маргорита.

— Рит… Не нужно. Трушкин не одобрит.

— Боишься его? — с вызовом прошептала мне на ухо девушка.

— Нет… Но ты с ним… Закрыли тему, — сказал я и демонстративно стал смотреть в окно, словно сквозь девушку.

Это было трудно. Несмотря на почти что деловой стиль одежды, блузка немного просвечивала и фантазия могла нарисовать такую картину, что только об этом и думать. Так что лучше и не замечать.

Установочная сессия прошла быстро. Нас собрали в зале и прочитали все те доклады, которые приняты для озвучивания, те вопросы, которые могут быть рассмотрены. Все…

Ленинграду слова не давали. Я посылал заявку и для своего выступления. Рассчитывал на то, что всё-таки конференция не будет столь формальной, и тут, кроме запланированных и тщательно изученных докладов, можно будет что-то сказать и другое.

Тщетно. Некий товарищ Крайнов, лично разыскав меня в гостинице, сообщил:

— Очень интересный доклад у вас, товарищ Чубайсов. Есть возможность его озвучить как-нибудь в следующий раз.

И такой улыбается. Понимает же, что издевается, наслаждался.

Я не сдержался и тоже усмехнулся, так, уничижительно, свысока посматривая на товарища Крайнова. Ведь он, гад такой, даже не удосужился почитать, о чем именно я хочу рассказывать с трибуны на весь Советский Союз. Изучи он подробным образом мой доклад — вопросов бы возникло крайне много. А улыбка была бы кривой.

— Тогда я вынужден добиваться встречи с Первым секретарём Всесоюзной организации, — строго и решительно ответил я тогда Крайнову.

И вот сижу в приёмной Первого секретаря Комсомола уже как битый час, пытаясь прорваться к новоиспечённому главе. Уже, посматривая на полноватую секретаршу, рассматривал варианты, как взять ее на болевой прием и проникнуть-таки в заветный кабинет.

Борис Николаевич Пастухов, назначенный только чуть больше месяца назад главным комсомольцем на пятом десятке своих прожитых лет, был для меня фигурой, скорее, негативной. Это если давать оценку партийному функционеру и дипломату с тех соображений, которые имелись у человека будущего.

Это он позволил Комсомолу превратиться в экономический финансовый концерн. Это он был заместителем министра иностранных дел Козырева, который сдавал все позиции бывшего Советского Союза ни за грош. Может быть, только отстаивал позицию за жизнь в Майами после окончания дипломатической карьеры.

Так что мне не было за что уважать и чтить Пастухова. Но я надеялся на то, что у него, как и у многих комсомольских функционеров, включая и молодёжь, пока ещё не сложилось того преступного сознания, которое влекло за собой развал Великой страны. В любом случае, мне нужно было с ним поговорить.

Ещё я рассчитывал на то, что Пастухов будет одним из тех, кто радеет за реформы в экономике. Он сумел в иной истории вовремя построиться под конъюнктуру и начать зарабатывать через Комсомол такие деньги… Впрочем, я не знаю, насколько большие деньги. Знаю лишь то, что в моих разработках в будущем Пастухов был. Однако он умер раньше, чем я подобрался к самым преступным действиям постсоветских элит.

— Борис Николаевич занят… — уже в пятый раз услышал я одну и ту же фразу от секретарши.

Правую руку ей сломать, или… Женщин не бью, но ведь провоцирует. Два часа прошло, как я сижу под дверью?

Но я был настойчив. Если надо — просижу здесь, под его кабинетом, до того момента, когда сам Пастухов выйдет — то ли проветриться, то ли после рабочего дня. Жаль, но, скорее всего, туалет у Первого секретаря Всесоюзной организации должен быть где-то рядом с кабинетом, чтобы он не выходил из убежища.

— Мария Григорьевна, что у нас ещё на сегодня? — услышал я, когда главный комсомолец страны обратился к своей секретарше по селектору.

— Есть один настойчивый комсомолец, Борис Николаевич… Всё никак не уймётся. Сидит и мозолит мне глаза, — пожаловалась секретарша на меня.

Наступила некоторая пауза, Пастухов тяжело дышал, но через секунд тридцать Его Величество всё-таки согласилось дать мне аудиенцию.

— Пусть войдёт. У меня пять минут, — с раздражённостью на выдохе сказал Пастухов.

— Анатолий Аркадьевич Чубайсов, делегат от Ленинграда. Я хотел бы выступить с докладом, но его завернули. Могу ли я рассчитывать на ваше содействие? — решительно войдя в кабинет начальника, я не суетился и, может, даже где-то был вызывающим.

— Молодым везде у нас дорога… — пробормотал Пастухов, сперва даже не взглянув на меня.

— Дай мне зеленый свет, чтобы я смог проехать по этой дороге! — принял я образность выражений Пастухова.

И всё же он поднял взгляд на меня. Оценил.

Я был в строгом костюме, не купленном в «Большевичке», а пошитом на заказ. Для разбирающихся людей моя одежда должна была выглядеть умеренной. Одновременно она показывала, что я имею выходы — если не к блату, то на хорошее ателье.

— И что же вы такого хотели донести до Комсомола? — оценив мой внешний вид, возможно, предполагая, что я чей-то ставленник, спросил Пастухов.

И на это тоже был расчёт: что он, как новый человек в Комсомоле, не будет ломать дров, но и прекрасно понимает, что многие в этой организации, особенно те, кто приехал на конференцию, — чьи-нибудь да ставленники. Всё-таки Комсомол — это кузница партийных кадров. И многие функционеры продвигают своих клиентов, чтобы те в будущем стали опорой для дряхлеющего партийного поколения.

— Главным образом я хотел бы указать на то, что нынешняя молодёжь, экономическая активность нового поколения, должна учитываться в Госплане и заниматься производством. Я работаю в ПТУ, в котором рассчитываю открыть экспериментальную базу. Мы можем производить некоторые товары народного потребления, при этом усиливать материально-техническое обеспечение нашего учебного заведения, а также поддерживать материальное положение учащихся. Это и борьба с преступностью, это же и повышение престижа профессионально-технического образования. Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев указывал на то, что системе профтехобразования уделяется недостаточно внимания… — говорил я, словно по писаному.

Могло показаться, что я радею лишь за свое ПТУ. Нет, я хотел бы перехватить инициативу в создании форм кооперации. Сделать это тогда, как еще есть воля и сила у государства не допустить произвола. Да, нужна кооперация, но нужны не кооперативы варианта конца развала Советского Союза, а артели.

— Ну, будет вам! Вы ещё указываете мне на то, что говорил Генеральный секретарь! — перебил меня Пастухов. — Покиньте мой кабинет! Если что нужно — с вами свяжутся, товарищ Чубайсов.

Стиснув пальцы в кулак, я всё-таки вышел из кабинета. В моей голове возникали мысли о том, что, может быть, стоит перейти на более жёсткие варианты изменения истории. Не хотел я становиться своего рода народовольцем, который будет бросать бомбы под ноги чиновникам, но инициативу режут на корню. Того и гляди, а психану и зачищу ряд товарищей.

Поспешив в свою гостиницу, я было дело автоматически чуть не направился в номер, где проживала Маргарита. Однако вовремя себя остановил, когда уже рука оказалась на ручке двери. Не нужно. Причём не нужно и плодить проблемы близостью с Марго, а ещё не следует поддаваться порывам и эмоциям.

Мой сосед по номеру валялся в кровати в одежде, наверное, ориентируясь на принцип «не дома, так можно». Настроения разговаривать не было. А вот подготовится к новой встрече, обязательно. Я собирался сам навестить одну из главных врагов Советского Союза. Уже завтра, после заседания очередной сессии конференции и заслушивания отчета по работе Комсомола, я собираюсь навестить Всесоюзного НИИ системного анализа.

Слежку я заметил. И что с этим делать, до конца и не понял. Идти против всей системы я не могу. Контора (ведь она следит, наверное), может даже зачистить меня, если только сочтет нужным. Поэтому нужно показывать себя и уходить под тот зонтик, что и был у экономического кружка в Ленинграде. Ведь в иной реальности Чубайсова не трогали, как и остальных.

Не собираюсь выжидать момента, когда меня схватят, или когда найдутся те, кто начнет меня выдавливать. Джермен Гвишиани — он и есть серый кардинал всех тех событий, которые уже скоро начнут влиять на положение в Советском Союзе. Я хочу видеть этого… С позволения сказать, человека. Есть что ему предложить.

И, нет, не буду вести с такими, как Гвишиани. Я собираюсь решать свои вопросы под их прикрытием. А уже потом… Потом я зубы покажу…

Уже вечером я сидел у окна своей гостиницы и смотрел на вечернюю Москву. Не зажигал свет. Не потому что боялся разбудить похрапывающего соседа. Просто в темноте легче думалось.

Сначала была злость. Потом усталость. Теперь — холодный расчёт. Тот самый, что помогал мне выживать в иной истории, в иных кругах и при иных полномочиях. Правильно ли я делаю, что: даже я могу качнуть дверцу системы, если знаю, в каком месте у неё петля разболталась.

* * *

Товарищ Петр Иванович Краснов определил двух человек для того, чтобы за Чубайсовым присматривали. Первоначально Краснов думал, что следует полноценно следить за комсомольцем, к которому проявляется особый интерес Романов.

К удивлению Краснова, Чубайсов вёл себя крайне осторожно, словно бы опытный чекист. Когда второй раз он «срисовал» за собой слежку, Краснов приказал изменить степень контроля. Так что в случаях, когда было понятно, что Чубайсов идёт или в магазин, или просто прогуливается по Москве — слежка прекращалась.

Однако, когда Анатолий Аркадьевич отправился в исполнительный комитет Комсомола, его люди смогли узнать прелюбопытные сведения: за Чубайсовым следили не только люди Краснова. И это был Комитет. Так что Петр Краснов и вовсе приказал слежку убрать — не ему тягаться с КГБ, особенно в Москве. Да и в Ленинграде… Краснов так… на подхвате у Романова, исполняет редко, но порой деликатные просьбы хозяина Ленинграда.

— С чем ты решил меня обрадовать? — с нескрываемым неудовольствием спросил Григорий Васильевич Романов, когда Краснов пришёл к нему на доклад.

— Вы сами поставили мне задачу контролировать действия и поступки товарища Чубайсова. По этому поводу я к вам и прибыл, — сказал Краснов.

Григорий Васильевич не сразу вспомнил, кто такой Чубайсов, и с какой стати одного из своих вернейших помощников он направил следить за этим человеком. Но понимание пришло. Романов решил все же послушать Петра Ивановича.

— Давай кратко и быстро. Через два часа заседание ЦК, мне нужно ещё некоторые вопросы проработать, — потребовал Романов, вновь опустив взгляд на разложенные бумаги.

Краснов не спешил говорить. У него всё-таки были сомнения, что та квартира, которую по приезду в столицу чаще всего занимал Романов, не прослушивается. Одно дело — упомянуть о комсомольце, который из Ленинграда прибыл на конференцию. Это вполне нормально, что Первый секретарь Ленинградского обкома будет интересоваться своей молодёжью. Иное дело — рассказать, чего именно добивается Чубайсов. Как и определить особый интерес Романова к тому, за которым следит КГБ.

Поняв причину неразговорчивости своего человека, Романов вышел в коридор. Элитный многоквартирный дом имел на этажах даже не коридоры, а целые холлы с коврами, цветами в горшках, диваном, двумя креслами и столиком. Тут же можно покурить, лежали свежие газеты, приносимые консьержем.

— Говори! — потребовал Романов, когда они оказались у окна в вестибюле этажа.

— За ним следит Комитет, — Краснов начал говорить, по его мнению, с самого важное.

— Вот как! — удивился Романов. — Уверен? Зачем чекистам простой молодой человек? Или не простой?

В голове Первого секретаря Ленинградского обкома сразу всплыли все события в Ленинграде, которые предшествовали его приезду в Москву. Что этот самый Чубайсов каким-то образом стал интересен КГБ, а также имеет причастность к экономическому кружку.

— Что ещё? — спросил Романов, помечая для себя, что должен обязательно поговорить с Юрой Андроповым.

— Он просится на трибуну конференции, но его не пускают, — сообщил Краснов.

— Тема доклада? — спросил Романов.

— Доподлинно неизвестно, — слукавил Краснов.

Ему и вовсе было неизвестно, о чем именно хотел Анатолий Чубайсов говорить на всю страну. Но Краснов знал, что Чубайсов лично добился встречи с Пастуховым, и что эта встреча, скорее всего, закончилась ничем.

— Он был у Пастухова, но Пастухов его не выслушал, — потупив глаза, понимая, что до конца не отработал, сказал Краснов.

Романов молчал. Губы его были сжаты, пальцы подрагивали — не от волнения, от раздражения. Он не любил, когда в делах, которые могли показаться второстепенными, вдруг начинал проявляться чей-то незаметный, но упорный след. Особенно если этот след вёл к людям, которые, судя по всему, начинают действовать.

Юрий Владимирович Андропов, судя по всему, не угодливый Юра, а игрок, который всеми силами хочет оставаться чуть в стороне, быть в приятельских отношениях со всеми, но… Что-то Юра интригует. И этот сервиз из Эрмитажа… Не отсюда ли уши растут?

— Продолжайте наблюдение. Только без фанатизма, — наконец сказал Григорий Васильевич. — В Москву приехал — пусть думает, что свободен. Но если полезет не туда — знать хочу первым. Поняли?

— Так точно, — ответил Петр Иванович Краснов.

Романов развернулся и пошёл обратно в квартиру, не глядя на офицера. Ему нужно было подумать. Не о Чубайсове. О нём он уже подумал. А о том, кто поставил его. Если этот юноша оказался под колпаком у Комитета, значит, есть куда более серьёзная линия. И, возможно, связана она вовсе не с Комсомолом. А с тем, что в Москве называют «вариантами на после Брежнева».

Он не верил в совпадения. И уж тем более — в случайных делегатов от Ленинграда.

Глава 11

Председатель КГБ СССР, генерал армии, Герой Социалистического Труда Юрий Владимирович Андропов, отогнув занавеску на окошке служебного «ЗИЛа», смотрел на огни Москвы, проносящиеся мимо. Столица еще и не думала отходить ко сну. К дверям кафе и ресторанов тянулись очереди. Стайки молодежи гуляли по бульварам под присмотром сверкающих мигалками «козликов» ППС. Кого-то, уже нагулявшегося, паковали, чтобы отвезти в вытрезвитель. Жизнь шла своим чередом.

И это безмерно раздражало Андропова. Как будто все всех устраивает. А между тем, необходимость перемен в стране до такой степени назрела, что скоро уже перезреет и свалится, как яблоко, чтобы гнить на земле. Даже в собственных мыслях председатель Комитета не мог произнести — ЧТО, в этом случае, БУДЕТ ГНИТЬ НА ЗЕМЛЕ? Уже давно он размышлял о реформах, которые следует провести в Союзе, но держал свои идеи в голове, не рискуя доверить бумаге.

Он никому не говорил о них, но каким-то непостижимым образом там, НА САМОМ ВЕРХУ, чувствовали глубину его замыслов и, всемерно продвигая, тем не менее — отодвигали в сторону. Казалось бы назначение Председателем КГБ — знак доверия Политбюро и лично самого дорогого товарища Брежнева, а больше напоминает почетную ссылку. Вроде назначения Чрезвычайным и Полномочным послом в «братскую» Венгрию в июле пятьдесят четвертого.

До конца дней не забудет Андропов той октябрьской ночи пятьдесят шестого, когда в мятежном Будапеште его автомобиль обстреляли и, вместе с атташе и водителем, он вынужден был пешком добираться до посольства. А в ноябре снайперские пули прошли лишь в нескольких сантиметрах у него над головой, когда он сидел в своем кабинете. И нервный срыв у Тани, от которого она так и не оправилась, и запои Игоря. А главное — потрясение от понимания того, как быстро может рухнуть, казалось бы, незыблемый режим.

Однако не эти воспоминания тревожили сейчас Юрия Владимировича, а странные события в Ленинграде. Казалось бы, он давно ждал чего-нибудь подобного. Реформы, затеянные начальством — это одно, но ему всегда хотелось инициативы снизу. Ведь любые изменения народ тем легче воспринимает, чем меньше на него давят сверху. И вот, похоже, такая инициатива появилась, но от кого! От сыночка отставного полковника, преподавателя марксизма-ленинизма в Военно-техническом училище. И не в том закавыка, чей он сыночек, этот Чубайсов, а в том, что сам пацан был замаран на фарцовке и… вдруг сдал назад.

Казалось бы, эка невидаль. Мало ли таких хитрованов, которые, чтобы избежать наказания, начинают изображать бурную общественную деятельность, лезут на трибуну с бессмысленными предложениями, громче всех выступают на комсомольских собраниях. Да в том то и дело, что предложения этого рыжего отнюдь не бессмысленны. И продвигает он их не для галочки. Правда, не это самое странное. Куда страннее, что Чубайсов-младший один из активных членов ленинградского «экономического кружка», где студентики вслух восторгаются западной моделью экономики.

Понятно, что все они давно на крючке. Цвигун в своих сводках по деятельности Пятого управления регулярно посвящает этим школярам из Ленинграда и их московским дружкам хотя бы по несколько строк. Правда, мог бы и поподробнее, писатель. О своих подлинных и мнимых подвигах во время войны Цвигун повествует куда красочнее. Сейчас все лезут в писатели да в сценаристы. Мало им Семенова со Штирлицем. Если уж Лёне покоя литературные лавры не дают. Скоро получат советские читатели подарочек… Ладно. Чем бы дитя себя не тешило, лишь бы не вешало.

Стар он стал… Мысли расползаются, как тараканы, вместо того, чтобы двигаться стройными рядами от задачи к задаче. Итак, кружки эти, несомненно, антисоветские. Хотя никаких политических требований, эти ушлые пацанята не выдвигают. Пока. Они даже не на Запад смотрят, а скорее — на Юго-Запад, в сторону Венгрии и Югославии. До поры до времени. Главное, пресечь любые попытки выхода ни них спецслужб стран вероятного противника. Пока что таких попыток не зафиксировано, но не является ли активность Чубайсова попыткой заявить о себе именно за бугром? Недаром же он рвется выступить на Всесоюзной комсомольской конференции.

Андропов снял трубку вертушки, установленной в салоне автомобиля.

— Дежурный по центральному аппарату, — отозвался в наушнике бодрый голос.

— Где остановился первый секретарь Ленинградского обкома?

— Минутку, товарищ Первый.

Ответ был получен минуты через три. Положив трубку, председатель КГБ сказал шоферу:

— Володь, давай поворачивай.

И назвал адрес. Через двадцать минут, Андропов вышел во дворе малозаметного дома в тихом, правда, тщательно охраняемом переулке. Дверь «ЗИЛа» он отворил сам. Не любил, когда перед ним лебезили. Шофер знал это, но тоже вышел из салона, так как глава всесильного ведомства ездил без охраны. Здесь можно было не слишком беспокоиться. Ведь это один из домов, где негласно останавливались в столице первые секретари обкомов партии. И все же бдительность есть бдительность. Поэтому Володя внимательно осмотрел маленький зеленый дворик. Все спокойно.

Они прошли с «товарищем Первым» к подъезду. И через несколько минут уже стояли у солидной, обитой кожей двери. Звонок. Миловидная горничная пропустила их в прихожую, ни о чем не спрашивая. Случайные люди в этот дом просто не попадают.

— Григорий Васильевич дома? — вежливо осведомился Андропов.

* * *

Избавиться от Маргариты оказалось не так-то просто. Не успел я расслабиться после трудного дня, как в дверь номера постучали. Соседа, как ни странно, уже не было. Храпел, храпел, и вдруг подорвался, как ошпаренный, оделся и куда-то усвистал. А я уж было решил, что он валяется на своей койке день и ночь, как пришитый. По крайней мере, сейчас в номере можно было нормально дышать, хотя я все равно распахнул окно на распашку, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом. И вот пришлось идти открывать дверь.

— Приветик, надежда советской молодежи!

Королева Марго была в своем репертуаре. Вернее — в пеньюаре. По крайней мере, это слово пришло мне в голову при виде практически прозрачного, ничего не скрывающего одеяния. Похоже, она слегка поддала для храбрости и смотрела так жалобно, что я поневоле посторонился, чтобы пропустить ее в номер. Ну не выпихивать же ее в коридор в таком виде. Она вошла на нетвердо стоящих ногах и тут же плюхнулась на соседскую койку.

— У тебя нет ничего выпить?

— Ты же знаешь, я не пьющий.

— А в поезде это было незаметно.

— Да, я помню как ты пыталась выставить своих попутчиц из купе, надеясь остаться со мною наедине…

— Оно мне надо… — насупилась она. — Ошибаешься, Чубайсов, если думаешь, что я буду за тобой как собачка бегать…

— Но ведь бегаешь!

Маргарита усмехнулась и нарочито медленно развела полы своего одеяния, демонстрируя то, что мне приходилось повидать в жизни. Особенно — в предыдущей. Хотя не помню, чтобы меня так откровенно совращали. Как-то это не по-комсомольски. А как же товарищ Трошкин?

— Хочешь сказать, что у твоей Таньки лучше? — с пьяной откровенностью спросила она.

Дело не в Тане. В конце концов, она сама сказала, что на время ее поездки к морю, я могу чувствовать себя свободным. Как будто для этого мне нужно чье-либо разрешение. Так что расчет комсомольской дивы вполне мог бы оправдаться, но… стукнула открываемая дверь. Марго взвизгнула и тут же завернулась в соседское одеяло, владелец которого как раз вернулся. Увидев торчащую из одеяльного кокона девичью головку, он усмехнулся.

— Я вообще-то ничего не имею против вечерних развлечений, ребятки, — сказал он, — но чертовски устал мотаться по московским улицам. Так что вам придется подыскать другое местечко… А одеяло, милая, можете временно оставить себе. На улице все равно жарко.

Покраснев, Марго сползла с его койки и боком боком выбралась из номера. Провожать я ее не стал. Много чести.

— Извини, старик, — сказал Никитыч, поправляя свою постель, — что обломал тебе кайф… Или ты… уже?

— Джентльмены такие темы не обсуждают.

— Ну, у вас, джентльменов, может и не обсуждают, а у нас, простых смертных, сам понимаешь, в лесу о бабах, с бабами о лесе…

Он ушел в ванную и долго там плескался в душе. Так что под этот плеск я и уснул. Мне снилась королева Марго, но не неверная любовница товарища Трошкина, а почему-то — героиня Булгакова, в исполнении актрисы из сериала 2005 года, которая сейчас, небось, и не родилась еще или — вот-вот родится.

Утром я проснулся довольно рано, хотя вполне мог еще и подрыхнуть. Не спалось. Меня снедало нетерпение. Афронта, полученного на комсомольской конференции, а потом и у самого Пастухова, стерпеть было нельзя. В конце концов, я вам не мальчик для битья. Про меня в «Смене» писали, да и документалку собираются снять… Кстати, о прессе… Меня же познакомили с Корнешовым, главредом «Комсомолки…». Мужик, конечно, из комсомольского возраста давно вышел, но с виду ничего. Вот с ним и перетру, если увижу сегодня на заседании, а — нет, прямиком в редакцию завалюсь. Мне терять нечего.

А ведь и впрямь — нечего. Одну жизнь я уже прожил. Конечно, высшие силы подарили мне вторую, которую я стараюсь использовать для исправления ошибок. Не своих, целого народа. И даже — не одного. По сути — всего мира. Ну а если я сверну шею на этом пути, то уйду с осознанием того, что хоть попытался. Как там пел Высоцкий? «Я ухожу, пусть пробует другой…». Ладно. Хватит лирики… Впрочем, Владимир Семенович мне не зря вспомнился, что-то есть в этой мыслишке… Ладно, додумаю на ходу…

Умывшись, я оделся и выбежал из номера. Соседа уже не было. Он еще раньше меня отправился по своим командировочным делам. А мне пора было топать в ВНИИСИ — Всесоюзный научно-исследовательский институт системного анализа — пожалуй, единственного научного учреждения в СССР, где занимались прогнозированием будущего или чем-то в этом роде. Правда, делалось это на основе и с подачи так называемого Римского клуба, исподволь навязывающего всем странам, в том числе и социалистическим, глобалистскую повесточку.

Жаль, не могу я товарищам ученым, там работающим, этого объяснить. Во-первых, интеллектуального багажа не хватает, а во-вторых, кто я пока такой, чтобы меня там слушали? А в-третьих, и в главных… Беда СССР не в том только, что разные там рыжие и толстые столкнули его с пути истинного, а в том, что с самого начала мы соревновались с Западом. Не с Индией или, скажем, Китаем, а с Францией, Германией, Великобританией и США, а в эти, примерно, годы еще — и с Японией. И настолько увлеклись этой гонкой, что никому и в голову не пришла простая мысль: а, может, ну их нафиг?

Выйдя из гостиницы, я кинулся к ближайшей станции метро. Бегом, в качестве утренней физзарядки. Но не успел пробежать и двухсот метров, как меня окликнули:

— Товарищ Чубайсов, можно вас на минутку?

* * *

А паренек-то шустрый, — подумал первый секретарь Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов, глядя на то, как подходит к «Волге», окликнутый шофером, рыжий молодой человек. После вчерашнего разговора с Андроповым, Романов решил не откладывать встречу с Чубайсовым до возвращения в город на Неве, а потолковать с ним здесь, на нейтральной, так сказать, территории.

Что и говорить, встревожила Григория Васильевича вчерашняя мирная беседа за чашкой чая с главой самой могущественной организации в стране. Явился сам. Без предварительной договоренности, как всегда — без охраны с одним шофером. Явил, так сказать, пример скромности и бесстрашия. А ведь сколько на него покушались!

Явился, не запылился и завел разговор, от которого у хозяина Ленинграда мурашки побежали по спине. И ведь начал с чего! С какой-то западной газетенки, где якобы писали, что человек с такой фамилией, во главе Санкт-Петербурга — это знак назревающих в Советской империи перемен. Мало ему того, что в городе, за который он, между прочим, кровь проливал, хихикают за спиной, дескать, опять на троне Романовы.

А потом, сразу, почти без перехода, заговорил о ретивом комсомольце, который в ПТУ затеял чуть ли не перестройку. И ведь хитрый же бес, Юра-то, сделал вид, что фамилию не помнит, все какого-то Чубайса вворачивал, вместо Чубайсова. Наверняка же изучил его биографию от роддома до выпуска из ЛИЭИ. Все знает, и про фарцовку и про кружок этот их «экономический», но ведет разговор так, чтобы заставить собеседника оправдываться.

— Здравствуйте, молодой человек! — улыбнулся первый секретарь, когда рыжий без всякого страха и смущения полез в салон. — Извините, что прервал вашу пробежку, но ведь я могу отвезти вас туда, куда вы так торопитесь.

— Здравствуйте… Да, к Всесоюзному институту системного анализа, пожалуйста, — деловито проговорил тот, словно садился в такси.

Романова, конечно, такой тон покоробил, но виду он не подал.

— Сережа, — обратился он к водителю, — подбрось нас к ВНИИСИ.

Григорий Васильевич подчеркнул слово «нас», подумав, что неплохо бы посетить сие научное учреждение, раз уж такие странные дела начинаются. Шофер кивнул, захлопнул дверцу и «Волга» покатила по умытым утренним дождем, а за ними — и поливалками, улицам Москвы.

— Надеюсь, вы узнали меня, Анатолий Аркадьевич, — продолжил источать елей первый секретарь Ленинградского обкома.

— Конечно, Григорий Васильевич, — откликнулся рыжий.

И хоть бы капля почтения в голосе! Борзый юнец. Далеко пойдет. Особенно — при содействии Андропова. Ну так и ему, Романову, отставать не следует.

— А вам не кажется, молодой человек, странным, что два ленинградца встречаются для важного разговора в Москве?

— А что тут странного? — хмыкнул Чубайсов. — В Москву, Белокаменную, русские люди завсегда за правдой хаживали.

— У нас, на Неве, значит, правды не сыщешь? — покачал головой Григорий Васильевич. — А ведь наш город, между прочим, колыбель Революции.

— Извините, Григорий Васильевич, но что-то мы все вокруг да около ходим.

Романов крякнул от досады. Да, с таким не соскучишься и в аппаратные игры не поиграешь. Представить страшно, что произойдет, когда подобные активисты-энтузиасты придут старым партийным кадрам на смену. Ну до этого пока далеко, а жить нужно сейчас. И по возможности — хорошо, деятельно жить, а не с тремя инфарктами. Впереди столько дел. И потому именно к таким, молодым да ранним, следует присмотреться.

— Вы правы, Анатолий Аркадьевич. Время дорого. Начнем с того, что ваше выступление на сегодняшнем заседании комсомольской конференции согласовано. Так что с удовольствием вас послушаю.

— Вот за это спасибо, Григорий Васильевич! — обрадовался рыжий.

— Не торопитесь. Это еще не все. Думаю, на ближайшем заседании обкома выдвинуть вашу кандидатуру на пост первого секретаря городского комитета ВЛКСМ. Боюсь, что ПТУ — это уже не ваш уровень.

— Так уж сразу и горкома? — недоверчиво переспросил Чубайсов.

— А что вас смущает? Молодым у нас везде дорога… Будем работать бок о бок.

— Что ж, я согласен, — кивнул рыжий.

Вот же нахал! — удивился первый секретарь Ленинградского обкома. Другой бы на его месте руки мне целовал, а он «согласен». Как будто это так просто. Ну тому, кто бы руки целовал, он, Романов, и не предложил бы занять должность, добраться до которой можно, только пройдя несколько обязательных ступеней — секретарь ячейки, секретарь комитета на месте учебы или работы, дальше — райком и только потом уже городской комитет коммунистического союза молодежи.

— Хотя — нет, — проговорил Чубайсов.

— Что — нет? — изумился Романов.

— Не хочу, чтобы мне завидовали и ненавидели те, через головы которых я перепрыгну. Тот же Трошкин… Он ведь на это место метит.

Хозяин Ленинграда опешил. Такого, признаться, он не ожидал. Да и Андропов вчера сказал: «Подними его настолько, насколько можешь, да и держи при себе…»

— Что же вы предлагаете?

— Я предлагаю создать при ПТУ, техникумах и технических ВУЗах ресурсно-производственные центры.

