Даниэль Клугер

Аксиомы, леммы, теоремы

Стихотворения, баллады, переводы

Аксиомы

Оружие

Подражание Абу-ль-Алла аль-Маарри

1. Кольчуга

Славный воин, купите кольчугу мою!

Вам она пригодится в жестоком бою.

Эти кольца изящней, чем буквы строки,

И светлее сияния лунной реки.

Видишь воинов статных сверкающий ряд?

Но с кольчугой моей ни один не сравнится наряд.

2. Стрела

Тугой, как месяц, звонкий лук —

Ты угадал желанье рук.

Как мысль моя, точна, светла —

Лети, прекрасная стрела!

Я ввысь направлю твой полет —

В чудесный свет, небесный свод.

И в небесах, окончив путь,

Тебя найду когда-нибудь…

3. Кубок

Сколь кубок прекрасен! Но воин на миг

В разгаре веселья главою поник.

Известно ли ветру, известно ль судьбе,

Придется ль губам прикоснуться к тебе,

Иль в землях далеких, под траурный дым,

Мой кубок наполнят напитком иным?

4. Воин

Мельканье дней полетом метких стрел

Разит и труса, и того, кто смел.

Кольчуга воина в сраженье берегла —

И вместе с ним теперь она легла.

Из кубка пить бессмертия вино

В конце концов, не каждому дано.

В земле далекой витязь погребен.

И брани гул не нарушает сон.

1979

Подмены, перемены

Причудлива реторта

Неведомых времен,

Неведомого сорта

Величие имен.

Полет стеклянной птицы,

Пустое колдовство,

Исписаны страницы,

Не найдено родство.

Подмены, перемены,

Дорога и судьба,

Сходящиеся стены

И чья-то ворожба.

* * *

Память — не кровь густая —

В жилах моих течет.

Память, века листая,

Свой предъявляет счет.

Словно пергамент ломкий,

Выцветший снится сон:

Чьей-то судьбы обломки,

Чей-то негромкий стон…

* * *

Снова музыка дальних стран,

Снова скрипки, рожки, гобои.

Значит, скоро придет туман

С мятным привкусом паранойи.

А потом захлебнется тьма,

В небе заголосит прожектор,

И небрежно смахнет дома

Обезумевший архитектор.

То ли желчью горит окно,

То ли тусклым огнем сомнений.

Недосмотренное кино

Перепутанных сновидений.

Заблудившаяся строка,

Задохнувшаяся любовью…

Это просто твоя рука

Тихо бродит по изголовью.

1793. Стансы

Вот — девочка. Она кого-то ждет,

И в темноте ее мерцают плечи.

И кто же перепутал эти встречи,

Движенье обратил в круговорот?

А вот и мальчик — он почти герой.

Его рука ласкает спинку стула.

Но ты не видишь, ты уже уснула,

И чей-то сон любуется тобой.

То — призраки тюрьмы Консьержери

Осенние разыгрывают драмы,

Скользят неслышно господа и дамы

До тусклой и непрошеной зари.

Над водами испуганной реки

Ползет телега грозного Сансона,

Сверкает треугольная корона,

Краснеют не от крови парики.

Россия

Заметки на полях снов

Евгению Витковскому

1775, январь

Дряхлеющий Вольтер,

Едва глядящий на

Галерку и партер,

Неверная жена,

Кресты, колокола,

Согласие и спор,

Горящая смола,

Отточенный топор,

В глазах рябит от риз,

От изумленья, от Бессонницы…

Маркиз, Россия, эшафот…

1801, март

Шлагбаумы, столбы,

Обледенелый тракт,

Вельможи и рабы

Качаются не в такт,

Притихшие дома,

Фельдъегерь у крыльца,

Вот-вот сведут с ума,

И не узнать лица,

Знакомые черты

Растаяли… Позор…

Оскаленные рты…

«Пощады, монсеньор!..»

1825, декабрь

У Лувра — фонари,

Смешение времен,

Безумства на пари,

Нева, Наполеон,

Минута, день и год,

Движение, покой,

Падение, полет,

То зрячий, то слепой,

У гильотины — снег,

У равелина, на

Дворцовой — вечный бег

По замкнутой, стена…

В стене горит окно

До розовой зари.

Зеленое сукно.

Рулетка. Дю-Барри.

1918, апрель

Предательство — цена

тринадцатого, но

виновность и вина,

представьте, не одно

и то же, и тюрьма,

в Берлине ли, Москве

постыла… Кутерьма

уляжется… В песке

движение… Луна,

минуты сплетены,

виновность и вина,

мальчишка у стены…

* * *

Я к Вам приду, Вы мне расскажете

О том, что было без меня.

Искусно две-три фразы свяжете,

Мое спокойствие храня.

И, разумеется, не спросите,

Где пропадал я столько лет.

Покров молчания набросите

На мой нечаянный секрет.

О, это робкое гадание,

Что было — или быть могло,

Чтоб донесенное предание

На душу камнем не легло.

Рукопожатием обяжете,

Улыбкой легкою маня…

Я к Вам приду, Вы мне расскажете

О том, что было без меня.

Мелодия

Александру Вишневому

А вечер будет искренне

Нашептывать порой,

Что лишь в негромкой истине

Скрывается покой.

Покой — пролог бесплодия,

Причина для тоски…

Но вновь звучит мелодия,

И вновь горят виски…

Еще придется спешиться,

Чтоб не пролить вино.

Что ж остается? Тешиться,

Что нет ее давно…

* * *

Рассказывают, что один из царей однажды пожелал узнать численность своего народа.

Геродот. История

…Тогда отправил царь во все концы

Гонцов, чтобы и старцы, и юнцы,

Чтоб каждый из народа в тот же час,

Едва заслышав царский сей наказ,

Отдал им наконечник от стрелы —

Трехгранный, что острей стальной иглы.

И было так, как было. И металл

Наш славный царь, в конце концов, собрал

Со всей страны, с кибиток и шатров,

С кочевий легких, с дворовых дымов.

Трехгранник каждый — бронзы острие

Имел, конечно, прозвище свое.

Из наконечников сложился пред дворцом

Огромный холм. Он говорил о том,

Что многочислен был народ царя —

И был послушен. И когда заря

Деревья осветила, и дома,

И купола дворцов, и закрома,

Царь повелел представить мастеров —

Чеканщиков, а также гончаров,

Рабов искусных в ремесле литья.

И так сказал им: «Слушайте, что я

Велю создать. Послушен и велик

Народа моего прекрасный лик.

Теперь он должен, под рукой моей,

Прославиться в водовороте дней!»

Он мастерам сработать приказал,

Стрел бронзовых используя металл,

Чтоб всем богам служение вершить,

Чтоб жертвы им, бессмертным, приносить —

Создать огромный бронзовый сосуд.

В таких, поменьше, женщины несут

И молоко, и масло, и вино.

Такое повеление дано.

…Прошли тысячелетия, и вот,

Давным-давно никто здесь не живет.

В степи безлюдной найден был курган.

Ученые пришли из дальних стран,

Лопаты врезались в нетронутую тьму

Эпохи древней, памятной уму

Немногих знатоков. И что же там

Увидели потомки? Древний храм?

А может быть, разрушенный дворец?

Разбитый трон, разломанный ларец,

Скелет в истлевшем шерстяном плаще,

Корона медная, а ниже, на хряще,

Под челюстью — ошейник золотой.

Спи, безымянный царь, и бог с тобой…

А рядом покореженный сосуд —

Рабов таких же безымянных труд.

1983, 2022

Колдунья

Ты плывешь по звездной ночи.

По твоим широким бедрам,

По твоей груди прекрасной

Проплывают тени звезд.

А соски твои похожи

На цветы, что расцветают

Только полночью безлунной,

Темной ночью, в полный рост.

Но блестят зачем-то щеки,

Словно дождь коснулся кожи,

Словно ливень водит пальцем

По волшебному лицу.

Что с тобой? О чем ты плачешь,

Вероломная колдунья,

Для кого ты ставишь кубок,

Собираешь в нем пыльцу?

Он тяжелым сном забылся,

Он во сне неровно дышит,

Он вздыхает смутно, тяжко,

Издает негромкий стон.

Он проснется ранним утром,

Только вряд ли он узнает,

Кто послал ему надежду

В серебристый сладкий сон…

* * *

Куда и от кого они бегут?

Куда спешат и что их остановит?

И кто за горизонтом им готовит

Танталов пир или сизифов труд?

Мельканье теней мутных на стене

Затягивает омутом бездонным.

Хоть дышит мир еще дыханьем ровным —

Недолог путь к бессмысленной войне.

И смотрит вслед бегущему калека.

Что остается? Черная зола.

Горит звезда. Она бледнее зла,

Рожденного еще в начале века.

Моби Дик

…Но капитан Ахав не знал,

Что души утонувших китобоев,

Что души моряков, погибших в море,

Приобретают новые тела —

Тела могучих молодых китов.

….Но капитан Ахав не знал,

Что гонят кровь горячую по жилам

Насосы безотказные — они

Рождают эти новые желанья —

Прекрасные и мощные сердца.

…Но капитан Ахав не знал,

Что можно, в исступлении, настичь

Врага смертельного, и поразить его,

И даже победить — но что же делать,

Когда перед тобой не белый кит.

…Но капитан Ахав не знал…

…Но капитан Ахав не знал…

…Но он не знал…

…Но он не понимал…

* * *

Виталию Бабенко

На грани, по краю, у кромки небес

шагаю без карты, без компаса, без

искусства угадывать правильный путь:

то ль прямо держать, то ль скорее свернуть

Ни здесь и ни там, ни вблизи, ни вдали

летучие тени, горят корабли,

сгорают дукаты и талеры, и

дома, и солдаты, и монастыри,

ступай, поводырь, и веди в темноте!

…И тени, и тени, и тени, и те…

Рояль

(на концерте)

Рояль суров, академичен,

Надменен. Бедный дирижер

Почти бесплотен, анемичен

И безутешен. Разговор

Пустой. Ни вдохновенья,

Ни партитуры — жалкий строй.

И дирижер от огорченья

Прозрачной машет головой.

И как же быть? Ему подвластны

Нагие скрипки, царь-гобой.

А флейты юные — прекрасны,

Но недоволен он собой,

Поскольку вот — рояль не внемлет,

Стоит себе и тихо дремлет,

Презренья полон ко всему,

Что не относится к нему.

И дирижер грызет бумагу,

Втыкает в плотный воздух шпагу.

И возмущаются тотчас

Седой пузатый контрабас,

И знойная спираль валторны,

И удалые флигель-горны,

И арфы, будто динозавры,

И даже звонкие литавры.

Но что рояль? Что этот черный,

Огромный зверь, презренья полный

Он спит. Ему на все плевать.

Он, правда, просто хочет спать!

Воспоминание

Тянутся откосы,

и во всей красе

зреют абрикосы

в лесополосе,

дома стынет койка,

ходики без гирь,

у дороги стройка

и большой пустырь,

ходит сторож пьяный,

что-то говорит,

вечер несказанный,

и звезда горит.

* * *

Скопище черных «Волг»

топчется у крыльца,

кто-то, живущий в долг,

клянчит у мертвеца,

сыплет в глаза песок,

отодвигает стол,

после — протрет висок

и передернет ствол.

* * *

Спящие воины —

легкий улов,

сном успокоены

точки зрачков,

в жесткой деснице

не меч, а печать,

скоро деннице

над полем вставать.

* * *

…Бассейн заполнен скорбью и печалью.

Лишь плачущим в нем дышится легко.

Его борта обиты черной сталью.

И в нем кипит парное молоко.

И призраки плывут в том белом паре,

И сны — за ними, наперегонки.

Звучат вослед, в предутреннем угаре, —

Будильников свихнувшихся звонки…

* * *

…Нынешним летом, в той же квартире,

Кажется, в среду… Хватились его

дня через три или даже четыре,

через неделю, скорее всего,

долго искать не собирались,

сломанный ключ остался в замке,

вышибли дверь, не докричались,

красное небо билось в руке…

За книгой

Легко рассыпаются звуки.

Их ловят силки тишины.

И снова усталые руки

Желанья писать лишены.

И я повинуюсь и даже

Не слышу тяжелых шагов

Измазанных кровью и сажей

Придуманных кем-то богов.

Дурак

Разинув рот, торчит дурак

В портале тишины.

На нем красивый синий фрак

И модные штаны.

Стоит, уставившись в зенит,

Душа за пеленой.

А тишина уже звенит

Натянутой струной.

Нелепый вид, нелепый нрав

Куда-то заведет,

Не рассмешив, не разыграв

Стоит, чего-то ждет.

Глядит на желтую луну

И видит чей-то трон.

А тишина подобна сну,

Но все-таки — не сон.

Откуда взялся, как возник

В ограде из сердец

Мой непонятливый двойник,

Зеркальный мой близнец?

Я подойду — он не поймет

И не поймает взгляд.

А тишина его возьмет

И не вернет назад.

Подражание старинному романсу

Не то чтобы тоска — скорее непогода,

холодные дожди, рутинные дела,

свихнувшийся январь — дурное время года,

а в небе — облаков кривые зеркала.

И года не прошло, как с Вами мы расстались.

И снова я гляжу в знакомое окно…

Ах, если бы опять мы с Вами повстречались!

Ах, если бы… Но нет, уже не суждено.

Туманные слова мне шепчет ветер темный:

«Вы помните ли ту хранительницу снов,

Разжегшую костер, болезненный и томный,

Истасканных надежд, состарившихся слов?

И года не прошло, как ты расстался с нею.

То старое окно давно пора забыть!

Ах, если бы ты был тогда чуть-чуть смелее —

То помнил бы сейчас, что значит слово “жить”…»

Та выцветшая ночь, похмельная кокетка,

Плясавшая тогда у желтого костра,

Внезапной тишины качнувшаяся ветка,

Просыпавшая горсть седого серебра…

И года не прошло, как с Вами мы расстались.

И снова я гляжу в знакомое окно…

Ах, если бы опять мы с Вами повстречались!

Ах, если бы… Но нет, уже не суждено.

Царапающий звук, рождающий тревогу,

Листающий часы, стирающий года,

Указывает путь, пунктирную дорогу

От точки «навсегда» до точки «никогда».

И года не прошло, как я расстался с нею.

То старое окно давно пора забыть!

Ах, если бы я был тогда чуть-чуть смелее —

То помнил бы сейчас, что значит слово «жить»…

Леммы

Песня ни о чем,

написанная 25 октября 1973 года в Качинском гарнизоне

по просьбе друга, такого же матроса Виктора Доли

Улететь бы самолетом,

Или лодочкой уплыть,

Или вглубь водоворота,

Чтоб утопленником быть,

Убежать бы в чисто поле

И не видеть ни души…

Но сказал мне Витя Доля:

«Про меня ты напиши!»

Я не против, право слово,

Но тоска меня берет.

Я попробую — и снова

На часах двенадцать бьет!

Может, лучше было б, что ли,

Волком выть в какой глуши?

Но сказал мне Витя Доля:

«Про меня ты напиши!»

Не выходит, друг любезный,

Ручка валится из рук.

Ах, невидимый, железный

Окружает душу круг!

Как сорваться, чтоб на волю

Убежать в ночной тиши?

Но сказал мне Витя Доля:

«Про меня ты напиши!..»

На дежурстве ночь проходит,

Скоро заорут: «Подъем!»

Только лето хороводит В тихом омуте своем.

То на хвост насыплет соли,

То прикажет: «Брось! Греши!»

Что мне делать, Витя Доля?

«Про меня ты напиши…»

1973

Вийон. Блатные напевы

Триптих

Памяти Сергея Карелина

Вместо эпиграфа

Закат умылся кровью,

Бледнеет тишина,

И к ночи изголовью

Склоняется луна.

Потусторонний вечер

Акцентов не сместит,

И меж домами ветер

Свистит.

А он не понимает,

Что как — и что почем,

От жажды умирает

Над кружкой (над ручьем?).

Чужая девка — Муза,

Он ей совсем не рад,

Ему стихи — обуза

И яд.

Качается грабитель,

Смеются кореша.

В последнюю обитель

Спешит его душа.

Бродяги с перепою,

Ворье — со всех сторон.

Витает над толпою

Вийон…

1. Побег

А с неба утром густо сыпал снег,

На землю черную — как будто соль на раны.

Два кореша моих ушли в побег —

Серега Резаный и с ним Аркашка Рваный…

Верхушки сосен стыли в облаках…

Краснуха выла по дороге в Кяхту.

И слезы таяли в распахнутых глазах,

Когда их вынесли и бросили на вахту.

Ах, воля вольная,

Дорога дольная,

Ах, небо черное да белый снег.

А за спиною лай,

Чужой суровый край

Да злые оклики, короткий бег.

Их сразу взяли — прямо за ручьем.

У вертухая ствол качнулся еле.

А кум ругнулся: «Что за дурачье?!

Сидеть им оставалось две недели!..»

Легавый — что? Ему-то невдомек,

Что за свободу нынче платят очень круто.

А пайка сытая не в горло и не впрок —

Решает все последняя минута.

Ах, воля вольная,

Дорога дольная,

Ах, небо черное да белый снег.