— Это что еще такое?

— Извините, Григорий Васильевич, можно остановить машину на минуту?

— Сережа, притормози!

Шофер притер «Волга» к обочине. Чубайсов выскочил из салона и кинулся следом за невысоким, склонным к полноте и залысинам парнем. Догнал было его, но вдруг остановился, махнул рукой и вернулся к машине.

* * *

Я узнал его по фотографиям. Первой моей реакцией было догнать и дать по рылу. Не по-каратистски, а по-дворовому. Врезать по сопатке, с оттяжечкой. Пусть умоется юшечкой, гнида. И ведь он почувствовал. Обернулся испуганно. Но я уже передумал. Начинать такие дела и марать руки о всякую мразь. Насколько я помню, мой предшественник и этот жирняй познакомятся только лет через пять, объединив ленинградский и московский «экономические кружки». Вернее — познакомились бы.

Вернувшись в «Волгу», я кивнул водиле, дескать, можно ехать, как будто это была моя персональная машина. Романов с интересом на меня посмотрел.

— Ваш знакомый? — спросил он.

— Обознался.

— Тогда давайте вернемся к вашему предложению.

— Собственно, подробности будут в моем докладе, но если кратко… Я предлагаю вот что… Одна из проблем нашей молодежи — это не хватка денег. Стипендии, прямо скажем, не большие. Ну что такое тридцать три рубля для пэтэушника, который, вроде, уже самостоятельный, а все еще у папы с мамой на шее сидит. И это еще, если есть на чьей шее сидеть. А как быть детям из неполных семей? А — детдомовским?.. Одеться хочется по-современному, девушку в кафе сводить… А еще неплохо бы иметь магнитофон, мотоцикл… Короче, удовлетворять нехитрые молодежные потребности.

— Я когда в судостроительном учился о штанах лишних мечтал, не то что — о мотоцикле, — вставил первый секретарь.

— Ну и что в этом хорошего, Григорий Васильевич?.. Ну ладно вы… Вы человек сознательный… А другие ведь и по кривой дорожке могут пойти!

— Например, заняться спекуляцией иностранных шмоток, — попытался он меня подколоть.

Не на того напал.

— Да, — сказал я, твердо глядя ему в глаза. — Правда, этим балуются в основном сынки и доченьки из благополучных семей. Студенты престижных ВУЗов. А «бурсаки» мелочь по карманам тырят, и сроки получают… Вы по себе знаете, насколько разлагающе действует нищета. Тем более, когда у других импортные штаны, магнитофоны, не заработанные «тачки», автомобили — то есть. Все это вызывает зависть и желание, если не отнять, то хотя бы попортить счастливчику жизнь.

— В этом вы меня убедили, что дальше.

— В профтехучилищах, техникумах и техвузах учат работать и головой и руками. Гоняют на производственную практику. Так почему бы не дать ребятам заработать? Посмотрите, чего не хватает в магазинах?.. Всякой хозяйственной ерунды. Промышленность выпускает, но мало. А ребята, при должной организации дела, могут делать разные там электрошашлычницы, электрочайники, утюги с отпаривателями, фритюрницы, скороварки, вафельницы, женские плойки и так далее. Таким образом можно бороться с дефицитом, и дать возможность заработать как самим учащимся, так и их учебным заведениям.

— Звучит увлекательно, — согласился питерский глава, — насколько я понимаю, вы претендуете на то, чтобы возглавить в нашем городе сеть таких ресурсно-производственных центров?

— Почему бы и нет! Мне деньги тоже нужны. А еще нужнее, чтобы молодежь наша не болталась без дела. Не воровала, не спекулировала, не пила водку и не курила по подворотням. А главное — могла реализоваться как в профессиональной, так и личностно-бытовой сфере. Скольким полезным для страны изобретениям и рацпредложениям можно дать дорогу, не загружая этим серьезные предприятия. Одними только этими РПЦ мы сможем решить массу проблем — бытовых, педагогических, идеологических, наконец.

— Вижу, у вас размах, — с насмешкой, но благожелательно кивнул Романов. — Вы говорите — одними только этими РПЦ, выходит, есть у вас и иные идеи?

— Есть, но не все сразу, — отрезал я.

Первый секретарь Ленинградского обкома смотрел на меня умными, внимательными глазами. Я читал в них больше, чем он хотел мне передать своим взглядом. Откуда ему было знать, что он имеет дело не с рыжим юнцом, а с мужиком, прожившим долгую и нелегкую жизнь, не только ставшим свидетелем гибели великой страны, но и одним из тех, кто должен был разгребать тяжелейшие последствия этой катастрофы.

Есть ли у меня еще идеи? Полно. Столько, что я и сам еще не успел их проговорить для себя. И уж тем более — произнести вслух. И одна из них звучит настолько смело, что мне даже представить трудно кому бы я мог ее высказать в этой эпохе. Вернее — не идея даже, а — горькая истина, которая звучит примерно так. Чтобы катастрофа не случилась, надо бороться не за создание мировой системы социализма, разбазаривая ресурсы страны на помощь африканским людоедам и скользким метисам из стран танго, самбы и прочей мумбы-юмбы. Не строительством коммунизма следует заниматься, а всемерным укреплением действительно могучего, единственного в мире государства Союза Советских Социалистических Республик. Не подменяя его никаким суррогатами. А для этого все средства хороши и никакие траты не чрезмерны. Никаких расшаркиваний перед Западом. Всякие там права человека и прочее — побоку. Система должна быть максимально жесткой с внешними и внутренними врагами и максимально благоприятной для своих — трудящихся, творческой и научно-технической интеллигенции, честных управленцев, военных, сотрудников спецслужб, медиков, педагогов и так далее.

— Вижу, мы найдем с вами общий язык, товарищ Чубайсов!

Глава 12

Здание ВНИИСИ вполне отвечало тенденциям городской архитектуры второй половины ХХ века. Сразу видно, что на создание этой, антисоветской по сути, структуры ушли огромные деньги, которые можно было потратить с большей пользой для страны. Заправляет здесь Джермен Михайлович Гвишиани — зять Косыгина и человек, к которому прислушивается сам Андропов, а следовательно — и другие члены Политбюро, включая, вероятно, и самого генсека.

Пять лет назад, осенью 1972 года, этот, тогда еще малоприметный заместитель начальника Госкомитета СССР по науке и технике, посетил Австрию, чтобы в живописном Лаксенбургском замке под Веной встретиться с представителями Римского клуба, для учреждения Международного института прикладного системного анализа. Там его, скорее всего, и завербовали, сориентировав на развал Советского Союза.

Уж не знаю, что они к нему применили — «медовую ловушку» с последующим шантажом или просто купили, но по возвращению домой Гвишиани принялся активно продвигать в верхах идеи интеграции экономики СССР в мировую, читай — западную финансово-промышленную структуру. И чтобы данная интеграция проходила успешнее, Джермен Михайлович предложил создать советский филиал МИПСА, призванный якобы для усовершенствования системы управления первым в мире социалистическим государством.

И буквально на следующий год стартовал так называемый «Хельсинкский процесс», который привел к подписанию в 1975 году «Акта по безопасности и сотрудничеству в Европе», который, кроме Союза, подписали еще тридцать четыре государства. Собирались ли они его соблюдать — другой вопрос. Главное, что советское правительство взяло на себя, навязанное спецслужбами США и Западной Европы, обязательство соблюдать права человека, собственными руками заложив мину замедленного действия под страну.

На волне эйфории, захлестнувшей, увы, и советский народ, под шумок довольно бессмысленной с точки зрения освоения Космоса, программы «Союз — Аполлон», когда американцы пристыковали в нашему новенькому кораблю свое ржавое корыто, в стране, как поганки, после грибного дождя, стали расти так называемые «хельсинкские группы». Пятая колонна, подпитываемая шмотьем, деньгами и подрывной литературой, начала действовать незамедлительно.

Пикеты на Красной площади, с лозунгами «Уважайте Конституцию — основной закон Союза ССР» и тому подобными, «по чистой случайности» немедленно приковывали внимание «свободной западной прессы», а враждебные радиоголоса завывали о нелегкой судьбе доморощенных «борцов за свободу», которыми занималось Пятое управление КГБ. Все это исподволь разлагало советское общество, но при всех, придуманных в Лэнгли, «ужасах советского тоталитарного режима», диссиденты чувствовали себя неплохо.

Уверен, что особых надежд на этих шумных ненавистников моей Родины не возлагали даже их хозяева. Внутри Союза об их деятельности знали мало, а западный обыватель если и ужасался судьбою несколько посаженных по уголовке персонажей из далекой, непонятной России, то тут же забывал о них. Своих проблем было выше головы. Куда больше западные «поборники демократии» полагались на людей, вроде Гвишиани, пригревших впоследствии и Гайдара и Чубайсова, того каким он был прежде, и многих других могильщиков СССР.

И вот теперь мне предстояло с ним познакомиться, потому что Романов, пользуясь своим положением члена ЦК, сразу потащил меня в кабинет будущего академика, директора ВНИИСИ. Рядом с первым секретарем Ленобкома, я шагал по коридорам института, в сопровождении личной секретарши Гвишиани, ловя на себе любопытные взгляды молодых сотрудников, особенно — сотрудниц. Обычные парни и девчонки в белых халатах, наверняка, увлеченно работающие, уверенные в том, что занимаются важнейшим для страны делом.

Их и таких, как они, энтузиазм следует повернуть на благое дело. Общая концепция требуемых для спасения СССР изменений уже начала складываться в моей голове. РПЦ — это лишь начало, хотя и немаловажное. Реформировать нужно все — науку, производство, образование, культуру, армию, милицию — но не по западным лекалам, а по своим, которые еще следует создать. Так кому их создавать, как ни этим умненьким Буратино, с такими чистыми, еще не помутневшими от дешевого цинизма глазами?

Хозяин директорского кабинета встретил нас широкими грузинскими объятиями. Правда, обнял он только Григория Васильевича, а со мною ограничился рукопожатием. Я, конечно, не отказался от него, но почувствовал настоятельное желание немедля вымыть руки. Гвишиани тут же распорядился принести коньяку и чурчхелы, усадив нас в глубокие кожаные кресла. На меня он почти не смотрел. Впервые видит? Возможно. Во всяком случае, сейчас все его внимание было направлено на Романова. Все-таки большая шишка. Гадает, небось, членкор, кого это к нему привел член Политбюро ЦК КПСС. Или все-таки знает?

— Григорий Васильевич, представишь мне своего юного спутника? — наконец спросил Гвишиани. — А то он сидит, молчит. Коньяк не пьет. Чурчхелу не ест. Обижает хозяина.

— Познакомься, Джермен Михайлович, — сказал наконец первый секретарь Ленинградского обкома. — Чубайсов Анатолий Аркадьевич. Выпускник Ленинградского инженерно-экономического. Наша с тобой смена.

— Гвишиани, — представился хозяин кабинета.

Теперь взгляд его выдал. Он точно уже видел эту рыжую физиономию, которую я вынужден теперь носить. Хотя бы на фотографии. В первом варианте истории очно Гвишиани и Чубайсов познакомились позже, когда Толик пришел на работу в ВНИИСИ, но членкор был куратором ленинградского и московского 'экономических кружков задолго до этого, всячески поощряя интерес молодых экономистов к рыночной модели.

— И чем же заинтересовало молодого человека наше скромное научное учреждение?

* * *

Что это значит? — гадал член корреспондент Академии Наук СССР Джермен Михайлович Гвишиани, поневоле вспомнив недавний разговор с тестем. Косыгин обещал позвонить Романову и вот Григорий Васильевич уже здесь, в Москве, в его кабинете, коньячок посасывает. И ведь не один, а — с тем самым Чубайсовым, который ратует за возрождение сталинских экономических методов. Хорошо — если экономических.

Гвишиани хорошо помнил конец августа пятьдесят третьего, когда отец, генерал-лейтенант МГБ, пришел домой и сказал матери, что его списали по пункту «с», означающему увольнение в запас в связи со служебным несоответствием. Сталина уже не было, а его методы остались. И за это Джермен Михайлович люто ненавидел советскую систему, способную сожрать человека только за то, что он верно ей служил.

Поначалу эта ненависть не была осознанной. И начиналась она с обиды на судьбу, когда он, генеральский сынок, пользующийся всеми привилегиями своего положения — госдача на берегу Волги, персональный автомобиль, черная икра и сервелат из спецраспределителя — неожиданно оказался отпрыском рядового инженера-экономиста. И не в Куйбышеве — третьей столице СССР, а в захолустном, по представлению юного Джермена, Тбилиси.

Обида эта только усиливалась с возрастом. Воспользоваться связями отца не всегда получалась. Чекисты, уцелевшие после хрущевских чисток, старались не вспоминать о бывшем начальнике личной охраны Берии. Так что пришлось Джермену Михайловичу пробивать дорогу собственными силами. Он даже отрубил четыре года на флоте, чтобы заполучить хорошую характеристику.

Впрочем, женитьба на Люсе Косыгиной помогла ему с дальнейшей карьерой. Хотя Гвишиани даже после этого старался держаться в тени. Учился в аспирантуре МГИМО у знаменитого профессора Ойзермана, защитил кандидатскую диссертацию «Социология американского менеджмента». Уже собирая материалы для нее, Джермен Михайлович влюбился в штатовский способ управления. Сравнивая «воротил американского бизнеса» с невежественным и замшелыми чиновниками советского госаппарата, Гвишиани приходил в ярость. Ну как же можно с таким пещерным кругозором руководить страной!

И все же до поры до времени он не знал, как привести советскую систему управления в соответствии с западной моделью. Положение изменилось во время командировки в Австрию. Эта страна показалась ему оазисом не только благополучия, но и благоразумия. В отличие от граждан СССР, австрийцы, в большинстве своем, давно уже не грезили своим имперским прошлым, а о периоде вхождения в Третий Рейх и вспоминать не хотели.

Гвишиани поражала размеренность австрийской жизни. Чистенькие улицы. Уютные кафе. Вежливые, улыбчивые официанты. И никаких больше геополитических амбиций. Он считал, что если разделить Советскую империю на множество мелких безобидных государств, то и в каждом из них будет такая же благодать. Очарованный этой витриной западной демократии, Джермен Михайлович угодил в ловушку.

У ловушки были крутые бедра, крепкая грудь, белые, как альпийские вершины, волосы и голубые, как вода в Старом Дунае, глаза. Она подсела к нему в баре отеля и сама предложила подняться к ней в номер. Звали ее Кэтрин и она оказалась ненасытной бестией. «Русского» Кэтрин и называла по-русски «Фитязь ф тигрофой шкуре» и требовала взять ее по-тигриному. Кончилось это зоологическое действо тем, что в номер ворвались фотографы.

Потом «Фитязь в тигрофой шкуре» имел беседу с мистером Кларком, отрекомендовавшимся советником посольства Соединенных Штатов. Тот не стал предъявлять ему фотографий кувырканий с Кэтрин, а сразу сказал, что обратить на него внимание им посоветовал еще Олег Пеньковский, полковник КГБ, в 1963 году обвиненный в шпионаже и расстрелянный по решению Военной Коллегии Верховного Суда СССР.

Упоминание о Пеньковском, который одно время был его подчиненным, ввергло Джермена Михайловича куда в большее уныние, чем перспектива семейного скандала с последующими оргвыводами. Одно дело мечтать о сломе советской системы, другое — арест, закрытые судебные заседания, приговор и внезапный выстрел в затылок в длинном сыром коридоре. Однако, мистер Кларк поспешил успокоить его.

— Нет. Вы неправильно меня поняли, мистер Гвишиани. Нам не нужны от вас сведения о государственных секретах вашей страны. Нам хватает желающих их поставлять. Куда важнее ваша работа, как одного из самых перспективных советских ученых, желающих своей стране только блага. Вскоре вы увидите примеры удивительной прозорливости высшего руководства СССР и вам не потребуется действовать в разрез с вашей совестью, профессор. Продолжайте спокойно работать с вашими американскими и британскими коллегами, мистер Гвишиани, ведь учреждаемый вами в Лаксенбургском замке Международный институт прикладного системного анализа — это серьезный вклад в будущее человечества.

И все. И никакой вербовки. МИПСА был учрежден, а через три года в столице Финляндии Брежнев, вместе с другими лидерами Восточной, Западной Европы и других стран подписали пресловутый «Акт». Гвишиани убедился, что высшее руководство действительно проявило удивительную прозорливость, предсказанную, а вернее всего — организованную мистером Кларком и его коллегами из Лэнгли. Он понял, что начало превращению СССР в «цивилизованное демократическое государство» положено. Надо только еще немного его подтолкнуть по этому пути.

И все-таки, почему Романов привел к нему этого рыжего выскочку?

* * *

О как уставился, абрек! Ответ ему подавай. А то зарэжэт! Шутки шутками, но я понимал, что ведь не только Гвишиани, но и Романов ждет от меня ответа. А в самом деле, зачем я сюда собирался?.. Хотел собственными глазами взглянуть на гнездо зла, где готовится развал моей страны. Ладно, пора включить «режим дурака».

— Я хотел посмотреть на институт, где занимаются будущим! — выпалил я.

Закивали. Заулыбались снисходительно. Дескать, молодо, зелено. Что с него возьмешь! Директор института воткнул клавишу селектора и спросил у секретутки:

— Зина, дорогая, кто в нашем кефирном заведении занимается будущим?

— Сегодня по будущему дежурный Фокин, — доложила она.

— Ступайте, молодой человек, к Володе Фокину. Он у нас сегодня дежурный по будущему. Зина вас проводит.

Я поднялся. Ясно, что они хотят тут перетереть без меня, но не цепляться же за кресло и визжать: «Я никуда не пойду». Добравшись до двери и отворив ее, я втиснулся в крохотный предбанник между нею и второй дверью. И прежде, чем оказаться в приемной, успел услышать одно слово, произнесенное в кабинете. Вернее — фамилию: АНДРОПОВ. Ну что ж, этого мне пока достаточно. Значит, всесильный председатель КГБ тоже в курсе моих идей. Тем лучше. Хотя следует помнить, что Брежневский курс на сближение Союза с Западом Юрием Владимировичем активно поддерживался.

Зина снова повела меня по коридорам института, пока не остановилась у двери с надписью «ЛАБОРАТОРИЯ БЕСПЕРСПЕКТИВНЫХ ПРОБЛЕМ». Наверное, в этот момент я должен улыбнуться и восхититься демократичностью директора, допускающего в своем «кефирном» учреждении такую вольность. Типа он может позволить своим сотрудникам заниматься разной чепухой, чтобы раскрепостить их мышление. Вот только я хорошо знаю цену такому раскрепощению.

Сначала возникает мнение, что наука может быть веселой. Потом — что прежние методы научных исследований неэффективны. А оттуда — не далеко до мысли, что и вся советская система неэффективна и ее срочно нужно перекраивать по лекалам «святого истинно демократического Запада». Поэтому я без всякой радости потянул дверь на себя. И первое, что я увидел — это парня, который сидел на столе и смотрел в потолок.

Судя по виду, лет ему было не больше, чем мне теперь. Патлы, очки, бородка, белый халат из-под которого выглядывали штанины явно не югославских джинсов. На ногах кроссовки «Адидас». Не понять — фирменные или пошитые в одном из подпольных цехов. Больше всего он походил на Сашу Привалова из «Понедельника…» Стругацких. И сам наверняка воображал, что работает в аналоге НИИЧАВО.

Я тоже посмотрел вверх и увидел… стул. Обыкновенный канцелярский стул с обитым кожзамом сиденьем. Вот только он свешивался с потолка, слегка покачиваясь в дуновениях сквозняка.

— Как ты думаешь, почему он не падает? — спросил парень.

— Подумаешь, бином Ньютона! — фыркнул я. — Из потолка торчит гибкий стальной тросик, к нему приделана ножка стула. Вот и весь фокус.

— Молодец! — откликнулся очкарик. — А то кого не спросишь — магия, левитация, антигравитация.

Он соскочил со стола, двинулся ко мне, протягивая руку:

— Володя!

— Толик!

Фокин показал на стул.

— Это все наш Джерри придумал.

— Джерри?

— Ну да, Джермен Михайлович… Смотрел американский мультик про мышонка, который мастерски ускользает от кота?..

— Приходилось.

— Ну вот от имени этого мышонка…

— Грузин изучает русский язык и возмущается: «Ничего у этих русских не поймешь. Маленький зверек у них мЫшка. А большой косматый зверь мИшка!»

Володя хохотнул.

— Ребятам расскажу… — и тут же спросил: — Ты наш новый сотрудник?

— Нет, но в перспективе мог бы им стать.

— Тогда ты не туда попал. Здесь лаборатория бесперспективных проблем.

Я осмотрел довольно просторную комнату. Столы, стулья, большая доска, исчерченная формулами, всюду раскиданы такие же исчерканные бумажки. И никого. Я глянул на часы.

— Что-то не видно в этой лаборатории сотрудников. Или — обед?

— Нет. Все разошлись. Ведь — бесперспективно…

Он заржал, а потом спросил:

— Так ты по какому вопросу?

— Ваш Джерри отправил меня к тебе, как к дежурному по будущему.

— А-а, да… Сегодня я отпущен сюда, чтобы подумать…

— Над чем? Над тем, где достать пятерку до получки?

— А ты парень ничего! — хлопнул он меня по плечу. — Давай к нам! Образование позволяет?

— ЛИЭИ окончил.

— Сгодится! Нам как раз нужен аналитик экономической эффективности внедрения новых инженерных решений.

— Ну так как насчет будущего?

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Наша цель — коммунизм.

— Это я уже слышал. А если по-честному, без дураков?

Фокин прищурился.

— А ты, парень, не из этих?

И постучал костяшками согнутых пальцев по столешнице.

— Сегодня в шестнадцать ноль ноль я выступаю на комсомольской конференции с предложением создать при ПТУ и других учебных заведениях ресурсно-производственные центры.

— А-а, так ты Чубайсов!

— Могу и паспорт показать.

— Не надо. Мы же с ребятами сегодня отпросились у начальства, чтобы тебя послушать. А ты, оказывается, у нас.

— Да вот, заглянул…

— А можно я сейчас наших соберу? У нас к тебе куча вопросов!

— Кого это ваших?

Володя смутился.

— Да так… Что-то типа кружка у нас… Нет, ты не подумай, не антисоветчина… Скорее — наоборот.

— Хотите сблизить советскую экономику с западной? — закинул я крючок.

— Что⁈ — неподдельно удивился он. — С западной⁈

* * *

Их было шестеро. Четверо парней, включая Володю Фокина, и две девушки. Они с интересом смотрели на рыжего гостя из Ленинграда, о котором в комсомольско-молодежной среде Москвы ходили разные слухи. Что у него в голове? Можно ли ему доверить сокровенные мысли, которые они на своих собраниях, тайком от институтского и партийно-комсомольского начальства, обсуждают уже целый год? Не стукач ли? На стукача нарваться очень не хотелось бы.

— Ну хорошо, — сказал чернявый, похожий на цыгана Витька Васильев, — будут эти твои бурсаки паять кастрюли и мангалы варить, но как им зарплата-то будет начисляться? По документам — они учащиеся, степуху получают по линии какого-нибудь роно, а все остальное — им не положено.

— РПЦ — это отдельное в финансовом смысле подразделение. Ребята будут приниматься туда на работу по временному договору. Следовательно их доход будет легальным.

— Представляю, как встанет на дыбы наша педагогическая общественность, — хмыкнул Соня Петрушко. — Развращающая власть легких денег… Потакание мещанским частнособственническим инстинктам.

— Нифигасе — легких, — проворчал Марат Гафурин. — Я сам бурсу кончал… Помахали бы они напильником на производственном обучении, эти педагоги…

— Ну вот ты скажи, Марат, — обратился к нему ленинградский гость. — Отказался бы ты заработать лишнюю копейку, когда уже что-то научился делать, вместо того, чтобы за зря напильником швыркать?

— Смеешься? — отозвался тот. — Да я месяцами на одних макаронах жил, чтобы на кассетник накопить…

— Ну а чем студенты хуже? — пожал плечами Эрик Гольдштейн. — Конечно, в стройотряде платили неплохо, так стройотряд — летом. Да будь у меня возможность устроиться на подработку в течение года, я разве отказался бы!

— Что вы все о деньгах, ребята, — нахмурилась Маша Стругацкая. — Мы не буржуи какие-нибудь. Да, разумеется, важно, чтобы учащиеся зарабатывали своим трудом, но это нужно лишь для того, чтобы мысли их крутились не вокруг шмоток, а были направлены в будущее…

— Ну это же ты у нас дочь великого советского фантаста, тебе положено говорить о будущем,— захихикал весельчак Фокин.

— А тебе — нет, что ли? — удивилась она. — Кстати, сегодня ты у нас дежурный по будущему…

И смутилась, заметив что Чубайсов пристально на нее смотрит. Мария Аркадьевна Стругацкая, двадцати двух лет, дочь знаменитого советского писателя-фантаста Аркадия Натановича Стругацкого, соавтора своего младшего брата Бориса, еще не подозревала, что через восемь лет станет женой родственника другого великого советского писателя, а именно — Егора Тимуровича Гайдара, став его верной соратницей в деле развала СССР.

Рыжий гость из города на Неве смотрел на нее не потому, что она ему понравилась, как подумала Маша. Он старался погасить огонь ненависти в своих глазах. Узнав, кто эта худая длинноносая девчонка, Чубайсов не очень удивился. Похоже, Гвишиани пригревает у себя отпрысков московской творческой интеллигенции, формирует ту часть пятой колонны, которая в Перестройку будет радостно обгаживать Советский Союз, готовя идеологическую почву к госперевороту 1991 года.

— Ну если у вас нет пока вопросов, на этом пока закончим, — сказал ленинградец. — Мне пора на конференцию, но вечером мы могли бы где-нибудь собраться и поговорить в более неформальной обстановке.

— Можно у нас на даче, в Дунино! — предложила Стругацкая.

— Давайте! — откликнулся Фокин. — Договорюсь с дядей Мишей, шофером нашего институтского «РАФика». Скинемся ему по трояку, плюс — по рублю на бензин. Ну и закупим мяса на шашлык, и прочее.

Чубайсов вынул из кармана бумажник, вынул сотню, протянул ее Володе.

— Моя доля, — сказал он. — Чтобы все было по высшему разряду. Я еще с собой кое-кого захвачу.

— Договорились! — сказал Володя принимая купюру и добавил, обведя строгим взглядом всю компанию: — Явка строго обязательна. Если кто-то потащит с собой друзей и подружек, несет за них всю полноту ответственности, в том числе — и финансовой.

— Я вас провожу, — сказала Маша гостю из Колыбели Революции, когда тот вышел из «Лаборатории бесперспективных проблем».

— Пожалуйста, — кивнул он.

Они пошли по коридору. Чубайсов сказал:

— Книги вашего отца и дяди великолепны. Правда, что-то последнее время не видно новинок, только журнальные публикации.

Дочь старшего Стругацкого нахмурилась.

— Не печатают. Правда, два года назад у вас, в Ленинграде, вышел сборник, но и все… С «Молодой гвардией» давно уже лежит договор на новый сборник, а дело никак не сдвинется с места.

— У нас в конференции участвует Юркин, один из редакторов этого издательства. Поговорю с ним. Может, и удастся сдвинуть…

Маша посмотрела на него с уважением. Этот парень, с виду ее ровесник, чувствует себя так уверенно, словно ключи от всех проблем лежат у него в кармане. Может, и впрямь стоит к нему присмотреться? Конечно, у нее есть Егорушка. Да он внук самого Гайдара, но… Он просто мальчик из хорошей семьи. Тихий, неглупый, с чувством юмора, но и только… Сегодня вечером, в Дунино можно будет… Что именно можно будет сделать сегодня вечером, Мария Стругацкая додумывать не стала, лишь помахала вслед, сбегающему по ступенькам рыжему пареньку.

Глава 13

— Предоставляя учащимся возможность зарабатывать живые деньги, мы не только приучаем их к результативному труду, но и решаем множество попутных проблем. Во-первых, насыщаем наши торговые точки товарами, востребованными в домашнем хозяйстве советских граждан. Во-вторых, отвлекаем нашу молодежь от шатания по улицам, снижая таким образом кривую подростковой преступности. В-третьих, наши предприятия могут оценить своих будущих работников не только по их аттестатами и дипломам, но и по материальным результатам их практической деятельности. Считаю возможным распространить эту практику не только на профессионально-технические училища, выполняя таким образом исторические решения нашей партии и лично дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева, но и на техникумы и высшие учебные заведения. Таким образом ресурсно-производственные центры становятся пусть дополнительными, но не менее необходимыми кузницами профессиональных, высококвалифицированных кадров будущих строителей коммунизма!

В зале раздались бурные аплодисменты, временами переходящие в овацию. Рыжий докладчик поклонился, как артист. Сошел с трибуны и отправился в зал, к своему месту. Его сменил другой докладчик и начал какую-то тягомотину про изучение в первичных комсомольских организациях нового устава ВЛКСМ. В глубине ложи, невидимые для участников конференции, размещенных в партере, двое мужчин, только что внимательно слушавших предыдущего докладчика, обменялись мнениями.

— Ну что скажете, Георгий Хосроевич? — спросил тот, перед именем которого трепетали все враги СССР.

— Я, конечно, не экономист, Юрий Владимирович, но предложения этого юноши звучат разумно.

— В данном случае, Георгий Хосроевич, меня интересует ваше мнение не как видного специалиста в области международных отношений, а как известного писателя-фантаста, — сказал Андропов и увидев, как его собеседник поднял брови, добавил с улыбкой: — Ну вы же не думали, что тайна псевдонима «Георгий Шах» останется не раскрытой. Тем более — для меня.

— И в мыслях не было скрывать, Юрий Владимирович.

— Пишите, пишите побольше, Георгий Хосроевич. Нашей стране нужна хорошая научная фантастика, чтобы у молодежи были ориентиры для строительства коммунизма.

— Благодарю за теплые слова, Юрий Владимирович, — откликнулся Шахназаров.

— Ну так какого мнения фантаст Георгий Шах?

— Георгий Шах сказал бы, что нам нужно как можно больше таких думающих и не боящихся проявлять инициативу юношей и девушек… Кстати, нельзя ли пригласить сюда этого молодого человека?

— Вы угадываете мои мысли. — Андропов поманил своего помощника, который маячил поодаль. — Приведите сюда парня, который только что прочел доклад.

Помощник кивнул, вышел и вскоре показался в партере. Прошел вдоль рядов. Наклонился к рыжему парню, что сидел с краю. Тот поднялся и быстро пошел за ним следом. Через пару минут он уже предстал перед двумя солидными товарищами — председателем КГБ СССР и заместителем заведующего отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

— Комсомолец Чубайсов, преподаватель Ленинградского профтехучилища номер сто сорок четыре, — представился он.

— Андропов, — протянул ему руку председатель КГБ.

— Шахназаров, — последовал его примеру ученый и писатель.

Помощник в этот момент принес в ложу, где был специальный столик, поднос с чаем и сладостями.

— А ведь я читал ваш рассказ, товарищ Шахназаров, — сказал вдруг молодой человек, который, похоже, не чувствовал ни малейшей робости в присутствии столь высокопоставленных лиц.

— Какой именно? — улыбнулся Шахназаров.

— «И деревья, как всадники…»

— Ну и каково же ваше мнение, Анатолий?

— Отличный рассказ. По-моему, вы предсказали одно из печальных явлений, которое может произойти в будущем.

— Вы тоже полагаете, что со временем литературная классика станет забываться?

— Даже больше. С развитием электронных средств коммуникации и связанных с ними развлечений, книга, как таковая, может вообще отойти на второй план.

— Вот она наша молодежь, Юрий Владимирович! — рассмеялся Шахназаров. — Мы собираемся им доверить судьбу не только страны, но и всего мира, а они, оказывается, такие скептики!

— Просто они мыслят по-другому, — откликнулся Андропов. — И это правильно… Вы хотели поговорить с товарищем Чубайсовым, Георгий Хосроевич. Оставляю вас наедине, а у меня, извините, дела. — Он поднялся. — Думаю, мы еще с вами увидимся, молодой человек. И не раз. До свидания, товарищи!

Председатель КГБ кивнул и вышел. Ученый и писатель, следуя законам восточного гостеприимства, разлил по чашкам ароматный чай.

— Вашего отца зовут Аркадий, не так ли? — спросил он.

— Да, Аркадий Борисович.

— А ведь мы встречались с ним на фронте. Я был артиллеристом, а он танкистом. Давали немцам прикурить… Передавайте ему привет от старого боевого товарища.

— Обязательно передам, Георгий Хосроевич.

— Я внимательно слушал ваш доклад, Анатолий Аркадьевич. Интересно, хотя и лежит в стороне от моих личных профессиональных интересов… Тем не менее, полагаю, что неплохо разбираюсь в экономике социалистических стран. Во многих из них существует частная собственность на мелкотоварное производство. Судя по вашему докладу, вы выступаете за возвращение к практике легализации кустарного промысла?

— Да, но с расширением прав кустарей, чтобы они не только производили свою продукцию, продавая ее по твердым, установленным государством расценкам и отчитываясь за свои доходы перед фининспектором, но и могли сами определять цену, заказывать рекламу, конкурируя друг с другом.

— Иными словами, вы за внедрение элементов рыночной экономики?

* * *

Я понимал, что Шахназаров задает вопрос не просто так. Недаром же Андропов оставил меня с ним с глазу на глаз. Сам председатель КГБ посмотрел на меня, обозначил свой интерес к моей персоне и удалился. И теперь один из видных идеологических сотрудников аппарата ЦК побеседует со мною, чтобы понять, что я за птица. Ничего против разговора с человеком, который несмотря на свое довольно высокое положение не боялся сочинять научную фантастику, я не имел. А бояться мне и вовсе было нечего.

— В рыночной экономике нет ничего плохого, при соблюдении двух условий, — заговорил я. — Первое. Государство должно сохранить контроль над жизненно важными для страны сферами производства, добычи полезных ископаемых, транспорта, финансов и научных исследований. Второе. Частная инициатива не должна подвергаться обструкции со стороны государственных и общественных структур, как это было во времена НЭП и должна быть максимально обеспечена защитой от посягательств преступных элементов.

— То есть, вы предлагаете ввести новую НЭП?

— Только с четко прописанными правовыми нормами. И с широкомасштабной информационной компанией, разъясняющей суть и пользу нововведений.

— Вы же понимаете, что такие нововведения повлекут изменения не только в экономической сфере?

— Понимаю. Многое придется менять. И главное — наше отношение к Западу.

Георгий Хосроевич удивился. Видимо, не ожидал от меня такого ответа. Наверное, ему показалось, что переход от внутренней политике к внешней слишком резок. А ведь я вовсе не собирался говорить о внешней политике. Поэтому счел нужным пояснить:

— Если вы подумали, что я призываю к сближению с Западом, то напрасно.

— Мы за мирное взаимовыгодное сотрудничество со всеми странами, не зависимо от их социально-политического устройства, — дипломатично произнес Шахназаров.

— Правильно, но я говорю о нашем отношении к тем, кто считает нас врагами. С одной стороны мы их критикуем, а с другой — все время ждем, как они отнесутся к нашим достижениям. Хвастаемся, если похвалят. Возмущаемся, если нас критикуют. А не проще ли — игнорировать? Не отвечать ни на критику, ни на похвалу. Ведь они враги и мнение их не должно иметь для нас никакого значения. Вот вы воевали, Георгий Хосроевич, как и мой отец и миллионы других советских людей. Скажите, интересовало ли вас тогда мнение все этих многочисленных немецких, итальянских, финских, французских, румынских, венгерских фашистов? Ведь нет! Почему мы сейчас смотрим в рот британцам, американцам и их союзникам?

— Признаться, я впервые сталкиваюсь с такой точкой зрения. Обычно молодые люди, вроде вас, в полном восторге от западной музыки, фильмов, моды.

— Все, что можно взять от них полезного, следует брать, но не пускать их ни на шаг в наши внутренние дела. И всюду, где только можно, замещать их продукцию — любую: промышленную, культурную, научную — своей. Поощрять собственных изобретателей, ученых, людей творческого труда, а не отказывать им в реализации идей на том основании, что за границей такого не делают. Мода — это отдельный разговор. Сейчас молодежь сходит с ума от американских синих штанов, под названием джинсы, покупает их за бешеные деньги у спекулянтов. А почему бы не сбить этот ажиотаж тем, что закупить у буржуев миллионы пар и продать на внутреннем рынке по бросовой цене, даже — в убыток государственной казне? Появление в свободном доступе этих вожделенных «Монтан», «Левайс», «Ранглер» приведет к тому, что молодежь потеряет к ним интерес. То же самое касается и рок-музыки. Выпускать их пластинки миллионными тиражами. Пусть они лежат в каждом магазине «Мелодия», и сразу же культ всех этих «Битлз», «Ролинг Стоунз», «Доорз» и прочих рассеется как дым. И попутно поощрять развитие своей легкой промышленности, давать дорогу собственным художникам-модельерам, рекламировать и активно внедрять их модели. То же самое — и с рок-музыкой. Нравится она молодежи, помогайте собственным рок-музыкантам. Поверьте, такое отношение не только не повредит советской власти, но и укрепит ее. Вот я сегодня разговаривал с дочерью Аркадия Стругацкого — вашего коллеги. Девушка жалуется, что книги ее отца и дяди почти перестали печатать. А почему? Что в них такого криминального? А главное — зачем создавать культ на пустом месте? Помните историю с романом Бориса Пастернака «Доктор Живаго»? Напечатай его тогда у нас большим тиражом и никакого скандала с Нобелевской премией не было бы. Да ее ему просто не дали бы. Не стоит делать антисоветчиков собственными руками. Энергию следует тратить на укрепление страны и благополучие ее граждан, а не на перетягивание каната с теми, кто нас и так ненавидит. Это только примеры, но они хорошо иллюстрируют общий принцип.

— Очень и очень любопытная точка зрения. Особенно приятно ее слышать от человека, которому и тридцати нет. Вы ведь не будете возражать, если я передам наш разговор Юрию Владимировичу.

— Наоборот — буду только рад.

Похоже, мне опять удалось удивить собеседника. Вероятно, он впервые в жизни видел человека, только что говорившего вполне крамольные вещи и обрадовавшегося тому, что о них узнает главный человек, отвечающий за государственную безопасность.

* * *

После разговора с Романовым, который упомянул, что этим рыжим выскочкой заинтересовался сам Андропов, Гвишиани не мог усидеть на месте. Соврав секретарше, что едет в Академию Наук, вызвал персональную «Волгу» и покатил на дачу своего тестя. Летом Косыгин предпочитал ночевать в Архангельском. Дом был хоть и большой, двухэтажный, но скромный. Как и все старшее поколение советских вождей, он не любил показной роскоши. И изредка бывая у зятя, с недоумением рассматривал антиквариат, разные безделушки привезенные тем из заграничных командировок.

Гвишиани же, бывая у тестя, чувствовал себя как в ведомственном санатории. И впечатление это усиливали инвентарные номера, приколоченные к креслам, диванам, шкафам, рамам картин — всюду. Директора ВНИИСИ удивляла способность старых коммунистов жить в казенном жилье. Он считал, что все они до конца дней своих подражают Хозяину, который тоже не имел ничего своего, хотя мог иметь все. Коммунистов послевоенного призыва казенное уже не устраивало. И из тех из них, кто уже удостоился стать членом ЦК, Джермену Михайловичу больше всего импонировал Горбачев, возглавлявший Ставрополье. Именно на него Гвишиани возлагал свои карьерные надежды.

«Волга» въехала во двор дачного дома. Джермен Михайлович выскочил из салона. На крыльце его встретила горничная — миловидная бабенка, которую зять сам подсунул тестю. Правда, доказательств того, что вдовец пользуется не только ее профессиональными услугами, у Гвишиани не было. Да и он и не старался их получить. Ему ли шантажировать человека, от которого он полностью зависит? Да и Алексея Николаевича не слишком-то пошантажируешь. Глазом моргнуть не успеешь, как из директора столичного, международного значения НИИ, превратишься в завлаба в каком-нибудь филиале на Чукотке.

Косыгин уже тринадцать лет был Председателем Совета Министров СССР. По меркам какой-нибудь буржуазной демократии — главой государства. Да его таким и считали за границей. Будь Брежнев ревнив, он бы не простил Алексею Николаевичу тех почестей, которые ему оказывали в Америке, в Финляндии, в Египте, но Генсек был человеком великодушным, ценил деловые качества своего преданного делу партии соратника, его светлый ум и умение принимать сложные, но правильные решения. Именно это качество нужно было теперь Гвишиани позарез.

— Добрый день, Джермен Михайлович! — улыбнулась горничная. — Вы сегодня без супруги? Если вам что-нибудь будет нужно, я к вашим услугам.

Грузинская кровь не позволяла директору ВНИИСИ хранить верность супруге и намек этой, не слишком обремененной моральными устоями мадам, он понял, как надо, но сейчас ему было не до ее выпуклых прелестей.

— Алексей Николаевич у себя? — нетерпеливо осведомился он.

— Опять рыбку удит. Вот никак не дождусь к обеду, — разочарованно вздохнула она.

— На карьере или на Старице?

— На Старице.

— Схожу, потороплю его.

И он, не выпуская из рук дипломата, прошел дачный двор насквозь и, пройдя через калитку, направился к излюбленному месту на старице Москва-реки, где предсовмина любил сиживать с удочкой. Разумеется, его продвижение по этому маршруту не могло остаться незамеченным охраной. Однако родственника охраняемого лица не останавливали, хотя и по цепочке передавали сообщение о каждом его шаге. Кого другого уже бы тормознули, обшманали и в лучшем случае перенаправили бы в другую сторону.

На Старице у Косыгина было оборудован специальный павильон, где он мог удить рыбку с полным комфортом, даже если пойдет дождь. У входа в этот рыболовный дворец Гвишиани все же приостановил сотрудник «девятки», приложив палец к губам, призвал к молчанию. Гвишиани только раздраженно отмахнулся. Ну не поймает тесть лишнего карася, подумаешь! Сейчас на кону судьба мужа его дочери. Хотя, конечно, Джермен Михайлович, никогда бы отцу своей жены в этом не признался бы. Это все равно, что явиться на Лубянку с повинной. Из такого дерьма Косыгин зятя вытаскивать не станет.

— А-а, это ты, — отложив удочку, проговорил предсовмина.

Судя по мрачному тону — не клевало. Гвишиани опустился в шезлонг, что стоял рядом с соломенным креслом самого Алексея Николаевича. Тот налил запыхавшемуся зятю минералки. Спросил:

— Что у тебя стряслось?

— Сегодня ко мне в институт заходил Романов.

— Ну и что тут удивительного. Он сейчас в Москве.

— И ни один, а с этим Чубайсовым.

— Так это же один из птенцов твоего экономического гнездышка, чем же ты недоволен?

— По моему — это кукушонок… Вам известно, что он наговорил на комсомольской конференции?

— Нет, — слукавил Косыгин, который уже успел ознакомиться со стенограммой выступления Чубайсова, экстренно переданной ему на дачу по спецсвязи. — Никак не пойму, что тебя так волнует, Джермен?..

Гвишиани, который уже успел пожалеть, что неосторожно высказался в свою прошлую встречу с тестем насчет необходимости развалить всю систему, теперь старался следить за базаром. Поэтому он выдохнул, опростал стакан минералки и только тогда произнес:

— Романов сказал мне, что Чубайсовым заинтересовался Андропов, а тот откладывать дела в долгий ящик не любит.

— И правильно делает, — кивнул предсовмина. — Мой тебе совет, зятек, ты бы почистил у себя в институте и за его пределами, все что может тебя скомпрометировать. А то ведь Юра не посмотрит на память твоего отца…

Гвишиани кивнул. Совет почистить он понял по своему, подумав: «Надо позвонить Тенгизу…»

* * *

Микроавтобус Рижского автобусного завода, в просторечии просто «РАФик», бодро катил по Рублевскому шоссе, в 1977 году еще не забитому в обе стороны дорогими иномарками. Сидя рядом с Маргаритой, я испытывал своего рода ностальгию. Сколько раз на таких вот «РАФиках» выезжал я с опергруппой к месту предполагаемого убийства. Задница, пусть уже не моя, странным образом помнила эти не слишком-то мягкие, по меркам XXI века, обитые красным кожзамом, сиденья.

Моя спутница, любовница товарища Трошкина, мгновенно влилась в компанию молодых ученых, вызывая восхищенные взгляды молодых парней и неприязненные — девушек. Особенно — Маши Стругацкой, которая, похоже, всерьез вознамерилась меня склеить. Я возражений не имел, но пока не выбрал, кого мне предпочесть на сегодняшнюю романтическую ночь — королеву Марго или дочь популярного писателя? С другой стороны, Рита никуда не денется, а вот опередить Егорушку было бы неплохо.

По прибытию в Дунино, в место, где когда-то жил великий советский писатель Михаил Пришвин, Мария сразу почувствовала себя хозяйкой положения. Стала распоряжаться, что и куда положить и где поставить. Девчонок, включая королеву Марго, тут же подрядила готовить все, кроме шашлыка, который, как известно, женских рук не терпит. Благо на даче обнаружился вполне приличный мангал, а к нему — запас дров.

Я как человек наиболее опытный, быстро его раскочегарил, даже не имея жидкости для розжига. Пацаны тем временем, насаживали на шампуры кусочки промаринованного мяса, которое умудрился достать Марат. Когда дрова прогорели, образовав самые подходящие для жарки шашлыка угли, я приступил к готовке. Поначалу, ни о чем серьезном мы не говорили. Так — музычка, киношка, прочитанные книжки, институтские, мало мне понятные сплетни. И только потом речь зашла о вещах серьезных, к которым стоило прислушаться.

— По циклам Кондратьева сейчас в мировой экономике спад и к восьмидесятому году он достигнет точки депрессии, — заговорил Володя Фокин. — Понятно, почему Западу выгодно с нами сотрудничать! Капиталисты, за счет поставки наших ресурсов и наших закупок у них, намерены пересидеть этот период с минимальными потерями. Они это учитывают, а мы — нет.

— Точно! — подхватил Витька Васильев. — Благодаря нам, после восьмидесятого года у них начнется подъем экономики, а у нас спад, потому что не бывает так, чтобы у одних прибыло, а у других при этом не убыло. Закон сообщающихся сосудов.

— Отсюда и все эти Хельсинкские соглашения — дымовая завеса, чтобы обокрасть нас до нитки, — проворчал Марат Гафурин.

— Что же тогда будет с нами в восьмидесятых? — спросил Эрик Гольдштейн.

— А вот что, ребята, — встрял я. — Сначала они навяжут нам новый виток гонки вооружений, разместив в Западной Европе ракеты средней дальности с ядерными боеголовками, попутно развязав широкомасштабную пропагандистскую компанию о якобы нарушениях в СССР прав человека. Втянут нас в войну на чужой территории, таким образом создав не только дополнительное давление на нашу экономику, но и подорвав международный имидж нашей страны. Все это в конечном счете создаст напряжение внутри Союза, приведет к нехватке продовольствия и товаров первой необходимости. Уже сейчас за бугром стоит крик — требуют разрешить советским евреям свободно эмигрировать в Израиль. Думаете, это забота о том, чтобы еврейские семьи могли воссоединиться? Как бы не так. Ведь их не интересуют простые бухгалтеры, их интересуют ученые, инженеры и прочие специалисты, способные обеспечить им технологический прорыв. Верно, Эрик?

Гольдштейн потупился.

— Мама говорит, что неплохо бы уехать, — проговорил он. — Там тетя Хая, дядя Мойша…

— А ты что думаешь? — спросил Володя.

— А я не хочу… Они там всех молодых — и парней и девчонок — в армию гребут… И потом, куда же я без всех вас?

— Правильно, Эрик, не поддавайся! — одобрил я.

— Ну-у, мальчики! — послышался капризный девичий голосок с веранды. — Скоро вы там? Жрать хочется…

Мясо было готово, и мы потащили шампуры со скворчащими кусочками на дачную веранду, где девчата уже накрыли на стол, нарубив салатиков, колбасы и сыра, расставив бутылки с «Байкалом» и «Киндзмараули». Дядю Мишу, шофера микроавтобуса, понято, тоже пригласили. Для него предусмотрительный Володя захватил с дюжину бутылок «Жигулевского». Так что пир вышел на славу. Водила плотно поев и отполировав съеденное пивком, завалился спать прямо на веранде. А компания переместилась на берег Москва-реки, прихватив недопитое и гитару.

Сначала побренчали ребята, кто — Визбора, кто — Высоцкого, а потом шестиструнку взял я. Исполнил пусть и не в тему, грустную песню, на этот раз бессовестно обокрав Олега Митяева, «До Нового года…». Специально для девчонок, которым тут же взгрустнулось, особенно на словах:

Луна исполняет свой график,

И ниточка грусти тонка,

Сплетается медленно-медленно в шарфик

В немом ожиданье звонка.

Звонка, от которого эхо

Повиснет трех радуг дугой,

А он никуда из Москвы не уехал,

Он просто женат на другой…

Девчонок среди нас было всего трое, но это не помешало образоваться парочкам. Сначала растворились в темноте Эрик и Соня. Потом, к моему удивлению, Ритка под благовидным предлогом выманила куда-то Володю. Дабы сохранить равновесие в природе, я предложил Маше погулять по берегу. Пятно света от догорающего костра, у которого остались невостребованные женским вниманием Марат и Витька, осталось позади. Над лесом взошла луна, отразившись в теплой, подернутой дымкой зарождающегося тумана, речной глади.

— Искупаемся? — предложил я своей молчаливой спутнице.

— Хорошо бы, но я купальник в Москве забыла, — откликнулась она.

— Да зачем тебе купальник? — хмыкнул я. — Ты вот в Москве купальник оставила, а я плавки, вообще — в Ленинграде. Посему, будем купаться нагишом.

— Ага, разогнался! Так я перед тобой и заголилась.

— Не надо — передо мною. Я отвернусь, а ты разденься вон там, под ивой и заходи в воду по шейку. А потом — оботрешься моей рубашкой досуха и оденешься.

— Ну ладно. Только — чур, не подсматривать!

Глава 14

Когда я приблизился к ней, она сопротивлялась только для виду. Отстранялась, не отталкивая рук. Теплая вода обволакивала нас, туман накрывал с головой. Так что происходящее не могла разглядеть даже луна. Крик, похожий на вопль чайки, прокатился над заводью и сменился более нежными звуками. Я выполнил обещание, не смотрел, как она выходит из воды, вытирается моей рубашкой и натягивает платье. И обернулся только, услышав испуганный, тут же захлебнувшийся визг.

Выскочил, как ошпаренный и увидел троих. Рослые широкоплечие парни, явно кавказцы. Двое держали Машу за руки, а третий зажимал ей рот ладонью с волосатыми пальцами. Она почему-то не сопротивлялась и молчала, глядя на меня вытаращенными глазами. Я мгновенно смекнул — почему? Тот, кто зажимал ей рот, другой рукой либо приставил к спине финку, либо — ствол. Ясно, это не обыкновенные хулиганы. И пришли они за мною.

— Оставьте ее! — сказал я, стараясь сохранить спокойствие.

— Вай! А то что бюдет? — отозвался один из них.

— Она вам не нужна. Вы пришли за мною. Вот и говорите со мною.

— А ти почем знаэшь, что — не нюжна? Можэт мы ее того — по очэрэди?

— Вах, опать очэрэд! — сокрушенно покачал головой тот, кто держал девушку на мушке. — В «Арагви» — очэрэд, «Волга» купыт, опать очэрэд… Так всу жызн… У дэвушка тры дирка, как раз на трех джыгытов…

— Слушай ты, джигит, — сказал я. — Отпусти девушку и выходи один на один, если ты мужчина!.. И да, сбрось ствол или финку…

— Дэржитэ ее парны, я разбэрусь… А ты, сюка, малчы, еслы жыт хочэш…

Он отпустил Машу, вразвалочку вышел из-за ее спины. Ни финки, ни ствола у него не было. Неужто — сбросил? Или блефовал с самого начала?

Принял стойку. Каратист, значит. Ну ничего, я тоже немного каратист. Я двинулся по кругу, не сводя глаз с ухмыляющейся рожи бандита.

На самом деле, мне надо было отвлечь внимание его дружков. Они заметно расслабились, из чего я сделал вывод, что «джыгыт» у них главный. И самый опасный. А эти двое так, на подхвате.

Я сделал вид, что подскользнулся. И, развернувшись, впечатал пятку в кадык того, что был справа от Марии. Он хрюкнул и, судя по хрусту веток, рухнул в кустарник. Мне было не до того, чтобы интересоваться подробностями.

«Джыгыт» перешел в атаку. С первого мгновения стало ясно — он противник серьезный. Работал он технично. Сразу видно, тренировками не пренебрегал. Пришлось отбиваться, а об ответном нападении и речи не было.

Он бы, наверное, вбил меня в прибрежный песок по самое не балуйся, но мне повезло. Кавказец зацепился за торчащую у кромки воды корягу. Рванулся вперед, пытаясь сохранить равновесие, но нарвался только орлиным носом на мое колено.

Я вцепился ему в курчавую шевелюру и саданул мордой об это колено несколько раз. Пока у самого не заныло в коленной чашечке. Тогда я отбросил «джыгыта» и повернулся к третьему. Вот у этого финка была. И поигрывая ею, он двинулся было ко мне.

— Толя, берегись! — истерично выкрикнула Маша.

Я обернулся. И тут раздался выстрел. Бандит с расквашенной рожей отшатнулся, попытался обернуться, но не сумел. Рухнул ничком к моим ногам. Стругацкая завизжала и немедленно раздался еще выстрел. Тот, что с финкой, тоже сунулся носом в песок. Я кинулся к девушке, чтобы успокоить ее.

На мне не было ни царапины, но на пляжике лежало два трупа нападавших кавказцев. А тот, которому я перебил глотку, хрипел и ворочался в кустах. Из воды вышел мужик, деловито прячущий в подмышечную кобуру скрытого ношения пистолет.

— Ну что, молодежь, целы? — деловито осведомился он.

— Илья Никитич? — удивился я, узнавая в мужике соседа по номеру.

Он вынул из кармана красные корочки, блеснувшие в лунном свете золотом герба.

— Капитан государственной безопасности Воронин, — представился мой командировочный сосед. — Извините, Анатолий Аркадьевич, что едва не опоздал. Машина заглохла по дороге. Пришлось попутку ловить.

— А что будет с этими? — спросил я, еще не придя в себя от столь стремительного развития событий.

— Об этом можете не беспокоиться, — отмахнулся он. — Я свяжусь с кем надо, подберут. Возвращайтесь к друзьям, я вас нагоню.

Я подхватил свои шмотки, разбросанные по песку, обнял за плечи рыдающую Машу и повел ее в сторону дачного поселка, от которого мы отдалились километра на два.

— Ну что нюни распустила, — проворчал я. — Все хорошо. А эти подонки получили по заслугам.

— Они… Они… — повторяла она.

— Ну что они? Лапали тебя, что ли?.. Эка невидаль… И потом, ты же видела, я же им отомстил…

— А этот?.. Он же их по-настоящему…

— На войне как на войне, — сказал я. — Они с нами не шутки шутили. Меня они бы убили, а тебя — зверски изнасиловали. Это отребье, мразь. Таким не место в нашем обществе.

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся — сосед. Вернее — мой телохранитель, которого мне приставили как только я приехал в Москву. Кто приставил? Вопрос риторический. Мог — Романов, а мог — и сам Андропов. А кто заказал меня этим подонкам? Если кавказцы, то, наверняка, не обошлось без Гвишиани. Одно ясно. Меня теперь считают серьезной фигурой.

— Все в порядке, — сказал Воронин, поравнявшись с нами.

Маша неприязненно на него покосилась. Потом вырвалась и пошла вперед.

— Стояли звери около двери, в них стреляли, они умирали, — с усмешкой проговорил я, глядя ей вслед.

— Что вы сказали? — спросил капитан госбезопасности.

— Да так! — отмахнулся я. — В книге одной вычитал.

* * *

Заседание Политбюро шло своим чередом, но как-то вяло. Из внешнеполитических событий обсудили только исключение «банды четырех» из членов Коммунистической партии Китая, и восстановление Дэн Сяопина в должности заместителя председателя Государственного совета. Предстояло еще осмыслить все последствия этого переворота в Поднебесной.

Перешли к обсуждению внутренней повестки. Суслов прочел нудный доклад о том, как идет всенародное обсуждение проекта новой конституции СССР. Брежнев вдруг разразился бородатым анекдотом:

— Что будет, если спустить Хрущева с горы?.. Подгорный… А если пропустить его через кукурузу?.. Шелест!

Посмеялись, хотя упоминание Хрущева, Шелеста, а главное — недавно отстраненного Подгорного — многих насторожило. С чего бы это Леня вспомнил о них? Улыбнулся и Андропов, у которого в особой папке хранились куда более свежие анекдоты.

' — Почему Подгорный пошёл под гору? — гласил один из них.

— По собственной не-Брежности. Вместо «дублёнка» он говорил «дуб-Лёнька».'

Другой анекдот

' К Подгорному, который был уже на пенсии, приехал как-то приятель и стал его укорять:

— Что ты, Коля, засел у себя на даче, как бирюк, ничем не интересуешься, и газет не читаешь?

Тот отвечает:

— Нет, и не переживаю по этому поводу.

— Так ты, небось, не в курсе, кого новым Папой римским выбрали?

Подгорный, после долгой паузы:

— … Не может быть!..'

Когда дали слово самому Андропову, он заговорил о другом. Его речь, в отличие от доклада Михаила Андреевича, слушали внимательно, дергая за рукава тех, кто вознамерился задремать. Перед заседанием Политбюро, председатель КГБ получил оперативное донесение о том, что на «Рыжего» была совершена попытка покушения, но приставленный к нему сотрудник 9-го управления, капитан Воронин ликвидировал двоих злоумышленников. Третьего, обезвреженного самим «Рыжим», доставили в Бутырскую тюремную больницу в тяжелом состоянии.

Прочитав об этом, Андропов улыбнулся — а парень-то ничего, зубастый.

Остальная часть донесения была посвящена личностям нападавших: Цирулидзе, Автандил Ашотович — тридцать три года, судим за причинение тяжких телесных повреждений, Гелашвили, Ираклий Константинович — двадцать девять лет, судим за вооруженный грабеж, Циклаури Василий Ицхакович — двадцать семь лет, ранее не судим. Все это были люди известного криминального авторитета Мамедова, Тенгиза Вахтанговича, школьного приятеля косыгинского зятя Гвишиани.

Все это глава Комитета взял на заметку, но говорил он на заседании Политбюро, разумеется, не об этом. В основе его доклада лежали предложения того самого «Рыжего», в миру Анатолия Аркадьевича Чубайсова. Кое-что Андропов добавил от себя, ссылаясь на «комсомольскую инициативу». Романов, который был в курсе, благожелательно кивал, когда речь зашла о ресурсно-производственных центрах. Косыгин, тоже знающий о чем речь, сохранял невозмутимый вид.

Остальные недоуменно переглядывались, а самые умные — следили за реакцией Генсека. Дорогой Леонид Ильич, хоть и выглядел сонным, что с ним случалось после недавней госпитализации, но на самом деле все мотал на бровь, за неимением усов. По его непроницаемому, в нужный момент, лицу нельзя было понять, удивлен ли он тому, что таким, казалось бы, сугубо хозяйственным вопросом озаботился председатель Конторы Глубокого Бурения? Тем не менее, Ильич уловил главное. И когда Андропов закончил, он спросил:

— Ежели ребятки начнут деньгу заколачивать, свыше шести сотен, то брать с них прогрессивный налог?

— Да, товарищ Брежнев, — подчеркнуто официально откликнулся Юрий Владимирович. — С двух тысяч месячного заработка брать шестьдесят процентов, с трех — семьдесят.

— Это что б, значит, богатеев не плодить…

— Так точно, Леонид Ильич. Все-таки, мальчишки и девчонки, только что от школьной скамьи, не должны зарабатывать больше квалифицированного рабочего.

— Что же это такое получается, товарищи! — иезуитски поблескивая очечками, заговорил главный партийный идеолог Суслов. — Мы боремся с пережитками частнособственнической философии, а товарищ Андропов предлагает плодить юных капиталистов.