А за спиною лай,

Чужой суровый край

Да злые оклики, короткий бег.

Мы поминали молча, чифирём —

Таким же черным и таким же горьким,

Как наша жизнь. Плясало снегирем

Кровавое пятно на снежной корке.

Стучало сердце бóльно, чумовó.

И лишь слова умершие свербили,

И становилось ясно: ничего

Последние минуты не решили.

Ах, воля вольная,

Дорога дольная,

Ах, небо черное да белый снег.

А за спиною лай,

Чужой суровый край

Да злые оклики, короткий бег.

2. Сон

Сведение каких-то счетов — так

Концы с концами сводятся. Бедняк,

Поскольку за душою — ни гроша.

Верней, в кармане — ни при чем душа.

По улице, по мостовой — толпа.

И падаешь, и падаешь, и па…

3. Осенний романс

Уже судьбою не терзаясь,

Не объясняя почему —

Друзья уходят не прощаясь,

Но открывая дверь во тьму.

Мы были все на этой карте,

Но оказались ни при чем,

Лишь девушка в осенней Ялте

Вдруг зябко повела плечом.

Слова легли цветным узором,

Усыпан листьями настил.

Он был поэтом или вором —

Но главным стало слово «был».

Его продали с потрохами,

Перепродали ни за грош.

Он изводил себя стихами,

Поставил точку, выбрав нож.

А впрочем, дело не в продаже,

Не в дерзких строфах и делах,

Не в этой девушке и даже

Не в непонятливых друзьях —

Я вспоминаю временами —

Ненастным и погожим днем —

Об одиночестве с друзьями,

Об одиночестве — вдвоем…

* * *

Наилегчайший вес,

Не дьявол — дилетант,

Какой-то мелкий бес,

Заезжий музыкант

Проездом просвистел

На дудочке куплет —

И город опустел

На десять тысяч лет…

Повсюду — тишина,

И плещется в закат

Прозрачная волна

За мутною внакат,

А я спешу туда,

Где гаснут фонари,

Пока не навсегда —

до завтра, до зари.

Старые фотографии

В этом надоевшем доме

Только сны шуршат, как гравий.

Нет гостей почетней, кроме

Лиц, что прячутся в альбоме

Для семейных фотографий.

В том пустом бескрайнем море,

В тишине пустейших бдений,

В полуночном тяжком вздоре

Лишь они утешат в горе,

Если сон — без сновидений.

Серая заря прольется,

Тихо скрипнет половица.

И дыхание прервется.

Занавеска встрепенется,

Будто раненая птица.

* * *

Вот картина Эс Далѝ:

Мягкость странного портрета —

Словно лужица рассвета

На лице Земли.

Стрéлки плавятся вдали,

Час остался без ответа —

Только лужица рассвета

На лице Земли.

Видно, карты так легли.

Чище неба, жарче лета

Эта лужица рассвета

На лице Земли.

Чье-то сердце на мели,

А душа тобой согрета:

Ты — как лужица рассвета

На лице Земли…

* * *

Всё тени, тени… Маскарад,

Смещение богов.

Многозначительный парад

Бесплоднейших умов.

Вы чертите свои слова,

Сплетая с явью сон.

От них кружится голова

И спорить не резон.

Верти, Фортуна, колесо,

Криви усмешкой рот!

Луи Пятнадцатый, Руссо,

Дидро, Вольтер — и вот:

Вы снова смотрите в глаза,

Ваш взгляд неустраним.

Да-да, следите строже за

Созданием своим.

Журчанье древних серенад,

Круженье темных вод.

Смеются чьи-то лица над,

Стучат копыта под.

Но все они — иных времен.

Во сне ли, наяву

Я этих чертовых имен

Никак не назову.

Песня о сновидениях

Борису Гребенщикову

Король сновидений выходит на сцену

В железных ботфортах и глиняной шапке.

Взбивает стихов серебристую пену

И белого кролика держит в охапке.

Он дарит зачем-то зеленую зиму,

Багровую осень, лиловое лето,

Стеклянные звезды и солнце, но это

Подобно пока театральному гриму.

А город — а город по-прежнему спит.

Зачем ему утро? Он негой укрыт.

А в утре — преддверье туманной беды

И темные поиски мертвой воды…

Какой-то бродяга в обличье паскудном

Стучится зачем-то в закрытые двери.

В смешном одеянии, ветхом и скудном.

За ним — непонятные птицы и звери.

На улице — ливень, грохочет карета,

Кончается вечер, пустеет столица.

В холодной прихожей — то ль тень, то ль девица.

И вновь сновиденьем дымит сигарета.

А город — а город по-прежнему спит.

Зачем ему утро? Он негой укрыт.

А в утре — преддверье туманной беды

И темные поиски мертвой воды…

Старые марши

Памяти композиторов, капельмейстеров Русской императорской армии Якова Богорада и Макса Кюсса

Какое, однако, тяжелое лето,

Какие, однако, тяжелые сны…

И ждешь, задыхаясь, рассвета, рассвета,

И знаешь, что не доживешь до весны.

…Натужно ревут и грохочут машины,

Шагают бойцы, сапогами пылят…

И снова мелодии маршей старинных,

Рожденные медью, над ними парят:

«— Ах, дорога, дорога-беглянка…

По щеке покатилась слеза…

С кем прощалась сегодня славянка?

Чьим платком утирала глаза?

Ты его не увидишь, не встретишь —

За тебя все решила война.

У порога его не приветишь,

Не разбудишь от смертного сна…»

Над балкой, над яром беззвездные ночи.

Лишь небо, да камни, да списки имен.

Проснуться, подняться нет мочи, нет мочи.

И тучи похожи на тяжесть знамен.

…Натужно грохочут все те же машины,

Все так же бойцы сапогами пылят,

Всё те же мелодии маршей старинных,

Рожденные медью, над ними парят:

«— А что же нас за горизонтом ждет?

А черный дым под облака растет…

А далеко-далёко милый дом,

А мы дойдем, с тобой дойдем…

Растаял дым — и с ним растаял дом.

Война идет — и никого кругом.

Лишь мы летим — как облака легки…

Могилы наши глубоки…»

Забыты сегодня и марши, и вальсы.

Лишь эха останется дымный витраж…

Я б взялся за ноты — но пальцы, но пальцы

Слабеют и вряд ли сожмут карандаш.

…Давно замолчали чужие машины,

Солдаты дорогой уже не пылят.

Лишь отзвуки маршей и вальсов старинных,

Лишь души усопших над нами парят.

Бывший капельмейстер 51-го Литовского пехотного полка Яков Богорад, соавтор (вместе с капельмейстером В. Агапкиным) марша «Прощание славянки» и автор марша «Тоска по родине», был расстрелян на 9-м километре Феодосийского шоссе в декабре 1941 года вместе с другими симферопольскими евреями. Бывший капельмейстер 11-го Восточно-Сибирского полка Макс Кюсс, автор вальса «Амурские волны», был расстрелян в числе одесских евреев в гетто села Дольник под Одессой, в январе 1942 года.

Баллада о суде Торы

Некогда жил в Бердичеве мудрец и праведник р. Леви-Ицхак. О нем рассказывали (и рассказывают по сей день), что за всю свою долгую жизнь он ни разу ни об одном человеке не сказал плохо. Даже о, казалось бы, совсем уж никчемных бездельниках и шалопаях. Даже в них находил он хоть одну черточку, которой можно было порадоваться — и немедленно начинал хвалить ее, эту черточку. И человек становился на путь исправления.

За это его называли Дербаремдикер («Милосердный на идише). Рассказывают, что ради простых смертных он не боялся спорить и с самим Всевышним. Например, однажды Дербаремдикер узнал, что русский царь подписал очередной указ против евреев. И тогда р. Леви-Ицхак прямо ночью собрал Суд Торы, Дин-Тойрэ — три уважаемых раввина должны были рассмотреть его иск, поданный по всем судебным правилам…

…А в полночь судьи — реб Арье,

Реб Хаим, реб Авром —

Взяв книги в коже, в серебре,

Расселись за столом.

Пергамент, бархата багрец…

«Ну, что же, дай нам нить

И говори: кого, мудрец,

Ты хочешь обвинить?»

«Он там, за стаей облаков, —

Ответил им мудрец. —

Он там, где выше всех миров

Стоит златой дворец,

Он там, где посреди дворца

Стоит Небесный Трон!..

И обвиняю я Творца.

Ответчик нынче — Он!»

И книги молча пролистав,

И скорбь собрав в щепоть,

Сказали судьи: «Рабби прав.

Ты виноват, Господь!

Ведь мы, когда Ты нас призвал,

Стремились за Тобой!

Не Ты ль народу обещал

Свободу и покой?

Ты, за оградой облаков,

Как говорит мудрец,

Творец, Ты выше всех миров,

Прекрасен Твой дворец,

Но почему, Владыка Сил,

Ты вдруг оставил нас?

Виновен Ты, что допустил

Неправедный указ…»

И ждали молча, до утра

И не смыкали глаз…

И вдруг узнали, что вчера

Был отменен указ.

Сиял рассвет голубизной,

Дарил рассвет зарю.

И был послушен царь земной

Небесному Царю.

«Он там, за стаей облаков,

Властитель и Творец.

Он там, где выше всех миров

Его златой дворец,

Струится чистая вода,

Стоит небесный Трон…

И всё же приговор суда

Смиренно принял Он!»

Они веселою гурьбой

Отправились домой

И говорили меж собой:

«Евреи, Боже мой!

Не будет кнут еврейских спин

Касаться — в этот раз!..»

…Забыв о том, что лишь один

Был отменен указ.

Маленький вор

Вальс Варшавского гетто

По мотивам стихотворения польской поэтессы Хенрики Лазоверт «Mały szmugler» («Маленький контрабандист»)

Евреям Варшавского гетто нацисты установили ежедневную норму питания — 184 калории. Шанс не умереть голодной смертью большинству людей дали дети, не обязанные до 12 лет носить «маген давид» на одежде и способные проскальзывать в небольшие лазы и канализационные коммуникации, по несколько раз в день совершавшие вылазки за пропитанием на «арийскую сторону».

Сквозь стену, то верхом, то низом,

Минуя солдат и забор,

По крышам, по трубам, карнизам

Крадется молоденький вор.

И прячется время в песчинках,

Когда, и в мороз, и в жару,

Оборвыш, в разбитых ботинках,

Заводит со смертью игру.

На улице в гетто играет шарманка.

Душа то в аду, то в раю.

И кружатся тени с утра, спозаранку,

И кто-то застыл на краю.

На улице в гетто танцуют со Смертью

Лишь тени — под старый мотив.

И сны, словно листья, несет круговертью,

Былое на миг возвратив…

Стеною расколотый город

Прочтен до последней строки,

Рифмуются город и голод

Движением тонкой руки:

Красть хлеб — это даже не кража, —

Слова — будто тень на плетень…

В кармане, замазанном сажей,

Он прячет украденный день.

На улице в гетто играет шарманка.

Душа то в аду, то в раю.

И кружатся тени с утра, спозаранку,

И кто-то застыл на краю.

На улице в гетто танцуют со Смертью

Лишь тени — под старый мотив.

И сны, словно листья, несет круговертью,

Былое на миг возвратив…

Шпик свистнет, собака залает —

Он знает: ему повезет:

Ведь если воришку поймают —

Кто матери хлеб принесет?

Скользит он и ловко, и смело,

Но лишь пустота впереди —

И прежде, чем выйти на дело,

Он матери бросит: «Не жди…»

На улице в гетто играет шарманка.

Душа то в аду, то в раю.

И кружатся тени с утра, спозаранку,

И кто-то застыл на краю.

На улице в гетто танцуют со Смертью

Лишь тени — под старый мотив.

И сны, словно листья, несет круговертью,

Былое на миг возвратив…

Хенрика Лазоверт — польская поэтесса, заключенная Варшавского гетто (где и было написано стихотворение). Погибла в Треблинке вместе с матерью, Блюмой Лазоверт, в 1943 году.

Балалайка

Памяти Сабины Шпильрейн, психиатра, ученицы Юнга и Фрейда. Она была основателем советской школы психоанализа, а когда фрейдизм был запрещен, работала врачом в Ростове-на-Дону.

Зимой 1942 года, вместе с дочерью и другими ростовскими евреями, была расстреляна в Змиёвской балке.

Старая песня больше не дышит,

Только осталась кровь на песке.

Кто-то расскажет, кто-то напишет —

Может, в Берлине, может — в Москве.

Где-то над скользкою, желтою глиной

Всё еще слышен тихий мотив,

Сердце больное песней старинной

Нынешней ночью разбередив.

Скрипка умолкла и балалайка.

Хмурится небо нынче с утра.

Вон пролетела ангелов стайка…

Видно, и нам собираться пора.

То ли разлуки, то ли невстречи,

За горизонтом призрачный свет.

Где-то остались нежные речи

И неуслышанный чей-то ответ.

В памяти что-то змейкою вьется,

Пляшет, искрится, будто вино…

Письма и песни… Что остается?

Что остается? Не все ли равно…

Мечется в небе белая чайка,

До горизонта — ни деревца…

Скрипка устала — ты, балалайка,

Развесели же наши сердца.

Тени забытых, тени гонимых…

Венский профессор, цюрихский врач…

Сколько их было милых, любимых…

Где-то за смехом прячется плач.

Ах, на краю этой балки — и жизни —

Воспоминаний тающий дым!

Музыка словно каплями брызнет,

Чтобы навеки достаться другим.

Низкого неба серая байка

Душу укроет, скроет раздрай…

Что ж замолчала ты, балалайка?..

Спой, балалайка, спой и сыграй…

Друг четырех королей

Готическая повесть в пяти балладах, трех романсах, с эпиграфом,

прологом, эпилогом и постскриптумом

Эпиграф: гомункулус

Змеясь улыбкой мятой

Через стеклянный зной,

Монах иль черт рогатый

Склонился надо мной?

А я лежал, творенье

Его искусных рук,

Нанизывая звенья

Ужаснейшей из мук.

Чужие раны,

Чужая боль,

Чужие страны,

Чужая роль…

Он положил мне участь

Зачем-то быть — и я

Страдал от пытки жгучей

Чужого бытия.

И день качался зыбко

У моего лица

Стеклянною улыбкой

Безумного творца…

Чужие раны,

Чужая боль,

Чужие страны,

Чужая роль…

Пролог

15 мая 1610 года в Париже фанатик по имени Равальяк убил короля Франции Генриха IV Наваррского. Среди оплакивавших эту смерть был некто Мануэль де Пименталь, португальский эмигрант, друг и постоянный карточный партнер короля. Генрих однажды пошутил: «Я — король Франции, но, если картежникам понадобится свой король, им, безусловно, станете вы, Пименталь. Отдаю вам свой голос!» Настоящее имя этого несостоявшегося «короля картежников» было не Мануэль, а Исаак. Исаак бен-Жакар. Еврей, уроженец Лиссабона, он оставил родину, бывшую тогда частью Испанского королевства, не по своей воле.

После смерти Генриха ничто не удерживало Мануэля-Исаака в столице Франции. Он счел за благо покинуть Париж и отправиться в Амстердам налегке — с одной лишь колодой карт в кармане…

Карты. Тузы, короли…

Первоначально карточные короли изображали реально живших исторических деятелей: пиковый — царя Давида, трефовый — Александра Македонского, бубновый — Юлия Цезаря и червовый — Карла Великого (Шарлеманя).

Баллада о четырех королях

Хозяйка, ставь на стол четыре кварты.

На счастье прикоснусь к твоей руке.

Картежник Пименталь раскинет карты

В трактире, от Парижа вдалеке…

За окнами паршивая погода,

И стынет несогретая земля,

А у врагов — крапленая колода,

Но есть друзья — четыре короля!

Пиковый король — псалмопевец Давид,

Трефовый — суров Македонец на вид,

Бубновый — у Цезаря мощная длань,

Червовый король — Шарлемань.

Совсем недавно тучи стали ниже,

Совсем недавно всё пошло не так,

И Генриха Наваррского в Париже

Зарезал сумасшедший Равальяк.

Жизнь Пименталя развернулась круто,

И ни синицы нет, ни журавля.

Помогут ли в последнюю минуту

Ему друзья — четыре короля?

Пиковую арфу настроит Давид,

Трефовым копьем Александр пригрозит,

Бубновый штандарт держит Цезаря длань,

Червовый огонь — Шарлемань.

Пускай отныне недруги судачат,

Пускай враги твердят наперебой,

Что отвернулась от него удача,

Что был обманут Пименталь судьбой.

Прощай, Париж! Твои бордели, храмы

Оставит он, чтоб всё начать с нуля.

У Пименталя есть тузы и дамы,

Но главное — четыре короля!

Пиковую чашу поднимет Давид,

Трефовый лекиф Македонцу налит,

Бубновый ритон держит Цезаря длань,

Червовый бокал — Шарлемань.

В Амстердаме Мануэль де Пименталь, подобно другим эмигрантам-беженцам, вел вполне беспечную жизнь и даже преуспевал. Между тем на его родине творились страшные дела.

Кукольная комедия

Воскресным утром был сожжен

Какой-то иудей.

Под пыткою сознался он

В греховности своей.

На казнь глядели сотни глаз

Сеньоров и сеньор.

И слышал он в свой смертный час

Толпы нестройный ор.

То ль крик, то ль карканье ворон —

И корчился злодей.

Вокруг лишь кукол видел он,

Похожих на людей.

А тем же вечером, когда

И в ложи, и в партер

Пришли все те же господа,

Любители премьер —

Веселый смех не умолкал

И был не показным,

И зал охотно подпевал

Куплетам озорным.

На сцене — куклы… А глядишь —

И в зале, ей-же-ей,

Полно всё тех же кукол, лишь

Похожих на людей.

Кричали в зале: «Автор! Бис!

Сюда! Качать его!..»

Но автора не дождались,

Не ведая того,

Что он отныне — не у дел,

Что попрощались с ним,

Что утром это он глядел

На них сквозь едкий дым.

Сквозь мутный дым, сквозь смертный мрак,

В час гибели своей

Он видел только кукол, так

Похожих на людей…

Так был казнен Антониу Жозе да Сильва, по прозвищу Жудеу («Еврей»), — португальский драматург, крещеный еврей, автор многочисленных комических опер для театра марионеток. В день его казни в лиссабонском театре марионеток Байрро-Альто шла последняя комедия «португальского Плавта» да Сильва, и ей рукоплескали те же зрители, которые утром с жадным интересом наблюдали за казнью.

Куклы, куклы…

Одни куклы плясали на театральных подмостках, другие над ними смеялись.

Но были и третьи, выходившие на иные подмостки.

Аутодафе соломенных кукол

Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,

Но грохочут барабаны тем же утром в Лиссабоне.

Там, на сцене, на помосте — дань трагедии и драме,

Там грехи напоминают о суде и о законе.

Там торжественно шагают и монахи, и солдаты,

И ползут за ними следом осужденные злодеи.

Не спасут злодеев деньги — мараведи и дукаты,

Не избегнут воздаянья колдуны и чародеи.

Над столбами, над помостом, словно парус — черный купол.

Барабаны умолкают — лишь молитвы да рыданья.

Следом за еретиками на шестах проносят кукол

Из холста, соломы, красок — тем злодеям в назиданье,

Что побегом или смертью избежать суда хотели.

Имена и преступленья намалеваны на платье.

Их поймать святые судьи не смогли — иль не успели,

Вместо них костер подарит куклам смертное объятье.

А над площадью притихшей,

Над толпой, глядящей жадно,

В золотых лучах рассвета

Загорается костер.

Высоко подняв распятье,

Инквизитор в черной робе

Мерным голосом читает

Тяжкий смертный приговор:

«… Даниэль Леон, священник —

Иудействующий грешник,

В тайной ереси погрязший,

Был женою уличен.

После пытки и допроса,

Увещанья и прощенья

Милосердно отдается

Палачу сегодня он…

…Доктор Моисей Вергара —

Иудействующий грешник,

Из своей страны бежавший,

То ль в Неаполь, то ль в Милан.

Предстает в изображенье

Жалкой куклой из соломы,

Милосердно отдается

Палачу под барабан…

…Исраэль, торговец чаем,

Иудействующий грешник,

Не бежавший, но умерший,

Из могилы извлечен.

Предстает в изображенье

Жалкой куклой из соломы,

Милосердно отдается

Палачу — таков закон…»

…В беззаботном Амстердаме, на другом краю Европы

Мануэлю Пименталю улыбается фортуна.

Он купец, судовладелец, перед ним — прямые тропы.

У причала ждет приказа белопарусная шхуна.

Исаака бен-Жакара в Мануэле разодетом

Узнает купец Альфонсу за столом, в пикет играя.

«Исаак, ведь в Лиссабоне вас казнили прошлым летом!»

«Дон Альфонсо, я там не был. Козырь ваш, игра вторая!»

«…Бен-Жакар, судовладелец,

Иудействующий грешник,

От суда бежавший грешник,

То ль в Париж, то ль в Амстердам.

Предстает в изображенье

Жалкой куклой из соломы,

Милосердно отдается

Палачу — сей ветхий хлам…»

Возвращается под утро, как всегда, в игре — удача,

В кошельке звенят монеты, ум его — острее бритвы.

Он ложится спать веселым, но во сне едва не плачет:

Исааку снятся куклы, и подмостки, и молитвы.

На подмостках куклы стонут, их вот-вот поглотит пламя,

На него ж глядит сурово инквизитор на балконе…

…Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,

И кому какое дело — что случилось в Лиссабоне.

После встречи с приезжим португальским купцом Альфонсу ду Пиррешу, после странного известия о «казни в изображении», Исаака бен-Жакара не оставляли тяжелые предчувствия.

Ему казалось, что кто-то следит за ним, что какой-то невидимый соглядатай всё чаще и чаще ходит за ним по пятам…

Но странно — ведь что такое казнь в изображении? Как сказал этот самый дон Альфонсу:

«…Казнь была в изображенье

Просто кукла из соломы,

В колпаке и балахоне,

Любо-дорого смотреть!

Там сожгли двенадцать кукол,

Вместо тех, что убежали

Или попросту успели

Так удачно умереть…»

Что за беда — сожгли мешок соломы?! Отчего же так тяжело об этом думать, Исаак? Отчего же стонешь ты по ночам, кого ты видишь в тяжких, выморочных снах? Что за видения, что за призраки мучают тебя — с тех самых пор?

Чертова серенада

Ни веселья, ни печали,

Темнота ли, теснота?

То ли черти укачали,

То ли просто — суета?

То ли тени, то ли лица —

Ни запомнить, ни забыть!

То деревня, то столица —

Как такое может быть?!

Было, не было, не будет,

Пронесет — не занесет.

Черт согреет, черт остудит,

Погремушкой потрясет.

Осторожными шагами,

Искривив усмешкой рот,

Он последует за вами —

От ворот за поворот.

И слюнявит пастью клейкой

В небе звездочку жираф.

И скользнет по краю змейкой

То ли саван, то ли шарф.

Что там карты напророчат?

Склеп холодный, старый дом?

Черт резвится и хохочет,

Бродят призраки кругом.

И вот, наконец, его дурные предчувствия словно бы получили подтверждение. Появился однажды в Амстердаме странный незнакомец. Он пришел в трактир «Четыре друга», в котором каждый вечер Мануэль Пименталь, с картами в руках, испытывал удачу. Незнакомец с тусклым взглядом молча сел за его стол, и Мануэль проиграл ему всё, чем владел: шхуну, дом, шпагу, даже старый пистолет, с которым никогда не расставался. Остался у него лишь стертый медный пятак — талисман, приносивший удачу.

«Я приду за выигрышем ночью», — глухим голосом сказал незнакомец перед тем, как оставить трактир.

На просьбу Мануэля дать отыграться, он повторил: «Ночью, — и добавил: — Если тебе есть, что ставить».

Последняя ночь

Часы отбили полночь в уголке.

Двенадцатым ударом — тень угрозы.

Молчание стекает по руке

И обретает очертанья розы…

И холодно за праздничным столом.

Воздав сполна возвышенному слогу,

Прочтя молитву и пропев псалом,

Покинешь ты привычную берлогу.

А переход от света к темноте

Ты нынче ночью чувствуешь острее,

И приближаясь к роковой черте,

Ты сам себе покажешься мудрее.

Обострены и зрение, и слух.

И маски пожелтевшей не снимая,

Ты ждешь, пока не прокричит петух,

Но не померкнет змейка золотая…

Вот он — большой дом Исаака бен-Жакара Пименталя.

Уже проигранный, но еще не отданный.

Вот закладная на шхуну — уже проигранную, но еще не отданную.

Вот золото — уже проигранное, но еще не отданное.

Вот шпага с серебряным эфесом — память о покойном короле Генрихе.

Вот пистолет — с золотой насечкой.

А вот и сам Исаак, он же Мануэль, должник, ждущий кредитора.

Ночного гостя.

Странного незнакомца — почему-то смутно знакомого, смутно напоминающего кого-то…

Баллада о ночном госте

Мрачен и молчалив нынче дон Исаак.

Пальцами по столу — будто бы в барабан.

Рядом с колодой карт стертый лежит пятак,

А в Лиссабоне вновь время открытых ран.

Бьют вдалеке часы, доски уже скрипят.

Дон Исаак молчит, только глядит на дверь.

А на пороге — гость, он с головы до пят

В черный укутан плащ, скалится, будто зверь.

…Над столбами, над помостом, словно парус, черный купол.

Барабаны умолкают — лишь молитвы да рыданья.

Следом за еретиками на шестах проносят кукол

Из холста, соломы, красок — всем злодеям в назиданье…

В тусклых его глазах горечь и вязкий мрак.

Вот он колоду карт мягкой берет рукой:

«Встретились, наконец, беглый дон Исаак?

Скоро вернешься ты вместе со мной домой…»

Гостя лицо бледней старого полотна:

«Немощен человек, праха земного горсть…»

Хмуро глядит в окно призрачная луна,

Хмуро глядит в глаза странный, нелепый гость.

…Был я сделан из соломы в подземелье, в Лиссабоне,

Чтоб тебя во время казни заменить, во имя веры.

Но в костер я не был брошен — оживлен был и в погоню

Был отправлен за тобою вероломный кабальеро…

«Вот и финал, дружок, рыбка попалась в сеть.

Я из соломы — я брат твой и твой близнец.

Чтоб на большом костре, мучаясь, не сгореть —

Я за тобой пришел — сказке твой конец…

Завтра тебя свезут стражники в Лиссабон,

Радовать палача эдаким барышом.

Я же, хоть годным был только гонять ворон,

Буду отныне жить в доме твоем большом.

…Говорили в Лиссабоне чернокнижники-монахи,

Что возвышусь над тобою, превзойдя игры изломы!

Что меня от пораженья удержать помогут страхи:

Я ведь, если проиграю, стану вновь пучком соломы…

Дон Исаак сказал: «Ладно, в последний раз!

Ставлю пятак на кон — золота больше нет.

Стертый мой талисман — это Фортуны глаз…

А отыграть хочу старый свой пистолет.

В тусклых очах азарт вновь полыхнул сквозь мрак.

Ах, как влечет она — эта колода карт…

Сели за стол пустой кукла и Исаак.

Что же, кому-то — ад, ну, а кому-то — фарт.

…Вот десятка двойку кроет, туз летит к пиковой даме,

Вот валеты друг за другом так легко скользят с ладони.

…Горожане безмятежно спят сегодня в Амстердаме,

Кто-то шепчет заклинанья в подземелье, в Лиссабоне…

Старинный пистолет…

Главная его деталь — курок с зажатым кусочком кремня и колесико с насечкой. Стоило нажать на спусковой крючок, как из кремня высекалась искра и зажигала пороховой заряд. Автор этой конструкции — Леонардо да Винчи, и это единственное его изобретение, получившее всеобщее признание при жизни изобретателя и просуществовавшее по сей день: сейчас так устроены зажигалки.

Зажигалки…

Баллада о пользе пистолетов

И вот — игра с самим собой,

Безумие в глазах,

Игра не с куклою — с судьбой,

Игрою правит страх,

Но есть четыре короля,

Солома, пистолет…

Игра до точки, до нуля,

И вовсе не в пикет…

Пиковый король — псалмопевец Давид,

Трефовый — суров Македонец на вид,

Бубновый — у Цезаря мощная длань,

Червовый король — Шарлемань.

Да, есть четыре короля,

И сладко дремлет смерть,

И черти чертят вензеля…

Гореть — иль не гореть?

Легли четыре короля…

А за окном рассвет,

Судьба, тебе благоволя,

Вернет твой пистолет.

Пиковую арфу настроит Давид,

Трефовым копьем Александр пригрозит,

Бубновый штандарт держит Цезаря длань,

Червовый огонь — Шарлемань.

Слетела искра… Взгляд померк…

Горит холщовый лоб…

И пред тобой не человек —

Сухой соломы сноп!

Ты победил, и все путём,

Решился — вышел прок:

Сгорели кукла, старый дом,

Но уцелел игрок…

…А через день в своем трактире снова

Легко раскинет карты Исаак,

О страшном приключении — ни слова:

Что дом сгорел — безделица, пустяк.

У Пименталя снова ни дуката,

Сгорели закладные, векселя,

Но шляпа щегольская не помята

И в рукаве — четыре короля:

Пиковую чашу поднимет Давид,

Трефовый лекиф Македонцу налит,

Бубновый ритон держит Цезаря длань,

Червовый бокал — Шарлемань.

И что ему богатства и хоромы,

Коль он в последний миг успел понять,

Что смерть порой — лишь кукла из соломы,

А кукле человека не подмять!

Уйдут в туман Парижи, Амстердамы,

Растает в небе призрак корабля.

…Венок ему сплетут четыре дамы,

Поднимут гроб четыре короля.

Молитву прочтет псалмопевец Давид,

Печально главу Македонец склонит,

И Цезарь поднимет приветственно длань,

Погасит огонь Шарлемань.

Эпилог

В 1615 году Исаак бен-Жакар купил в городке Аудеркер, расположенном в 10 км к югу от Амстердама по реке Амстель, участок земли под кладбище. Оно стало первым еврейским кладбищем в Голландии и получило название «Бейт Хаим» — «Дом Жизни». Это название кладбище носит и сегодня. А первым человеком, чей прах упокоился именно здесь, стал искатель приключений, картежник и авантюрист дон Мануэль де Пименталь — он же Исаак бен-Жакар Пименталь. Может быть, он хотел обезопасить себя от преследований инквизиторов и после смерти.

Уйдут в туман Парижи, Амстердамы,

Растает в небе призрак корабля…

У каждого из нас — тузы и дамы

И в рукаве — четыре короля.

Но правда: что богатства? Что — хоромы?

Пора и нам, в конце концов, понять:

Ведь смерть всего лишь кукла из соломы,

И смерти человека не подмять…

…Я был на кладбище «Бейт Хаим», в Аудеркере, на берегу Амстеля. Мне не повезло. Я не нашел его могилу. И, может быть, поэтому мне все время кажется, что он не умер, а просто ушел.

И где-то там, далеко-далеко, он все так же чутко прислушивается к стуку собственного сердца — даже не догадываясь, что это стучит веретено Парки, прядущей нить его странной, причудливой жизни…

P.S. Старая песенка

Вращения минут,

Вершения судьбы,

Покачиваясь, ждут

Фонарные столбы.

Ажурный трепет крон,

Допитое вино,

И, сердцу в унисон,

Стучит веретено.

Давно погашен свет.

Шарманка за окном.

Просроченный билет.

Состарившийся дом.

Так что же ты молчишь,

Ведь, право, все равно

Забыто все, и лишь

Стучит веретено.

Из книги «Молчаливый гость»

* * *

Когда осенних листьев стая

Лежала у окна, вкушая

Рассветный сон, твоя рука

Текла издалека…

* * *

Скоро новоселье,

Бродит в лужах брага,

Желтое веселье,

Желтая бумага…

* * *

Любимая,

звезды

редеют на рассвете.

Всё меньше людей, которые

знали нас так же

когда-то,

как мы друг друга

сейчас.

На рассвете

звезды редеют,

любимая…

* * *

Случайные обрывки слов

Растаяли, закат

Окрасил тени облаков,

Забвение утрат

Приносит вечер, и опять

Безмолвная звезда

Восходит, чтобы исчислять

Минуты, дни, года.

Август, последний день

1

Глядел устало оловянный лик луны.

Он был серебряным, но время

преобразило вещество, и вот —

он оловянный. Тусклому металлу

в таком количестве, пожалуй, был бы рад

иной лудильщик. Он перепаял

бы массу прохудившейся посуды.

2

Любимая, ты помнишь это утро

и голоса за тающим стеклом?

Твоя улыбка сонная скользнула

и опустилась на мое плечо,

рассветный сон твоей щеки коснулся,

и ты вздохнула тихо и сказала:

«Сегодня Новый год. Не уходи».

3

Мне снилась комната, в которой ни окон,

ни двери не было. В углу стоял диван

с потрескавшейся кожаной обивкой,

стакан дешевого портвейна на столе,

и пепельница, полная окурков,

и мой ушедший друг сидел напротив

и на меня с улыбкою глядел.

4

Я вспомнил ночь безумной тишины,

меж странными и тающими днями,

меж временами, только чей-то стон

держал меня в реальности… Едва —

едва часы на полке отбивали

мгновенья этой ночи, и текла, текла

из пальцев медленная роза.

5

Сегодня август, лето, суета,

по радио передают погоду

на завтра — исключительно тепло,

плюс тридцать пять и даже тридцать восемь,

температура моря — тридцать два,

и полный штиль, ленивая суббота,

и почему-то гаснет сигарета.

* * *

Огонь, огонь, огонь,

Светло горящий вне

Дороги, посолонь —

Движение во сне,

Однообразный фон,

Единственный закон…

* * *

Щелчок замка, толчок,

сентябрь снаружи, над

деревьями дымок

полупрозрачный, сад

качается, пора,

как говорится, в путь —

сегодня ли, вчера

ли, завтра — повернуть

за старый дом, и здесь

уже горят огни.

Серебряная взвесь,

божественные дни.

* * *

И над нами трепетал

Черный ворон небольшой…

Александр Зарубин

Зайдем-ка, выпьем пива

Иль белого вина.