— Не капиталистов, а рабочих, знающих цену честному труду, Михаила Андреевич, — произнес Андропов.

— Что ж, по-вашему, Юрий Владимирович, благодарность советского народа, почетные грамоты, поощрения по комсомольской линии и так далее — это не цена честного труда?

— Многие учащиеся профтехучилищ пришли туда из неполных или неблагополучных семей, а многие из них вообще сироты. Им предстоит самим пробиваться в жизни. Так пусть с первого шага в своей пролетарской жизни знают, что советская власть, самая справедливая власть на свете, которая, кстати, еще не построила обещанного коммунизма, поощряет профессиональный рост не только дипломами, но и другими бумажками, имеющими хождение на территории СССР!

— А я поддерживаю предложение комсомольцев и взвешенную инициативу товарища Андропова, — сказал Романов. — И готов начать эксперимент у себя в Ленинграде. У нас много туристов, а наша сувенирная промышленность не может удовлетворить повышенный спрос на свою продукцию. Так пусть учащиеся помогут!

— И я поддерживаю, — кивнул Алиев, первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана. — Пусть ребята зарабатывают, а не по улицам болтаются. Снизим процент подростковой преступности.

— И — я! — подхватил Рашидов. — Не только у вас, товарищ Романов, иностранцы шастают. А — Самарканд? А — Бухара?.. Пусть стюденты, понимаэшь, сювениры, мангалы там, шашлык-машлык жарить, делают…

— Я тоже не вижу ничего плохого в этой идее, — проговорил Косыгин. — В общесоюзном масштабе это принесет государству сотни миллионов рублей. Не все же — на водке зарабатывать. Я бы вообще пересмотрел вопрос о предоставлении гражданам возможности проявлять частной инициативу в мелкотоварном производстве.

— Это что, вернуться к временам НЭПа! — взвился Суслов. — Да мы, комсомольцы двадцатых, рыло нэпманам чистили!

— Сядь, Миша! — нахмурился Брежнев. — Сейчас не двадцатые… Короче, товарищи, Политбюро одобряет комсомольскую инициативу. Проработайте этот вопрос всесторонне и мы его утвердим на внеочередном Пленуме…

* * *

Машину Воронина — старенькую «копейку» — починили и он попросил меня пересесть к нему в салон. Мне не хотелось всю дорогу от Дунино до Москвы оставаться на перекрестье женских взглядов. Жалобных — Марии и насмешливо любопытных Маргариты. Да и не до бабьих раздоров мне сейчас было. Чувствовал, что теперь события пойдут вскачь. Я даже не мог представить — куда именно они поскачут.

Едва «Жигули» отъехали от писательской дачи. «Сосед» вдруг разговорился. Я удивился даже. Неужели же у него — профессионала — нервяк? Хотя, я по себе знал. Даже когда укладываешь в ящик заведомую мразь, на душе все равно погано. Мы, законники, все же не убийцы. Впрочем, какой я теперь законник. Сопляк, вчерашний студентик, способный только девок портить…

И все-таки закинул такого ежа в штаны некоторых, отсиживающих задницу, государственных и партийных деятелей, что она у них теперь долго чесаться будет. Конечно, при столь лихих поворотах судьбы можно и головы лишиться. Сегодня вот все шансы были. Если бы не Никитич, меня эти абреки вполне могли уделать, а потом и Машуней попользоваться…

— Честно скажу, Анатолий Аркадьевич, — говорил Воронин. — Удивился… У нас же какая служба? Первых лиц охранять… Там своя специфика… А тут вызывает меня начальник и говорит — будешь присматривать за таким-то. Причем, не просто по пятам следовать, а так, чтобы такой-то, вы, то есть, до поры до времени не замечали… Я в непонятке… Не, ну как положено, наружку там, прослушку сдавал в школе КГБ… Азы… А здесь ведь артистом надо быть, ей богу… Ну старался, как мог, лишний раз вам глаза не мозолить… Да перестарался… Сели в «РАФик» этот и покатили куда-то… Я, понятно, упал на хвост, а мотор у этого драндулета возьми и заглохни… Главное, куда именно вы по Рублевке свернете — не знаю… Пришлось с Управлением связаться. Спасибо, сориентировали на Дунино… Тормознул попутку, доехал. Нашел дачу Стругацкого. Парни говорят — в том вон направлении вы пошли… Я бережком, кустами… Засек этих троих. Понял, дело нечистое… Ну и подоспел вовремя…

— Первые это у тебя? — спросил даже не я, а — полковник Каледин.

Он осекся. Понял, что дал волю языку. Кивнул.

— Все в порядке, Илья Никитыч, — сказал я. — И давай на «ты» и по имени, если не возражаешь. Как — соседи по номеру.

— Давай! — обрадовался он.

— Все к лучшему. Теперь можешь не скрываться, разыгрывая командировочного… Кстати, если честно, играл ты хреново… Нет, не то что бы я догадывался, но удивлялся, что это за командировочный такой?.. Когда ни придешь в гостиницу, все на койке валяется…

Мы посмеялись.

— Надолго тебя ко мне приставили? — спросил я.

— Точно не скажу. Во всяком случае, пока вы… Ты — в Москве.

— Понятно.

Я ведь не просто так спросил. Хороший мужик. Надежный. Мне такой еще понадобится. Конечно, в Питере у меня есть Степан, но у него с Настей наклевывается семья, могу ли я им рисковать? А — Илья мужик служивый, риск — это его профессия. Опять же — из органов. С лицензией на убийство. Гвишиани, если эти были абреки от него, вряд ли откажется от повторной попытки со мною разобраться. Видать, крепко я зацепил этого прохвессора кислых щей. Здесь либо мафия, либо — иностранная разведка. Цапанули его тогда в Австрии, как пить дать. Вот он и ерзает.

«Копейка» пересекла МКАД и втянулась в столичные улицы и проспекты. Мы больше ни о чем не говорили с Ворониным, но до гостиницы не доехали. В кармане «соседа» захрюкала рация. Он ответил:

— «Тринадцатый» на связи.

«Тринадцатый», «Девятый» говорит. Приказано доставить Объект по адресу…'

— Вас понял, «Девятый», доставить Объект по адресу…

— Объект — это ты, — пояснил Илья, отключая передатчик.

— Догадываюсь, — хмыкнул я. — А что там, по этому адресу?

— Особо охраняемый объект.

— Объект доставить на объект… Надеюсь, это — не тюрага?

Он покачал головой. Отрицал, а мог и соврать. Прикажут — так и вовсе шлепнет. Опыт у него уже есть. Приобрел на моих глазах. Не соврал. Не тюрага. Двухэтажный дом в центре, в неприметном переулке, но за железным забором. Проверка документов. Пропустили только меня. Во дворе встретил парень в костюме. Похоже — охранник. Чей? Хотя — какая разница. Он довел меня до двери и там передал девушке. По виду — горничной.

Она проводила меня в большую комнату с эркером. Усадила в кресло, такие именуются «вольтеровскими», и вышла, стуча каблучками. Я посмотрел вслед. Да, такие ножки просто созданы для того, чтобы привлекать мужское внимание, а стук каблучков по паркету — звуковой ориентир — куда поворачивать голову. И тут же послышались другие шаги. Мужские. Так ступают солидные, уверенные в своей власти над людьми, товарищи.

— Здравствуйте, Анатолий Аркадьевич!

Я поднялся.

— Здравствуйте, Григорий Васильевич!

Обменялись рукопожатиями. Вернулась горничная, прикатила столик на колесиках. Завтрак. Ну да, мы утречком подмели на даче, что после вчерашнего пиршества осталось, но тут икорка, осетринка, жульен — грех отказываться. Романов тоже не стал. Мы с ним поели, не торопясь, но без лишних разговоров. Под кофе. А когда обладательница превосходных ножек выкатила столик с опустошенной посудой, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС, сказал с улыбкой:

— Ну хлеб мы с вами уже преломили, теперь с чистой душой можно приниматься и за дела!

* * *

Давно уже Романов не испытывал такого воодушевления. Ему всегда нравилось заниматься не аппаратными играми, а реальным делом. Чувствовать себя — не чучелом в президиуме, а — хозяином. Менять жизнь любимого города. Чтобы при нем строились новые станции Ленинградского метрополитена, возводились жилые кварталы, открывались Парки и Дома Культуры. Чтобы дети ленинградцев могли ходить в современные детские сады и школы. Чтобы иностранные и советские туристы любовались не только наследием царского режима, но и видели, что город на Неве молодеет, не страшась, как прежде, наводнений.

Здесь, в столице нашей Родины, его, Григория Васильевича, значение как бы умалялось. Из хозяина он превращался в гостя. В одного из многих членов ЦК и в рядового члена Политбюро. Разве состязаться ему с Сусловым или Андроповым? Или — с Алиевым и Рашидовым. Эти тоже хозяева, но целых республик, фактически — государств. А он всего лишь руководит областным комитетом Коммунистической Партии Советского Союза в бывшей имперской столице. Романов, да не тот. А он хотел стать — тем. Добраться до самого верха. И теперь у него такой шанс появился.

Вовремя поддержал инициативу Андропова, которого многие в ЦК видели преемником стремительно слабеющего Генсека. Но ведь и Юра тоже не молод. Умрет Брежнев, сколько главный комитетчик успеет поруководить страной? Романов осторожно навел справки о здоровье «друга». Не у Чазова, конечно. У того сведений о насморке не выудишь, не то что о чем-то более серьезном, но есть и другие люди. В общем, на долгую жизнь верному последователю Дзержинского рассчитывать не приходится. Кто следующий? Черненко, если доживет… Глава Ленинграда был еще молод и мог рассчитывать на то, что переживет обоих.

Этот рыжий юнец, который без стеснения лопает черную икру, может оказаться той пешкой, с помощью которой он, товарищ Романов, при определенной сноровке, сумеет пройти на шахматной доске высшей власти в ферзи. И дело не столько в том, что его инициатива, поддержанная уже на самом верху, сама по себе интересна, сколько в том, что она может расшатать сложившуюся систему партийно-хозяйственных отношений, дать дорогу людям мыслящим прогрессивно, но в силу своей честности, бьющимся в глухую стену финансовой дисциплины.

— Во время предыдущей нашей встречи, вы говорили, Анатолий Аркадьевич, что у вас есть и другие идеи. Поделитесь или… секрет?

Чубайсов молчал. Настороженно глядя на него исподлобья. Романов его понимал. Могут ведь и задвинуть в дальний угол, а идеи выдать за свои. Желающих погреть руки у чужого комелька всегда хватает.

— Поймите, я интересуюсь лишь для того, чтобы лучше определиться с тем местом, которое вы должны будете занять в разворачивающихся событиях, — снова заговорил Романов. — Я понял, что место комсомольского функционера вас не устраивает. Вы хотите не столько людьми руководить, сколько — процессом.

— Не совсем так, Григорий Васильевич, — сказал парень. — Руководить — это дело партии и специалистов, а моя функция, скорее, состоит в определении стратегии.

— У вас и размах! — не слишком удивился первый секретарь Ленобкома. — Но вы себе противоречите. Определять стратегию — и значит руководить.

— Григорий Васильевич, можно я скажу прямо?

— Разумеется.

— Давайте разделим задачи. Вы руководите городом. Определяете стратегию его развития. Я — генерирую идеи для этого развития, а вы их воплощаете.

Романов опешил. С такой наглостью он давно не сталкивался. А может быть — никогда. Ведь этот рыжий нахал даже не в первые его замы метит, а минимум — в кардиналы Ришелье. Всесильный советник при слабом государе. Вот только себя Григорий Васильевич слабым точно не считал. И потому видел, что нахальство этого рыжего щенка вовсе не от неопытности и непуганности. Нет в его глазах ни наивности, ни страха. Скорее — ожесточение и твердая уверенность в необходимости перемен. А еще — решимость их осуществить.

Рискнуть? Поступить так, как никто никогда не поступал. По крайней мере — при советской власти. Не нужна этому Чубайсову официальная должность, не хочет он быть винтиком государственно-комсомольско-партийного аппарата, ну и черт с ним! Хочет быть кардиналом. Будет. Только не в красной сутане, а в серой. Дать ему конторку с неопределенным статусом, автомобиль, охрану, секретаршу с ногами и титьками, как у Софи Лорен, прямой доступ к его, первого секретаря Ленинградского обкома, персоне и долю в доходах от реализации этих его безумных идей. И пусть генерирует. Обосновано. С расчетами.

— И еще, мне нужна команда, — произнес рыжий.

Вот тут Григорий Васильевич обомлел по-настоящему. Да он что и мысли читать умеет⁈ А может он из этого, из НИИ «Прогноз», где, по слухам, гэбэшники разных там экстрасенсов пестуют. Недаром же Юра так его опекает. Вполне возможно, что весь этот их, с Чубайсовым, разговор, это хитрая такая проверка лояльности. Отказать нельзя. Да и поздно. Если Леня одобрил, Пленум ЦК проголосует единогласно. В газетах начнется обычный шум, а у него, первого секретаря Ленобкома, уже и реальная работа проделана. Еще один ход на доске будет сделан. Цель станет ближе.

— Если у вас есть кандидатуры, Анатолий Аркадьевич, вам стоит лишь назвать их имена.

Глава 15

— А хорошо бы, если б не было у нас попутчиков, правда? — спросила Маргарита, попрыгав на мягкой обивке нижней купейной полки.

— Ну как тебе Володя, понравился? — проигнорировав ее намек, спросил я.

Она отмахнулась.

— А, мальчонка еще сопливый… Я юбку задрала, он заплакал.

Сдвижная дверь с шумом отъехала в сторону.

— Добрый вечер! — поздоровался Илья Никитич, закидывая объемистый чемодан на багажную полку.

Я показал королеве Марго язык. То же, конечно, мальчишечий поступок, ну так я теперь и есть мальчишка. Правда, бедовый.

— Что, опять «Жигуленок» твой заглох? — спросил я.

— «Жигуль» в гараже. А задержался я потому, что обычная волокита в отеле кадров и бухгалтерии.

— Так вы с нами насовсем? — спросила Рита.

— С Анатолием Аркадьевичем, — дипломатично уточнил гэбэшник.

— А что же вы один? — не унималась она. — Где жена, дети?

— Я в разводе. Дочь уже самостоятельно живет.

В глазах любовницы товарища Трошкина забегали чертенята. Она демонстративно поправила юбку. Не ту ли, что задирала перед Фокиным? Впрочем, меня это уже не волновало. Марго, конечно, девочка в высшей степени призывная, но не в моем вкусе такие, которые направо и налево. Непорочные мне больше нравятся… Таня, Лида, Маша… Я был у них первым. Может и глупо бахвалиться этим, да ведь я только перед собой.

— Мальчики выйдите, мне переодеться надо, — проговорила Марго.

Мы с Ильей встали. Вышли. За нашими спинами с грохотом захлопнулась дверь. Дрогнул и поплыл за окнами перрон с провожающими и освободившимися носильщиками. «Красная стрела» тронулась в путь. Я почувствовал, что меня клонит в сон. Прошлую ночь не спал толком. А день был суматошным. После с разговора с Романовым, в котором определилось мое ближайшее будущее, я посетил две редакции «Молодой гвардии» и «Комсомольской правды».

В молодежном издательстве я сразу двинул к директору. И с ходу задал вопрос — доколь будете задерживать выпуск книги любимых народом Стругацких. Директор в такой конторе должность номенклатурная, как никак член ЦК, и посему был обо мне наслышан. Выпендриваться не стал. Тут же снял трубку и поинтересовался у редактора отдела приключений и научной фантастики или как он там называется, как продвигается дело со сборником Стругацких? Тот, видать, что-то начал лепетать и директор рявкнул:

— Ничего не знаю! Заплатите сколько положено и книгу сразу на подпись в печать!

Я еще посидел у него немного, пожурил, что мало, мало печатаете развлекательной литературы и ушел от него с толстой стопкой новеньких, еще пахнущих типографской краской, экземпляров разных книжек. А вот в «Комсомолке» меня встречали как Гагарина. Показали гранки статьи «РЕСУРСНО-ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ЦЕНТРЫ — ЗАБОТА ПАРТИИ О МОЛОДЕЖИ». Излагала статья в основном мой доклад на комсомольской конференции, журналюги добавили только цитаты из Маркса, Энгельса, Ленина и Брежнева, которые к теме касательства не имели.

После редакции газеты, я мотался по разным там ГУМам и ЦУМам. Надо было шмоток прикупить. Себе. Отцу. Матери. Они хоть не мои, но все же надо уважить. Благо меня всюду сопровождал Воронин, как охранник, и референт Романова, как гарантия того, что все двери передо мною будут открыты. Потом Илья передал меня своему сослуживцу, а сам помчался на Лубянку, оформлять перевод в Ленинград. Теперь он будет моей тенью. Хорошая мне предстоит жизнь, ничего не скажешь. Ну так я не ради того, чтобы кайф ловить возродился.

— Гвишиани взяли, — сказал вполголоса Воронин и добавил: — Эти трое были людьми его школьного дружка Тенгиза — валютчика и спекулянта ворованными с Якутских приисков алмазами.

Я кивнул. Арест директора ВНИИСИ меня не удивил. А вот явное отклонение от известного мне хода истории — порадовало. В первом варианте Джермен Михайлович Гвишиани благополучно стал академиком, пережил Советский Союз, занимал разные высокие должности и умер в полном почете. Интересно, что будет теперь с «экономическими» кружками? Ну, ленинградский, если доведется, я и сам разгоню. Да и за московский, думаю, теперь возьмутся. Особенно, если выяснится, что директора ВНИИСИ все-таки вербанули в Австрии. А я почти уверен в этом.

— Слушай, Илья! — спохватился я. — А ты что, со мною в одной комнате в общаге пэтэушной ютиться будешь?

— Начальство позаботится, — откликнулся он.

Ну да. Позаботилось уже. Выделило три билета в купейном вагоне «Красной стрелы», что сейчас всё бодрее постукивала по рельсовым стыкам. Надеюсь, Романов расщедриться на квартирку. Да не где-нибудь на многоэтажном отшибе, а в центре. И тачка мне нужна. И офис. И разная оргтехника. И секретарша, чтобы умела с ней обращаться. И не только — с ней. И вообще — умела.

Кстати, мне же еще пацанов надо разместить — Фокина, Васильева, Гафурина, Гольдштейна — сотрудников моего собственного Аналитического Центра. Девиц я не взял. Толку от них. Пацаны, похоже, Соню и Машу только ради их женских прелестей в свою компанию взяли. Ничего, питерские девчонки, не хуже. Главное, чтобы парни дело не забывали. У Гвишиани они кумекали да считали, как им быстрее страну развалить в угоду западным глобалистам, а у меня они будут думать, как ее сохранить и приумножить.

— Мальчики, уже можно, — пропела в щелочку Ритуля. — Вы бы там чайку попросили бы, а!

— Я схожу, — откликнулся Илья.

* * *

— Сами понимаете, гражданин Гвишиани, что сотрудничество со следствием — верный путь к облегчению участи.

Джермен Михайлович, сидевший перед следователем Комитета Государственной Безопасности, кивнул. Он понимал. Лучше утопить других, чем утонуть самому. Ничего у комитетчиков против него нет. Ну кроме — связи с Тенгизом, который подвел его, сука. Если этого грязного спекулянта возьмут, тот может проболтаться, что это он, Гвишиани, попросил его разобраться с Чубайсовым. Да только вряд ли органы заинтересовала бы чистая уголовка… Это же не покушение на государственного деятеля… Или?..

Бывшего директора ВНИИСИ охватил ужас, которого он давно не испытывал. Если он все еще здесь, на этом унизительном допросе, значит тесть не счел нужным заступиться. Неужто этот рыжий выскочка из Ленинграда стал такой важной шишкой? А ведь он его видел в числе тех, кто поможет развалить эту проклятую систему! Теперь ясно, с самого начала это была подстава… А как же — Широнин? Ведь Вячеслав Сергеевич назначен самим Андроповым, чтобы курировать этот проект с экономическими кружками… Неужели это все-таки ловушка КГБ⁈

— Пишите, гражданин следователь, — поспешно заговорил Гвишиани. — Егор Тимурович Гайдар, Петр Олегович Авен, Олег Игоревич Ананьин. Это все Москва. Теперь… Сергей Анатольевич Васильев, Борис Михайлович Львин, Михаил Эгонович Дмитриев из Ленинградского финансово-экономического института, Сергей Михайлович Игнатьев из Торгового института. Добавьте сюда — Петра Сергеевича Филиппова и Григория Юрьевича Глазкова.

— А теперь подробнее, гражданин Гвишиани, кто эти люди и каковы их функции в созданной вами антисоветской организации?

Джермен Михайлович хотел было ответить, что никакой антисоветской организации он не создавал, но скрипнула дверь и следователь в штатском вскочил, вытянув руки по швам.

— Товарищ Первый, следователь по особо важным делам, старший лейтенант государственной безопасно…

— Оставьте меня с подозреваемым один на один, — послышался властный голос.

Следователь кивнул стенографистке и обоих как ветром сдуло. Гвишиани не оборачивался. Он и так знал, кто пришел с ним побеседовать, только еще сильнее вжал голову в плечи. Уж лучше любой допрос, чем задушевный разговор с главным чекистом страны. Конечно, можно было подумать, что Косыгин все-таки похлопотал за мужа своей дочери, но куда вероятнее другое. Андропов пришел, чтобы расставить все точки над «i». После такой беседы дальнейшее следствие превратится в пустую формальность. Надо признаваться во всем. Может, тогда суд вынесет более мягкий приговор. Только бы жить.

Председатель КГБ СССР уселся напротив и швырнул через стол стопку фотоснимков. Подозреваемый взял только один. И сразу все понял. Кто бы сомневался. Контрразведка у них работает отлично, еще со времен СМЕРШа. Американцы сами могли подкинуть эти проклятые фотографии в советскую резидентуру в Вашингтоне. Вот только для чего? Для того, чтобы утопить Гвишиани и подорвать доверие к созданному им институту? Скорее — для того, чтобы пустить гэбистов по другому следу и отвести подозрения от кого-то более нужного Лэнгли, чем он, скромный член корреспондент.

— Я не спрашиваю у тебя, Джермен, чем, кроме своих естественных отверстий, прельстила тебя Кэтрин Курц, она же Мария Шансен, она же Гермиона Валевски, она же Присцилла Олбрайт — двойной агент нескольких разведок сразу, я не спрашиваю, о чем с тобой говорил советник американского посольства в Вене, сотрудник ЦРУ Николас Кларк. Мне даже неинтересно, чем ты у себя в институте на самом деле занимался. Мне это все известно. Мне интересно лишь одно — почему ты так не любишь свою Родину? Страну, которой так преданно служил твой отец.

— Он-то служил, — проворчал Джермен Михайлович, — а его выбросили из органов с волчьим билетом только за то, что он остался верен Берии.

— Служба Родине — это не посиделки в финской бане с девками… — вздохнул председатель Комитета. — Помнишь гостиницу «Суоми» в Финляндии?.. Наказание нужно принимать, как часть своего долга перед народом. Твой отец так и делал… Нет, Джермен, не обида за его отставку тобою движет. Тебя прельстил Запад своим фальшивым блеском, вот ты и продал и страну и отца, который верно служил ей, и своего второго отца, Алексея Николаевича, ты тоже предал… Как ты посмел поднять руку на Чубайсова?.. А главное — за что⁈ За то, что этот сопливый пацан лучше тебя, профессора, директора института, разбирается в том, где правда, а где ложь?..

Андропов помолчал. Гвишиани попытался разглядеть в его спокойных глазах свою участь, но они были непроницаемы. Отчаяние захлестывало рассудок косыгинского зятя. Ему хотелось выкрикнуть: а не вы ли, Юрий Владимирович, через своего ставленника Калугина затеяли эту возню с экономическими кружками?.. В Генсеки метите!.. Хотите предстать перед народом мудрым реформатором!.. Да вы же, как только до власти дорветесь, всех же и раздавите, как асфальтовый каток!..

Главный чекист взял чистый листок и авторучку и положил перед подозреваемым, который был уже изобличен.

— Пиши!

— Чт-то п-писать?.. Чист-тосердечное приз-знание?

— Признание ты сделаешь официально, под протокол. А сейчас напишешь предсмертное письмо. Я лично передам его Люсе…

— Н-но в-ведь б-будет еще с-суд… П-приговор м-может еще смяг-гчат…

— Неужели ты думаешь, что я допущу, чтобы сына Михаила Максимовича, моего товарища по службе, судили по позорной статье за шпионаж?

* * *

На «Московском» нас встречали. Не с оркестром, правда, но все же. Солидный такой дяденька с дипломатом, в плаще и с зонтиком. Ленинград оказался в своем репертуаре. Мелкий моросящий дождь. Встречающий всё норовил держать зонт строго надо мною, но королева Марго тут же нырнула под защиту этого черного, явно импортного купола.

— Здравствуйте, Анатолий Аркадьевич! Моя фамилия Свиридов, — представился встречающий. — Я первый заместитель Григория Васильевича. Пройдемте к автомобилю.

Илья отнял у меня мою поклажу и мы засеменили под дождичком к выходу с перрона. Автомобиль — старый добрый «ЗИМ» он же «ГАЗ-12». Бежево-красный шестиместный седан. Водителя при нем не было. Побёг отлить? Свиридов вынул из кармана связку ключей, отпер все дверцы, потом повернулся ко мне.

— Кто будет вашим водителем, Анатолий Аркадьевич?

Ого! Это, оказывается, моя персональная тачка!

— Передайте ключи товарищу Воронину.

— Вы город знаете? — осведомился у гэбэшника первый зам Романова.

— Знаю. Я ленинградец. Первые двадцать лет жизни прожил на Васильевском, — ответил Илья, взял у него связку и полез за руль.

Я уселся рядом с ним, а Свиридов с Марго позади.

— Кировский проспект дом двадцать шесть-двадцать восемь, — сказал встречающий.

Капитан кивнул и завел движок. По меркам XXI века мотор этого ретроавтомобиля ревел, будь здоров, но ход у него оказался мягким. Да и приятно было сидеть в салоне этого исторического рыдвана. Все-таки авто представительского класса, не чета всем этим малолитражками, что сновали по улицам культурной столицы. Ну что ж, судя по началу, первый секретарь областного комитета партии Ленинграда относится к моим идеям со всей серьезностью. Поглядим, что будет дальше.

«ЗИМ» пересек мост через Фонтанку, свернул на Садовую, перемахнул через Троицкий мост и оказался на Петроградской стороне. Вскоре он уже въезжал во двор знаменитого Дома Трех Бенуа, где когда-то жил Сергей Миронович Киров. Когда мы вышли из автомобиля, Свиридов повел нас в роскошное парадное, где у входа сидела не обычная консьержка, а сотрудник вневедомственной охраны. Он вскочил. Вытянулся, приложив руку к козырьку фуражки, пожирая взглядом начальство.

Первый зам первого секретаря самолично открыл решетчатую дверь старинного лифта, кабина которого была обшита изнутри дубом и встроенными зеркалами. Лифт поднял нас на четвертый этаж, а по меркам эпохи панельной застройки — на седьмой. Отворил высокую двустворчатую дверь и вся компания очутилась в просторной прихожей. В квартире было тихо, пахло старым деревом и свежим ремонтом. В прихожей имелся громадный шкаф-гардероб, зеркало во весь рост, тумбочка для обуви и стойка для зонтов и тростей.

— Вот ваши апартаменты, Анатолий Аркадьевич, — сказал Свиридов, протягивая мне ключи. — Здесь вы будете жить и работать. Ваши вещи из общежития перевезены. Располагайтесь, товарищи. До новых встреч!

Он кивнул и вышел.

— Вот это хоромы! — ахнула Маргарита. — Толик, а можно я здесь поживу?

— С какой стати, — хмыкнул я, скидывая раскисшие кроссовки. — Товарищ Трошкин не простит.

— Да плевать я на него хотела, — отмахнулась она. — Он трус! Всякий раз, когда лез ко мне под юбку, трясся, как припадочный.

— С твоего позволения, Толя, я осмотрю квартиру, — смущенный такой откровенностью проговорил Воронин.

— Да, Илья, действуй, как сочтешь нужным, — сказал я.

Он разулся и шмыгнул в ближайшую дверь.

— Ну так что скажешь, милый? — нарочито медленно облизнув губы, томно проговорила королева Марго.

— Оставайся, — пожал я плечами. — Все равно пришлось бы нанимать домработницу для таких хоромин.

— Дурак! — крикнула она и выскочила из квартиры.

Так то лучше. Я скинул отсыревшую джинсовку, швырнул ее на стойку для зонтов и дернул одну из дверей. Удачно. За нею оказался сортир. Рядом ванная. Вымыв руки, я пошел осматривать свое новое обиталище. Хоромы — не то слово. Я насчитал семь комнат. Судя по интерьеру — одна гостиная, другая кабинет с примыкающей к нему библиотекой, четыре спальни. И это не считая кухни, такой просторной, что в нее могла бы поместиться стандартная однушка в хрущевке.

Мебель, конечно, казенная, годов пятидесятых, но это лишь добавляло этим апартаментам солидности. Зато в гостиной имел современный явно цветной телевизор и музыкальный центр. На кухне — громадный импортный холодильник. Полюбопытствовал — весь набит снедью, да не с ближайшего продмага. Выдернув из отделения для напитков, бутылочку «Байкала» и отыскав в выдвижном ящике для столовых приборов открывалку, я откупорил бутылочку и присосался к горлышку.

Подошел к окну. Оно выходило во двор. Дождь прекратился. Возле «ЗИМа», на красной крыше которого блестели капли, топталась, нахохлившись, Ритуля. Вот же прилипла! Ну и что с ней делать? Сказать Илье, чтобы гнал взашей?.. А с другой стороны… Мне же понадобится секретарша. А любовница товарища Трошкина, надо полагать, уже бывшая, вполне подходит для этой роли. По всем параметрам. Пусть переезжает. Я отворил створку окна. Высунулся.

— Эй, ваше величество! — крикнул я, и эхо отразилось от стен, вспугнув голубей. — Поднимайся! Я пошутил!

* * *

— Мы пригласили вас для проведения профилактической беседы, — сказал человек в форме майора. — Надеюсь, услышанное здесь послужит вам уроком.