Луна, гляди, как слива,

Сладка и холодна.

А после, в меру пьяны,

Побродим при луне,

Не так видны изъяны

В вечерней тишине.

Пойдем с тобой нескоро,

Забудемся луной.

Ведь маленький твой ворон

Кружит и надо мной.

* * *

Ты не остаешься и не

Уходишь, любимая, лишь

Стекают и тают в огне

Черты и причуды, молчишь,

Ни слова единого, ни

Движения, а за окном

Ночные тропинки, они

Опутали, спутали дом.

* * *

Пойдем на вокзал — там часы и асфальт,

Гудок паровоза — надтреснутый альт,

Ведь мы друг о друге не знаем, когда

Уехать, вернуться, уйти — и куда.

* * *

Но памятники смертны, словно те,

Кому они поставлены, и лишь

Тяжелые —

Бессмертны —

Пьедесталы.

Каспар

Белая женщина в белом саду.

Ноги ступают по белому льду.

В призрачном зале качается бал.

Как я измучился, как я устал…

Старая хижина где-то в горах.

Там одиночество прячет свой страх.

Там, вдалеке от живого огня,

Хрупкая тень караулит меня.

Имя — не имя, скорее, пароль.

Кто и когда сочинил эту роль?

Маска актерская снова снята.

Вместо лица — пустота…

Белые губы, пустые уста.

Нет у суфлера другого листа.

Пьеса закончена, близок финал.

Точку поставит кинжал.

Белым туманом укрыта река.

Белой рекою текут облака.

Тают и гаснут огни на бегу.

Белые руки на белом снегу…

Гомер

Илиада

Если бы дали мне боги железную глотку,

Если бы дали мне боги железные пальцы,

Если бы дали мне боги железную память —

Что ж, и тогда бы я вряд ли сумел перечислить

Всех знаменитых героев, ушедших под Трою.

Разве что их корабли или земли родные,

Может быть, я назову… Предположим — Итака,

Спарта, Афины, Пирей, и Пилос, и Микены…

Ах, да не все ли равно? Ни один не вернулся.

Жених

Невероятный снег

Ложится на ресницы.

Рассвет берет разбег

От призрачной границы.

И в доме тишина

Звенит от нетерпенья.

О, терпкий вкус вина,

И терпкий миг прозренья!

Скользнет украдкой взгляд

От жениха к невесте.

Два сердца невпопад,

Два тела вьются вместе.

Дрожала, так близка —

До выдоха, до стона —

Безумная тоска

Нетронутого лона.

Качается луна,

И голова кружится,

Другие времена,

Растаявшие лица,

Еще придет весна,

И вырвется из плена

Неверная жена,

Прекрасная Елена.

Невеста

Жара и толчея трескучего Пирея,

Однообразный звон полуденных монет.

В портовом кабаке день ото дня трезвеет

Возлюбленная тех, кого, представьте, нет.

Выходит на причал, глядит торговцам в лица.

Считает корабли который год подряд.

Накидка у нее как раненая птица,

И под накидкой тот же свадебный наряд.

Пропали женихи — а может быть, забыли,

Запировали там — недавно ли, давно.

Она устала ждать, она устала — или

Ей надоело пить остывшее вино.

Ей снится по ночам разрушенная Троя,

Чужие голоса смеются вдалеке.

А что же наяву? Хрустальный звон прибоя

И нескольких монет в потертом кошельке.

Одиссей на Итаке

Лохмотьями укутанный скелет,

А может быть, бездомная собака —

Я воротился через двадцать лет

На этот остров именем — Итака.

И топаю теперь, едва дыша,

Нащупываю посохом дорогу.

Ведь сожжена не Троя, а душа,

И путь ведет к последнему порогу.

Я разрушал чужие города

И бросил дерзкий вызов Посейдону,

Громил врагов и угонял стада,

И примерял бессмертного корону.

И что теперь? Сидеть у очага,

И растирать рукою поясницу,

И псам бросать остатки пирога,

И ублажать рассказами царицу?

Не то супруг, не то опять жених.

С другими мне пристало ль состязаться?

Двенадцати колец никто из них

Пронзить не сможет. Можно утешаться.

Раскрутим же по новой колесо —

Почти неуловимое движенье!..

Но Пенелопа — та же Калипсо,

А небеса — земное отраженье…

* * *

Ну кто там опять стучит в окно?

Ведь мы живем

на пятом этаже.

Это ветер…

Белый платок, который

невидимые пальцы выткали

из звездных нитей.

На темно-синем — ветер, ветер…

Зачем он здесь? Зачем

стучит в окна?

здесь,

вдали от асфальта,

от пыли,

ночью — зачем он стучит,

этот ветер?

Открой окно, впусти его

в наш дом.

Ветер, ветер…

* * *

Парики, манжеты, шпоры,

Пистолеты, шпаги.

Одряхлевшие бретеры

Требуют бумаги.

Порыжевшие чернила

Заполняют фляги.

Чердаки, замки, перила,

Горы и овраги.

Сказка

Покосившиеся крыши,

Перелески вне и за,

Облака, небесной мыши

Серебристые глаза.

* * *

…Я взял тебя на рассвете, и не

солнце (оно не светило тогда)

слепило глаза. Не осталось следа

на темной волне.

Над городом спящим летели и вы

гибались навстречу хребты облаков,

мы не замечали горящих оков

густой синевы.

Лишь солнце лучами разбило кольцо

нашего сна (ни яви, ни сна),

разбилось кольцо, тогда тишина

скрыла лицо.

И, зная уже, что навсегда —

Боже, зачем я остался тогда?

* * *

А. Вишневому

Я стою на перроне, упираясь

ногами

в грязный асфальт.

Я смотрю на сидящих в вагонах, они

отрешенно

смотрят на меня (сквозь меня),

я вижу их,

уезжающих,

они

не видят меня, потому что

я остаюсь.

Густой вокзальный воздух отталкивает

крики, свистки, разговоры. Завтра

я уеду.

Я буду сидеть в вагоне у окна,

покрытого дорожной пылью и

высохшими мутноватыми

подтеками, за этим окном будут

люди, стоящие на

перроне, они

увидят меня уезжающего, я не

увижу их, потому что они

остаются.

Завтра я уеду, понимаешь — завтра.

* * *

Только одно остается: ключами

чуть побренчав, постараться плечами

выразить недоумения жест — в

зимние праздники не до торжеств.

Дружно троллейбусы, будто бизоны,

мчатся по улице. Видно, резоны

есть и у них собираться в стада.

Зимние праздники, будто вода

талая капает… Мало-помалу

медленной улицей выйти к вокзалу,

к безукоризненно белой стене.

Зимние праздники, дань тишине…

* * *

Некому

Парус расправить на мачте…

Плачьте!

* * *

Поздно, любимая, солнце уже закатилось,

темные росы ложатся туманом на окна,

медленно движется очень по линии плавной,

после полуночи с неба срываются звезды.

* * *

Ты разве не слышишь дороги, когда идешь?

Г. Дж. Уэллс

вот маленькая девочка идет

плывут облака

и пыль клубами

и грузовик усталый

взвод солдат

и с ними пушка

и бессмысленно топчется пес

едва не попавший под колеса

бессмысленно

суматошно заливаясь лаем

дерево шуршит

как раскрытая книга

на ветру

старик

нащупывает путь осторожно

как младенец ищет грудь

девочка облака

грузовик солдаты

пушка пес

дерево старик

это — дорога

Из книги «Разбойничья ночь»

Легенда о Черном Генрихе

Жил разбойник Черный Генрих возле леса над рекою,

Горемыкам был защитой и несчастьем — для врагов.

Отличался метким глазом и уверенной рукою,

Попадал в имперский талер с тридцати пяти шагов…

Как-то в полночь на поляне затаился Черный Генрих,

Тишину не нарушая ни движеньем, ни смешком.

Вскинул он ружье, заслышав звук шагов тяжелых, мерных —

На поляну вышел путник с длинным жезлом и мешком.

И воскликнул Черный Генрих: «Не для всех дорога эта!

Захотел пройти бесплатно — да по первому снежку?

Я — хозяин здешней чащи от заката до рассвета.

Заплати, не то, ей-богу, разнесу тебе башку!»

Засмеялся громко путник и сказал ему с издевкой:

«Бедный Генрих, не иначе ты свихнулся иль уснул.

Да, ружьем своим владеешь ты с отменною сноровкой,

Только разве ты не видишь — пред тобою Вельзевул!»

Но сказал спокойно Генрих: «Ты меня не напугаешь.

Одолеть меня сегодня у тебя не хватит сил.

Я тебя, нечистый, знаю, только ты меня не знаешь:

Из креста отлил я пулю и в часовне освятил!»

Черт в лице переменился и спросил: «Чего ты хочешь?

Тороплюсь я, мне с тобою препираться недосуг!

Назначай скорее плату, о которой так хлопочешь,

Говори — желаешь денег или дьявольских услуг?»

Но ответил Черный Генрих: «Отпущу тебя, рогатый.

Ты уйдешь сегодня с миром, но оставь-ка свой мешок.

Ведь явился ты из Кельна — и с добычею богатой:

Нынче в Кельне был повешен вор по прозвищу Вершок.

Не по росту был он предан, не по росту благороден,

Да не смог я из неволи друга старого спасти.

Не разбил я дверь темницы, не сказал ему: «Свободен!»

Но не дам я душу друга в бездну адскую снести!»

И прицелился разбойник. Страшный путник содрогнулся,

Снял с плеча мешок и молча бросил Генриху к ногам.

И тотчас взмахнул рукою, снежным смерчем обернулся,

Стукнул жезлом и умчался к темным адским берегам.

И сказал душе бесплотной Черный Генрих на поляне:

«Уберег тебя от ада — отправляйся, братец, в рай.

Не держи, Вершок, обиды на меня в небесном стане.

Если ж в рай тебя не пустят — ты мне только знак подай!»

Клаус Штёртебеккер

С волны свинцовой, тяжкой, срывает пену ветер.

Но буря не тревожит сегодня старый порт:

Вожак пиратов Клаус, известный Штёртебеккер,

С остатками команды взошел на эшафот.

Кричали горожане: «Ну что, попался, шельма?»

Спокойны были Клаус, и Тео, и Лука,

Держался Ганс за Йошку, а Михель за Вильгельма,

Поддерживала Вилли Альбрехтова рука.

Поставив на колени их всех одновременно,

Палач зевал украдкой и лишь сигнала ждал.

Шептал молитву патер, судья смотрел надменно,

И, стоя перед плахой, пират судье сказал:

«Есть у меня прошенье, уж ты прости за смелость!»

Судья ответил: «Что же — проси, я запишу.

Тебе, разбойник, все же пощады захотелось?»

Промолвил Штёртебеккер: «Не за себя прошу.

Друзья мне доверяли — и вот теперь попались,

И знаю: перед Богом мне отвечать за них.

Могли спастись, но вместе со мной они остались.

Меня казни, но все же помилуй остальных!»

И, глядя на пиратов коленопреклоненных,

Сказал судья, в камзоле небесной синевы:

«Помилую, коль встанешь и мимо осужденных

Пройдешь по эшафоту, лишившись головы!

Пройдешь парадным маршем, ведь ты же их начальник,

И я клянусь — ей-богу, твоих друзей прощу.

И помни, славный Клаус, товарищам печальник:

По одному за каждый твой шаг я отпущу!»

Топор сверкнул на солнце и тотчас опустился,

И голова слетела, порадовав бродяг,

Но Клаус безголовый внезапно распрямился,

И замер на мгновенье, и сделал первый шаг.

От зрелища такого зевак притихла свора,

Палач остолбеневший не мог поднять руки.

А Клаус безголовый дошел до Теодора,

До Михеля, Альбрехта, Вильгельма и Луки,

Прошел он мимо Ганса, прошел он мимо Йошки,

Шептал молитву патер, и дергалась свеча.

Но тут казненный рухнул на доски — от подножки,

Которую подставил подручный палача.

…Их, правда, не казнили, лишь правых рук лишили,

А после ослепили, — да и прогнали прочь.

И долго, долго, долго они еще бродили,

И я однажды встретил в Вальпургиеву ночь

Луку и Теодора, Альбрехта и Вильгельма,

И Михеля, и Йошку с сумою на груди.

На посохе у Ганса — огонь Святого Эльма,

И Клаус безголовый шагает впереди.

Клаус Штёртебеккер — знаменитый немецкий пират конца XIV века, предводитель «братьев-витальеров». Был пойман ганзейскими моряками и казнен в Гамбурге в октябре 1401 года. С его казнью связано несколько легенд. Согласно одной из них, судьи пообещали помиловать тех его сообщников, мимо которых он сможет пройти, уже будучи обезглавленным.

Леди Удача

Она носила мужской костюм

И горький ветер любила.

А если в шторм заливало трюм,

От помпы не отходила.

Ее дружком был Безумный Джек,

Над ним смеялась фортуна.

Их брачным ложем стал квотердек,

А домом — старая шхуна.

В мелькании частом смертельных сцен

И Барбадос, и Майорка

Рукоплескали Кровавой Энн,

Отчаянной Энн из Корка.

И пленных пустив на дно по доске,

С улыбкой почти невинной

Бросала она: «Не лежал бы в песке,

Когда бы ты был мужчиной!!»

Но скрыла удача свое лицо,

Случается так от века:

Четыре фрегата взяли в кольцо

Посудину Энн и Джека.

Она же в тюрьме повторяла одно,

Простившись с морской пучиной:

«Ушел бы ты вместе со мною на дно,

Когда бы ты был мужчиной!»

Был суд над ними и прост, и скор.

Красотка твердила горько,

Что смерть — пустяк, но петля — позор,

На совести Джека только:

«Проигран был нами последний бой,

И трусость тому причиной.

В петле не плясали бы мы с тобой,

Когда б я была мужчиной!»

Коснулось солнце тюремных стен,

Пришел капеллан-калека.

Повесили в полдень красотку Энн

И рядом — беднягу Джека.

…Последний вздох, предсмертный восторг,

И близкого моря запах…

Безумный Джек глядит на восток,

Кровавая Энн — на запад.

Энн (Анна) Бонни — пиратка, подруга пиратского капитана Джека Рокхэма. После вынесения смертного приговора ей и ее мужу она презрительно бросила Рокхэму: «Если бы ты вел себя как мужчина, то не висел бы в петле, как собака!»

Картуш

Забаву королевскую

Увидеть в свой черед

С утра на площадь Гревскую

Торопится народ.

Закрыли лавки хлебные,

А винные снесли,

И девки непотребные

Платочки запасли.

И пацаны неистовы

Пронзительно свистят,

Уже прево и приставы

На площади стоят.

Карманники не чванятся,

Надеются на куш.

Без головы останется

Сегодня вор Картуш.

Под балдахином — сам король

В волнистом парике.

Особую играет роль

Платок в его руке.

Платком взмахнет небрежно он —

Поднимется топор,

И городской палач Сансон

Исполнит приговор.

Уж солнце начинает печь

И жарок небосвод.

«Пора бы голову отсечь!» —

Волнуется народ.

Вбежал тюремщик д’Ожерон,

И сообщил сей муж,

Что вдрабадан палач Сансон

И смылся вор Картуш.

И сразу новость, будто стриж

(Я слышал разговор):

«Успел обчистить весь Париж

Картуш, веселый вор!»

И прежде, чем уйти в бега, —

Я слухов не люблю, —

Но говорят, что он рога

Наставил королю!

…Но что за скрип раздался вдруг

И кто его зовет?

«Вставай, Картуш, любезный друг,

Пора на эшафот!»

«Восходит солнце, я гляжу.

Пойдем, дружок Сансон.

Я по дороге расскажу,

Какой мне снился сон…»

Картуш — прозвище одного из самых знаменитых французских преступников XVIII века Луи-Доминика Бургиньона. Долгое время считался неуловимым, создал настоящее преступное сообщество, насчитывавшее более 2000 человек — с собственной разведкой и контрразведкой. В конце концов, был пойман и казнен в Париже, на Гревской площади. Несмотря на обилие преступлений, в глазах простого люда он был своеобразным городским Робин Гудом.

Из книги «И восстанет ветер»

Баллада о затерянной деревне

Вента Приета

Индейцы Вéнта Приéта читают Талмуд и Тору.

Орлиные перья гордо качаются в такт словам.

Когда-то предпочитали неспешному разговору

Сражения, споры, ссоры, набеги немолчный гам.

Солдаты и землепашцы, ацтеки, а может, майя,

Бежали от шпаг и пушек, от страшной судьбы своей.

Горели поля и стены, и в сердце чужого края

Привел их один бродяга по имени Моисей.

Индейцы Вéнта Приéта не знали иной дороги,

Сквозь заросли, дни и ночи под солнцем и под дождем.

В молчании, стиснув зубы, изранив босые ноги,

Упрямо они шагали за странным своим вождем.

А он говорил негромко, загадочно и невнятно,

Что будто враги за веру искали убить его,

Что верою в Новом Свете спасался он многократно,

Что в сумке хранится Книга — и более ничего.

Индейцам Вéнта Приéта он Тору читал, как сказки —

Стихи ему возвращали родного угла уют…

Теперь над его могилой в своей боевой раскраске

Читают индейцы кáдиш и слезы скупые льют.

Так Слово легло на душу, Писание стало впору.

Священный язык давно уж не кажется им чужим.

Они в мексиканских джунглях читают Талмуд и Тору.

И снятся им стены Храма, святой Иерусалим…

В нескольких центральноамериканских деревнях по сей день живут индейцы иудейского вероисповедания. Одну такую деревню, которая называется Вéнта Приéта и находится в Центральной Мексике, посетил в середине прошлого века чешский журналист и писатель Эгон Эрвин Киш. Он рассказал об индейцах-иудеях в книге «Находки в Мексике». По всей видимости, индейцев Вéнта Приéта с иудаизмом познакомили «тайные евреи», скрывавшиеся среди американских туземцев от преследования церковных властей.

Баллада о безумном танце

Франсиски Ордас

…Когда окончилось первое сражение с индейцами и зашло солнце, конкистадоры Кортеса разожгли костер и, обессиленные, попадали в траву рядом с ним, даже не сняв доспехов. И тогда Франсиска Ордас, сестра капитана Диего Ордаса и невеста капитана Хуана Гонсалеса, вдруг закружилась в танце вокруг этого костра…

Танцует Франсиска Óрдас — не радуясь, не печалясь,

Танцует Франсиска Ордас, в неверном свете костра,

И смотрит Диего Ордас, и смотрит Хуан Гонсалес

На этот безумный танец для тех, кто ушел вчера.

Солдаты глядят безмолвно, не двигая даже бровью,

К тяжелым ладоням словно навек приросли мечи.

Изодраны их колеты, кирасы покрыты кровью,

И слышится только шорох в недоброй чужой ночи.

Танцует Франсиска Ордас, красотка с надменным нравом,

Танцует Франсиска Ордас, и сыплются искры в ночь.

Сражение было долгим, безжалостным и кровавым,

От горстки заморских бесов бежали индейцы прочь.

Солдаты пьяны от крови, швыряют в траву монеты,

Сплетается с верой алчность, с жестокостью спорит честь.

А хворост пылает ярко, трещит, будто кастаньеты,

А тени бегут с востока, числа их уже не счесть…

Танцует Франсиска Ордас, в глазах ее стынет пламя,

Танцует Франсиска Ордас и видит огонь иной:

И видит она картину, которую держит память,

Уходят евреи Ордас навеки в смертельный зной…

Уходят евреи Ордас, и значит, одна дорога

Осталась сестре и брату — с Кортесом за океан.

И верить, упрямо верить, что, может, угодно Богу,

Чтоб шли они в эту землю, как предки шли в Ханаан.

Танцует Франсиска Ордас, стремительная испанка,

Танцует Франсиска Ордас, и танец, как нож, остёр.

А где-то цветут Альгамбра, Севилья и Саламанка,

В Мадриде на кемадеро разложен другой костер.

В Мадриде костер все больше, огонь угрожает крыльям,

Тяжелые тучи скоро накроют и этот край.

Танцует Франсиска Ордас… Танцует еврейка Мирьям…

И джунгли застыли, словно подножье горы Синай.

В отряде, с которым знаменитый конкистадор Эрнан Кортес отправился на завоевание Мексики, было немало «тайных евреев» — тех, кто, внешне приняв христианство, втайне продолжали держаться отцовской веры. К ним относился и первый капитан отряда Диего Ордас — правая рука Кортеса. Ордаса в этом походе сопровождали две сестры — старшая, Франсиска, и младшая, Бьянка. Бьянка впоследствии была казнена инквизицией как «тайная иудейка».

Потерянная Аравия

Старая история в трех балладах

Баллада о тройном искушении евреев клана Бану Курайза

Приказал сокрушить Мухáммад

Непокорных евреев крепость.

И сказал своему народу

Вождь евреев Кааб ибн Áсад:

«Там Мухáммад — его пророком

Мы признаем, как все признали.

Коль откажемся мы от Торы —

Он в награду нам жизнь подарит!»

Тишиною укрылась крепость,

Покатилось на запад солнце.

Над Мединой — закат багровый,

Цвета крови и цвета страсти.

Отвечали евреи скорбно:

«Не отринем святую Тору.

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!»

«Но тогда за мечи возьмемся, —

Молвил воин Кааб ибн Áсад: —

Весь свой гнев на врагов обрушим,

И на равных сразимся с ними.

А чтоб наши сердца в сраженье

Не сжимались тоской внезапной,

Мы убьем перед боем женщин

И детей, что прижили с ними!»

Тишиною укрылась крепость,

Темнотою, подобной бездне.

Темен жар песков аравийских,

А закат догорел кровавый.

Отвечали евреи скорбно:

«Не убьем ни детей, ни женщин.

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!»

«Дело ваше, — сказал им воин,

Вождь евреев Кааб ибн Áсад: —

Знают наши враги, что нынче

Мы не сможем сразиться с ними —

Наступает сейчас суббота.

И для нас это день священный.

Но обманем врагов, евреи,

И ударим по ним немедля!»

Тишиною укрылась крепость,

Три звезды загорелись ярко,

Только звездный свет не рассеет

Темноту над Мединой спящей.

Отвечали евреи скорбно:

«Не нарушим субботы святость,

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!

И воскликнул Кааб ибн Áсад:

«Как спасти мне народ, который

Сам под нож подставляет горло

С дикой гордостью и упрямством?!

Но останемся мы с субботой,

Но останемся с сыновьями,

Но останемся с нашей Торой,

С нашей смертью — и с нашей честью…»

Поход на еврейский клан Бану Курайза, живший в Медине, вошедший в конфликт с Мухаммадом, состоялся в 627 году. Осада их крепости продолжалась двадцать пять дней. Согласно преданию, один из вождей Бану Курайза военачальник Кааб ибн Асад предложил соплеменникам три варианта выхода. Первый: принять ислам и признать Мухаммада пророком, сохранив ко всему прочему свое имущество, своих детей и жен. Иудеи отказались разлучаться со своей верой. Второй вариант: убить детей и женщин, выйти навстречу воинам Мухаммада, обнажив мечи и сразиться, ни о чем больше не думая. Иудеи, опять-таки, отказались убивать свои семьи. Третий вариант: застать врасплох Мухаммада, напав в субботу. Иудеи отказались нарушить субботу.

Баллада о последнем еврее Бану Курайза

…И вот догорела крепость евреев Бану Курайза,

Склонился перед пророком отважный воин Сабит:

«Когда-то великодушно меня отпустил из плена

Еврей из Бану-Курайза. Он звался Абу Рахман.

Сегодня он слеп и болен и не выходил в сраженье.

Он ждет у развалин черных решенья судьбы своей.

И если пророк доволен и мной, и моим усердьем —

Отдай мне еврея, чтобы ему отплатить добром!»

Ответил ему Мухáммад: «Я многим тебе обязан.

Иди же, Сабит, отныне — твой пленник Абу Рахман».

И окрыленный воин помчался тотчас к слепому,

Сказал ему: «Ты свободен, прими за добро — добро!»

И глядя в лицо Сабиту невидящими глазами,

Спросил его побежденный: «Где дети мои, Сабит?»

И победитель хмуро ответил Абу Рахману:

«Убиты они, их кровью давно пропитан песок!»

На темном лице еврея ни мускул не дрогнул, словно

О ценах или погоде услышал Абу Рахман.

«Мои сыновья свободны, — сказал он негромко. —

Что же, Не в рабстве они, и значит, ты добрую весть принес…»

И глядя в глаза Сабиту невидящими глазами,

Спросил его побежденный: «Где наши вожди, Сабит?»

И победитель хмуро ответил Абу Рахману:

«Убиты они, их кровью давно пропитан песок!»

На темном лице еврея ни мускул не дрогнул, словно

О ценах или погоде услышал Абу Рахман.

«Их не опозорят цепи, — сказал он негромко. —

Что же, Пусть жизнь они потеряли, зато сохранили честь…»

И глядя в глаза Сабиту невидящими глазами,

Спросил его побежденный: «Где братья мои, Сабит?»

И победитель хмуро ответил Абу Рахману:

«Сгорели они — их пепел в пустыню ветер унес!»

«Исполни же обещанье, — промолвил еврей негромко. —

Сказал, что добром отплатишь — плати за добро добром.

Убей меня, храбрый воин, отправь за моим народом.

Так будет расчет закончен, я благословлю тебя!»

…И долго тянулось время, и ветер сдувал песчинки,

И тучи укрыли солнце, свивая чехол земле,

И небо казалось низким, тьма обнимала стены,

И плакал над мертвым телом отважный воин Сабит.

После падения крепости евреев клана Бану-Курайза один из видных воинов-мусульман, Сабит ибн Кайс ибн аш-Шаммас, решил спасти одного из пленных — старика по имени аз-Зубайр ибн База аль-Курайзи, которого называли также Абу Абд ар-Рахман, или Абу Рахман. Когда-то, еще до появления пророка Мухаммада в Медине, Абу Рахман отпустил на свободу Сабита. Сабит участвовал в битве Буас между арабскими языческими племенами Аус и Хазрадж (в ней участвовали и еврейские кланы). Абу Рахман тогда взял его в плен, отрезал ему прядь волос и отпустил на свободу. Мухаммад позволил Сабиту отпустить Абу Рахмана и вернуть ему все имущество. Но расспросив Сабита и узнав о трагической судьбе всего племени, еврей сказал: «Я прошу тебя, о Сабит, за мою услугу тебе, отправь меня к моему народу! Нет смысла жить после них. Я хочу как можно быстрее встретить своих любимых».

Рейхана, последняя еврейка

…И унес навек сынов Курайза

Ветер, вместе с пеплом их развеяв.

Не увидишь, сколько ни старайся,

Никого из племени евреев…

Всех враги казнили у бархана.

Женщин разделили меж собою,

А одну, по имени Рейхана,

Подвели к пророку после боя.

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

И была красавица Рейхана

Нравом и скромна, и благородна.

Он сказал: «Стройней не видел стана,

Красота лица Луне подобна,

Речь — волне старинного напева.

Не таи в душе невинной страха:

Не рабыней станешь ты, о дева,

А женой посланника Аллаха!»

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

А она, нащупав под накидкой

Из огня спасенный свиток Торы,

Так ему сказала — и улыбкой

Отмела язвительные взоры:

«Нет, еврейкой, дочерью еврея

Буду я под чашей небосвода.

Навсегда останется моею

Вера истребленного народа!»

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

…На забытом Богом пепелище

Тени, тени — тающие лица.

Только ветер от пустыни свищет,

Словно призывает воротиться,

Но несет, несет сынов Курайза.

Тот же ветер, с пеплом их развеяв.

Не увидишь, сколько ни старайся,

Племя непокорных иудеев…

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

После разрушения крепости еврейского племени Бану Курайза мусульмане казнили всех мужчин, оставшихся в живых, а женщин и детей разделили между собой. Мухаммад выбрал для себя из пленниц Рейхану бинт Амр. Она стала его собственностью. Мухаммад хотел жениться на ней, но она упросила его не делать этого. Когда он взял ее в свой шатер, она отказалась принять ислам, осталась иудейкой.

Бешт и Довбуш

Существует несколько легенд, в которых рассказывается о дружеских отношениях между основоположником хасидизма, великим праведником и чудотворцем рабби Исраэлем (Исроэлем) Бен Элиэзере Баал-Шем-Тове (Беште) (1700–1760) — и Олексой Довбушем (1700–1745) — знаменитым разбойником, «опришком», «карпатским Робин Гудом». Согласно хасидским преданиям, рабби Бешт до конца жизни не расставался с трубкой, подаренной ему Довбушем.

Как Олекса Довбуш впервые встретился с раввином Бештом

Как-то раз надумал Довбуш к рабби Бешту в дом вломиться,

Чтоб разжиться у раввина и деньгами, и вином.

Вышиб дверь и на пороге встал: в одной руке рушниця,

А другой сжимает саблю, сердце ходит ходуном…

Было то в канун субботы. Видит легинь — стол накрытый.

И хозяин с полным кубком во главе стола стоит.

И воскликнул грозно Довбуш, тот разбойник знаменитый:

«Подавай сюда припасы да вино, поганый жид!»

Но как будто не услышал ватажка хозяин дома,

Молча он смотрел на кубок, лишь губами шевелил.

Разозлился крепко легинь: «Тут клинок, а не солома!»

Ухватил он рабби Бешта и тряхнул что было сил.

Покачнулся реб Исроэль, покачнулся полный кубок,

Капля винная упала на разбойничий клинок.

И тотчас Олексе будто смертным льдом сковало губы,

И разжались пальцы сами, отпустили черенок.

Испугался грозный Довбуш — что за чудо приключилось?

Ухватил разбойник саблю, а поднять ее не смог!

Лег клинок у ног Олексы… Капля алая дымилась…

И попятился разбойник, и споткнулся о порог.

Рабби Бешт благословенье дочитал и улыбнулся

«Проходи, — сказал негромко, — с миром ты, так пей и ешь!»

С той поры во все субботы Довбуш сабли не коснулся:

Больно тяжкой становилась от вина, что прóлил Бешт.

И пошла молва в Карпатах: по субботам Довбуш

славный Безоружен, беззащитен, будто малое дитя.

Собрались враги Олексы, и сказал им вóрог главный:

«Коли так — пойдем в субботу и возьмем его шутя!»

Вот тишком они подкрались, вот они ввалились в хату,

Что стояла за пригорком, на окраине села.

Как тут голыми руками отобьешься от проклятых?

А они в лицо смеются: «Довбуш, смерть твоя пришла!»

Только Довбушева сабля, что лежала в ножнах тихо,

Вдруг взлетела и влетела прямо в руку ватажку.

И взмахнул Олекса саблей, да еще присвистнул лихо,

Побежали прочь злодеи по весеннему снежку!..

Было так иль сочинили — неизвестно и поныне,

Только все же верят люди в те чудесные дела.

С тех времен по эту пору говорят на Буковине,

Будто силой капли алой сабля душу обрела.

Как Олекса Довбуш и раввин Бешт ходили в Иерусалим

Встретились в Коломые праведник и разбойник —

Храбрый Олекса Довбуш, мудрый Исроэль Бешт.

Был ватажок обличьем бледен, что твой покойник:

«Вот и промчалось, друже, время былых надежд…»

Сели в шинке еврейском, выпил разбойник водки,

Молвил — и сам дивился тихим словам своим:

«Знаешь ты все на свете, путь укажи короткий,

Чтоб убежать отсюда в град Иерусалим!

Много пролил я крови, много добыл я злата,

Стала душа томиться, и опостылел свет.

Может быть, за горами легиня ждет расплата,

Может быть, в светлом граде буду держать ответ!»

Только ответил скорбно праведник — реб Исроэль:

«Мы ведь туда дорогу сами себе творим.

Но, так и быть, Олекса, путь я тебе открою,

Ночью пойдем с тобою в град Иерусалим!»

В сердце Карпат спустились — из самоцветов стены,

Пляшущим, зыбким светом были озарены.

Духи ли из могилы, бесы ли из Геенны

Вились под сводом — свитком призрачной пелены.

Темным подземным ходом, страхам уже не внемля,

Внемля одной лишь вере, ведомой им двоим,

О, как попасть спешили оба в Святую Землю,

Довбуш и реб Исроэль — в град Иерусалим!

Только Господень Ангел им преградил дорогу.

Ярко сиял в деснице огненный смертный меч:

«Вам воротиться должно!» — крикнул Посланник строго.

Грозно нахмурил брови, молвил такую речь:

«Поздно ты вышел, Довбуш, поздно ты спохватился.

Будет тебе награда здесь, по делам твоим.

Ты же, раввин Исроэль, слишком поторопился.

Нет вам пути-дороги в град Иерусалим!»

…Оба они вернулись — Довбуш и реб Исроэль.

Вышли из гор Карпатских и побрели домой.

Медленно, краем сонным, утреннею порою,

Только сердца объяты плотной глухою тьмой.

Очи смотрели долу, были печальны лица,

А по траве струился призрачный терпкий дым…

Небо над ними — словно царская багряница.

Плыл в этом алом небе град Иерусалим…

Как Олекса Довбуш не послушал раввина Бешта

Небо словно синий бархат, в серых облачных заплатах,

Тропы тайные скрывает горный перевал…

Жил да был Олекса Довбуш, он разбойничал в Карпатах —

Отнимал он у богатых, бедным раздавал.

Жил в Карпатах реб Исроэль, рабби Бешт — мудрец известный.

И пришел к нему разбойник, раненый, без сил.

Рабби Бешт отвел погоню и молитвою чудесной

Раны вылечил, водою горной напоил.

И сказал ему Олекса: «Заживает быстро рана,

Я уеду нынче утром», — а раввин в ответ:

«Видел как-то в Коломые друга твоего Ивана,

Знай же, что измена ходит за тобою вслед».

Помрачнел Олекса Довбуш, по лицу скользнули блики,

Почему-то охватила легиня журба.

И промолвил реб Исроэль — рабби Бешт, мудрец великий:

«Ходит друг твой мимо церкви и не крестит лба».

Засмеялся тут разбойник: «Я тебя не понимаю,

Ты ж не веруешь в Исуса, в нашего Христа!