— А в чем, собственно дело? — завертелся низкорослый, с ранними залысинами, склонный к полноте юнец. — Я никаких законов не нарушал!

— Вас никто ни в чем не обвиняет, Егор Тимурович. Вы сын заведующего военным отделом газеты «Правда», Тимура Аркадьевича Гайдара. Внук двух наших знаменитых писателей Аркадия Петровича Гайдара и Павла Петровича Бажова. В университете на хорошем счету. Знаю, идете на красный диплом. Было бы жаль сломать жизнь такого молодого перспективного человека на самом взлете.

Гайдар вспотел, но старался не показать, что ему страшно. Вспомнились разговорчики в узком кругу друзей о том, что надо сделать переворот, как в пятьдесят шестом, в Венгрии. Привести к власти собственного Яноша Кадора, чтобы создать в Союзе свой гуляш-социализм. Неужели кто-то из парней настучал? Кто? Петька Авен?.. Ананьин? А может не настучали, а просто — проболтались?.. Трепачи…

— В таком случае, я не понимаю, товарищ майор, почему я вызван…

— Как я уже сказал — для проведения профилактической беседы, — повторил тот. — Это такой способ предотвращения преступлений. Когда преступление совершено, тогда и беседы ведутся другие. И называются они «допросами». Вам понятно, Егор Тимурович?

Гайдар обреченно кивнул.

— Советская власть дала таким как вы — все. Самое главное — образование, которое следует использовать во благо своему народу. Вы будущий экономист, следовательно, можете внести свой вклад в процветание страны. Партия не скрывает, что есть еще некоторые отдельно взятые недостатки в деле снабжения населения продовольственными и промышленными товарами. Не хватает жилья. Существуют проблемы с энергоснабжением отдаленных районов. Дорожно-транспортная сеть порой оставляет желать лучшего. Однако взгляните, Егор Тимурович, на все эти трудности с другой стороны. Глазами, так сказать, профессионального экономиста! Какой простор для творчества! Если вас действительно волнует жизнь советского многонационального народа, так приложите усилия, чтобы сделать ее лучше, не разрушая того, что созидалось десятилетиями! Ваш дед, Аркадий Петрович, будучи еще совсем юным, отправился воевать за советскую власть. А когда отгремела Гражданская, стал писать замечательные книги, на которых выросло уже несколько поколений. Началась Великая Отечественная война и ваш дед не стал прикрываться своей писательской славой и отсиживаться в тылу. Ушел воевать и погиб! И хотя его нет с нами, написанные им книги продолжают сражаться. Я ничего не перепутал?

Гайдар понуро помотал головой.

— И заметьте! — продолжал майор. — Аркадий Петрович вряд ли сомневался в истинности марксистско-ленинского учения, а ведь он был человеком образованным! Так почему же его внук предпочитает Марксу и Энгельсу буржуазного философа Адама Смита, а Ленину и товарищу Брежневу — ставленника американского империализма Пола Самуэльсона?

Стуканули все-таки, — угрюмо подумал Гайдар. — Ананьин, падла…

— Мне хотелось бы услышать ваш ответ, Егор Тимурович.

— Адам Смит — это основатель классической политэкономии, — начал бормотать тот. — Его идеи пронизаны буржуазным идеализмом, но Карл Маркс ссылается на его труды… А что касается Самуэльсона… Для борьбы с его враждебным учением, необходимо знать его основы…

— Рад слышать столь разумные речи, Егор Тимурович, — удовлетворенно покивал головой майор. — Для того советская власть и дала вам высшее образование, чтобы вы могли поставить крепкий заслон попыткам протащить в нашу страну враждебные ее народу учения. СССР уже неоднократно выигрывал экономическое соревнование с загнивающим Западом. Вспомните эту их «великую депрессию»… Чудовищный уровень безработицы. Закрывались предприятия. Людей выбрасывали на улицу, питаться благотворительной похлебкой. В то время как в нашей стране семимильными шагами шла индустриализация, укреплялось колхозное строительство, ширилось стахановское движение. За считанные десятилетия мы стали вровень с крупнейшими промышленными державами мира и выиграли самую кровопролитную войну в истории! Так скажите, Егор Тимурович, чему нас может научить буржуазный экономист Самуэльсон, который только о том и талдычит, как ловчее обмишуливать да объегоривать ближнего, называя это свободной конкуренцией и рыночной экономикой?

Гайдар только обреченно кивал. Он понимал, что спорить с этим чекистом бесполезно. А если попытаешься приводить факты и цифры, то профилактическая беседа сможет запросто перерасти в допрос. После которого он не в Дунино поедет, как собирался, а в Бутырку. Лучше со всем соглашаться. И уверять, что и в мыслях не было превозносить учение Самуэльсона, что он, сын правдинского журналиста и внук двух советских литературных классиков, на самом деле — преданный делу коммунизма борец с тлетворным влиянием Запада.

— Я… осознал свои заблуждения и готов исправиться, — пробормотал он. — Действительно, давно пора дать бой буржуазным экономическим учениям.

— Вот и замечательно, Егор Тимурович! — обрадовался майор. — Вам осталось только подписать это и вы можете быть свободны.

Перед Гайдаром лег листок, на котором было что-то напечатано.

— Что это?

— Согласие на добровольное сотрудничество с органами государственной безопасности.

Глава 16

Пора было показаться на глаза родителям. Не моим — Чубайсова. Хотя мои-то в 1977 тоже были живы. А сам я еще совсем сопливый пацан. Надо бы поглядеть на них хотя бы со стороны. Правда, далековато ехать. Аж в Душанбе. Разгребусь с делами, слетаю. Оставив Марго на хозяйстве, мы с Ильей забрали московские гостинцы и погрузились в «ЗИМ». Я назвал свой старый адрес. Было воскресенье, так что родители могли оказаться дома.

Не спорю. Мне хотелось произвести впечатление. Конечно, Аркадий Борисович уже в курсе моих успехов. Вслед за «Комсомолкой» о моем почине раструбила вся советская пресса. Но «ЗИМ» у парадного и семикомнатная квартира на Кировском да еще в Доме Трех Бенуа… По советским меркам я живу теперь, как принц крови. И все это — без обмана, без разных темных махинаций.

Мы с Ворониным поднялись к нашей квартире. Звонить я не стал, отпер своим ключом, и застал в прихожей маму. Он сразу же кинулась меня обнимать. Не стесняясь присутствия постороннего человека. На ее вопли в прихожую выглянул отец. Даже в полумраке я разглядел название газеты в его руках. «КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА». Он протянул мне руку, но не преминул заметить с иронией:

— А-а, наша фамильная гордость! Ну как там Первопрестольная?

— Тебе привет от Шахназарова, — сказал я.

— Это от какого Шахназарова? — удивился он. — Заместителя заведующего отдела ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран?

— Ну да, Георгия Хосроевича. Говорит, вы воевали вместе.

— Надо же, помнит Жорка… — растроганно произнес Чубайсов-старший.

— Да что же это мы в прихожей топчемся! — всплеснула руками мать. — Прошу к столу… Толя, познакомь нас со своим другом!

— Это Илья Никитич Воронин, сотрудник Комитета Государственной Безопасности, — сказал я. — Аркадий Борисович — мой отец, Клавдия Егоровна — моя мама.

Родители несколько опешили от того, что мой спутник оказался сотрудником Конторы, но быстро взяли себя в руки. И пока Илья мыл руки в ванной, я перетащил подарки в свою комнату, чтобы не вручать их родителям в присутствии телохранителя. Отец зашел в комнату следом за мною, пока мама хлопотала на кухне.

— Интересные теперь у тебя друзья, — сказал он.

— Юрий Владимирович счел необходимым дать мне сопровождающего.

— Юрий Вла… — Чубайсов-старший осекся. — Андропов⁈

— Да. Мне довелось кратко с ним переговорить, после моего выступления на комсомольской конференции.

— Ты вроде никогда трепачом не был, Толик… Шалопаем — да, но не брехуном…

— Пап, подойди к окну.

Он подошел. Выглянул. Увидел «ЗИМ», который обступила не только местная детвора, но и взрослые.

— Хочешь сказать, что ты на этом приехал?

— Да, это моя персональная машина. А вот ключи от квартиры в том доме, где находится музей товарища Кирова.

— Я ничего не понимаю… Конечно, твое выступление на конференции партия сочла достойным внимания, но это не повод…

— Это повод, папа, пойти и немного выпить, — сказал я, — но только немного. У меня сегодня еще куча дел… Кстати, у меня к тебе, как к преподавателю института, будет один деловой разговор, но несколько позже.

— Да уж, пожалуйста… Сейчас я что-то туго соображаю…

— Здесь подарки, — сказал я. — Пусть мама потом разберет… Кстати, где Артем?..

— Шляется где-то, — отмахнулся Чубайсов-старший. — Пошли за стол.

На столе имелся уже воскресный пирог с капустой. Борщ. Жаркое. Бутылочка коньяку и полусухое для мамы. Илья от выпивки отказался. Понятно, он был за рулем. И вообще — на службе. Я выпил немного. А отцу вдруг осмелевшая мать строгим взглядом велела поумерить алкогольный пыл. И старый танкист сдался. Понятно, он все время клевал ее за старшего сына-неудачника, а тот вдруг так взлетел. Похоже, я начал менять не только историю…

Обед прошел в несколько напряженной атмосфере. И, честно говоря, я был рад, когда мы с телохранителем покинули мой отчий дом. В следующие выходные я пригласил родителей в гости по своему новому адресу. А пока сказал Илье, чтобы он подбросил меня в «Гастроном №1», он же «Елисеевский» на Невском. Перед тем, как ехать к общаге, следовало затариться. Я добро помню.

Молва бежала впереди меня, а скорее всего, Романов дал распоряжение по сети горторга. Потому что принят я был в «Гастрономе №1» как родной. Даже лучше. Здесь мне, в отличие от дома, ехидных с подковыркой вопросов не задавали, а отгрузили дефицитных деликатесов сколько моя душа пожелала, а денег взяли смехотворно мало. И с этими вкусностями поехали мы с Ворониным к общежитию ПТУ №144.

На вахте оказались «Дубль В», то есть — обе Валентины. Увидев меня, обрадовались. А еще больше — привезенным мною гостинцам. Я велел им собрать народ в Ленинской комнате, потому что это было единственное в общаге место, где имелось несколько составленных в стык столов и достаточное количество стульев. Петр Миронович, комендант, дал добро и сам, несмотря на свой суровый нрав, согласился посидеть с нами за столом.

Валентина Петровна осталась на вахте дежурить, а ее напарница, Валентина Мироновна кликнула девчонок и те принялись накрывать на стол. Из мужиков, не считая коменданта, подвалил пока только Вася Шрам. Мы с ним поручкались. Он оглядел нарезаемую и раскладываемую снедь, присвистнул. И тут же куда-то ринулся. Вернулся минут через пять с гитарой.

— Слушай, — сказал я ему, — а Степан Сергеевич, военрук, в общаге? Что-то я его не вижу.

Вася посмотрел на меня ошарашенно.

— А ты чё, Аркадьевич, не в курсах?

— Нет. А насчет чего?

— Так замели Сергеича-то! Болтают, убийство на него вешают.

* * *

— Что ты мелешь, папа! — сквозь слезы проорала Людмила Алексеевна. — Как Джермен может быть антисоветчиком!

— А вот так! — в сердцах выкрикнул всегда уравновешенный Косыгин и продолжил уже спокойнее. — Завербовали его в Австрии. Между прочим — через бабу, которая оказалась шпионкой… Я тебе давно говорил, что он у тебя бабник, а ты верить не хотела… По заданию ЦРУ хотел развалить СССР. Я знаю, о чем говорю. Он мне сам в этом признавался.

— Да не может этого быть, — не унималась его дочь. — Он же сын чекиста! Охранника самого Берии.

— Нашла о чем вспомнить… Ни Берии, ни Гвишиани-старшего давно уже нет… Много воды с тех пор утекло, дочка. И мир изменился и Союз… Слишком много по заграницам стали шастать… Враждебные голоса по радио по ночам слушать, вот и нахватались их гнили… Ты вот о бабнике своем воду льешь, а об отце ты подумала?.. Какая тень на меня ляжет?.. Зять Косыгина — агент зарубежных разведок!.. Кое-кто может втемяшить в башку Леониду мыслишку: может зять и тестя своего завербовал? То-то он вылез со своей реформой… Брежнев, конечно, не Хозяин, но ведь Подгорного-то, к примеру, не пожалел. Снимут меня со всех постов. А тебя попрут из твоей библиотеки. Да и Таньке с Алешкой жизнь могут сломать. Вот о чем надо думать… Так что, пока не поздно, подай на развод. Я похлопочу, чтобы вас развели без проволочек. Сама фамилию смени и детей уговори. Будете Косыгины, чем плохо?..

В дверь кабинета в доме в Архангельском, где происходил этот разговор, постучали.

— Да! — рявкнул Алексей Николаевич.

Дверь приоткрылась и в щель сунулась крысиная — как считала Людмила Алексеевна — мордочка горничной.

— Людмила Алексеевна, извините, там вас спрашивают!

— Кто там еще?

Горничная воровато оглянулась и сообщила громким шепотом:

— АНДРОПОВ!

— Сейчас я ему все выскажу! — подскочила Гвишиани.

— Держи язык за зубами, Люська! — рявкнул отец. — Помни, с кем говоришь!

Людмила Алексеевна уже не слушала. Она ринулась к двери, едва не размазав по стенке горничную, которую искренне ненавидела, подозревая, что та спит с ее мужем. Ворвалась в столовую, но увидев ледяной взор Председателя КГБ, разбилась о него, как о стену. Все то, о чем только что говорил ей отец, предстало перед ней с беспощадной ясностью. Боже мой, что будет с детьми! Они же только-только на ноги встали…

— Здравствуйте, Людмила Алексеевна, — сказал Андропов. — Прошу вас, сядьте. У нас будет трудный разговор…

Ноги и так ее не держали. Она рухнула на диван, забыв о ярости, которая душила ее минуту назад.

— Хочу сразу уточнить, Людмила Алексеевна, что ни на вас, ни на ваших детях сложившаяся ситуация не отразится. Я лично прослежу за этим. Более того, если такие факты все же будут иметь место, сразу же обращайтесь ко мне. Лично.

— В чем обвиняют моего мужа? — с трудом проговорила она.

— Это вы узнаете от него.

Гвишиани медленно выпрямилась.

— Мне разрешат свидание с ним?

— Простите, я не точно выразился. Вы узнаете это из его письма.

— Вы привезли его письмо, Юрий Владимирович?

— Вот оно. Прочтите.

Главный чекист страны протянул ей сложенный вдвое листок. Без конверта. Ну конечно же, он читал это письмо. Кто бы сомневался. Дрожащими пальцами Людмила Алексеевна развернула листок.

«Дорогая Люся! — начиналось послание. — Мне трудно писать тебе об этом, но необходимо. Чужим словам ты не поверишь. Чтобы тебе обо мне ни сказали, поверь, я желал своей стране только хорошего. И не моя вина, что это хорошее достижимо лишь через полное разрушение действующей общественно-политической системы. Я вполне отдавал себе отчет в том, что, возможно, радикальные перемены могут принести нашему народу много горя. Слишком глубоко он увяз в существующем строе. Многое пришлось бы выдирать с корнем. Тем не менее, я уверен, что со временем народ понял бы и простил меня. Меня и тех, кто за мною последовал бы. Простил бы в том числе и то, что мне пришлось пойти на сговор с иностранной разведкой. Я не видел иного выхода, но Родины не продавал. Моя Родина — это Грузия, которую я хочу видеть свободной и независимой. Как хочу видеть свободной и независимой твою Россию. Прости и ты меня, дорогая. Попрощайся за меня с детьми. Береги нашу внучку Катеньку. Прощай. Твой муж Джермен.»

Она подняла голову и посмотрела на молчащего Андропова непонимающими глазами.

— Что все это значит, Юрий Владимирович? — проговорила она. — Это не мог написать Джермен… Это фальшивка…

— Вы знаете почерк своего мужа, — равнодушно обронил тот.

— Что вы с ним сделали⁈ — истерично выкрикнула Гвишиани. — Отвечайте!

— Он напал на охранника. Отнял у него пистолет и застрелился. Врачи ничего не смогли сделать.

— Нет. Я вам не верю… Как он мог тогда написать это письмо? Разве ему разрешена была переписка?

— Попросил в камеру листок и авторучку. Объяснил это желанием во всем чистосердечно признаться. И, как видите, признался. Письмо мы нашли в камере.

— Это все ложь! Ложь! Проклятая ложь! — завыла она, падая на колени. — Как вы могли, палачи, убийцы! Чем он вам мешал!

Письмо выскользнуло у нее из пальцев и упало на ковер. Людмила Алексеевна вцепилась себе в волосы и выла, раскачиваясь из стороны в сторону, как простая деревенская баба. Председатель Комитета, аккуратно ее обошел, подобрал листок, положил его в кожаную папку и, не оглядываясь, покинул столовую загородной резиденции Председателя Совета Министров СССР.

* * *

Разумеется, я сразу позвонил Романову. Меня связали с ним незамедлительно.

— Добрый день, Анатолий Аркадьевич! — сказал он. — Как устроились?

— Спасибо, Григорий Васильевич, благодаря вашим заботам.

— Превосходно.

— Простите, Григорий Васильевич, что беспокою в выходной день, но есть ряд вопросов, которые требуют безотлагательного решения.

— Ну что вы, Анатолий Аркадьевич. Вы же видите, я у себя в обкоме. Какой там выходной. Столько дел накопилось.

— Так я подъеду?

— Подъезжайте. Свиридов вас встретит. Вы его знаете.

— Еду!

Звонил я первому секретарю Ленобкома из кабинета коменданта общежития. Положив трубку, вернулся в Ленинскую комнату. Там уже собрались все мои общажные друзья. Кроме тех, кто на лето укатил в родные края. Ну и Степана, конечно. Ждали только меня. Пришлось их огорчить.

— Обедайте без меня, друзья мои, — сказал я. — Надо Степана вытаскивать.

— С кичи⁈ — восхитился Васька. — Ну ты даешь, Аркадьевич!

— Мы еще посидим все вместе, обещаю, — сказал я и кивнул Илье.

Мы вышли из общежития, сели в «ЗИМ» и покатили в Смольный, где со времени переезда советского правительства в Москву, располагался Ленинградский областной комитет коммунистической партии Советского Союза. На крыльце нас встретил уже знакомый нам первый зам Романова. Вернее — меня. Потому что Воронин вернулся к машине. В здании обкома была своя охрана.

Григорий Васильевич встал мне навстречу, когда я вошел в его кабинет. Тут же потребовал для нас чаю. Я уселся в мягкое кожаное кресло. Оглядел строгий интерьер помещения, которое, наверняка, помнило еще самого Владимира Ильича. Секретарша принесла чай в стаканах с подстаканниками. Конфеты, пряники. Мне сразу вспомнился анекдот, когда Ленин приказал расстрелять своего собеседника и сказал:

«Но сначала — чаю! Крепкого горячего чаю!»

Сейчас мне было не до анекдотов. Поэтому я сразу перешел к делу.

— Григорий Васильевич, прежде всего прошу вас помочь мне в одном деликатном деле.

— Я весь внимание, Анатолий Аркадьевич.

— Моего ближайшего друга, преподавателя начальной военной подготовки в ПТУ номер сто сорок четыре Степана Сергеевича Конопельку арестовал уголовный розыск. Он ветеран наших вооруженных сил, заслуживающий доверия человек, более того — необходимый мне человек. Считаю, что все выдвинутые против него обвинения вздорны.

— Минуточку, сейчас позвоню Кокушкину, — сказал первый секретарь обкома и снял трубку вертушки. — Начальника ГУВД ко мне… Если дома или на даче — все равно соединить. — Через небольшую паузу. — Владимир Иваныч?.. Романов говорит… Да, добрый… Слушай, там твои архаровцы взяли Конопельку, Степана Сергеевича… Ах, ты в курсе… Освободи. Как хочешь — за отсутствие состава преступления или за недостаточностью улик… А мне плевать, что там твои орлы на него накопали… Ну, ты понял меня и молодец… И давай в понедельник с докладом ко мне по обстановке в городе и области. Ну пока! Супруге привет.

Романов положил трубку.

— Освободят, но под вашу ответственность, Анатолий Аркадьевич.

— Спасибо, Григорий Васильевич. Я ваш должник.

— Ну а теперь давайте о других неотложных делах.

— Со времени нашей встречи, Григорий Васильевич, я все тщательно обдумал.

— Любопытно.

— РПЦ — это лишь экономическая база. А если решать стратегически, в государственном масштабе, нужна структура, которая закладывала бы основы реформ сразу во всех сферах. Причем — не только хозяйственных.

— Так вот, значит, какие у вас «другие идеи», — улыбнулся он.

— Это собственно еще не идеи, а только, так сказать, их обрамление. Нам как раз необходима команда, которая бы не только генерировала идеи, но и давала им научное и практическое обоснование. Готовила — к реализации.

— Ну мы с вами еще в Москве вчерне договорились, о том, что вы возглавите такую, как вы выразились, структуру. Собственно для этого мы и выделили вам квартиру на Кировском.

— Пока квартиры достаточно, я даже готов там разместить иногороднюю часть своей команды, но в идеале будет построить специальное здание.

Я думал, что первый секретарь удивиться моей наглости. Ведь должен же быть предел его готовности помогать мне, но недооценил главу Ленинграда.

— Сейчас в Ленинграде строится здание для филиала ВНИИСИ, но в связи с грядущим перепрофилированием этого научного учреждения, я могу договориться с Академией Наук, чтобы она передала здание на нужды города, тем более, что оно и так висит на балансе горисполкома.

— Благодарю, Григорий Васильевич. Я хотел бы взглянуть на проект. Может быть, понадобится внести в него какие-нибудь изменения для нужд нашей организации.

— Я организую встречу с главным архитектором Ленинграда. С ним все и обсудите.

— Хорошо. А теперь я хочу вот о чем с вами договориться, Григорий Васильевич.

— Слушаю вас, Анатолий Аркадьевич. Убежден, мы поймем друг друга.

— Для того, чтобы создаваемая структура могла максимально эффективно приносить пользу Ленинграду и всему Союзу, нам необходима максимальная же самостоятельность — административная, хозяйственная, финансовая. Мы не собираемся висеть на балансе горисполкома. Наоборот. Мы будем сами зарабатывать деньги. Выкупим предоставленные нам объекты. Станем платить налоги и зарплату своим сотрудникам. Сами закупать необходимое нам оборудование и расходные материалы. Оплачивать электроэнергию и водоснабжение. В идеале нам нужны собственные земельные участки под возведение своего жилья и предприятий, которые эти самые доходы и будут приносить.

Все-таки мне удалось поколебать благодушную готовность ленинградского персека во всем мне способствовать.

— Вы хотите создать в Колыбели Революции частную корпорацию? — удивился он.

— Не частную, Григорий Васильевич, а — общественную. Для нужд всего народа.

* * *

Матюшенко вышел из кабинета начальника отдела с пылающими ушами. Да что это, мать вашу, такое! Сначала одного не трогай, потому что тот якобы находится в разработке Конторы Глубокого Бурения, теперь другого отпускай! Да как отпускать! Ведь он же дал признательные показания, в которых взял всю вину на себя.

И ведь все логично. Жена его бывшая к одному из таких спекулянтов ушла. Следовательно имеется личный мотив. Опять же — мужик отставной вояка. Прошел несколько «горячих точек» планеты, значит, с психикой не все в порядке. А главное — данное им описание места происшествия и самого преступления полностью соответствует картине, установленной следствием.

Лейтенант уже потирал руки, предвкушая какой он проведет следственный эксперимент. Как расположит манекены, изображающие трупы потерпевших, как станет засекать время, чтобы удостовериться, что подследственный действительно укладывается в хронометраж событий, выявленный в процессе экспертизы. И все честно, без какой-либо липы — в протокол.

И на тебе! Освободить за недостаточностью улик. Улик и, правда, маловато, но ведь дыма без огня не бывает. Тройное убийство с последующим грабежом — так просто никто на себя не возьмет. Это же вышка! Конечно, Матюшенко чувствовал, что кого-то подследственный все же прикрывает. Да и грабеж этого фарцовщика отрицает. Говорит, что ни рубля не взял. Доллары точно не взял. А вот рубли…

Мешало лейтенанту то, что никому неизвестна точная сумма похищенного, ибо никакой бухгалтерии этот Шатыро, понятно, не вел. Да и шмотки и дорогостоящую импортную технику грабители не взяли, а ведь это — десятки тысяч советских рублей. Так что с мотивом мести картина преступления вполне соотносится. Э-э, да что теперь об этом думать!

Все его построения пошли прахом. Сейчас вернется в отдел, подошьет последние бумажки в дело и сдаст папку в архив. А опасный убийца станет гулять на свободе. И может быть начнет выбирать новую жертву. Робин Гуд из Питера, мать его. Уходить надо из угро и вообще из МВД, вот что. Все равно не дают нормально работать. Возле своего кабинета Матюшенко наткнулся на посетителя.

— Анатолий Аркадьевич?

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Я к вам.

— Здравствуйте. Заходите.

Он толкнул дверь, но она оказалась заперта. Ну да «убойный» отдел обедал. Отворил своим ключом. Пропустил посетителя. Интересно, что ему сейчас начнет впаривать это рыжий? Начальник не сказал, но лейтенант чувствовал, чьи веснушчатые уши торчат из-за внезапного приказа освободить подследственного Конопельку.

— Слушаю вас, — сказал Матюшенко, когда Чубайсов уселся напротив него.

На этом стульчике у приставного столика чаще всего сиживали подозреваемые или свидетели, но рыжий счастливо избежал и первой и второй роли. Хотя ведь был же уже на крючке. И теперь приперся сам. Зачем? Вызнать, что с его дружком-подельником? Да ведь наверняка уже знает. Вон как лыбится, что твой масляный блин.

— Мы же вроде на «ты» перешли? — сказал рыжий.

— Это — на тренировке. На ринге на «вы» идут только в спарринге.

— Да ладно тебе, Андрей! — отмахнулся Чубайсов. — Неужели же ты не понял, что никакой я не «блатняк», ни в криминальном, ни в обиходном смысле. Я тебя прекрасно понимаю. Схватить мерзавцев за шкирку и усадить на скамью подсудимых — это и долг и честь для настоящего мента, но сейчас начинаются дела поважнее, чем раскрытие убийства валютчика, спекулянта и двух его телохранителей урок. По ним страна не заплачет.

— Это какие же такие дела? — недоверчиво хмыкнул лейтенант.

— Страну спасти.

— От кого? От американских империалистов? Ну для того есть РВСН… А ежели — от их наймитов, шпионов всяких, об этом пусть товарищи из органов госбезопасности беспокоятся.

— А твоя хата, выходит, с краю?

— Почему — с краю? Я на своем участке фронта дерусь.

— Вот я и предлагаю тебе этот участок расширить.

— Каким же макаром?

— Ты ведь решил уходить из МВД.

Матюшенко уставился на собеседника, словно на внезапно заговорившую собаку. Да он что — мысли читает? Может, потому его ГБ и крышует?.. Говорят, есть у них спецотдел или даже целый институт, который занимается разными там колдунами да пророками. Да только лейтенант в эти байки не верил. Не укладывается это в марксистко-ленинское мировоззрение.

— Это не твоего ума дела, — проворчал лейтенант.

— Как раз — моего. Я предлагаю тебе очень нужную для страны и неплохо оплачиваемую работу.

— Это какую же?

— У тебя ведь высшее юридическое, верно?

Матюшенко кивнул.

— Мне как раз нужен юрист, да еще разбирающийся в криминалистике.

— Хочешь сказать, что возьмешь меня в свою банду в качестве юрисконсульта? Буду объяснять твоим архаровцам, как избежать наказания? А за ликвидацию неугодных у тебя, конечно, отвечает этот головорез Конопелька!

Чубайсов расхохотался.

— Все скажу как на духу, гражданин начальник, — сказал он. — Пиши…

Лейтенант машинально взял бланк протокола и ручку.

— Главный у нас, Андропов, Юрий Владимирович, кликуха «Чекист», а здешний смотрящий — Романов, Григорий Васильевич, по кличке «Персек»…

— Да ну тебя, шут гороховый! — отшвырнул ручку Матюшенко. — Я с ним серьезно, а он…

— И я серьезно, — перестал улыбаться Чубайсов. — Мы создаем в городе ЛИСИ…

— Какую еще Лису?

— Не ЛИСУ, а ЛИСИ — это Ленинградский институт стратегических исследований. Будем заниматься широким кругом вопросов, но главная задача — выдвижение инициатив и научно обоснованных рекомендаций правительственным органам в области внешней и внутренней политики, а также — в экономической, технологической, культурной, научно-образовательной и производственной сферах. При этом финансироваться мы будем не из государственных средств, а благодаря созданным нами предприятиям общественного питания, а также мелкотоварного производства и бытовых услуг.

— Ну у тебя и масштаб… Только я-то тебе зачем?..

— Думаешь, нам не понадобится своя служба безопасности?

Глава 17

Закрутилось. Из Москвы приехали Володя Фокин, Витька Васильев, Марат Гафурин и Эрик Гольдштейн. Ввалились в роскошные апартаменты бывшего доходного дома, цена ежемесячной аренды которых, в дореволюционное время, превышала годовой заработок квалифицированного рабочего. Я им велел размещаться по двое в комнате. Третью занимал я. Четвертую — Воронин. Маргарита намылилась было подселиться ко мне, но как ленинградка она имела собственное жилье и могла ночевать дома.

Когда прибывшие сотрудники ЛИСИ умылись и пожрали с дороги, я собрал их у себя в кабинете для проведения первого совещания. Они расселись по диванам и креслам, с любопытством вертя головами, рассматривая солидные книжные шкафы, сквозь остекленные дверцы которых поблескивали позолотой переплеты толстенных фолиантов, и картины на стенах. Пожалуй, такие они раньше видели только в кино. Я, надо сказать, тоже, но я уже привык.