Ну, не крестится — так что же? Я его с юнацтва знаю

Верен мне Иван, и совесть у него чиста!»

Но ответил реб Исроэль: «Не развеешь ты тревогу,

Не напрасно я печалюсь о твоей судьбе.

Он не крестится на церковь, своему неверен Богу,

Так с чего ж ему, Олекса, верным быть тебе?»

…Вместе с другом ехал Довбуш, засмотрелся он на птицу,

А Иван отстал немного да на бережку

В первый раз перекрестился, зарядил свою рушницу

И послал лихую пулю в спину ватажку.

Прошептал он: «Надоело с жебраками целоваться,

Ночевать — то в чистом поле, то в глухих лесах.

Надоело брать богатство, да тотчас его лишаться,

Щеголять в дрянном каптае, старых чоботах!

И ушла душа Олексы да к последнему порогу,

Слышал он слова раввина будто наяву:

«Он не крестится на церковь, своему неверен Богу…»

Кровь горячая стекала в желтую траву.

Как ученик раввина Бешта танцевал

с наследником Олексы Довбуша{1}

Был хасид у рабби Бешта, умный и прилежный.

И имел он голос чудный, голос звонкий, нежный.

Реб Исроэль слушал песни юного Абрама,

Отдыхая от дурного жизненного гама.

Как-то раз в корчме сидели Бешт с учениками,

Там гулял Олекса Довбуш вместе с опришкáми.

Пели грустно и вздыхали — будто не гуляли,

А в последнюю дорогу друга провожали.

Рабби Бешт воскликнул громко: «Ну-ка, прочь печали!

Прочь заботы, погуляем, как всегда, гуляли!

Парень мой споет на радость, чтоб умчалось горе,

Чтобы души воспарили в голубом просторе!»

И запел Абрам, и голос лился все чудесней.

Устремились души хлопцев вслед за этой песней,

Расцвели улыбки разом, сгладились морщины.

И пошли тут ноги в танец — славно, без кручины.

Подбежал один к Абраму: «Как, певец, зовешься?

Будь мне братом-побратимом, и не ошибешься!

Ты — Абрам? Зовусь Стефаном, так запомни, друже!

Может, станется, что буду и тебе я нужен».

…Годы унеслись, сменились временем суровым.

Реб Абрам однажды ехал по делам торговым.

Забрела его коляска в лес густой и старый —

Тут его остановили опришки-батяры.

«Ну-ка, стой, богач!» — скрутили, всё отняли сразу,

Отвели его в свой лагерь, к ватажку-гарнасу.

Ватажок воскликнул: «Славно! Кто тут расстарался?

Кто ты будешь, человече? И куда собрался?»

«Я простой торговец, пане, молоком торгую.

Навещал я в Коломые дочку дорогую…»

«Зря зовешь меня со страху ты вельможным паном.

Я — опришек вольный, так-то, а зовусь Стефаном.

Отнимаю у богатых — вот моя причуда.

Зря ко мне заехал нынче, не уйдешь отсюда.

Я тебе сейчас дорогу покажу — до ада.

Ты последнюю молитву прочитай, как надо».

Вот прочел Абрам молитву, смерти ждет бедняга.

Слышит: «Не узнал меня ты в страхе, бедолага?

Ты ж Абрам? Зовусь Стефаном, вспомни-вспомни, друже

Говорил тебе, что буду я когда-то нужен».

После у костра сидели, слезы утирали

И наставников ушедших долго вспоминали.

Поглядели друг на друга, молча постояли.

Вдруг притопнули ногами и — затанцевали…

Обративши лица к небу и зажмурив очи,

Танцевали побратимы весь остаток ночи.

Танец странный, молчаливый — отогнав тревогу,

Поминальной стал молитвой, обращенной к Богу…

…Вечером 16 июня 1933 года на тель-авивском пляже неизвестными был убит один из ярчайших сионистских деятелей Хаим Арлозоров. Убийство это до сего дня остается нераскрытым. Было много версий о причастности тех или иных кругов к этому преступлению, но ни одна из них не получила окончательного подтверждения…

МАГДА

Поэма в четырех танцевальных балладах с прологом, э

пилогом, интермедией и постскриптумом

«— …Срывайте двери — два несчастья

хочу я видеть, сыновей убитых,

злодейку-мать, убившую несчастных!..

Появляется колесница, запряженная драконами,

в ней Медея с телами детей…»

Еврипид. Медея

Пролог

Две женщины носили имена

Похожие, и первая — Медея,

Царя Колхиды бешеная дочь.

Чтоб отомстить неверному супругу,

Ревнивица зарезала детей.

Прошли века, прошли тысячелетья.

Несчастную преступницу жалеем

И думаем: «Безумна от любви».

Вторую звали Магда, и она

Была женой министра пропаганды.

И в чашке приготовив цианид,

Смочив конфеты в смертоносном зелье,

Она детей убила — и себя.

Был месяц май, и грохотали пушки.

Йазон и Йозеф… Магда и Медея…

И никого, кто мог бы пожалеть…

Во время обучения в Германии один из лидеров сионистского движения Виктор (Хаим) Арлозоров познакомился с Магдой — будущей супругой Йозефа Геббельса, которая была подругой его сестры.

Магду с Хаимом связывала не только страстная любовь, но и увлеченность сионизмом.

Палестинское танго

Осенний Берлинский вокзал.

Прощаются Виктор и Магда.

Он пристально смотрит в глаза

Зеленые, словно смарагды.

Она улыбнется легко,

Снимая дождя паутину.

А Виктор уже далеко —

Он видит страну Палестину.

А марши в Берлине гремят,

И рев оглушает трибуны.

И факелы ночью дымят,

Зигзагами — молнии-руны.

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом…

Но тянет и тянет туда —

К огням, площадям и парадам…

Вокзала невнятная речь.

Невнятная сцена прощанья.

Не будет ни писем, ни встреч,

Не стоит давать обещанья.

Под небом глубоким едва ль

Он будет вздыхать по Берлину.

А ветер уносится вдаль

Навеки — в страну Палестину.

А марши в Берлине гремят

И рев оглушает трибуны.

И факелы ночью дымят,

Зигзагами — молнии-руны.

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом…

И тянется Магда туда —

К речам, площадям и парадам…

Растает прощальная боль,

Прощальная горькая сладость.

Примерить ли новую роль?

Роль старая больше не в радость.

Дождинка, роса ли, слеза —

А память покроет патина.

Он всё еще смотрит в глаза,

Но что ей теперь Палестина?

Ведь марши в Берлине гремят

И рев оглушает трибуны.

И факелы ночью дымят,

Зигзагами — молнии-руны.

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом…

И Магду утянет туда —

К речам, площадям и парадам…

16 июня 1933 года Хаим Арлозоров и его супруга Сима сидели на балконе тель-авивского пансиона «Кэте Дан» (ныне гостиница «Дан»). Когда вокруг них стала собираться толпа зевак, они решили прогуляться вдоль моря…

Тель-авивский медленный фокстрот

Весел и прекрасен, юн и говорлив

Городок у моря, в золотом песке.

Но оставлен ими шумный Тель-Авив,

Он, она — и море… Жилка на виске…

В полумраке тают милые черты…

«Нынче в целом свете только я и ты…»

В темно-синем небе — бледный лунный круг.

Тени, тени, тени наплывают вдруг…

В небе ангел смерти свой заносит нож.

И ужалит пуля — подло, будто ложь.

Море безутешно, море слезы льет.

Гаснут, гаснут звуки, и безлюден мол.

До Берлина ветер вести донесет.

И министру рапорт прилетит на стол:

«Встретили на пляже, всё успели в срок.

Завершили дело в восемь двадцать пять».

Йозеф прячет рапорт в ящик, под замок.

Выпивает рюмку — и ложится спать.

В небе ангел смерти свой заносит нож.

И ужалит пуля — подло, будто ложь.

Поздним утром Магда встала ото сна.

Тяжкие виденья мучали ее.

— Магда, дорогая, что же ты грустна?

Без улыбки смотришь в зеркальце свое?

— Мой супруг, приснился мне сегодня сон:

Выстрел… лужа крови… мертвый человек…

Кто он — я не знаю, мне неведом он.

— Успокойся, Магда. Всё прошло — навек…

Над Берлином ангел занесет свой нож.

Яд с ножа прольется сладкий, будто ложь…

…Меж тем над Европой ткань цивилизации всё тоньше. Она, эта ткань, расползается, словно истлевший саван под грубыми пальцами могильщиков. И в образующиеся дыры врывается потусторонний черный ужас, призванный в наш мир теми самыми маршами, речами, парадами — магическими заклинаниями, неожиданно обретшими силу в двадцатом столетии. Вихрится на улицах городов страшный карнавал, словно «Дикая охота» вырвалась, наконец, из Преисподней — и ткань цивилизации превратилась в лохмотья…

Ночной карнавал

Гуляет непутевая судьба

От двери к двери и от дома к дому.

Кого-то избавляет от горба,

Кому-то дарит странную истому.

За нею вьются призраки гурьбой,

Качаются рессорные кареты.

Опутанные темной ворожбой,

Теряются подростки и поэты.

Над улицей спирали темноты

Вращаются колесами Фортуны.

Уходят музыканты, а шуты

Грохочут в бубны, обрывают струны.

Клубятся облаками над и под

Бессвязные, бессмысленные речи.

И увлекает этот хоровод,

Разлуки предвещая — и невстречи.

А на рассвете гаснут фонари,

И звуки растворяются в тумане,

И в блеске неестественной зари

Куда-то исчезают горожане.

И плавают обрывки чьих-то снов,

Остатки снов, причудливо игравших…

А по дороге ходит Крысолов,

Разыскивая спящих и отставших.

В 1914 году мать Магды вышла замуж за богатого еврея Рихарда Фридлендера. Он удочерил рожденную вне брака Магду, так что в пять лет Магда стала Магдой Фридлендер. В 1938 году по распоряжению зятя, Йозефа Геббельса, ветеран Первой мировой войны Рихард Фридлендер был отправлен в концлагерь.

Ерейский вальс

Старый еврей тоскливо

Ждет два часа в приемной.

Орден приколот криво —

Старый, солдатский, черный.

Орден носить негоже

С желтой Звездой Давида.

Он понимает. Все же

Носит — и не для вида.

…На виске пульсирует жилка,

Отзывается громким стуком:

«Фрау Гéршкович, Вам посылка.

Вам коробка из Равенсбрюка.

Муж скончался — в пансионате.

Можно больше не слать подарки.

За кремацию — счет к оплате.

Девяносто четыре марки…»

Входит министр. Он занят:

«Фрѝдлендер, что ты хочешь?

Высылка — наказанье?!

Что ты, еврей, бормочешь?

Вот Бухенвальд. Так даже

Пища там здоровее!

Или Дахау, скажем:

Это курорт евреям!»

…На виске пульсирует жилка.

А у Бога — простое сальдо.

«Фрау Хóровиц, Вам посылка.

Вам коробка из Бухенвальда.

За кремацию — счет к оплате.

Девяносто четыре марки.

Распишитесь вот здесь, в квадрате.

Погуляйте сегодня в парке…»

Фридлендер, гость незваный,

Не доводи до лиха.

Фридлендер смотрит странно

И произносит тихо:

«Как бы мне попрощаться,

Прежде чем я уеду?

С Магдою повидаться…»

Зять оборвет беседу.

…На виске пульсирует жилка.

Почтальона встречают робко.

«Фрау Áдельберг, Вам посылка.

Берген-Бельзен… Легка коробка…

И не плачьте, Вам слез не хватит —

Причитанья к лицу дикарке.

За кремацию — счет к оплате.

Девяносто четыре марки…»

Фрѝдлендер тихо выйдет

Под берлинское небо.

Он ничего не видит,

Вот и шагает слепо…

Может быть, стало легче?

Может быть. Не гадайте.

«Магделе, — Рихард шепчет. —

Мейделе, нит гедайге…»

…На виске пульсирует жилка.

Пульс под локоном бьется светлым.

«Фрау Фрѝдлендер, Вам посылка.

Из Дахау — коробка с пеплом.

За кремацию счет к оплате —

Девяносто четыре марки».

А посылка совсем некстати…

А за окнами краски ярки…

Интермедия

Письмо министра генеральному директору гостеатра

Министр напишет вечером письмо

По поводу комедии Шекспира.

Коснувшись образа жестокого еврея,

Отметит он, что Шейлок-иудей —

Типичный образец семитской расы,

Что кровожадность Шейлока, жестокость

И ненависть к арийцам таковы,

Что стоило б использовать сей образ

В имперской пропаганде. Но увы!

Досадна в пьесе явная ошибка.

Ведь Джéссика, которую Шекспир

Зачем-то сделал дочерью еврея,

На самом деле олицетворяет

Арийскую красавицу. И вот

Министр, понимая, что Шекспир

Еще не знал учения о расах,

Советует дополнить эту пьесу

Двумя абзацами. И указать на то,

Что Джессика отнюдь не иудейка, —

Приемное, а вовсе не родное,

Не кровное для Шейлока дитя.

Была похищена у бедных христиан,

А после продана богатому еврею.

Выйдя замуж за Йозефа Геббельса, Магда подружилась с вождем Третьего рейха Адольфом Гитлером. Гитлер любил бывать у нее в гостях и никогда не приходил без подарка.

Берлинский марш

«Herbei zum Kampf»

У Магды дом — полнее полной чаши:

Цветы живые, Рубенса холсты.

Берлин все тот же — или даже краше.

Зари победной розовы персты.

«Herbei zum Kampf!»…

Сомнения развеяв,

Не устаешь судьбу благодарить…

Вот только странно — нет нигде евреев,

Но, впрочем, это можно объяснить.

Магда ночами глотает таблетки.

Сердце тревожится, что-то не так.

Магда не может уснуть на кушетке.

Всё ей мерещится грязный барак…

А дети на конверты клеят марки

Солдатам вяжут теплые носки.

И фюрер шлет букеты и подарки,

И вовсе нет причины для тоски,

«Herbei zum Kampf!»…

Ни Хаима, ни Хаву

Не помнишь ты — оборванная нить.

Вот только странно: отчим твой в Дахау…

Но это тоже можно объяснить.

Магда ночами глотает таблетки.

Сердце тревожится, что-то не так.

Магда не может уснуть на кушетке.

Всё ей мерещится грязный барак…

Отныне ты свободно, вольно дышишь.

Отныне ты гуляешь налегке.

Так отчего же ты все время слышишь

Шопена звуки где-то вдалеке?

«Herbei zum Kampf!»…

Кто в сумраке безлунном?

Кого ты так стараешься забыть?..

Вот только странно жить в краю безумном.

Но это тоже можно объяснить.

Магда ночами глотает таблетки.

Магда не может уснуть на кушетке…

Магда не может…

Магда ночами…

Магда…

Медея…

Магда…

Ма…

Ме…

Ле…

«Мир, который придет после фюрера, не стоит того, чтобы в нем жить. Поэтому я и беру детей с собой, уходя из него. Жалко оставить их жить в той жизни, которая наступит». Из предсмертного письма Магды Геббельс сыну Харальду Квандту.

Эпилог

Бомбят дома, вокзалы и Рейхстаг,

Бомбят мосты, и зоопарк, и церкви…

Но церкви, впрочем, нынче не нужны —

Нужны бойцы, снаряды, танки, пушки.

Вот Фауст — он патрон, никак не доктор.

А Мефистофель жалкий дезертир.

А Гретхен… Что ж, она убьет ребенка

Не одного — но столько лет прошло!

Советник Гёте! Были бы вы тут —

И третью часть поэмы написали

О Магде, что баюкала детей,

Отравленных недрогнувшей рукою.

…За десять лет бессонницы ужасной

Впервые Магда захотела спать.

Сойдя с ума и спутав утро с ночью,

В белесом небе пели соловьи…

В страстном и долгом романе будущей первой леди Третьего рейха и ярчайшего сионистского лидера много темных мест. Тайна убийства Хаима (Виктора) Арлозорова на тель-авивском пляже летом 1933 года по сей день остается тайной.

Харальд Квандт, старший сын Магды от первого брака, служил в люфтваффе, попал в плен к американцам. После войны занимался бизнесом. Его дочь Хильда прошла гиюр, стала иудейкой, вышла замуж за гамбургского еврея. По слухам, их сын, правнук Магды Геббельс, уехал в Израиль. Он носит имя Хаим…

P.S. Старинный романс

В воздухе запах сирени,

Капли грибного дождя…

Кружатся блеклые тени,

Чтобы уйти, погодя…

Только разбиты ступени,

Стерты давно имена.

В воздухе запах сирени,

А на глазах — пелена.

Мы не узнаем друг друга.

В этом смешении лиц

Будут метаться упруго

Черные строки ресниц.

Больше не выйти из круга,

Чтоб без тюрьмы и сумы.

Мы не узнаем друг друга…

Полно, а кто это — мы?

Теоремы

Мой рок-н-ролл

Тут требуется несколько пояснений от автора.

Давным-давно, «когда деревья были большими», когда было мне всего лишь семнадцать лет, я играл в самодеятельной рок-группе, на самодельной бас-гитаре. Мы очень хотели играть песни наших кумиров — а те, понятное дело, пели по-английски. Английские же тексты нам, во-первых, никто не позволял исполнять, а во-вторых, не знали мы английский язык настолько хорошо, чтобы еще и петь на нем.

Выход был один — сочинять свои тексты на чужую музыку. Сочинять русские тексты песен великих рок-музыкантов.

Понятное дело, эти песни-копии не могли не быть связанными с тем содержанием, которое вложили авторы оригиналов. Но и переводами эти песни быть не могли — ибо, как я уже сказал, не знали мы в те времена английский язык в достаточной степени. Да и записи песен попадали нам в руки в таком качестве, что слова вряд ли поняли бы и знатоки английского, увы.

Вот так и появлялись эти тексты — не переводы, а, условно говоря, «по мотивам», в прямом и переносном смысле.

И вот так, собственно, я обрел первый опыт писания стихов.

Недавно я вспомнил об этих пробах — и, по возможности, восстановил их, что-то оставив без изменения, а что-то переработав и отредактировав.

Еще раз: это — не переводы, это оригинальные стихи, толчком к написанию которых стали те или иные песни рок-музыкантов и рок-поэтов — Ричардса, Синфилда, Лейка и прочих.

Колдунья

«Black Magic Woman». По Питеру Грину

(и Карлосу Сантана)

Эта дева — колдунья,

Эта дева — колдунья,

Эта дева — колдунья,

и чары ее нелегки.

Эта дева — колдунья,

парней она кормит с руки.

Эти парни не знают,

Эти парни не знают,

Эти парни не знают

опасной и темной любви.

Эти парни не знают,

что поздно — зови не зови.

Эти губы невинны,

Эти губы невинны,

Эти губы невинны

и нежно, по-детски, мягки.

Эти губы невинны,

но цепкие пальцы ловки…

Игра с огнем

«Play With Fire». По Нанкеру Фелджу

(Мик Джаггер — Кит Ричардс)

Я дарил тебе стекляшки, и колечки я дарил.

Чтобы ты меня любила так, как я тебя любил.

Ты меня не понимала, не хотела понимать.

Ни рыжье, ни побрякушки ты не думала скрывать.

Я просил тебя только об одном,

Говорил тебе: «Не играй с огнем!»

На тебе козел твой старый побрякушки увидал.

И, конечно, он стекляшки и рыжье тотчас признал.

Старый черт меня — в тюрягу, а тебе сказал: «Не трожь!»

Я в тюрьме, а ты на воле припеваючи живешь!

А ведь я просил только об одном,

Говорил тебе: «Не играй с огнем!»

Соскочил я с нар тюремных и теперь бегу к тебе.

Я найду рыжье — спасибо старой своднице Судьбе.

Для тебя, моя маруха, я убью и украду,

Что бы ни было, но все же я опять к тебе приду.

Но прошу тебя только об одном,

Говорю тебе: «Не играй с огнем!»

Украду — не бриллианты, не тиару украду.

Я приду сегодня ночью, не на счастье — на беду.

Пусть бежать за этим делом для кого-то и не в масть

Я бегу, чтобы сегодня у него тебя украсть.

Но прошу тебя только об одном,

Говорю тебе: «Не играй с огнем!»

Рисуй это черным

«Paint it Black». По Мику Джаггеру — Киту Ричардсу

Я двери красные покрою цветом черным.

Мое желанье не покажется вам вздорным.

Готов я все вокруг покрасить в черный цвет:

Другого цвета на моей палитре нет.

О, сколько девушек, плывущих в летнем свете!

Они легки, они прекрасны, девы эти.

От нежных прелестей плывущих мимо дев

Я отвернусь, чтоб не ослепнуть, разглядев.

А мимо дома едут быстрые машины —

Они черны и потому непогрешимы.

Я вновь спокоен, это мой любимый цвет.

Другого цвета на моей палитре нет.

Но почему прохожие отводят взгляды?

Но почему моим приветствиям не рады?

Лишь потому, что я все крашу в черный цвет?

Но у меня другого цвета просто нет!

Они меня не видят — что же, я исчезну.

Растаю в этой темноте, срываясь в бездну.

Ни солнце красное, ни синий небосвод,

Уж не помогут — начинается исход…

Я сердце красное покрою черной краской.

Лицо прозрачное прикрою черной маской.

Готов я все вокруг покрасить в черный цвет:

Другого цвета на моей палитре нет.

Мудрец

«Sage». По Грегу Лейку

Пыль странствий ложится на плечи.

Ее невозможно стряхнуть.

Я ею дышал,

Пропитался насквозь…

Как долог, мучителен путь!

И нет на вопросы — ответов,

Земля поглощает тела.

И время стремительно

Мчится вперед,

Летит оно будто стрела.

Прерывистым стало дыханье,

Пунктиром — и радость, и страх.

Лишь тень пробегает,

Теряется вновь,

В чужих растворяясь стихах.

Эпитафия

«Epithaf». По Питеру Синфилду

На этих стенах пророки чертили огнем письмена.

Но стены под солнцем тают, словно вчерашний снег.

Посеяны чьей-то рукою странные семена.

Их дожди поливали, их утрамбовывал бег

Славных и неизвестных. Солнце идет в зенит.

Галлюцинаций море, словно прибой, шумит.

А мы бредем по дороге вперед и только вперед.

Терпения не хватает, и это из года в год…

Стерта с надгробья надпись, стерта с листа печать.

Утра не будет, снова кто-то начнет кричать.

Знанье — плохой советчик, если пропал закон.

Пляшут безумцы, зная силу и власть свою.

Что же поставишь снова в этой игре на кон,

Если стоишь, качаясь, пропасти на краю?

Только кошмары душат, призраки так тонки,

Чьи-то копыта топчут высохшие венки.

А мы бредем по дороге вперед и только вперед.

Терпения не хватает, и это из года в год…

Стерта с надгробья надпись, стерта с листа печать.

Утра не будет, снова кто-то начнет кричать.

Псих XXI столетия

«21st Century Schizoid Man». По Питеру Синфилду

Кошачьим когтем скальпель наведен.

Нейрохирург жестокостью украшен.

И паранойей дверь облита наша.

Век двадцать первый психами рожден.

Кровавой пыткой — проволоки стон.

Политика хоронят в пенье псалма.

Невинные горят в огне напалма.

Век двадцать первый психами рожден!

Смерть — семя жадности, слепого жалкий трон.

Поэт голодный жаждет детской крови.

Что он найдет в безжалостной любови?

Век двадцать первый психами рожден…

Двор Багрового Короля

«The Court of the Crimson King». По Питеру Синфилду

Багровой масти наш король,

Его тюрьма темна.

Ее разбил рассветный луч,

Растаяла она.

А я спешу к его дворцу,

Сегодня там турнир.

Волынка вновь меня зовет

На королевский пир.

Отыщет старый канцлер там

Забытые ключи.

Заменит солнце наш король

На тусклый свет свечи.

А королева нам поет.

Печален рокот лир.

И скорбный марш ведет меня

На королевский пир.

Король Багровый, для чего

Цветок ты растоптал,

Пока садовник добрый наш

Зеленый лавр сажал?

Оркестр гремит, терзает слух,

И фокусник-кумир

Всех собирает в этот день

На королевский пир.

И плачут вдовы по утрам,

И шутят мудрецы.

И ложь смеется, будто бы

Они — ее гонцы.

А желтый шут струну порвал.

Расшит его мундир

Улыбками. Он не спешит

На королевский пир.

Я говорил с ветром

«I talk to the wind». По Питеру Синфилду

Живой спросил у мертвеца:

«Скажи мне, где ты был?»

«Нигде, везде — и без конца

Я с ветром говорил!»

«И что же он сказал тебе?

Что ветер отвечал?»

«Ах, Боже мой, хвала судьбе:

Летел он и молчал…

Когда я с ветром говорю,

Уносит он слова.

Когда я с ветром говорю —

Кружится голова…

Снаружи я иль я — внутри?

Того не знаю сам.

Заря моя, свети, гори,

И боль дари глазам!

Я просто с ветром говорю,

Кружится голова…

Я просто с ветром говорю —

Летят мои слова.

Ты хочешь мною овладеть,

Мой разум отравить.

Но я ведь не могу сгореть,

Ведь я могу — не быть.

Лишь с ветром смея говорить,

Ему слова плести,

Беседу странную творить,

Считая до шести…»

…Живой спросил у мертвеца:

«Скажи мне, где ты был?»

«Нигде, везде — и без конца

Я с ветром говорил!

Я с ветром говорил»

Лунная дочь

«Moonchild». По Питеру Синфилду

Лунная дочь проносит в руке

Паутины серебряный пух.

Лунная дочь плывет по реке

И плеском ласкает слух,

Скользит меж ветвей, словно легкий сон.

И призраки вьются со всех сторон.

Лунная дочь играет в игру:

Кто первым поймает луч?

Лунная дочь уйдет поутру,

Сорвется с прибрежных круч.

И солнечный парус плывет в вышине.

И призраки тают, как снег по весне.

Друг моего друга

«Friend’s Friend’s Friend». По Тревору Уильямсу

Друг друга моего, печальный друг,

Похож был на Анри Тулуз-Лотрека:

Коротконог он был и близорук,

К тому же — обходился без ночлега.

Он приходил, держа в руке свирель,

Которая зовется флейтой Пана.

Всегда внезапно — в марте, в декабре ль —

Был слышен в небесах удар тимпана.

Звук деревянной флейты, легкий звук

Внезапно околдовывал прохожих.

Забыв про все, они спешили в круг,

Пускались в пляс, так на менад похожи

И на сатиров. Закрывал глаза,

Стремительно его порхали руки,

Деревья пели, плыли небеса,

Качалось солнце, вопреки науке.

Его свирель поддерживала пыл,

Возникший в нас — но почему? Откуда?

Тот музыкант — он просто Паном был,

Был богом, сотворившим это чудо.

Однажды он играл — и вдруг стена…

Стена глухого плотного тумана

Вокруг него возникла, пелена,

И в небе вновь — глухой удар тимпана.

И он исчез — теперь уж навсегда.

Ушел в свои далекие кочевья…

С небес лилась, как музыка, вода,

Рыдали птицы, плакали деревья.

А он ушел навеки в сизый дым…

А он ушел навеки в сизый…

А он ушел навеки…

А он ушел…

Гном

«The Gnome». По Сиду Барретту

Со мною по соседству

Жил крошка-гном

Гримли Кром.

И кошек — помню с детства —

Боялся он

И ворон.

Бедный

Бледный

Гном

Гримли Кром.

Пурпурную рубаху

И капюшон

Наденет он,

Бывало, — и от страху

Скорей бежать —

Да под кровать.

Бедный

Бледный

Гном

Гримли Кром.

И потому не видел

Дождинок гном,

Но слышал гром.

Ах, кто ж его обидел?

И сам не знал,

Был слаб и мал

Теоремы

Бедный

Бледный Гном

Гримли Кром.

Ну что ты, в самом деле,

Смешной малыш,

Все там сидишь?

Ты вылези из щели

И погуляй —

Ведь это рай!

Бедный

Бледный Гном

Гримли Кром…

Сэм Люцифер

«Lucifer Sam». По Сиду Барретту

Вот Сэм Люцифер, замечательный кот.

На солнце лежит он и греет живот.

Сам рыжий, как солнышко, но отчего

Никак не могу разгадать я его?

Кому он мурлычет, зачем он шипит?

Усами зачем так смешно шевелит?

Кому подмигнет он и видит кого?

Никак не могу разгадать я его!

Ах, это загадка — мой Сэм Люцифер!

Быть может, услышал он музыку сфер?

Не «Мяу» бормочет, бормочет: «Ого!»

Никак не могу разгадать я его.

О чем он тревожится, грезит о чем?

Зачем то и дело так трется плечом?

Хотел бы узнать, но, скорее всего,

Вовек не смогу разгадать я его…

Колыбельная

«Summertime». По Эдвину Д. Хейворду и Айре Гершвину

Город спит, так забавно вздыхая.

Фонари уж устали гореть.

Спи, моя дорогая.

Без меня светлый сон

Сможешь ты досмотреть.

Город спит. Я — бродяга бездомный.

Что сказать — ухожу навсегда.

Надо мной — купол неба бездонный.

Надо мной — зыбким светом

Мерцает звезда…

Город спит — до утра не разбудишь.

Фонари уж устали гореть.

До утра — обо мне ты забудешь.

Без меня светлый сон

Сможешь ты досмотреть.

Чужие тихие напевы

(Переводы)

Из древнегреческой поэзии

Анакреонт

***

Деревья выпивают сок из почвы.

Земля, как всем известно, воду с неба

Из облаков небесных получает.

В распоряженье облаков, конечно,

Вода морская. Солнце наливает

Красавице Луне. Короче, братцы,

Бухáют все, ну так, с какой же стати

Мне лицемеры запрещают это?!

* * *

О, тяжка любовь безмерно!

Нелюбовь тяжка не меньше!

Но страшней всего, поверьте,

Вдруг любимую утратить!..

Из английской поэзии

Джордж Гордон Байрон

ТЬМА

Я видел сон, который не был сном —

Лишь солнце тусклое, и звезды, и светила

Погасли вдруг в чернильной темноте,

Земля заледенела под ногами.

Пришел рассвет — но нет, не рассвело,

Пришел рассвет — без солнечного света,

Без неба голубого, без тепла —

Лишь чернота, наполненная страхом.

В те дни безумцы жили на земле.

Молились горячо о ярком свете, Не получив ответа, жгли костры.

Дворцы роскошные и жалкие лачуги,

Жилища эти — поглотил огонь,

А после взялся за леса и долы.

Вулканы превратились в маяки,

Не разогнав, однако, тьму ночную,

Лишь ложную надежду подарив

Навеки обезумевшим несчастным.

Горели и леса, и города,

Треск гибнущих деревьев пóлнил воздух.

А после — тьма, а после — тишина,

Тяжелое дыханье близкой смерти.

Иные просто падали ничком,

И на губах — безумные улыбки.

Они тонули в собственных слезах

Другие же в отчаянье взывали

К молчащим небесам.

Скулили звери,

Ползли к кострам и ластились, надеясь

Согреться. И кричали обреченно

Мятущиеся птицы в небесах.

К пылающим кострам, остаткам жалким

Тянулись змеи, их смертельный яд

Уж не дарил забвения несчастным.

Безумцы пожирали змей самих,

Чтоб утолить непреходящий голод —

Хотя б на время.

А Война и Смерть,

Две давние подруги, две сестрицы

И два чудовища — снимали урожай

С полей кровавых, жутких и бесславных,

С толпы лишенных разума людей —

Лишь эти две насытиться могли бы.

В конце концов, на гибнущей Земле,

Сожженной, остывающей, голодной —

Лишь два обломка сохранились — два

Свидетеля ушедшего величья,

В одном и том же городе пустом.

И вот они сошлись в последней схватке,

В отчаянном, бессмысленном сраженье.

В сожженном храме, рядом с алтарем,

Что осквернен был кровью и кострищем,

Они погибли оба, и тогда

Иной Владыка — темный Властелин, —

На два чела свою печать поставил

И два остывших лба запечатлел.

То Дьявол был, суровый, молчаливый.

Владыка сна, владыка пустоты.

И жадное безмолвье поглотило

Последний вздох исчезнувшего мира.

Гнилые корабли, без парусов,

Подобно всплывшим посиневшим трупам,

Бессмысленно качались на волнах.

Луна погасшая скользила темным кругом,

Подобно туче, ветер загустел —

Повис над мертвым, неподвижным морем.

Безжалостный пожар, свирепый ветер,

И тучи тяжкие смирились, наконец,

И уступили место полновластной,

Единственной владычице…

Вот так,

Так во Вселенной воцарилась Тьма —

Во Тьму навеки погрузился Космос.

1819 г.

* **

Мы не встретимся с тобою

Дивной ночью, при луне.

И не справиться с судьбою

Нынче ни тебе, ни мне.

Потому что меч из ножен,

Не извлечь — окончен путь.

Потому что ум изношен,

Потому что стынет грудь.

Серебристое сиянье

Больше не встревожит нас.

Наступает час прощанья —

Наш последний, горький час.

Джон Гэй

Ньюгейтский венок

I

Ньюгейтским баронам, чьи пальцы ловки,

Кто ловит в карманах чужих кошельки,

Кто запросто купит десяток сутяг,

А смотрит невинней бездомных бродяг, —

Вот новость для вас,

В сей радостный час:

Подарочек вам Синерожий припас.

Он нож перочинный припрятал — теперь

Ломайте без страха сундук или дверь.

II

В суде Синерожий ответы давал

И подле себя стукача увидал:

Там Джонни-доносчик спокойно сидел,

Вскипел Синерожий от этаких дел.

Тут ножик блеснул, По глотке плеснул…

Судья зазевался, и стражник зевнул.

Вдове сороковник отдали. Теперь

Теоремы

Ломайте без страха сундук или дверь.

III

Иной мне заметит — а что при дворе

В соборе, парламенте, монастыре?

Воруют — а им ордена да почет,

Такие ловчилы и вовсе не в счет?

Казну потроша,

Крадут до гроша,

Крадут у монарха и у торгаша.