— Итак, робятки, — заговорил я. — Поздравляю вас с началом вашего первого рабочего дня в нашем ЛИСИ. ЛИСИ — означает: Ленинградский институт стратегических исследований. Я его директор, вы его первые, хотя и не единственные сотрудники. С некоторыми из них я вас познакомлю позже. Сначала — о задачах нашего института и перспективах, которые, ежели у нас все получится, будут воистину ослепительными. ЛИСИ я задумал не просто как научное учреждение, а как целую, выражаясь буржуйским языком, корпорацию, обладающую собственными зданиями, лабораториями, полигонами, жилищным фондом, производственными мощностями, торговыми площадками и транспортом.

Витек не удержался и присвистнул. Остальные посмотрели на него осуждающе. А Гафурин, как самый крепкий, показал внушительный кулак.

— Если кому-то кажется, что мы следуем по американскому и западноевропейскому пути, то он ошибается. Деятельность западных корпораций направлена на обогащение их владельцев и высшего менеджмента, наш же ЛИСИ будет работать на обогащение народа и укрепление экономической, военной и политической мощи советского государства. Разумеется, основную часть своих доходов мы будем тратить на собственные нужды, выплачивая все положенные налоги и прочие отчисления, но польза от нашей деятельности должна быть такой, что ее трудно будет исчислить в денежном выражении.

Теперь никто не свистел. Наоборот, все слушали, разинув рот. Я чувствовал себя немного Остапом Бендером, открывающим перед васюкинскими шахматистами-любителями светлое будущее в виде междупланетного шахматного турнира. Понятно, что несмотря на покровительство Романова и самого Андропова, нам таки придется столкнуться с чудовищной инерцией партийно-бюрократического аппарата, а также — с бешеным сопротивлением торговой мафии, подмявшей под себя всю потребительскую сеть, сферы обслуживания и общественного питания, и сколачивающей на искусственно созданном дефиците миллионные состояния. Тут не то что — службу безопасности, тут собственную разведку и контрразведку придется создавать, если — не армию.

— Пока работать будем здесь, но вскоре нам передадут здание, в котором планировалось открыть филиал ВНИИСИ, где вы до недавнего времени трудились… Скажем прямо — на развал Советского Союза.

Вот тут ребяток проняло. Они аж подпрыгнули от возмущения. Загомонили.

— Да это неправда!.. Да мы никогда!..

— Тихо! — сказал я. — Вас никто ни в чем не винит. Будь иначе, вы бы не со мню сейчас разговаривали, а как ваш Джерри, давали бы показания на Лубянке.

Сразу притихли. А я продолжал.

— Как видите, у нас пока нет своей ЭВМ, стула, висящего на потолке и прочего, так что придется вам для начала поработать по-старинке — при помощи головы, карандаша и бумаги. Зато у нас есть идеи. И если вы еще не разучились думать, то садитесь и считайте экономический эффект от внедрения ресурсно-производственных центров пока только в профтехучилищах города Ленинграда. Исходные данные вы найдете вот в этой папке. — Я постучал пальцем по кожаной обложке внушительного вместилища документов. — Вопросы есть?

— Есть, шеф! — откликнулся Фокин.

— Говорите, товарищ старший научный сотрудник.

— О, уже — старший! — восхитился Гольдштейн.

— Да, вы все старшие и завлабы, покуда не заслужите меньшего или большего.

— Жилье у нас есть, а как быть с оформлением и зарплатой? — снова заговорил Володя. — Мы, кончено, получили расчет, но… Сам понимаешь, шеф.

— С этим обратитесь к секретарю, делопроизводителю и по совместительству бухгалтеру и специалисту отдела кадров товарищу Булкиной, которая работает в соседнем помещении. Предъявите ей свои трудовые книжки, она вас оформит и выдаст по триста рэ подъемных. А всего оклад ваш составит шестьсот рэ в месяц. На первое время. Заработаем, будет больше. После оформления и получения подъемных, пройдите по очереди к Илье Никитичу Воронину, начальнику нашего первого отдела. Он проведет с вами необходимый инструктаж. Ну и, подписав соответствующие документы, приступайте к работе. Кроме выполнения вышеуказанного задания, жду от каждого из вас самые необычные идеи, какие только придут вам в головы. Разумеется — по профилю работы нашего института… Генерация таких идей — это еще одна из ваших обязанностей. Свободны.

Свежеиспеченные сэнээсы встали и потопали в библиотеку. А у меня была куча других дел.

* * *

Директор ПТУ №144 встретил своего бывшего сотрудника с опаской. Казалось бы он только что с облегчением выдохнул, подписав приказ об увольнении по собственному желанию Чубайсова Анатолия Аркадьевича, преподавателя истории и основ марксизма-ленинизма, который так и не успел никому ничего преподать и вот он уже снова входит к нему в кабинет, сияя конопатой улыбкой, от которой у Семена Михайловича мороз по коже еще с того дня, когда этот рыжий наглец обвинил его в участии в краже продуктов.

— Не смотрите на меня так, товарищ Ткач! — произнес он, усаживаясь в кресло. — Я к вам с доброй вестью. По решению Государственного комитета профессионально-технического образования РСФСР, подписанному лично товарищем Камаевым, Геронтием Леонтьевичем, ваше учебное заведение становится флагманом, набирающего скорость движения по созданию в Республике и во всем Союзе ресурсно-производственных центров. С этой целью ПТУ номер сто сорок четыре передается в ведомство ЛИСИ. Ленинградского института стратегических исследований, который я имею честь возглавлять. Вот приказ.

И он положил перед директором листок бумаги. Тот взял его дрожащими пальцами. Перед глазами у него все плыло, он никак не мог разобрать, что там написано. Нажал на кнопку селектора. Вызвал заведующую учебной частью Покобатько. Марьям Ашотовна, тоже встревоженная слухами о необыкновенном взлете карьеры юнца, лишь вчера окончившего институт, появилась немедленно. Увидев Чубайсова, сразу все поняла и подобострастно с ним поздоровалась.

— Товарищ Покобатько, ознакомьтесь с приказом, — сказал Ткач, передавая ей документ.

Та быстро пробежала его глазами, разинула от изумления рот и посмотрела на рыжего нахала.

— Ан… Ан… — залепетала она.

— Анатолий Аркадьевич, — любезно подсказал тот. — Думаю, что теперь вы находитесь в моем подчинении. И, надеюсь, что незамедлительно приступите к перестройке работы вашего образовательного, точнее — отныне образовательно-производственного учреждения. Каковую перестройку следует произвести до начала учебного года. Надеюсь, отныне не будет никаких проволочек и отказов, ибо от правильного выполнения моих распоряжений зависит многое, в том числе и ваша заработная плата. Отныне твердые ставки упраздняются. Мы переходим на прогрессивную форму оплаты труда, как сотрудников ПТУ, так и учащихся. Чем лучше результат — тем выше заработки, верхней границы коим я пока не вижу. Начнем со столовой. Всех работающих там сейчас сотрудников — вон. Причем, уволить не по собственному, а за не соответствие занимаемой должности. Если это не ваша прерогатива, я обращусь в иные инстанции. Теперь в нашей столовой будут работать студенты из кулинарного техникума. Это им и практика и зарплата. Продукты будем закупать непосредственно у производителей. Приходя на работу, сотрудники будут полностью переодеваться в спецодежду, оставляя домашнюю и все личные вещи в специально блокируемых ящиках. Уносить будут только то, что принесли из дому. За этим станет следить специальная охрана. Кроме того, в столовой будет произведен ремонт. Я уже договорился с руководством строительного института и студентами архитекторами. И аналогичным образом мы будем действовать во всем, что касается изменений в нашем экспериментальном ПТУ, которое станет примером для других учебных заведений страны.

— Да, но только — без меня! — воскликнул Семен Михайлович, наконец-то пришедший в себя. — Я подаю заявление на увольнение.

— Пожалуйста, но рассматривать его буду я, как вышестоящая инстанция, — сказал я. — А вы, Марьям Ашотовна?

— А я увольняться не собираюсь, — гордо заявила она.

— Отлично. Тогда предоставьте мне на утверждение учебный план следующего года.

— Это на каком же основании?

— На таком, что от меня зависит дальнейшее финансирование этого учебного заведения.

— Хорошо, Анатолий Аркадьевич.

— Завтра, в пятнадцать ноль ноль, соберите в актовом зале весь педагогический и хозяйственный коллектив. Я проинформирую его о предстоящих в училище изменениях.

— Будет сделано, Анатолий Аркадьевич.

— Засим откланиваюсь.

Чубайсов поднялся, кивнул небрежно и удалился.

— Как вам это понравится, Семен Михайлович? — спросила Покобатько.

— Ничего не понимаю, Мирьям Ашотовна, — пробормотал директор, рассматривая приказ. — Документ подлинный. Я хорошо знаю подпись Камаева… Да и центральная пресса писала об инициативе этого рыж… товарища Чубайсова… Видать, придется перестраиваться, товарищ завуч… Иначе мы окажемся у разбитого корыта… Мне-то не страшно, я стар, но… хотелось бы персональную пенсию заработать. И если эти перемены следствие нового курса партии, нам ее солдатам, остается лишь взять под козырек.

— Тогда я пойду еще раз просмотрю учебный план следующего года, может, мне удастся предугадать ход мысли нашего нового руководителя.

— Ступайте, Мирьям Ашотовна, а я на всякий случай позвоню в городской Комитет по профтехобразованию.

— Верное решение, Семен Михайлович.

Она ушла, а директор набрал номер, но не тот, о котором говорил в присутствии завучихи. И когда на том конце провода ответили, он быстро проговорил в трубку пароль:

— Именем Революции!

— И победы ее, — прозвучал отзыв.

* * *

Как же трудно со всеми ними иметь дело. Сидят, вросли в свои пропуканные креслица, корни пустили. С места не сдвинешь. В глазах подозрение и страх. Кабы чего не вышло. Привыкли все делать по приказу. Необходимость проявить самостоятельность, вызывает оторопь. Осознание того, что придется шевелиться — истерику.

Поэтому с ними со всеми надо действовать быстро и жестко. Никогда ничего ни у кого не просить. И даже — не требовать. А ставить перед свершившимся фактом. Вот тогда они начинают бегать, как крысы на пожаре. Быстро соображают, что могут остаться на бобах, если вовремя не подсуетятся.

И ведь, кого ни коснись, все за советскую власть, все за процветание народа и за возрастание могущества страны, но когда касается дела, начинают буксовать. В итоге буксует весь механизм принятия и исполнения решений. Ну ничего, я его проверну, со скрипом, медленно, но проверну.

Понятно, что мой лихой наскок мог бы разбиться о стену бюрократизма, не разошли Романов циркуляр по всем организациям и предприятиям Ленинграда «предъявителю сего, Чубайсову, Анатолию Аркадьевичу, оказывать всяческое содействие, как выполняющему задание государственной важности…».

А тот бы не разослал, если бы из Москвы его не поддержал Андропов. Имея такую ксиву на руках, я ногой вышибал любые двери. Да и пресса меня поддерживала, воспевая каждый мой шаг. Сашко Травкин так вообще ходил за мною, как коза на веревочке. Ну так и не без пользы для себя.

Авторитет его, как журналиста, неуклонно полз в гору. Он уже был спецкором «Смены», да и в других изданиях то и дело появлялись заметки, типа: «Как сообщает специальный корреспондент газеты „Смена“ Александр Травкин, директор ЛИСИ, товарищ Чубайсов…» и далее следует очередная сенсация.

Подсуетилось и телевидение. Для съемок документального фильма о моей бурной деятельности, телевизионщики приставили ко мне оператора с японской видеокамерой, который вместе с Травкиным фиксировал все мои налеты на высокие и не очень кабинеты. От этого эскорта я не отказывался.

Еще бы! Завидев меня в сопровождении представителей средств массовой информации, чиновники обычно сдавались без боя. По городу поползли словечки «чубайсята» и « чубайсики». Ими обозначались парни и девчонки из моей команды, которые действовали от моего имени, имея соответствующие мандаты. Не мог же я все время мотаться по делам сам.

Увы, проявились следствия моей популярности. Во-первых, я обзавелся шлейфом из «детей лейтенанта Шмидта» — ловкачей, которые выдавали себя за моих родственников, друзей или соратников. Один раз органы охраны правопорядка задержали даже моего родного брата Артема. Пришлось начальнику ленинградской милиции потом передо мною извиняться.

Во-вторых, на меня уже дважды покушались. Один раз в меня бросили тухлым яйцом, а во второй — какой-то псих кинулся с тупым кухонным ножом. Оба раза охрана сработала жестко. Теперь меня сопровождал не только Илья, но и Степан. Иногда его подменял Вася Шрам, которого я официально взял на работу в ЛИСИ.

Старый «ЗИМ» пришлось заменить на современный бронированный. В особо важных — особенно — загородных — поездках мою машину сопровождали два охранника на «Явах». УВД при горисполкоме выпустило особое распоряжение, разрешающие моим безопасникам носить и использовать в случае надобности табельное оружие.

Понятно, что среди молодежи не только города на Неве, но и всего Союза у меня появилась куча фанатов. Они подражали моим прическам, манере одеваться и говорить. Дабы опередить разных жучков, пришлось заказать городской типографии разную полиграфическую продукцию — от постеров до настенных календарей и набора открыток.

И не столько с моими изображениями, сколько с образами того будущего, которое ждет СССР, если все наработки ЛИСИ будут реализованы. Мои выступления с различными инициативами собирали толпы народа. Пришлось переносить их из закрытых помещений на стадионы. Я бы почувствовал себя поп-звездой, если бы не был по горло занят.

В последних числах лета случилось два события. ЛИСИ переехал в новое здание, потому что семикомнатная квартирка ну никак не могла уже вместить всех моих сотрудников даже для проведения обыкновенного совещания, не то что — для работы. Здание, предназначавшееся для филиала ВНИИСИ, было достроено в рекордно короткие сроки.

Главный архитектор учел мои поправки к изначальному проекту и теперь на Кронверкском проспекте появилось современное, но удачно вписанное в историческую застройку сооружение, с трехэтажными подземными помещениями, включающими и гараж. Торжественное открытие нового здания ЛИСИ превратилось в общегородской праздник.

А вот второе событие касалось только меня лично. К началу учебного года, когда заканчивались последние приготовления к запуску РПЦ, причем, не только в ПТУ №144, которое теперь именовалось ЭУПЦ — то есть, экспериментальным учебно-производственным центром, но и в других учебных заведениях, с Юга вернулась Таня.

Она позвонила мне в разгар рабочего дня. Марго, которая теперь исполняла роль исключительно моей секретарши — с расширенными полномочиями — сообщила, что со мною желает поговорить гражданка Калужная. Я и не сразу вспомнил, кто это такая, но разрешил соединить.

— Толик, это я…

* * *

Приходит Толик, перемены наступают,

Бюрократы отступают, им не до сна.

С ЛИСИ от счастья люди головы теряют,

И расцветает вся Советская страна.

Эту переделку знаменитой песни Татьяны и Сергея Никитиных исполняли в скором поезде «Сочи — Ленинград» студенты, возвращавшиеся из похода по Северному Кавказу. Таня ехала на верхней боковой полке, потому что ее отец, Александр Ефимович Калужный, был уволен с поста директора СТО и на него завели уголовное дело. С деньгами в доме стало хуже, и мама выслала ей ровно столько, чтобы хватило на покупку билета в плацкартный вагон. И вот валяясь на верхней полке, Татьяна Александровна Калужная услышала эту песенку.

Какие-то слухи доходили до Тани даже в маленькой тихой курортной Хосте, где она отдыхала, но поверить в то, что речь идет об ее Толике, не могла. Правда, купив в киоске «Комсомолку», Таня прочла статью о речи ленинградского комсомольца Анатолия Чубайсова на конференции, но не о каждом же, о ком пишет молодежная пресса, студенты песни поют! Толик, конечно, милый, но не Павка Корчагин и не Олег Кошевой. А в общем Таня Калужная о нем и не думала. Потому что у моря она влюбилась.

Ее Жора, пусть и не знаменит, и даже не слишком спортивен: залысины у него и животик, но зато чрезвычайно умен. Таня могла слушать его рассуждения о западной экономике, которой советская в подметки не годилась, часами. Жора говорил, что и советские люди могли бы покупать себе все, что захотят, открывать собственные фирмы, ездить к морю не на наши, засиженные пролетариями и их крикливыми женами, пляжи, где песок пополам с камнями и фекалиями, а на лазурные лагуны тропических островов.

Эти его рассуждения завораживали, как сказки. Таня поняла, что хочет стать женой именно этого парня, а не кичливого и дерзкого на язык Толика. Тем более, что Жора был не из простой семьи. Его отец известный советский журналист, обозреватель в «Правде», а оба дедушки — великие советские писатели. Таня Калужная была настолько им очарована, что позволила ему то, что у нее много раз происходило с Толиком. Правда, в процессе первого с Жорой соития, она так закричала, якобы от боли, что перепугала паренька до полусмерти.

В общем Жора, как любовник ее разочаровал. Никакого опыта в этом деле у него не было. Он пыхтел, ерзал и едва не испустил семя, куда не следует. К тому же — очень быстро. Что не помешало Тане провести с ним разъяснительную работу. Она быстренько довела до сведения перепуганного и смущенного парня, что не сможет перенести потерю девичьей чести, если не выйдет немедленно замуж. Жорик клятвенно пообещал жениться и вскоре улетел в Москву. А ей пришлось двадцать часов пиликать в плацкарте.

По возвращении в Ленинград на нее буквально обрушилась неслыханная слава Анатолия Чубайсова. Еще на вокзале она увидела громадную афишу: «КОЛЫБЕЛЬ РЕВОЛЮЦИИ ПРИВЕТСТВУЕТ ДЕЛЕГАТОВ ПЕРВОГО СЪЕЗДА УЧАЩИХСЯ ПТУ СТРАНЫ!». А ниже, чуть более мелким шрифтом было набрано: «ДИРЕКТОР ЛИСИ А. А. ЧУБАЙСОВ СДЕЛАЕТ ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ ДОКЛАД НА ПЕРВОМ ЗАСЕДАНИИ СЪЕЗДА». И это было только начало.

Выйдя на привокзальную площадь, чтобы сесть в троллейбус, Таня была ошеломлена треском целой кавалькады мотоциклов, которыми управляли странные бородатые парни, в темных очках и кожаных куртках. Сзади к ним прижимались довольно легкомысленно одетые девицы, а к багажникам мотоциклов были прикреплены развевающиеся красные полотнища с надписями: «ТОЛИК, ЖМИ НА ГАЗ!» или «СССР, ВПЕРЕД!» или «ЛИСИ, НЕСИ!». Прохожие шарахались, а одна пожилая женщина, по виду — блокадница, со смесью осуждения и восхищения пробормотала:

— Ох, уж эти чубайсята!

— А они вам что-то плохое сделали? — осведомилась Таня.

Старушка посмотрела на нее свысока.

— Сразу видно, вы, гражданочка, нездешняя… Скажете тоже — плохого… У внука моего три привода в отделение было. Думала, посадят его, рано или поздно… И вот приносит он на днях триста рублей, говорит: «Возьми, бабушка, купи себе альбом „ВЕСЬ ЭРМИТАЖ“. Ты же давно хотела». Я едва в обморок не упала. Решила, старая, обокрал кого-то. А он смеется. Мне говорит, в РПЦ аванс дали.

— В РПЦ? — переспросила Таня.

— Да, я уж и не помню, как этот их центр правильно называется… Чубайсов эти центры во всем городе организовал… Извините, милочка, в книжный тороплюсь, расхватают мой «ЭРМИТАЖ». Сейчас, таких как я, в городе пруд пруди…

Блокадница раскланялась и засеменила дальше. А потрясенная Таня, мгновенно забывшая о разговорчивом пыхтящем Толике, бросилась к телефонной будке. Трубку в квартире Чубайсовых взяла Клавдия Егоровна. Она обрадовалась Тане и сказала, что Толик на работе и продиктовала его рабочий номер. По нему, надменный женский голос сообщил, что узнает у Анатолия Аркадьевича, сможет ли он с ней, гражданкой Калужной, поговорить.

Вот ведь стерва, — со злостью подумала Таня, ожидая соединения со своим бывшим возлюбленным. Через минуту Толик все же откликнулся.

— Толик, это я, — сказала она. — Мы можем с тобою увидеться?

Он ответил не сразу, а когда заговорил снова, голос его был холоден и деловит:

— В семнадцать часов, у Летнего сада. У меня будет десять минут.

Глава 18

Она стояла у ограды Летнего сада в светлом коротком платьице, загорелая и женственно округлившаяся. Похоже, отдых у моря пошел ей на пользу. В одной руке Таня держала чемоданчик, в другой плащик. Надо же — прямо с дороги. Вертит головкой. Меня высматривает. Все глаза проглядела.

Если бы не груда дел, я бы не прочь с ней на часок вспомнить былое, но в семнадцать тридцать у меня переговоры с представителями ленинградской промышленности о возрождении дореволюционной автомобильной марки «Руссо-Балт», которая когда-то насчитывала несколько моделей, включая — гоночную.

Потом я должен буду оценить возможности первой в СССР модели мобильного радиотелефона, предназначенного для массовой продажи. Модель, получившую название БРТ-1 — бытовой радиотелефон один — разработали молодые сотрудники Всесоюзного научно-исследовательского института радиоаппаратуры, на основе технологии Леонида Ивановича Куприяновича, созданной им еще двадцать лет назад.

Так что на свидание с бывшей любовницей у меня было не более десяти минут. Бронированный «ЗИЛ» притормозил у поребрика. Первыми из машины вышли Шрам и Бондарь, который теперь тоже у меня служил. От прежних хулиганов и следа не осталось. Строгие темные костюмы, стильные прически, в народе уже прозванные «чубиками» или даже «чубаками», противосолнечные очки, наушник рации в ухе, под мышками кобуры скрытого ношения.

Осмотрели периметр, встали так, чтобы держать окрестности под контролем. Ребятки прошли краткосрочное спецобучение в питерском филиале учебно-тренировочного центра «Девятки», так что дело свое знали. Дали добро на выход из салон охраняемого лица. Меня — то есть. Я и вышел, не забыв прихватить букет роз.

Танюха, увидела сначала пацанов, которые ей были знакомы со времен наших посиделок в общаге, а потом и на меня вытаращилась. Понятно, что она не могла не услышать о крутом взлете моей карьеры, но одно дело слышать, а другое видеть. Я подошел, поцеловал ее по-братски, в щечку, вручил цветы, завернутые в хрустящий полиэтилен.

— Ну как отдохнула? — вежливо осведомился я.

— Спасибо, хорошо, — откликнулась она и смущенно потупила глазки.

Видать — и впрямь хорошо. Интересно — с кем? Хотя и не очень-то интересно. Главное, милая, ты сама сделала свой выбор. Я, конечно, тоже не грешил воздержанием. Маша в подмосковном Дунино, а здесь, в Питере, Маргоша, которая время от времени снимала мое напряжение. Чисто — для здоровья.

— Ты что-то хотела мне сказать? — подбодрил ее я, взглянув на часы. — Учти, у меня мало времени.

— На часы смотришь, — разочарованно протянула «гражданка Калужная». — Я думала мы…

— Что — мы? Никаких обещаний мы другу другу не давали, верно? Ты сама настаивала на нашей взаимной свободе от обязательств. И, как вижу, ты своей свободой воспользовалась.

Танюха уставилась на меня с суеверным ужасом. И тут же покраснела. Да, милочка, не умеешь ты контролировать эмоции.

— У меня папу арестовали, — тут же сменила она тему.

— Александра Ефимыча? — не слишком удивился я. — За что?

— Мама сказала, что за спекуляцию дефицитными запчастями для автомобилей… Такой ужас! Мама в совершенной растерянности… Не знает, что делать…

— Что делать, что делать… Жить на честные трудовые доходы. Скоро мы покончим со всем этим кумовством и хищениями.

— Мы? — переспросила она. — Разве ты служишь в милиции?..

— Нет. Мы — это советская общественность, непримиримая к разным формам спекуляции и расхищения социалистической собственности… Ладно, я узнаю, что там происходит с твоим отцом. У меня есть еще три минуты. Вопросы, просьбы?..

— Не знаю… Твои слова… Они такие холодные, чужие…

— У нас все кончено, Таня, если ты об этом…

— Ну тогда… пошел ты! — сорвалась она на крик.

Ребятки мои напряглись, но я поднял руку — все нормально.

— Да, ты прав! — продолжала орать «гражданка Калужная», распугивая голубей. — Я тебе изменила! Мой Жорик, он милый, добрый, умный, талантливый… Он… он… Внук двух великих писателей!

— Жорик? — хмыкнул я. — Писательский внук?.. Уж не Егорушка ли Гайдар осчастливил тебя?..

Она отшвырнула букет и побежала вдоль ажурной решетки ограды Летнего сада. Я расхохотался ей вслед. Ко мне подошел Вася.

— Хозяин, пора!

Я кивнул и вернулся в салон «ЗИЛа»… Хозяин… Так ко мне обращались в основном люди из моего окружения, но, однажды произнесенное, слово превращается в вирус, стремительно распространяющийся по умам граждан. Приходилось уже видеть надписи на заборах и стенах: «ЧУБАЙСОВ — ХОЗЯИН ЛЕНИНРАДА». Романову, ж*полизы, разумеется, уже донесли. Взревнует, Григорий Васильевич, решит, что я его подсиживаю. Хотя, он мужик умный, да и, благодаря мне, путь его к креслу Генсека может значительно сократиться.

По утрам, видя в зеркале, рыжую конопатую физиономию, я не мог не удивляться лихой перемене в судьбе. Даже — не в моей, а — этого типа, который должен был стать одним из главных разрушителей страны. Рожа, конечно, подкачала. Да и фамилия — тоже. Может, сменить обратно на Каледина? Нельзя. Во-первых, у советских людей эта фамилия вызывает ассоциации с Белой армией, а во-вторых, поздно уже. Чубайсов, а не Каледин, символ перемен и надежд советского народа на улучшение жизни. Вот такая ирония судьбы!.. Кстати, о надеждах. Обещания, даже если они даны бывшей, надо выполнять.

Я снял трубку автомобильной «вертушки».

— Чубайсов говорит. Соедините меня с генерал-лейтенантом Кокушкиным.

* * *

Вернувшись из Франции, где он встречался с ее президентом Валери Жискар д’Эстеном, Брежнев вызвал Андропова к себе на дачу в «Заречье-6». Во Французской республике Генсека принимали весьма радушно, и потому настроение у Леонида Ильича было превосходным. К тому же, он собирался отметить пятидесятилетнюю годовщину своего брака с Викторией Петровной, которую ласково называл «Витя» и обдумывал кого бы ему пригласить на золотую свадьбу.

Брежневу пришла в голову мысль позвать какого-нибудь особенного гостя. Он рассматривал несколько кандидатур. Среди них был ряд лидеров экзотических стран, на словах ставших на путь построения социализма, но Витя, сохранившая провинциальные предрассудки своей курской юности, сторонилась «черненьких», а Генсеку не хотелось расстраивать супругу в такой день. Вот и собирался он посоветоваться с Председателем Комитета Государственной Безопасности.

Андропов примчался немедленно, по пути гадая, чем может быть вызван этот внезапный вызов? Может опять диссидентка Алексеева или ее подельники какую-нибудь гадость написали про Генсека в западных лживых листках, а ему, главному чекисту страны, об этом не доложили? Или Леониду напели на уши о том, что Андропов якобы слишком благодушно относится к экономическим экспериментам ленинградского персека, который поднял на щит этого «рыжего выскочку»?

Председатель КГБ догадывался, кто воду мутит. Суслов, Андрей Андреевич, при неизменной поддержке Пельше, Громыко и других «ястребов из Политбюро». Эти перемен боятся пуще огня. И всем новациям предпочитают кнут, вместо пряника. Конечно, Юрия Владимировича самого немного беспокоила стремительно, как квашня на дрожжах, растущая популярность директора ЛИСИ Чубайсова, а более этого — растущее влияние Романова. Да если бы только первого секретаря Ленобкома!

Своими «Чубайсовами» поспешили обзавестись и Алиев в Азербайджане и Рашидов в Узбекистане. Спохватились и прибалты. Гришкявичюс — в Литве, Восс — в Латвии, Кэбин — в Эстонии. Уже и в других республиках спешно начинают внедрять у себя эти чубайсовские РПЦ. Областные комитеты КПСС тоже не желают отставать. И как все быстро происходит. Казалось бы, надо осторожнее действовать, с оглядкой, но, как говаривала старая нянька маленького Юры Андропова, «была б девка осторожной, мамкою не стала б».

После ареста, признания и «самоубийства» Гвишиани, Юрий Владимирович сделал для себя определенные выводы. Пересмотрел свои прежние взгляды на методы проведения экономических, а следовательно — и социальных реформ в Союзе ССР. Прежде он ориентировался на Запад, полагая, что следует взять там все лучшее. По крайней мере — в том, что касается мелкотоварного производства. Да ведь и опыт товарищей из ГДР, Югославии и Народной Венгрии продемонстрировал, что в новой НЭП нет ничего плохого.

Не засуетись западные спецслужбы, которые тут же кинулись вербовать Гвишиани и некоторых других советских специалистов, надеясь сделать из них послушных исполнителей различного рода подрывных акций, может быть и покатился бы Союз по дорожке, выстланной благими намерениями, в одно жаркое местечко. Спасибо Чубайсову, позволил уяснить, что методы искать надо не на Западе и даже — не в Восточной Европе, а здесь, у себя под боком. Как он там сказал в одной из своих речей:

«Ресурсы социализма воистину неисчерпаемы!»

Правильно сказал. Молодец, Рыжий!

Одно лишь беспокоило Юрия Владимировича. Внезапное превращение шалопая, фарцовщика, да и — уголовного элемента — были у Андропова и такие сведения — в парня правильного советского образа мысли и действия. Конечно, ведет он себя как какой-нибудь американский Элвис Пресли, правда, без наркотиков и прочего свинства, на стадионах выступает, разъезжает с собственной охраной и мотоциклетным эскортом, у себя в ЛИСИ — царь и бог, но ведь дело-то он делает, а не зря языком треплет, как комсомольские вожди.