А тут Синерожий помог, и теперь

Ломайте без страха сундук или дверь.

IV

И для махинаций — путей миллион:

Дай взятку судье — назовут: «Пенсион»,

Коль врач украдет — говорит: «Гонорар».

Церковник — мол, это не кража, а дар.

А вот — адвокат, Грабителю брат:

На службе удобнее красть во сто крат.

И вам поспокойнее стало — теперь Ломайте без страха сундук или дверь.

V

Воруй на таможне, налоги воруй,

В суде распинайся и в карты мухлюй.

В конторе акцизной шустри штукарем,

Еще — за церковным воруй алтарем,

И нет палача, Не рубят сплеча,

Никто не боится угроз стукача:

Зарезал его Синерожий — теперь

Ломайте без страха сундук или дверь!

1724

Баллада Джона Гэя представляет собою отклик на инцидент, случившийся в 1724 году в зале суда Олд-Бейли. Подсудимый Джозеф Блэк, вор и взломщик по кличке Синерожий, умолял дававшего показания «воролова» Джонатана Уайльда спасти его; когда же тот отказался, рассвирепевший Блэк бросился на него прямо в зале суда и едва не убил. Каким-то образом в его руке оказался маленький перочинный нож, и этим ножом Синерожий попытался перерезать горло доносчику. Джон Гэй, бывший на суде, откликнулся на инцидент «народной» балладой, которую продавали в толпе во время казни Блэка Синерожего. Впоследствии Гэй написал сделавшую его знаменитым «Оперу нищего», в которой вывел Джонатана Уайльда под видом мистера Пичема. «Опера нищего» легла в основу всемирно известного мюзикла Бертольта Брехта и Курта Вайля «Трехгрошовая опера».

Из немецкой поэзии

Людвиг Виль

Два матроса

У красавицы Одессы,

Моря Черного отрады,

Ходит русский император

Вдоль высокой балюстрады.

Перед ним его эскадра

Курс меняет, ловит ветер.

Для него, для самодержца,

Нет картин милей на свете.

Маневрируют фрегаты —

То, как чайки, рвутся в море,

То спешат скорей обратно,

Не теряясь на просторе.

И довольный император

Адмиралу объявляет:

«Два матроса очень ловко

Парусами управляют!

Их произвести желаю,

Без задержек, в офицеры!»

Но в ответ он слышит: «Эти

Молодцы — еврейской веры.

Потому они не могут

Офицерами считаться.

Разве только с иудейством

Согласились бы расстаться!»

Грозно крикнул император:

«В чем же дело? Окрестите

Их немедля, прямо в море —

ну, а после наградите!»

Двум матросам объявили

Императора желанье.

Двум матросом объявили

Адмирала приказанье.

Вот — на палубе в крестильном

Одеянии матросы.

Вот — на палубе священник.

А над морем альбатросы

То ли бурю предрекают,

То ли на фрегат глазеют…

Адмирал кричит матросам:

«Ну-ка, в воду, поскорее!»

Обнялись матросы молча.

Подошли матросы к борту.

Поглядели в синь морскую —

Синь особенного сорта.

И — за борт… Вода вскипела —

И затихла… И напрасно

Император и священник

Ждали их в тот час несчастный.

Вот и солнце закатилось,

Легкий бриз прохладой веет.

Смотрит в воду император.

Смотрит в воду — и не верит.

Не вернулись два матроса,

А легли на дно морское.

Но в своей остались вере

Два матроса, два героя.

… У красавицы Одессы,

Моря Черного отрады,

Не гуляет император

Вдоль высокой балюстрады.

И в поход ушла эскадра,

В парусах играет ветер…

Двух матросов, двух героев

Больше нет на этом свете…

1845

Фридрих Вильгельм Готтер

Колыбельная Эстер

(Из пьесы «Эстер»)

1

Маленький принц мой, усни,

К мягкой подушке прильни,

Месяц преклонит главу,

Вытопчут кони траву,

Певчие птицы молчат,

Только цикады звенят,

В сумерках тают мечты,

Спи, мой царенок, и ты…

2

И голоса во дворце,

Тень на высоком крыльце,

Сад от прохлады продрог,

Юркнула мышь за порог,

А за стеной «ох» да «ах» —

Это прислуга во снах

Ловит чужие мечты,

Спи, мой царенок, и ты…

3

Спят и простак, и мудрец,

Счастье плывет во дворец,

Счастье спокойного сна,

Сладкой судьбы тишина,

Слезы слетают с ресниц,

Больше не плачет мой принц,

Утром вернутся мечты,

Спи, мой царенок, и ты…

1819

Адальберт фон Шамиссо

Ночная прогулка

Вечернее небо багрово,

И ветер играет волной.

«Подруга, что смотришь сурово?

Поедешь ли вместе со мной?»

Ответила девушка кротко:

«Готова я мчаться с тобой,

Поднимем же парус, а лодку

Своей я направлю рукой!»

«Зачем же в открытое море

Ты гонишь наш легкий челнок?

Там волны бушуют на гóре,

Прогулка такая не впрок!»

«Открой свое сердце надежде,

Иль пропасти ты на краю?

Поверь мне, любимый, как прежде,

Я верила в верность твою!»

«Я верю, но ветер крепчает

И туча тяжка и черна.

Беда, коль на нас осерчает

Сегодня крутая волна!»

«А ветер меня не пугает

И буря меня не страшит.

О нас тут никто не узнает

И с помощью не поспешит.

Прочь весла, приходит расплата,

Спасения нет за кормой!

Меня погубил ты когда-то,

И сам не вернешься домой.

Смятенье и трепет я вижу,

От страха сжимаешься — что ж,

Ведь с каждым мгновением ближе

Мой остро наточенный нож».

Изменника в грудь поражает

Безжалостное острие,

И нож она вновь поднимает,

И в сердце вонзает свое!

Вот утро волну привечает,

И чайки кричат вразнобой.

Тела равнодушно качает

Багровый от крови прибой.

Зельма Меербаум-Айзингер

* * *

Ты спрашиваешь, кто я? Просто — Ночь.

Мой черный плащ нежнее белой смерти.

Ты боль свою сумеешь превозмочь

Под черным парусом, в виду небесной тверди.

Нам предстоит с тобою общий путь.

Я — Ночь. Ты — мой возлюбленный отныне.

Полюбишь ли меня когда-нибудь?

Наверное — и сердце не остынет.

Мы в лодке черной плавно поплывем.

Куда спешить — пусть аромат сирени

Нам чудится, и пусть забытый дом

Утонет позади, в рассветной лени.

…Ты спрашиваешь, кто я? Просто — Ночь.

Мой черный плащ нежнее белой смерти.

Ты боль свою сумеешь превозмочь

Под черным парусом, в виду небесной тверди.

* * *

Послушайте, как плачет черный ворон,

Как ночь бледнеет жалко от испуга,

Не зная, где лежит убежище ее,

Не зная более, ее ли это царство,

Ее ли власть над черным ветром, или

Отныне ветер властелином стал?

И оборотни серые сегодня

Не служат ей — поможет ночи кто?

Послушайте рыданья непогоды,

Слезами заливающей чащобы.

Мольбы лесные, жалобы деревьев,

Послушайте ужасный, смертный смех,

Лишившегося власти властелина,

Царя лесного, мнившего себя

До ночи этой — Господом самим

И вдруг — низвергнутым в глубины Преисподней?

Послушайте, как тихо плачет дождь…

И я иду, бледна от общих страхов,

И я не знаю, убежать куда…

И моего отныне царства нету,

И ночь моя уж больше не моя,

И лес не мой, и не моя река,

И крик, вдруг искрививший мои губы,

Уже не мой — отныне и навек…

Из французской поэзии

Ричард Плантагенет

(ричард I Львиное Сердце)

Кансона

О, как не просто выразить печаль!

Пред взором пленника не солнечная даль,

А камни стен и толстых прутьев сталь.

Для скорбной песни слов ничуть не жаль,

Но слышат ли мои друзья? Едва ль,

Ведь я — в неволе.

Они в Нормандии, Гаскони, Пуату.

Им не в упрек я песнь свою плету,

Не ими ввергнут в эту тесноту,

Не возведу хулу и клевету,

Но и молчать уже невмоготу,

Ведь я — в неволе.

У пленника нет близких, он ничей.

Мне говорят: «Надеяться не смей»,

Но вспомните: ведь никогда друзей

Я не бросал средь плача и скорбей,

Они свободой тешатся своей,

А я — в неволе.

О, воины и Тура, и Анжу,

Не верьте, что от страха я дрожу.

Изменникам коварным не грожу.

Я грозного посланья не сложу.

На вас из-за решетки я гляжу,

Да — из неволи.

Мои друзья — на стороне врагов…

Не странно ли? Я был за них готов

Сражаться день и ночь, чтоб от оков

Освободить… Их выбор — не таков.

Но не бросаю им гневливых слов,

Ведь я — в неволе.

Где кличи боевые, звон мечей?

Нет никого. Не слышу я речей,

Что призывали бы — спасем его скорей…

Без неба синего и золотых лучей,

И боль в груди сильней и горячей…

Ведь я — в неволе.

Сестра-графиня, пусть хранит Вас Бог.

Меня Он, правда, уберечь не смог.

Ему служил — но был Он слишком строг…

Простите же. Печален мой рассказ.

Я вас люблю, поверьте, и сейчас.

1192

В 1192 году английский король Ричард Львиное Сердце возвращался на родину из Святой земли. Один из вождей Третьего Крестового похода, он был личностью, безусловно, яркой — не зря слава его пережила столько веков. Его называли король-рыцарь — за воинскую доблесть и за благородство (в тогдашнем представлении, разумеется). И вот этот благородный и популярный король, путешествовавший, как и полагается истинному рыцарю, в сопровождении нескольких спутников и налегке, вдруг пропал. Ни писем на родину, ни сведений о его передвижениях — ничего.

Через год стало известно, что король попал в плен к своему злейшему врагу — эрцгерцогу Леопольду Австрийскому, затем передан германскому императору Генриху, еще одному врагу Ричарда.

Английский король был отпущен спустя какое-то время — за огромный выкуп.

Во время пребывания в плену Ричард написал несколько стихотворений, одно из которых — «Кансона» — дошло до наших дней.

Несмотря на то что Ричард Плантагенет был английским королем, английского языка он почти не знал, родным его языком был французский.

Из еврейской поэзии (идиш)

Гирш Глик

Гимн еврейских партизан

Не тверди, что мы идем в последний путь,

Облака накрыли нас — о том забудь.

Барабан призывно бьет,

А мы с тобой идем вперед,

В бой святой, желанный бой

Идем с тобой.

Бросим осень и уйдем в снега зимы.

Снежным полем здесь пойдем в сраженье мы.

Белые снега теперь

И наша кровь окрасит — верь:

Не сгорят отвага, честь,

И наша месть!

И рассвет прогонит прочь вчерашний день.

И в ночи растает враг, как будто тень.

Если утро не придет,

Так с песней мы пойдем вперед —

Сыновей мы призовем

На штурм и слом!

В ней не птичий крик звучит — снарядов свист.

Запиши ее — огнем вдруг вспыхнет лист.

Свет очертит нашу роль,

Ведь мы несем святую боль.

Наша песня поведет

Других вперед.

Не тверди, что мы идем в последний путь,

Облака накрыли нас — о том забудь.

Барабан призывно бьет,

А мы с тобой идем вперед,

В бой святой, желанный бой

Идем с тобой.

1943

Марк Варшавский

Жалобы мельника

Проходят годы — пшено да просо,

А я опять мелю зерно.

Минуты льются, стучат колеса…

А мне как будто все равно.

А надо мною грачи смеются,

Судьба глумится — я мелю.

Стучат колеса, минуты льются…

Не знаю сам, о чем молю.

В местечке нашем, за желтым плесом,

Я стал изгоем уж давно.

Минуты льются, стучат колеса…

В стакане — годы, не вино.

И как дожить мне, чтоб не согнуться?

Ведь нет хозяйки, нет детей.

Стучат колеса, минуты льются…

Вернуть бы жребий поскорей!

И что же дальше, волна белеса?

И сердце давит, и висок.

Минуты льются, стучат колеса…

Остановились.

Всё, дружок!

* * *

Жарко в комнате печь натоплена

И свеча горит.

А учитель всё учит грамоте,

Детям говорит:

«Повторяйте же, мои милые,

Да не хмурьте бровь,

Нашу азбуку, эти славные

Буквы вновь и вновь.

Повторяйте их с прилежанием —

Я вам напишу, —

С прилежанием и желанием —

Вас я попрошу.

Повторяйте же, дети милые,

Разогрейте кровь,

Нашу азбуку, эти славные

Буквы вновь и вновь.

Пусть же Тора вам свой подарит свет

И укажет путь.

Если ты — еврей, то Писания

Мудрость не забудь.

Повторяйте же, дети милые,

Разогрейте кровь,

Нашу азбуку, эти славные

Буквы вновь и вновь.

Вот года пройдут, ты состаришься,

Может быть, поймешь.

Эти теплые дни учения

Больше не вернешь.

Вы запомните, мои милые,

Вечную любовь:

Нашу азбуку, эти славные

Буквы вновь и вновь.

Коль душа болит, коли шаг ослаб,

Коль слаба рука —

Возвратит тебе силы нужные

Чудо-азбука…

Так храните же, мои милые,

Вечную любовь:

Нашу азбуку, эти славные

Буквы вновь и вновь».

Комментарии

1

Эта баллада была написана после выхода из печати книги «И восстанет ветер», но включена сюда, поскольку замыкает цикл. — Прим. автора.

Content

Даниэль Клугер
Аксиомы, леммы, теоремы
Стихотворения, баллады, переводы

Аксиомы

Оружие

Подмены, перемены

* * *

* * *

1793. Стансы

Россия Заметки на полях снов

* * *

Мелодия

* * *

Колдунья

* * *

Моби Дик

* * *

Рояль (на концерте)

Воспоминание

* * *

* * *

* * *

* * *

За книгой

Дурак

Подражание старинному романсу

Леммы

Песня ни о чем, написанная 25 октября 1973 года в Качинском гарнизоне по просьбе друга, такого же матроса Виктора Доли

Вийон. Блатные напевы Триптих

* * *

Старые фотографии

* * *

* * *

Песня о сновидениях

Старые марши

Баллада о суде Торы

Маленький вор Вальс Варшавского гетто

Балалайка

Друг четырех королей Готическая повесть в пяти балладах, трех романсах, с эпиграфом, прологом, эпилогом и постскриптумом

Эпиграф: гомункулус

Пролог

Баллада о четырех королях

Кукольная комедия

Аутодафе соломенных кукол

Чертова серенада

Последняя ночь

Баллада о ночном госте

Баллада о пользе пистолетов

Эпилог

P.S. Старая песенка

Из книги «Молчаливый гость»

* * *

* * *

* * *

* * *

Август, последний день

1

2

3

4

5

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Каспар

Гомер

Илиада

Жених

Невеста

Одиссей на Итаке

* * *

* * *

Сказка

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Из книги «Разбойничья ночь»

Легенда о Черном Генрихе

Клаус Штёртебеккер

Леди Удача

Картуш

Из книги «И восстанет ветер»

Баллада о затерянной деревне Вента Приета

Баллада о безумном танце Франсиски Ордас

Потерянная Аравия Старая история в трех балладах

Баллада о тройном искушении евреев клана Бану Курайза

Баллада о последнем еврее Бану Курайза

Рейхана, последняя еврейка

Бешт и Довбуш

Как Олекса Довбуш впервые встретился с раввином Бештом

Как Олекса Довбуш и раввин Бешт ходили в Иерусалим

Как Олекса Довбуш не послушал раввина Бешта

Как ученик раввина Бешта танцевал с наследником Олексы Довбуша

МАГДА Поэма в четырех танцевальных балладах с прологом, э пилогом, интермедией и постскриптумом

Пролог

Палестинское танго

Тель-авивский медленный фокстрот

Ночной карнавал

Ерейский вальс

Интермедия Письмо министра генеральному директору гостеатра

Берлинский марш «Herbei zum Kampf»

Эпилог

P.S. Старинный романс

Теоремы

Мой рок-н-ролл

Колдунья

Игра с огнем

Рисуй это черным

Мудрец

Эпитафия

Псих XXI столетия

Двор Багрового Короля

Я говорил с ветром

Лунная дочь

Друг моего друга

Гном

Сэм Люцифер

Колыбельная

Чужие тихие напевы (Переводы)

Из древнегреческой поэзии

Анакреонт

***

* * *

Из английской поэзии

Джордж Гордон Байрон

ТЬМА

* **

Джон Гэй

Ньюгейтский венок

Из немецкой поэзии

Людвиг Виль Два матроса

Фридрих Вильгельм Готтер Колыбельная Эстер (Из пьесы «Эстер»)

Адальберт фон Шамиссо Ночная прогулка

Зельма Меербаум-Айзингер

* * *

* * *

Из французской поэзии

Ричард Плантагенет (ричард I Львиное Сердце) Кансона

Из еврейской поэзии (идиш)

Гирш Глик Гимн еврейских партизан

Марк Варшавский

Жалобы мельника

* * *

Комментарии