Косыгин, лишь недавно оклемавшийся, после гибели зятя и попадания в психушку дочери, доложил на экстренном заседании Политбюро о цифрах экономического роста за последние несколько месяцев. Внедрение одних только РПЦ при ПТУ в масштабах некоторых регионов страны, принесло больше денег, чем продажа водки. Да когда такое было⁈ Расширение этой практики, того и глядишь, по доходности обгонит торговлю нефтью и газом с Западной Европой. А казалось бы, школяры всего лишь паяют утюги и самовары, которые продаются потом населению.

Та самая материальная заинтересованность граждан, о которой так любят болтать на партийных и профсоюзных собраниях, но при этом ничего не делают, чтобы ее реализовать, оказывается, может приносить немалые деньги государству. И ведь не только ПТУ-шники уже зарабатывают на этом. Взять тех самых «сталинских кустарей», деятельность которых фактически была упразднена Хрущевым. Будучи, по решению тамошних исполкомов, легализованы в отдельно взятых областях и республиках, они уже смягчили проблему товарного дефицита.

Да только ли кустари? Возможность приобретать землю в размерах, превышающих пресловутые шесть соток, при условии использования их под сады-огороды с продажей излишков населению, лишила плодово-овощную мафию одной из главных статей дохода. А РПЦ при учебных заведениях, которые готовят специалистов легкой промышленности, фактически подорвали деятельность цеховиков. Андропов, совместно с Щёлоковым, уже провел совместное заседание, на котором решено было использовать и масштабировать опыт службы безопасности ЛИСИ, создав небольшие мобильные охранные группы с расширенными полномочиями, для охраны РПЦ и кустарей от преступных посягательств.

«СЭРИКО — служба экстренного реагирования на изменение криминогенной обстановки» — так Председатель КГБ предложил назвать новую структуру, а министр внутренних дел усмехнулся и пробормотал: «Эскадроны смерти…»

— Хотел с тобой посоветоваться, Юра! — сказал Брежнев, усадив все еще погруженного в свои мысли гостя в плетенное кресло, напротив себя. — Кого бы мне пригласить на нашу, с Викторией Петровной, золотую свадьбу?

* * *

— Ну как живете, Степан? — спросил я. — Как Настя?

— Хорошо живем, — с иронией ответил он. — Душа в душу… Настя у себя в райкоме день деньской пропадает…

— А ты — у меня, — завершил я.

В августе Степан Сергеевич Конопелька и Анастасия Андреевна Смолян расписались и сыграли свадьбу в «Астории». Настины родители больше не противились ее браку. Еще бы! Жених — правая рука самого Чубайсова. Хозяина! Да и невеста не последний человек в городе. Игоря Владимировича Трошкина, первого секретаря Дзержинского райкома комсомола города Ленинграда, за бытовое и моральное разложение сняли.

Полагаю, тут не обошлось без Маргариты Булкиной, которая, видать, решила поквитаться с отставным любовником. За что, черт ее знает. Как бы то ни было, по моей рекомендации первым секретарем назначили товарища Смолян, в замужестве Конопелька. Новый секретарь стала самым активным поборником моих нововведений. Да и в собственно комсомольской работе принялась устранять всяческий застой и рутину.

Даже прием в комсомол, достигших подходящего возраста школяров, превратила в общерайонный праздник. Музыка, красные флаги, киоски со всякой вкуснятиной, произведенной в РПЦ при кулинарных учебных заведениях. Благодаря инициативе Насти, комсомолия Ленинграда вызвалась в кратчайшие сроки воздвигнуть защитную дамбу вокруг города, чтобы раз и навсегда решить проблему наводнений.

Идею новой комсомольско-молодежной стройки одобрили на самом верху. Так что работы у Степановой жены прибавилось и у него был повод жаловаться. Так ведь и ему не приходилось бездельничать. С некоторых пор стало ощущаться какое-то тихое, но упорное противодействие нашей деятельности. И дело было не в бюрократических проволочках. Чиновники — партийные и хозяйственные — как раз опасались с нами связываться.

При полной поддержке Романова, таких мастодонтов мы сковыривали на раз. Кого-то — на персональную пенсию, кого-то переводили с понижением, кого-то уличали в аморалке, как товарища Трошкина, а кого-то отдавали под суд, за срастание с мафией, подобно плесени, проникшей во многие предприятия городской торговли и общественного питания. Конечно, по нам тоже наносили ответные удары, но мы научились их отбивать.

Нет, не бюрократы и не проворовавшиеся торгаши начали нам гадить, а какие-то пока не очень понятные силы, которые умудрялись срывать казалось бы надежные договоренности, подбрасывать листовки, обвиняющие ЛИСИ и меня лично в подрыве основ советского строя и внедрении чуждых нашему образу жизни мелкобуржуазных ценностей. Доходило и до открытых выступлений.

Так во время моей встречи с молодыми музыкантами в одном из Ленинградских Домов Культуры, когда я предложил парням и девчонкам начать самим создавать рок-команды, дабы противопоставить нашу прогрессивную музыку западной, несколько типов в зале стали выкрикивать: «Позор! Долой ЛИСИ! Чубайсов, вали в Израиль!». Крикунов моя охраны скрутила и передала наряду милиции. И это бы ошибка.

Надо было взять их в наш офис и там допросить, на предмет того — кто их послал и с каким заданием. Глядишь, и потянулась бы ниточка. Илья, который уволился из КГБ и теперь легально возглавлял нашу группу контрразведки, кое-что все же нарыл. По его утверждениям в СССР давно уже действует подпольное движение революционных фундаменталистов, основанное еще в тридцатые недобитыми троцкистами.

Подпольщики эти были отлично законспирированы и гадили исподтишка. На их совести было уже несколько довольно громких терактов. В том числе — и недавний пожар в гостинице «Россия». Судя по безнаказанности, фундаменталистам покровительствовали высокопоставленные сотрудники в МВД и КГБ. Я поручил Илье Никитичу собрать как можно больше данных, чтобы предоставить их Андропову.

Каждое рабочее утро мы начинали с планерки службы безопасности ЛИСИ. Докладывали начальники групп. Кроме Воронина, обрисовывали обстановку: Матюшин, руководитель группы противодействия криминалитету, Конопелька — руководитель группы моей личной безопасности и охраны моей семьи, а также — Петр Матвеев, которого я принял на службу в качестве руководителя группы экономической безопасности. У этого атлета и студента-недоучки оказались способности в этой сфере.

Все эти мужики уже сумели показать себя в деле. Получали министерскую зарплату. ЛИСИ купил им кооперативное жилье и автотранспорт. Кроме того, они были преданы лично мне и той идее, которой все мы служили. Так что — работали на совесть. Выслушав их сегодняшние доклады, я достал из специальной папочки документ, который мне передал от Романова специальный курьер.

— На повестке дня два вопроса, товарищи, — заговорил я официальным тоном. — Первый. Принятое Советом Министров СССР закрытое постановление. С текстом вы ознакомитесь самостоятельно, а пока я скажу только, что в нашей стране создается особая межведомственная служба экстренного реагирования на изменение криминогенной обстановки в стране. У службы этой самые широкие полномочия, вплоть до ликвидации застигнутых на месте преступления убийц, насильников и террористов. Состоять она будет из мобильных групп, снабженных скоростным транспортом, оружием и прочими спецсредствами. ЛИСИ предложено разработать концепцию технологических процессов, которые позволят все это создать, но это забота наших Четырех Гениев — так мы в шутку именовали завлабов они же начальники отделов, которых я привез из Москвы. Вам же предлагаю продумать процедуры взаимодействия нашей службы безопасности с новой правоохранительной структурой.

— Это как понимать? — удивился наш главный законник Андрей Матюшенко. — Эти «эскадроны смерти» будут уничтожать преступников без решения суда?

— Да. Для этого разрабатывается особое приложение к уголовному кодексу РСФСР, с рекомендацией принять аналогичные акты другими республиками.

— С этим понятно. — кивнул Илья Воронин. — А второй вопрос?

— А второй. Меня приглашают в Москву на празднование золотой свадьбы дорогого товарища Брежнева.

— Значит, придется согласовать протокол обеспечения твоей безопасности с девятым управлением, — проговорил Степан Конопелька.

— Нашей безопасности, Степан, — уточнил я. — Я приглашен с супругой. Придется срочно жениться.

* * *

Мать настаивала на аборте, пока не поздно, но она отказывалась. Сейчас никого не удивить матерью-одиночкой. И потом, Лидия Егорьева рассчитывала на то, что у отца ее будущего ребенка хватит если не совести, то хотя бы благоразумия не отказываться от отпрыска. Слишком уж он, будущий папаша, заметная фигура, чтобы портить себе репутацию. И все-таки этот телефонный звонок оказался для нее полной неожиданностью.

— Привет, Лидок! — раздался в трубке голос, вот уж минимум полгода, как знакомый всей стране да и за ее пределами. — Ты сегодня не очень занята?

— Привет, Толик! — придя в себя от изумления, откликнулась она. — Да нет, не очень.

— Тогда надевай свое лучшее платье и через полчаса я заеду за тобой.

— Хорошо. Я буду ждать, — покорно пролепетала Лида, обычно бойкая и острая на язычок.

Положив трубку, она заорала:

— Мама!

Та выскочила из кухни, перепугано уставясь на дочь.

— Что случилась, Лидушка⁈

— Мне срочно нужно что-нибудь нарядное и чтобы этот чертов живот не торчал!

— Уф… Я уж думала, стряслось что-то… Сколько у нас времени?

— Полчаса!

— Вагон!.. Ты пока наводи красоту, а я чуть распорю твое синее, которое можно надеть с жакетом.

Лида глянула в зеркало и содрогнулась. Вот же лахудра. Но к указанному времени была полностью готова. А дальше все закрутилось, как в волшебном сне. Роскошный автомобиль. Загородный ресторан, арендованный на двоих. Предложение руки и сердца. И золотое, с неприлично большим брильянтом обручальное кольцо. Через неделю свадьба, на которой, кажется, гулял весь город, и полет в Москву специальным бортом.

На другую свадьбу. Золотую. Четы Брежневых. В самолете Толик обсуждал со своим другом и начальником охраны Степаном совершенно невероятную, с точки зрения молодой супруги, вещь. Они говорили о необходимости заказать в КБ Ильюшина разработку модели небольшого реактивного самолета для частных перелетов. И это было не шутка и не рисовка перед молодой супругой. Обсуждали всерьез. А муж заносил требуемые параметры заказа в небольшой плоский компьютер, который он называл «лэптопом».

По прилету в столицу, сказка продолжалась. Их встречал военный, представившийся полковником Медведевым. Как выяснилось — это начальник охраны самого Генерального секретаря. Он проводил их до автомобиля, который, по мнению Лиды, уступал машине ее мужа. Сопровождал их целый кортеж. Из «Шереметьево» они направились прямо в «Заречье-6». Здесь Брежнев в узком кругу семьи и друзей отмечал золотой юбилей супружеской жизни. Встречали ленинградских гостей «молодожены» радушно, как близких.

Виктория Петровна, заметив, что Лида Чубайсова на сносях, окружила ее воистину материнской заботой. А Леонид Ильич не забыл, что среди них есть и настоящие молодожены, произнеся тост за их семейное счастье и крикнув: «Горько!». Присутствующие подхватили. Пришлось вставать и целоваться. Лида уже перестала понимать, чью свадьбу сейчас празднуют — Брежневых или Чубайсовых? Потом начались танцы. Генсек вспомнил, что познакомился со своей — как он говорил — Витей, как раз на танцах.

Лихо отплясывала Галина — дочь Брежневых. Ее муж, Юрий Чурбанов, как-то некрасиво быстро напился. И тесть велел его убрать с глаз долой. Потом начались мужские разговоры. Виктория Петровна обняла утомленную перелетами-переездами и застольем будущую маму в свою спальню, чтобы та отдохнула. А Леонид Ильич пригласил ее супруга в свой кабинет на разговор с глазу на глаз. О чем там шла речь, Лида не знала, но когда они поехали в Москву, в «Националь», где для них был забронирован номер, Толик произнес загадочную для супруги фразу:

— Как ни грустно, но боюсь нам скоро придется переехать сюда, в Первопрестольную.

— Надолго? — спросила Лида.

— Как знать.

Беременность, нечаемое, хотя и желанное замужество и то, недолгое пока время их совместной с Чубайсовым жизни, изменили нрав Лидии, в девичестве Егорьевой. Куда только подевалась та разбитная, даже развязная девица, какой она была в институте. Она стала задумываться о мире и о себе и о своем месте в этом мире. После окончания ВУЗа Лида нигде не работала. Отец выхлопотал ей свободное распределение. А когда стало ясно, что она беременна и не желает избавиться от плода, родители решили, что пусть нормально выносит дитя, а, родив, ухаживает, покуда ребенок не станет на ноги.

Теперь же, поневоле погрузившись в атмосферу сложной, но увлекательной жизни супруга, Чубайсова решила, что не стоит закапывать инженерно-экономическое образование. Об этом она сказала Толику, когда они отправились в ГУМ, чтобы купить обновки. Лида давно уже не была в главном магазине страны и все же заметила деталь, прежде ему не присущую. В ГУМе появились торговые павильоны с вывеской «Произведено РПЦ». И имелось в виду вовсе не Русская Православная Церковь. Товар в этих магазинчиках был самый разнообразный. Народ валом валил и уходил, довольный покупками.

— Странно, что нет очередей, — пробормотала Лида. — Когда мы с мамой были здесь в семьдесят четвертом, вереницы покупателей тянулись едва ли не от Мавзолея.

— А зачем стоять в очереди, когда товара полно, — хмыкнул супруг.

— Нет, я понимаю, ребята делают нужные покупателям вещи и продукты своими руками, но не в таких же масштабах!

— Ты просто не знаешь. Мы изменили способ взаимодействия РПЦ с промышленностью. Теперь учащиеся и студенты не столько производят готовую продукцию, сколько разрабатывают ее и внедряют, а заводы и фабрики уже тиражируют. При этом — никаких проволочек. Наш лозунг: «Сегодня в студенческом КБ, завтра — на конвейере».

— Знаешь, Толик, возьмешь меня на работу?

— Тебя-то? Возьму… Мне как раз в отдел экономического обоснования производства высокотехнологичной продукции нужен специалист твоего профиля. До декретного отпуска там и поработаешь… А дальше — посмотрим.

— Хозяин! — обратился к Толику, сопровождающий их Степан, протягивая ему коробочку рации. — Вас на Лубянку вызывают.

Глава 19

— Вот мы и снова с вами встретились, Анатолий Аркадьевич, — сказал Андропов, прохаживаясь передо мною. — Это, можно, сказать, наша первая настоящая встреча. Тогда, на комсомольской конференции мы и двумя словами не обмолвились. А вчера… Сами понимаете, ну какие на свадьбе разговоры…

В большом кабинете на Лубянке было тихо. С Председателем КГБ мы беседовали с глазу на глаз. Вернее — пока только он говорил, а я слушал и думал о Лидусе — как она там? Волнуется. Беременная же. Я-то был уверен, что ничем этот внезапный вызов мне не грозит, но женщины есть женщины. Они всегда тревожатся.

— Признаться, удивляете вы меня, — продолжал Юрий Владимирович. — И чем дальше — тем больше. Я вас не понимаю… Нет-нет, — предупредил он мою попытку вставить свои пять копеек. — Пока ничего не говорите. Дайте мне выговориться… Уточню. Я не понимаю не вашу деятельность. Напротив, я вижу, как вы радеете за процветание страны. И не на словах — а на деле. Ваши, с виду простые и очевидные, когда о них узнаешь, идеи работают и приносят огромную пользу государству и народу и то, что часть этой пользы перепадает лично вам, я могу лишь приветствовать. Я знаю множество людей, которые отщипывают от общего государственного пирога не крохи, а целые ломти, и при этом ни на копейку не возвращают. Вы же — наоборот. Вот, Косыгин едва ли не каждую неделю докладывает Политбюро об экономическом эффекте ваших новаций. И, скажу откровенно, цифры этих многих пугают. Более того — не все члены Политбюро и ЦК в них верят, предполагая приписки. Это не так — я знаю. И все, кто чего-нибудь стоят — это знают. И никто не даст вашим явным и тайным противникам вставлять вам палки в колеса… Хотя борьба будет нелегкой. Ну да вы к ней готовы. У вас там, в ЛИСИ, такие зубры отвечают за безопасность, что скоро я ревновать начну. — Андропов улыбнулся и даже подмигнул мне. — Но вот, чего я не понимаю, Анатолий Аркадьевич, так это вашей конечной цели… Хотите стать первым легальным советским миллиардером?.. Главой государства?..

Мне стоило больших усилий сохранить непроницаемое выражение лица. Я гадал — знает ли Председатель Конторы, о чем говорил со мною на даче Генсек? По идее, должен знать. Там наверняка все стены нашпигованы микрофонами прослушки. Уж если ГБ «пишет» разговоры в кабинете американского посла… Правда, прежде чем заговорить о серьезных делах, Леонид Ильич чем-то там пощелкал. Не исключено, что одно управление прослушку ставит, другое — ее глушит. Ну да к чему гадать. Следует выслушать Юрия Владимировича до конца.

— Думаете, меня такие цели возмущают? — выдержав паузу, продолжал тот. — Да нисколько! Вы же еще совсем молодой человек. У вас должны быть амбиции мирового масштаба. Иначе — для чего нужна молодость… Я и сам когда-то… Что-то получилось, что-то нет… Что-то уже не получится никогда… Ну не обо мне речь… Хотя, может быть, и обо мне… Только несколько позже… Если вы, конечно, соблаговолите…

К чему это он клонит? Не пойму.

— Итак, какую цель вы считаете конечной для себя, Анатолий Аркадьевич? — почти с театральным пафосом вопросил Андропов.

— Прежде, чем я начну, могу я вас попросить кое о чем, Юрий Владимирович? — спросил я.

— Разумеется, товарищ Чубайсов.

— Вы не могли бы сесть, товарищ Председатель Комитета Государственной Безопасности.

— Да, пожалуйста, — сказал главный чекист страны. — Может, тогда и коньяку?

— Уж лучше — чаю.

Он заказал чаю. Адъютант принес его. Все строго. Граненые стаканы, мельхиоровые подстаканники. Сахар. Печенье. Обстановка сразу стала походить на домашнюю, а не на допрос. Это и хозяин кабинета понял. Хлебнув чайку, я сразу почувствовал не вдохновение даже, а решимость, наконец, рассказать этому могущественному человеку все, что я думаю о происходящем в стране и мире. И хочу, чтобы он меня понял. У меня сложное отношение к этому Председателю КГБ. С одной стороны, я ему благодарен за то, что он поддержал мои начинания… Да что там — поддержал. Без него мне бы и шагу не дали здесь ступить. Тот же Романов палец о палец бы не ударил… А с другой… Ведь это он курировал Гвишиани, ВНИИСИ, всю эту шоблу состоящую из Гайдара, Авена, Березовского… Чубайсова. Не знаю, может он желал стране только хорошего, но повел ее не туда… И он же настаивал на вводе войск в Афганистан, что не могло не сказаться на общем настроении народа, привыкшего за три с половиной десятилетия к тому, что не приходят на сыновей похоронки. По крайней мере — в массовом масштабе. И к тому, что солдаты не пропадают без вести и не сидят годами в зинданах… И ведь пока ничего из этого не предотвращено. Сейчас только конец семьдесят седьмого… И даже если то, о чем со мною говорил вчера Брежнев, осуществится, без помощи Андропова мне все равно не добиться цели, о которой он хочет, чтобы я ему сейчас рассказал.

— Надеюсь, вы не ждете, что я, как пионер, отчеканю, что моя цель — это мир во всем мире и всеобщая победа коммунизма? — спросил я.

Председатель КГБ усмехнулся.

— Если бы вы так ответили мне — я, быть может, вам и поверил, но всерьез бы не воспринял.

— Это хорошо. Потому, что все, что я скажу сейчас, не будет приятно ни вам, ни кому бы то ни было из тех людей, что определяют сейчас политику Советского Союза.

* * *

Андропов смотрел на человека, что сидел сейчас напротив него, и думал — ведь ничего не стоит вызвать конвой и велеть увести. А потом распорядиться, чтобы следственный отдел завел дело. За что — найдется. Был бы человек. При желании, можно разрушить все, что Рыжий успел натворить в стране. Разогнать этот его ЛИСИ, закрыть РПЦ, отнять все права у всех этих кустарей, огородников и прочих кооператоров. И завести страну в глухой, замшелый, ледяной тупик. Из которого выход будет только один — назад к капитализму. И все-таки, чтобы Рыжий сейчас ни сказал, он, старый чекист, умрет, отстаивая путь, который тот уже предложил для СССР. Умрет, потому что в глубине души уже верит, что это путь спасения.

— Я вообще не станут формулировать свою цель, — продолжал Рыжий. — Она станет понятна из того, что я расскажу. И вы, Юрий Владимирович, сами сделаете вывод, насколько искренне я стремлюсь к ее достижению… При этом, я буду говорить лишь то, что думаю, а не то, что принято. Не знаю, насколько это вас огорошит, но основной постулат моей, если хотите, философии, таков. Коммунизм, как бесклассовое общество всеобщего равенства, цель недостижимая в силу человеческой природы. Наверное, эту природу можно изменить, внеся коррективы в наш генетический код или соединив человеческий разум с бессмертными и совершенными машинами, но будем исходить из того, что человеческая природа еще очень долго останется неизменной. А у человека есть несколько базовых потребностей — в пище, в жилье, в безопасности, в продолжении рода, в самореализации и в расширении жизненного пространства. Постепенно, из века в век, человечество стремится к максимальному удовлетворению этих потребностей, как на индивидуальном, так и на общественном уровне. Простите, за эти прописные истины, но мне так легче выстроить логику… Когда создавалось первое в мире социалистическое государство, человечество сделало следующий шаг на этом пути. Шаг весьма смелый и радикальный. И именно только Россия, которая уже тогда представляла собой союз народов, культур, языков и вероисповеданий, могла такой шаг сделать. Не Европа, не Америка, не азиатские государства — Россия. Почему? Потому, что она единственная из глобальных держав того времени, которая не пошла по пути колонизаторства. Мы изначально не порабощали народы, а делали их частью своей многонациональной семьи. В основе нашего общества всегда лежала община, а община — это, если хотите, зародыш коммунизма, но чтобы этому зародышу дать созреть, необходимо главное условие — экономически, технологически, политически, культурно развитое, обладающее всесокрушающей военной мощью государство. Однако государство не только средство, но и цель. А если мы говорим, что наша цель отмена государства, как аппарата насилия, мы лишаем себя четко осознаваемой цели. Потому, что никто не знает, что такое коммунизм, ибо ему нет примеров в истории, но все прекрасно знают, что такое сильное государство.

— Если я правильно вас понял, именно сильное советское государство вы и считаете своей целью, Анатолий Аркадьевич? — спросил Андропов, когда его собеседник взял паузу, чтобы отхлебнуть чаю.

— С вашего позволения, я продолжу, — проговорил Чубайсов.

Председатель КГБ кивнул.

— Я бы сформулировал так. В первую очередь — сильное Русское государство, в котором русские — это титульная нация, которая взяла на себя историческую роль по руководству другими народами. Вы наверняка помните тост товарища Сталина за русский народ? Так вот в нем Вождь очень четко определил историческую, культурную и политическую роль русского народа, который призван объединить все остальные. Лучше Иосифа Виссарионовича мне не сказать, но добавлю — что именно объединить, а не притеснять, не порабощать, не грабить и уж тем более — не уничтожать. Русский человек — это не национальность — это прежде всего образ мысли. Можно оставаться евреем, грузином, таджиком, белорусом, украинцем, но при этом — быть русским по духу. СССР — это прежде всего Россия, ставшая точкой притяжения для других народов. И которая должна стать таковой для всех народов Земли, без исключения. И если мы не сойдем с правильного пути, в Советский Союз однажды войдут все страны мира и это должно быть нашей конечной целью. Впрочем, об этом говорить пока рано, ибо существует множество вопросов, которые требуется решить не только в экономике, но и в идеологии и, уж извините, Юрий Владимирович, в государственной безопасности страны.

Председателя КГБ удивило то, как бесстрашно Рыжий все это произнес. Чтобы сказать главному чекисту СССР, что существуют нерешенные вопросы в области безопасности государства, надо быть либо безумцем, либо человеком безоглядно смелым. Что, впрочем, практически одно и тоже. Вряд ли Чубайсов не понимает, что во власти его, Андропова, разрушить все им созданное. От него, главного чекиста страны, зависит личное благополучие самого Рыжего, его беременной жены и будущего ребенка, родителей и друзей. Наверняка, тот понимает это, и все же говорит то, что говорит.

— Хорошо, о вопросах безопасности мы поговорим позже, — мягко произнес Председатель КГБ. — Пока же давайте коснемся вопросов идеологии.

* * *

Я с самого начала решил, что дам Андропову конкретную и чрезвычайно для него ценную информацию, только если он отнесется к моим словам максимально серьезно. Ко всем моим словам. Разумеется, я рисковал. Председатель Госбезопасности имел достаточно средств получить требуемые сведения от кого угодно, поэтому данные о сотрудниках КГБ и других предателях и перебежчиках семидесятых, начало восьмидесятых годов я предоставлю ему только в качестве бонуса. За покладистость. Мне плевать не чьи либо персональные переживания, устремления и амбиции. И если этот могущественный человек еще не понял это, я использую все, доступные мне средства, чтобы его убедить. Он хочет оттянуть разговор о проблемах безопасности? Пожалуйста, поговорим об идеологии. Тем более, что это тоже, в конечном, счете проблема безопасности.

— Прежде всего, нужно перестать расчленять историю России на «плохой» в кавычках дореволюционный период и «хороший» послереволюционный, — заговорил я. — История России едина, каждый ее период неразрывно связан со всем тем, что в ней было плохого и хорошего. От одних названий некоторых наших учебников истории оторопь берет. «История СССР. С древнейших времен до 1861 года». Понятно, что авторы пытались объединить под одной обложкой историю не только собственно русских земель, но и других, ныне входящих в состав нашего государства, но, согласитесь, куда точнее было бы использовать слово «РОССИЯ» в названии такого учебника. Не нужно оценивать деятельность тех или иных исторических личностей нашей страны, на каких языках они бы ни говорили, как «прогрессивную» или «реакционную», потому хотя бы, что подавляющее большинство этих людей сами в таких категориях не мыслили. Проще и честнее расценивать их поступки с точки зрения пользы для России или вреда. Тот же самый подход вполне применим и к зарубежным деятелям, если то, что они делали как-то было связано с нашей страной. А вы посмотрите, чему у нас учат в школах, да и в ВУЗах? Была ли, к примеру, деятельность Лжедмитрия Первого, который уничтожил династию самодержцев и народных угнетателей Годуновых прогрессивной или реакционной? А ведь он и те, кто им манипулировал, ввергли Россию в пучину бедствий, едва полностью ее не разрушив. Да и исторические события, которые происходили в зарубежных странах и прямо России не касались, тоже не следует рассматривать как прогрессивные или реакционные, а только лишь в том смысле, к каким последствиям они привели. Если мы применим такой подход к оценке исторических событий, то не придется каждое следующее поколение учащихся учить истории по новому. Отдельный вопрос — история советского государства. Не слишком ли много лакировки и сглаживания острых углов? Нельзя говорить только о героическом подвиге народа, не стоит умалчивать о допущенных ошибках и просчетах. Я говорю не об очернительстве нашей великой истории, а только — об объективности и о сохранении единого подхода ко всем периодам. Хрущев назвал эпоху Иосифа Виссарионовича Сталина периодом «культа личности». Разве это исторический подход? Это в чистом виде оценочное суждение. А стоит лишь взглянуть на деятельность Вождя с тоски зрения ее пользы для страны, ни на что не закрывая глаза, и сразу все встанет на места.

— Ну хорошо, — кивнул Юрий Владимирович, — это история. А как быть с идеологией, касающейся настоящего и будущего?

Я понимал, что в этом его вопросе кроется ловушка, но меня было уже не остановить.

— Опять же, перестать быть радетелями за угнетенных всех стран. Сосредоточиться на наших собственных проблемах и трудностях. Я не призываю к замыканию только на самих себе, просто взаимоотношения и сотрудничество с другими странами нужно строить на основании пользы для нас. И оказывать помощь небескорыстно, тратя свои, отнюдь не безграничные ресурсы, а только лишь в обмен на ресурсы других стран. Они должны покупать нашу помощь, а не получать ее бесплатно. До реализации призыва «Пролетарии всех стран соединяйтесь» еще очень далеко. Пролетарии западных, относительно благополучных стран вовсе не стремятся к соединению с пролетариями стран неблагополучных. Так зачем же нам обманывать себя? Повторяю. Наша идеология должна быть стройной и единой по всей цепи времен и ее основа — не победа коммунизма, а мощь нашего государства. Представьте, что мы призываем народ построить здание, имея лишь самое общее представление о технике строительства и не получив готового, прописанного в деталях архитектурного проекта. Каждый должен принести по кирпичу и вложить его в стену будущего здания — призываем мы. И что получиться в итоге? Груда кирпичей! Так и с коммунизмом. Нельзя построить то, о чем никто не имеет ясного представления. Цель должна быть сформулирована так — единая, могучая, неделимая Россия в ее нынешней политической форме Союза Советских Социалистических Республик. И исходя из этого постулата следует выстраивать всю нашу идеологию. И как только мы скажем народу, что именно за это сражались и страдали наши предки, и за это же должны быть готовы сражаться, а если придется, и страдать мы, то увидите, насколько воспрянет он духом и каким воистину ударным трудом он ответит.

* * *

Андропов слушал этого конопатого юнца и в его голову закрадывались странные, прежде никогда его не посещавшие мысли. Не то что бы Чубайсов сообщил ему что-то новое, прежде никому в голову не приходившее, но в его словах была твердая убежденность и железная воля человека, готового все это не только произносить, но и осуществить. Перед тем, как встретиться с директором ЛИСИ, Председатель КГБ успел ознакомиться с расшифровкой долгого, почти трехчасового разговора Рыжего с Генсеком.

К сожалению, Лёня включил глушилки, но то, что все-таки аналитикам удалось разобрать, ввергло главного чекиста СССР в оторопь. Чубайсов говорил с Брежневым о будущем, не как пифия, трактовавшая туманные пророчества Оракула, а с четким изложением событий, начиная с нынешнего 1977 года. И Генсек слушал внимательно, задавая уточняющие вопросы. А потом сквозь вой глушилок прорвались слова: «После меня будешь… ты».

Что именно будет делать после Брежнева Чубайсов, никто из расшифровщиков не разобрал, но Андропов не сомневался в том, что понимает истинный смысл сказанного Лёней. Это было неслыханно, немыслимо, не укладывалось в голове, но если он, Юрий Владимирович Андропов, не займет по отношению к сказанному Генсеком единственно правильную позицию, все ради чего он жил и сражался, пойдет прахом. После этого ему останется только застрелиться.

Оттягивая неизбежный момент принятия решения, после которого Рыжий либо пойдет в камеру, либо… Нет-нет, об этом пока рано думать. Надо еще потянуть время. Пусть выговорится. Пусть поможет Председателю Комитета Государственной Безопасности Союза Советских Социалистических Республик принять правильное решение. Пусть скажет то, что не оставит сомнения — каким именно должно быть это решение. И тогда они расстанутся либо врагами, либо верными соратниками.

— Ну а теперь давайте, Анатолий Аркадьевич, перейдем к теме безопасности государства. После того, что я уже услышал, полагаю что и эта тема окажется небезынтересной.

— Я готов, — с прежней холодной решимостью произнес Чубайсов. — Сначала — армия. Ее необходимо укреплять, одновременно модернизируя. Отставить расхолаживающие рассуждения о том, что Третья Мировая война будет скоротечной, гарантирующей взаимное полное уничтожение. Солдат и офицеров следует готовить не к одной, а к целому ряду войн в ближайшем будущем. Причем — войн высокотехнологичных. Вторая половина нынешнего века и большая часть двадцать первого столетия и будут эпохой таких войн. Это — во-первых. Во-вторых, в армии следует искоренить дедовщину, применив самые жесткие меры к солдатам и офицерам ее допускающим, вплоть до высшей. Желание офицеров поддерживать порядок в части при помощи внеуставных отношений следует рассматривать, как работу на враждебные государства, со всеми вытекающими. Третье — следует использовать армию исключительно для обороны страны и только — на территории страны. При необходимости действовать на сопредельных территориях — использовать специально созданные для этого подразделения из высокооплачиваемых контрактников.

Вот бы Устинов послушал это, — подумал Андропов, — впрочем, похоже он это еще услышит… И не от меня.

— Четвертое, — продолжал Рыжий. — Обмундирование, оснащение, обучение солдат срочников не только не должно уступать натовским стандартам, но и превосходить их. При этом следует учитывать опыт и традиции нашей армии — как царской, так и Красной. В идеале любой срочник должен быть готов перейти на контракт, чтобы служить интересам Родины на любом другом театре военных действий. Пятое — использовать военных строителей в гражданских целях следует лишь в крайнем случае, например, при ликвидации последствий стихийных бедствий. А уж гонять солдат стройбата на воздвижение генеральских дач — это прямая коррупция, которая должна караться без оглядки на звания, заслуги и государственные награды. Шестое — следует готовиться не к вчерашней, а — к завтрашней войне, в которой решающее значение будет иметь роботизированное оружие. К примеру, беспилотные средства поражения. Наша армия уже имеет целую линейку беспилотных летательных аппаратов, которые используются в основном в учебно-тренировочных целях, а может при должной модернизации стать грозным оружием, не требующих расхода в боевых действиях живой силы.

— Все это чрезвычайно интересно и заслуживает самого пристального внимания. А что вы можете предложить, Анатолий Аркадьевич, для моей службы? — сказал Председатель КГБ.

Впервые с начала разговора в глазах Чубайсова что-то мелькнуло. Не страх, скорее — торжество. Этот рыжий понимает его, Андропова, лучше него самого. Вот в чем дело. Да кто же он такой на самом деле, этот Толик из Питера? Космический пришелец? Гость из будущего? Посланник Неба? Или просто — самоуверенный умник?

— Лучше вас, Юрий Владимирович, никто вашей службы не знает, — дипломатично начал свой ответ Чубайсов. — Вы совершенно правильно ведете борьбу с националистическим подпольем в республиках, только нужно, чтобы наше законодательство было к этим проявлениям национализма еще беспощаднее. Но вот задайтесь вопросом, а так уж ли нужно преследовать граждан за то, что они слушают, читают и смотрят? Стоит ли распылять ресурсы Комитета на такие пустяки, как преследование граждан за чтение солженицынской поделки? Я говорю о книге «Архипелаг ГУЛАГ». Куда проще напечатать ее мизерным тиражом, выложив в свободную продажу, и при этом в открытой печати разобрать все приведенные в ней якобы факты. И так нужно поступать с любой литературой, которая, разумеется, не разглашает наши государственные и военные секреты. Пусть со всеми этими писаками злопыхателями разбираются их же коллеги — литературные критики. После серии таких подробно и правильно прокомментированных публикаций интерес к ним резко снизится. Такая практика мгновенно заткнет все эти забугорные «голоса» и выбьет почву у наших подпевал. А заодно высвободятся сотрудники, которых можно будет направить на борьбу с действительно опасными врагами нашего Отечества.

Да, ему пальца в рот не клади, — подумал Председатель КГБ. — Полруки отхватит, если не всю руку разом.

— И второе, Юрий Владимирович, прошу вас обратить внимание на следующих лиц…

Андропов, который все еще сидел, вальяжно развалившись в кресле, выпрямился. С трудом поборов желание встать на вытяжку.

— Борис Николаевич Южин, сорок второго года рождения, подполковник первого главного управления, — принялся перечислять Чубайсов. — В прошлом году завербован американскими спецслужбами во время работы в Калифорнийском университете в городе Беркли… Владимир Богданович Резун, сорок седьмого года рождения, сотрудник легальной резидентуры военной разведки…

Лицо Председателя КГБ начало медленно каменеть.

Самый ламповый и добрый цикл про Россию 90-х «Шоу должно продолжаться» завершен!

15 томов веселого хаоса провинциальной рок-тусовки, безбашенная молодость, настоящая дружба и любовь на фоне эпохи перемен.

Вспомним девяностые без трэша!

https://author.today/work/306515

Скидки на весь цикл!

Глава 20

Накануне открытия Московской Олимпиады дел было невпроворот. А впрочем и не только — накануне. Их вообще было невпроворот. Как справлялся предыдущий, мягко говоря — немолодой и не слишком здоровый Генсек — вообще непонятно. Я вот здоров как бык, а двадцати четырех часов в сутки явно не хватает. Взять хотя бы международную обстановку, которая оставляет желать лучшего.

Вторжение войск Пакистана, при полном одобрении и скрытой поддержке правительства США, в Демократическую Республику Афганистан, незадолго до главного спортивного праздника не должно было его омрачить. Я отдал распоряжение эвакуировать военно-транспортной авиацией сотрудников нашего посольства и всех находящихся в этой стране советских граждан и усилить охрану советско-афганской границы.

Наш представитель в ООН срочно инициировал созыв Совета Безопасности в связи с этими событиями, призвав осудить действия пакистанских военных на территории суверенного государства. Назревал конфликт между Ираном и Ираком. Еще в апреле американский президент Джимми Картер объявил о разрыве дипотношений с Исламской Республикой Иран, но благодаря нашим с Аятоллой договоренностям появился шанс полномасштабного вооруженного конфликта избежать.

Ну внешняя политика она всегда полна разных малоприятных сюрпризов. МИД работает, КГБ держит руку на пульсе международной обстановки, Красная армия — а в прошлом году мы вернули это историческое название нашим вооруженным силам — готова отразить любую агрессию. 9 мая мы отметили тридцатипятилетие Победы в Великой Отечественной войне.

Впервые по Красной площади, перед Мавзолеем великого Ленина, прошли подразделения Сил Специальных Операций войск КГБ СССР, да не в парадном обмундировании, а в камуфляже нового образцы. В какой-то момент, парадные расчеты ССО стали «невидимыми» — камуфля слилась цветом с серой брусчаткой. На зрительских трибунах ахнули. Иностранные да и наши корреспонденты защелкали затворами фотоаппаратов, закрутили объективами видеокамер.

А после наземной части парада, над сердцем страны прошли наши «соколы» из Военно-Космических сил. В воздушном строю были не только новые «Миги» и «Сушки», но и ударные беспилотники класса «Хиус». Хор Александрова, грянул любимый народом, марш ВКС:

Жадный буржуй,

Лапы не суй

К нашей Советской Стране.

В выси небес

Мчат ВКС,

Звезды горят на броне.

Мощным огнем

Мы обожжем

Жадные лапы твои,

Будем летать,

Будем стрелять,

Будем миры покорять.

Вообще в тот незабываемый день для москвичей и гостей столицы было много приятных сюрпризов. На ВДНХ открылась, отныне постоянно действующая, экспозиция «НТР в СССР». Причем, ее посетители могли не только посмотреть прототипы новейшей бытовой техники и радиоаппаратуры, но и приобрести уже произведенные образцы в примыкающих к гигантскому павильону магазинах.

Мне доложили, что не только советские граждане, но и иностранные туристы охотно покупали наши новенькие «бортики», так в народе прозвали бытовые мобильные радиотелефоны, моделей «Эфир» и «Импульс», цветные телевизоры «Самоцветы», «Яхонт», «Радуга», стиральные машины «Волна» и «Русалка», магнитофоны «Сирин», «Гамаюн», «Алконост», СВЧ-печи «Уют», «Кулинар», холодильники «Айсберг», «Торос». И так далее. Служба доставки на дом едва справлялась. А МПС пришлось выделить дополнительные вагоны, чтобы развозить купленное по стране и за рубеж.

Впрочем, только торопыги, которые любят похвастать перед соседями новинками, приобретают их в сотнях и тысячах километров от родного дома. Остальные спокойно ждут, пока та продукция, информацию о которой они ежедневно получают их радиотелевизионной и газетно-журнальной рекламы, дое

дет до магазинов, находящихся в шаговой доступности. Тем более, что с практикой, когда все необходимое для жизни граждан, производится лишь в крупных городах, покончено.

Районные РПЦ — а теперь под ними мы понимаем не только мастерские и студенческие КБ при учебных заведениях, но и самостоятельные промышленные кластеры — стали возводится повсеместно, решая проблему трудоустройства и насыщения товарами торговой сети, навсегда убив само понятие «дефицит». Благодаря активному участию творческой молодежи, мода на западные шмотки прошла, как с белых яблонь дым. Модные показы Вячеслава Зайцева, Валентина Юдашкина и других модельеров, собирают стадионы.

Больше — только концерты «Машины времени», «Кино», «Алисы», Аквариума' и других отечественных рок-команд. Приезжают к нам и «ABBA» и разные там «Black Sabbath», «Queen» и «Kiss». Поначалу их выступления вызывали бешеный ажиотаж. Билеты раскупали за несколько месяцев до начала концертов. «Эскадроны смерти» — прижилась все-таки шутка Щёлокова — вылавливали спекулянтов пачками, но не расстреливали, конечно, а отправляли на стройки пятилетки на перековку.

А потом ажиотаж начал потихоньку спадать и дошло до того, что сотрудники «Совконцерта» стали жаловаться, что расходы на приглашение западных музыкальных групп не окупаются продажей билетов. Было принято решение расходы сократить. Если согласны выступать за меньшие деньги, милости просим. А — нет, насильно мил не будешь. Партия и правительство ничего не жалеет для своего народа, но разумная экономия никогда не повредит. Тем более, что и сами западники все чаще приглашают к себе наши рок-команды.

И вообще в западных странах «Красная волна», как это явление называют тамошние пропагандисты, не только не отступает, а наоборот — грозит перерасти в цунами. Это не моя мысль, а популярного в США обозревателя Ларри Кинга, который все порывается взять у меня интервью. Не знаю. Подумаю. У меня Олимпиада на носу. Вот только что вернулся из Олимпийской деревни. Красиво построено, с размахом. Лучше мы строим только для собственных граждан.

Думаю, после Игр, отдать этот комплекс гостиничному тресту. Ведь это просто безобразие, что гости столицы не знают, где им остановиться. Я уж и многие правительственные объекты отдал под гостиницы. В том числе и тот дом, где когда-то мы беседовали с Григорием Васильевичем. Кстати, Романов в Ленинграде тоже развернулся, дай Бог, каждому. Недавно отрапортовал — к Летней Олимпиаде 1980 года город готов.

Проверил. Действительно готов. А заодно и отдал распоряжение подумать над строительством в Москве аналога Охта-центра. И вообще, хочу расширить столицу…

— Хозяин, — послышался в селекторе голос моего помощника. — Напоминаю, что в восемнадцать часов у вас встреча с писателями во Дворце Мечты.

* * *

«Ведь заранее известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями идут, — так не ошибёшься, хрястнув по душегубцу. Или тот вороно́к с одиноким шофёром, оставшийся на улице, — угнать его либо скаты проколоть. Органы быстро бы недосчитались сотрудников и подвижного состава, и, несмотря на всю жажду Сталина, — остановилась бы проклятая машина!..»

— Да ну какая чушь! — поморщилась Ира, отбрасывая книжку с неприметной серенькой обложкой, на которой было напечатано «АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ».

Эту книжонку ей принес Мишка. Сделав круглые, как пять копеек, глаза он сказал:

— Ты же любишь читать. Вот и почитай. Здесь такое написано!..

Она представила, как отца, который служит в СЭРИКО, какой-нибудь придурок ударит по голове топором и ее всю передернуло.

— Не буду я это читать, — решила девчонка. — Уж лучше «Сто лет тому вперед» или «Мастера и Маргариту» в пятый раз перечитаю.

Она взяла пульт «Радуги», здоровенный кинескоп которой был встроен прямо в стену. Пощелкала. На одном канале — классическая музыка… Не то настроение… На другом — американские мультики… Надоели… На третьем — блокировка… Ясно, не доросла еще до этого канала… Звонок. Схватила свой розовый «Импульс». На зеленом экранчике высветился номер Мишки. Легок на помине. Нажала на «зеленую трубочку».

— Привет! — выпалил приятель. — Что делаешь?

— Привет, — откликнулась Ира. — Да вот, пыталась твой «Гулаг» читать…

— И как?

— Муть редкостная… И зачем у нас только такое печатают…

— Э-э, ничего ты не понимаешь…

— Зачем тогда с такой глупой дружишь…

— Ир, ну извини… Я тебе чего звоню… Во Дворце Мечты Рыжий с фантастами сегодня встречается…

— Ух ты! И что, всех пускают?..

— Как всегда.

— Хочу! Заедешь за мною?

— Уже. Я у твоего подъезда стою.

— Я сейчас…

— Шлем, налокотники с наколенниками не забудь. А то как в прошлый раз, у меня на месяц моцик отнимут…

— Не забуду!

Ира отключила соединение. Вырубила телевизор. Заметалась в поисках — чего бы надеть. Ну кроме шлема и налокотников с наколенниками. Решила, что синяя блузка с вышитой собственными руками Птицей Говоруном и потрепанные джинсы от «Большевички» — самое то. Сунула ноги в югославские кроссовки, схватила экипировку и «бортик», пулей вылетела на лестничную площадку к лифту.

Мишка сидел верхом на своем серебристом «Урал — Юность», сняв шлем и подставив рыжие вихры теплому летнему ветру. После восьмого класса он пошел в ПТУ авиа-космического приборостроения и в первый же год стал работать в тамошнем РПЦ, конструируя карманные электронные игровые консоли, чем страшно гордился. По внешнему виду Мишка был типичный рэпэр — так называли тех, кто красил волосы и всячески подражал Генсеку, то есть был РПР — Рыжим-Под-Рыжего.

Под его строгим взглядом, Ира облачилась в защитную экипировку. И только тогда он завел мотоцикл. Она села позади него, крепко обхватив за талию. Они тихонько выехали со двора новенькой тридцатиэтажки и помчались на Ленинские горы, по специально выделенной для двухколесного транспорта полосе. Шпиль Дворца Мечты можно было рассмотреть издалека, он, словно стартующая ракета, сияя на солнце вонзался в редкие белые облака.

На территории Дворца располагался Планетарий с обсерваторией, молодежная библиотека научно-популярной и научно-фантастической литературы, лаборатория необычных физико-химических экспериментов, гигантский киноконцертный зал, где показывали фантастические фильмы и спектакли, а также исполнялась электронная музыка, космические тренажеры «Союза» и перспективного космического самолета «Буран». И многое другое.

Ребятня здесь толклась день деньской. Да и ночью тоже — в обсерватории. Сюда приезжали на встречу с молодежью офицеры ВКС, летчики-космонавты, ученые, писатели, киносценаристы и режиссеры, снимающие фильмы космосе и будущем, художники-фантасты. Здесь не принято было толкать длинные речи. Участники таких встреч предпочитали живое общение. Вопросы, ответы, споры. Разговоры о насущном.

Специально о встрече с Генсеком никто не объявлял, но когда друзья подъехали к Дворцу Мечты, стоянка была забита транспортом — автомобили, электромобили, мотоциклы, моноциклы, трициклы, мотороллеры и мопеды. А рядом — куча великов. Как заядлый рэпэр, Мишка сразу узнал на вертолетной площадке оранжевый, как лоскуток пламени, «Ка-26» с гербом СССР на фюзеляже — личная винтокрылая машина Рыжего.

Встреча проходила в киноконцертном зале, другие помещения Дворца Мечты всех желающих попросту не вместили бы. Так что Мишка с Иркой с трудом протолкнулись. Ребята — от тринадцати до двадцати двух — не только заняли все места, но и все проходы. Малорослая Ира с отчаянием посмотрела на своего спутника. Ее глаза говорили: я же ничего не увижу. Он понял, подхватил ее и мигом усадил на свои широкие мускулистые плечи.

И тут раздались аплодисменты. К сидящем на сцене участникам — самым известным в стране писателям-фантастам — присоединился Анатолий Аркадьевич Чубайсов. Он постоял, ожидая покуда рукоплескания стихнут, но не дождавшись, подошел к микрофону и сказал:

— Друзья мои, спасибо! Однако давайте не будем отнимать друг у друга время. И вообще, если вы думаете, что пришли на встречу со мною, то глубоко ошибаетесь. Я, как и вы, примчался, чтобы поговорить с нашими замечательными фантастами. И эти аплодисменты, безо всякого сомнения, предназначены именно им.

— Ура нашему Рыжему! — не сдержавшись, выкрикнула Ирка.

И весь зал подхватил ее крик.

* * *

Вот что ты с ними будешь делать, а?.. Впрочем, я их понимаю. Уже от самого факта, что после престарелого Брежнева, следующим Генеральным секретарем стал, по сути, их сверстник, многим из этих ребят и девчонок сносило крышу. Да и стремительные перемены, произошедшие за минувшие три года, молодняк воспринимает, как знак того, что отныне будущее в его руках. И правильно воспринимает. Покуда жив, не допущу, чтобы старцы, страдающими ревматизмом и прочими недугами, колодами лежали на пути этих отчаянных молодцов и молодиц, едва ли не половина которых — рыжие. Недаром, и меня они просто и без затей именуют Рыжим, по-свойски. И это дороже любых наград.

Впрочем, я же на встрече с фантастами, надо бы послушать.

— Многие из вас спрашивают, — как раз говорил один из них — высокий, с черной шевелюрой, тронутой сединой, усатый мужчина в квадратных очках, — почему мы с братом больше не пишем о покорении Венеры, Марса или Юпитера… Наверное, потому, что нам интереснее писать не о планетолетах и кратерах, а о вас. Какими вы будете? Какие испытания вам предстоят на пути строительства будущего нашей великой страны. Да мы хотим, чтобы вы думали, читали, опять думали. На всё и по любому поводу имели свою точку зрения. Но разве это плохо? Ведь только думающими людьми и может быть построен мир, где когда-нибудь не будет войн. А планетолеты… Они уже есть. А завтра их будет еще больше.

Стругацкому-старшему аплодировали хоть и слабее, чем мне, но все же довольно громко. И в руках у многих мелькали зачитанные томики их с братом книг. Понятно. Стругацких сейчас печатали много. Братья едва писать успевали. И куда только подевался их прежний пессимизм? Нет, они не стали моими апологетами. И это хорошо. Я не требую, чтобы мне верили, я хочу, чтобы меня понимали. Понимали, что жить надо не ради абстрактного всеобщего человеческого счастья, а ради того, что делает тебя счастливым здесь и сейчас, и сделает счастливыми твоих потомков. А потомки не могут быть счастливы, если ты сегодня не решишь тех проблем, которые помешают им жить в радости завтра.

— Дорогие друзья, — взял слово ведущий встречи, дважды Герой Советского Союза летчик-космонавт СССР Георгий Михайлович Гречко, которого многие ребята знали по передаче «Этот фантастический мир». — Центр управления полетами предоставил нам уникальную возможность напрямую связаться с экипажем космического корабля «Союз-семь ЛОК», который в настоящий момент делает уже десятый виток вокруг нашего искусственного спутника. Внимание на экран.

Свет в зале померк и на гигантском экране появилось изображение. Сначала немного расплывчатое. Затем оно стало четким. Появилось напряженное лицо космонавта Геннадия Сарафанова, командира лунного орбитального корабля. Он прислушивался к тому, что ему сообщил ЦУП. Затем его лицо расплылось в улыбке.

— Здравствуйте, товарищ Генеральный секретарь, — произнес он сквозь треск помех. — Здравствуйте, дорогие товарищи писатели. Здравствуйте, ребята. Центр управления разрешил показать вам, как выглядит Луна с борта нашего корабля. Мы сделали несколько видеозаписей, но, думаю, вам будет интересно увидеть это в живую. Так что беру камеру и подношу ее к иллюминатору.

Изображение задрожало, поплыло, в кадр попали приборные доски, потом — рама иллюминатора и, наконец, серая, чуть серебрящаяся по краям, рябая поверхность, которая быстро скользила из правого верхнего угла экрана в нижний левый. Качество изображения, конечно, оставляло желать лучшего, но сомнений не оставалось. Наш корабль, запущенный модернизированной и несколько раз успешно испытанной в беспилотном варианте сверхтяжелой ракетой-носителем Н-2М, все-таки благополучно достиг лунной орбиты и теперь нарезал вокруг нее круги, проводя дистанционные исследования. В следующем году мы планируем запуск с высадкой на поверхность космонавта. И это только начало.

— Вот ребята и дорогие товарищи, — снова вернулось в кадр лицо Сарафанова, — вы увидели поверхность нашего естественного спутника такой, какой ее видим мы. Уверен, что осваивать Луну, строить на ней научные базы и космодромы, проводить поиск полезных ископаемых, предстоит уже вам. А замечательным писателям, что собрались сегодня вместе с вами во Дворце Мечты, я и мой товарищ, летчик-космонавт Лев Степанович Демин, который сейчас очень занят, хотим пожелать писать побольше хорошей научной фантастики. До встречи на Земле, друзья!

Изображение погасло. И за минуту до того, как зажегся свет, я покинул зал, чтобы не мешать больше встрече читателей с писателями. Главное я увидел и услышал. Этих людей — и тех, которые пишут сейчас фантастические книги и тех, кто их читает и тех, кто осуществляет на практике мечты о полетах в космос — уже не сбить с панталыку сладкими и лживыми речами о правах человека, о потребительском рае, о свободе губить себя с помощью алкоголя и кое-чего похлеще. Они прекрасно знают, что свобода творить, строить, защищать, право быть нужным своему народу, дороже всех этих фальшивых ценностей и поддельных свобод.

Рыжий «Ка-26» завертел винтами, засвистел, поднялся в воздух. Гриша, мой личный пилот, запросил эшелон. Мы промчались над крышами нашей древней столицы, которая с каждым днем становилась все прекраснее, взяв курс на Кремль, где у меня сегодня еще несколько встреч, переговоров, заседаний. А до Олимпиады остается всего пара недель и столько еще нужно сделать, чтобы ее запомнил весь мир. Пахмутова с Добронравовым, говорят, написали красивую грустную песню для церемонии закрытия, а оргкомитет заготовил какой-то особенно трогательный сюрприз. А какой — мне не говорят. На то он и сюрприз.

* * *

— Уважаемый господин президент Международного олимпийского комитета! Спортсмены мира! Уважаемые гости! Товарищи! Я объявляю Олимпийские игры одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, знаменующие Двадцать вторую Олимпиаду современной эры, открытыми!

Агент «Малахит» ждал, когда Генсек сойдет с трибуны, с которой он только что толкнул свою краткую речь и пройдет с десяток метров, чтобы занять место в ложе рядом со своим предшественником, президентом МОК, высокопоставленными гостями и супругой. У него, «Малахита», будет лишь несколько мгновений, чтобы принести приговор, вынесенный Рыжему, в исполнение. И этого человека, которого обожает полмира, не станет.

Агент знал, что и он после этого умрет. Не дождавшись не то, что суда — даже ареста. В воротник вшита ампула с сильно действующим ядом. Стоит ее надкусить и вся его изуродованная, никчемная жизнь, наконец, оборвется. Смерть принесет долгожданный покой его душе, которого не стало с того момента, когда сотрудник КГБ заставил подписать трясущегося парня, не ожидавшего такой подлянки от судьбы, согласие на сотрудничество с органами. И как оказалось — не только с ними.

Невозможно нормально жить, зная, что в любой момент тебя могут вызвать куда-нибудь, не обязательно — на Лубянку, скорее — на конспиративную квартиру и дадут задание, от выполнения которого ты отказаться не сможешь. И вызовы эти, разумеется, не заставили себя ждать. Первый раз он шел как на Голгофу и был приятно удивлен, что от него ничего не потребовали. Просто поговорили, не заставляя ни на кого стучать.

Следующая встреча состоялась только через полгода. И опять — ни к чему не обязывающий разговор. В промежутке между этими встречами агент «Малахит» вел серую, особенно на фоне происходящих в стране перемен, жизнь. Во ВНИИСИ его не приняли в связи с перепрофилированием этого учреждения. Оно превратилось в филиал Ленинградского института стратегических исследований.

Пришлось идти в обыкновенный отраслевой институт, где в нем никто не видел перспективного ученого экономиста. Надежда на то, что Советский Союз все-таки встроится в кильватер передовых стран Запада, окончательно рухнула, когда весь мир облетела новость, пришедшая из Кремля. Брежнев объявил, что выходит на пенсию и своим преемником назначает… Анатолия Аркадьевича Чубайсова — директора ЛИСИ, которого в городе на Неве все называли Хозяином. И самое удивительное, что Политбюро поддержало это назначение.

С этого момента в душе «Малахита» произошел перелом. Рыжего он немного знал. Познакомились на Всесоюзном совещании студенческих научных обществ года за три до событий 1977, но больше не виделись. Не считая одной странной встречи в Москве, когда Рыжий внезапно нагнал его, но не сказав ни слова, повернулся и ушел. Потом, во время одной из многочисленных семейных ссор, «Малахит» узнал, что и супруга его была знакома с Чубайсовым. Агент подозревал — что не просто знакома.

И это стало дополнительным поводом для ненависти к Рыжему. И во время очередной встречи со своим куратором, «Малахит» услышал то, что уже хотел услышать. Куратор сообщил ему, что некие «истинные коммунисты» считают Чубайсова агентом мирового империализма, который отрицает необходимость строительства коммунизма и внедряет в СССР националистическую идею превосходства русских над всеми другими народами.

«Малахит» поддакивал и его начали исподволь готовить к тому, что должно стать для него венцом его жизни, что обессмертит его имя, сохранив оное в памяти благодарных потомков. Как ни странно, историческую миссию оказалось трудно выполнить вовсе не потому, что молодой Генсек отгораживался от народа тройным кордоном охраны. Как раз — наоборот. Он был очень прост в общении. Мог в любой момент выйти из лимузина, чтобы пообщаться с прохожими, расспросить их о том, как им живется.

Он мог сесть в маленький двухместный вертолет и полететь на встречу с писателями, артистами, студентами, школьниками, солдатами, кустарями, сельскими кооператорами. Вроде бы ничего не стоит к нему подобраться, но любовь народа оказалась надежнее сотрудников Девятого управления. Наконец, был разработан план, который позволит ликвидировать Рыжего, несмотря на его невероятную популярность и любые ухищрения службы безопасности. Нужен был лишь тот, кто готов пожертвовать собой.

«Малахиту» терять было нечего. Жена ушла от него к молодому перспективному авиаконструктору, который изобрел индивидуальный летательный аппарат ранцевого типа. Попытка сблизиться с подругой своего детства, дочерью известного фантаста, тоже окончилась крахом. Она уже год как вышла замуж, причем — за одного из ученых, работавших в ЛИСИ. Оставшись в полном одиночестве, он жаждал только одного — мести тому, кого считал источником своих жизненных неудач.

И вот накануне дня открытия Олимпиады, его снова вызвал куратор и сообщил подробности совершения теракта. За два часа до открытия «Малахит» приехал к Лужникам. Здесь к нему подошел человек и сказал:

— Именем Революции!

— И победы ее, — пробормотал в ответ агент.

Незнакомец провел «Малахита» по специальному пропуску на стадион. Там он снабдил его униформой, которую носил обслуживающий Игры персонал, и орудие убийства в виде авторучки. Она была заряжена отравленной иглой, яд на кончике которой в считанные мгновения парализовал грудные мышцы, отвечающие за дыхание. В назначенный час агент «Малахит» занял позицию для стрельбы.

Анатолий Аркадьевич объявил Летние Олимпийские игры в столице СССР открытыми и под громовые овации направился к месту, где его ждала счастливо улыбающаяся супруга. Вдруг перед ним появился невысокий, плотненький, лысоватый человечек. Вытянул из кармана авторучку, словно хотел попросить автограф. Степан, который все еще служил в охране Чубайсова, только теперь уже Генерального секретаря ЦК КПСС, рванул к чужаку.

— Что, Егорушка, — тихо, почти ласково сказал Генсек, — все пошло прахом? И ты думаешь, что этим можешь хоть что-нибудь исправить в своей никчемной жизни?

— Могу, — сказал Гайдар, сунул «авторучку» себе в рот и нажал на спуск.

От автора: Друзья, наша книга про рыжего-конопатого подошла к концу. Всем спасибо, что были с нами.

Ну а теперь предлагаем прочитать новинку от В. Гурова — присоединяйтесь!

Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом: https://author.today/reader/459611/4276150

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рыжий: спасти СССР – 2

Content

Рыжий: спасти СССР — 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene