Даниэль Клугер

И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР

Баллады

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

Двадцать лет назад, когда я начал работать в израильском журнале «Алеф», мне предложили завести в журнале постоянную рубрику «По страницам еврейской истории». И написать для нее серию очерков.

Я с радостью согласился: еврейская история была и остается главным предметом моего литературного интереса — по меньшей мере, полсотни лет. Однако мне вовсе не хотелось писать о том, о чем писали до меня неоднократно такие замечательные историки и популяризаторы, как Генрих Грец, Шломо Эттингер, Шимон Дубнов или, уже в наши дни, У. Сало Барон и Феликс Кандель. И я решил, что для каждого очерка буду находить такой факт или такое событие, которые читателям малоизвестны или неизвестны вовсе.

Так родился цикл «Перешедшие реку. Очерки еврейской истории». Они печатались в «Алефе» еженедельно на протяжении четырех лет.

Но я постоянно чувствовал какую-то неудовлетворенность. Когда мне предложили собрать все очерки в книгу, я с удовольствием принял предложение и вернулся к работе: так появилась книга «Перешедшие реку»{1}, изданная и переизданная; но мне казалось, что я упустил что-то важное.

И наконец я понял, в чем тут дело.

Истории, которые я нашел и пересказал, несли в себе такой мощный поэтический заряд — при всей их абсолютной документальности, — что прозаический жанр казался недостаточным, чтобы передать то эмоциональное ощущение, которое я испытал.

Вот тогда-то и родилась мысль о такой форме, как историческая баллада.

Все началось с шести баллад, повествующих о трагической и героической истории евреев Испании. К этим шести прибавились новые, их становилось все больше, я их писал, читал вслух и пел. Мысленно я путешествовал из Испании в Польшу, из больших городов — в местечки, из древней Аравии — в Россию начала двадцатого века…

Результаты этих музыкально-поэтических путешествий во времени и пространстве — перед вами.

Хочу обратить ваше внимание на следующее.

Все герои моих баллад — реальные люди.

Все события, о которых рассказывается в этой книге, реальные, какими бы фантастическими и невероятными они вам ни показались.

ВЕРНЕТСЯ ЛИ ВЕТЕР?

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ ВОЗНИЦЫНЕ,

тайно принявшем иудаизм и за то сожженном вместе с «совратителем» — евреем

Борухом Лейбовым

Ах, какие над Невой яркие зарницы!

Только звон колоколов и тяжел, и груб.

Погоди-ка, погляди, капитан Возницын, —

Для тебя давно готов тут смолистый сруб.

«Колот шпагой, пулями в двух местах прострелен,

И горел я, и тонул — вел со смертью спор…

Но не ведал, Борух, что жребий уж отмерен:

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Борух, что так плачешь ты, мой дружок еврейский?

Вон они, солдатики — все двенадцать в ряд.

Погоди-ка, погляди ты на люд рассейский!

На миру и смерть красна — правду говорят.

А жена законная курвой оказалась:

Ей — поместье, ну а мне — муки да позор.

Побежала, донесла — и судьба досталась

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Борух, ты спроси, зачем я в жиды подался?

Знаешь, братец, никому не был я своим.

Погоди-ка, погляди — чужаком остался!

Чужаком уйду сейчас в этот черный дым…

И далек родимый дом — да и нету дома.

И вовек не добежать до высоких гор…

Да и сердце давит мне смертная истома:

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Говорил нам твой сосед — добрый малый Тóвит:

Мол, бегите вы в Литву, убирайтесь с глаз…

Погоди-ка, погляди — баньку нам готовят,

Чтобы до костей прогреть нас в последний раз.

Помолись — и не пускай слезы на ресницы,

О себе — и обо мне, помня уговор.

Не тужи — с тобой идет капитан Возницын!

Что нам сруб да палачи — да Гостиный двор!..»

В небе гаснут без следа яркие зарницы.

День уйдет, и побегут тени по земле.

Погоди-ка, погляди, русская столица —

То ли облако летит, то ль курьер в седле.

Черен пепел, горек дым и мутна водица.

Не гудят колокола, не горит костер…

А на облачке сидит капитан Возницын

И глядит,

глядит,

глядит

на Гостиный двор.

Отставной флотский офицер, капитан-поручик Возницын по неизвестным причинам вдруг перешел в иудаизм — с помощью еврея-откупщика Боруха Лейбова. Об этом стало известно властям (донесла жена, получившая за донос имение Возницына и сто душ крепостных). За отступничество и нежелание раскаяться он и его «соблазнитель» Борух Лейбов были приговорены к смертной казни через сожжение. 15 июля 1738 года они были сожжены в Санкт-Петербурге, в Гостином дворе, в специально сложенных для этого срубах. Это была последняя подобного рода казнь в России.

КАПРАЛ И ШПИОН

Знамена да ружья, трава да песок,

За лесом овраги да логи.

Французская армия шла на восток

По старой Смоленской дороге.

Солдатская жизнь — то поход, то привал,

И в кости играет, и в прятки.

Солдатам полковник Вержé приказал

У рощи поставить палатки.

А тусклое солнце заходит уже,

И ночь в ожидании скором.

И близкую рощу полковник Вержé

Велел осмотреть гренадерам.

Из рощи солдаты пришли не одни,

К палатке Вержé прошагали,

Ему доложили, что в роще они

Торговца-еврея поймали.

Полковник вскричал: «Ты лазутчик, еврей,

Для русского войска старался!»

Торговец твердил, что случайно, ей-ей,

Он здесь на французов нарвался:

«Купил для вола на базаре ярмо,

Про лагерь солдатский не знаю!»

Но в сумке большой у еврея письмо

Нашлось — к генералу Барклаю…

«Ну что же, теперь можешь врать иль молчать,

Нам правду бумага сказала!»

Шпиона полковник велел расстрелять,

И кликнул солдат и капрала.

…Слезою лазутчик усы оросил,

Не глядя в солдатские лица.

А после капрала еврей попросил,

Позволить ему помолиться.

Ответил капрал: «Скоро солнце зайдет,

Пора!» И добавил сурово:

«Тебя без молитвы Всевышний поймет,

Коль выписан пропуск свинцовый».

Рукою взмахнул и скомандовал: «Пли!»

Лес дрогнул от птичьего крика.

И залп прогремел. В придорожной пыли

Остался лежать горемыка.

Солдаты нескоро отправились спать,

Хоть новый поход на пороге —

Под бой барабанов им завтра опять

Шагать по Смоленской дороге.

Забвенья искали в дешевом вине,

Потом разбрелись по палаткам.

Мечтали они о предутреннем сне,

Солдатском — глубоком и кратком.

…Капрал у костра оставался один.

Лишь хмурое утро подкралось,

Из ранца достал он сидур, и тфилин,

И бережно сложенный талес.

А где-то вдали грохотала гроза,

И ветер раскачивал крону…

Прочел он молитву еврейскую за

Еврейскую душу шпиона.

Во время войны 1812 года еврейские подданные Российской империи занимали однозначно патриотическую позицию. Великий князь Николай (будущий Николай I), которого никак не заподозришь в юдофильстве, писал в своем дневнике: «Удивительно, что они (евреи) в 1812 отменно верны нам были и даже помогали, где только могли, с опасностью для жизни». Удивительно или нет, но евреи по призыву р. Шнеура-Залмана («Алтер Ребе» — основоположник движения ХАБАД), рискуя жизнью, становились русскими разведчиками, секретными курьерами, проводниками партизанских отрядов. Французы поначалу удивлялись такому поведению — ведь Наполеон был активным сторонником еврейской эмансипации, в его армии были евреи-офицеры и даже генералы (генерал-майор Роттенбур, бригадный генерал Вольф). Однако очень скоро им стало понятно, что под еврейским традиционным платьем скрывается русский «секретный агент».

МЕЧ ПОБЕДИТЕЛЯ

Он молча стоял пред халифом,

В крови — и своей, и чужой.

Звучали хвалебные речи,

И молвил владыка: «Герой!

Ты шел без кольчуги и шлема

В сраженье, с открытым лицом!

Примером был воинам в битве,

Был из храбрецов — храбрецом!

Так дай же свой меч благородный,

Хочу я тотчас приказать

Украсить смарагдом, рубином,

Алмазом — его рукоять!»

Ни пятнышка крови не видно.

Как зеркало, светел клинок.

«Когда же, о воин, оружье

От крови очистить ты смог?»

И воин владыке ответил,

Не пряча лица своего:

«Не нужно оружие чистить,

Коль не обнажаешь его.

Я шел впереди, не склоняясь,

Чтоб воинов в битву вести.

Но в гуще сраженья удара

Ни разу не смог нанести.

Я клялся тебе, о владыка,

В сраженьях быть первым — и вот

Я первый в бою и сегодня,

Но враг — иудейский народ.

Рожден иудеем, но позже

Я веру иную познал,

Отверг я Завет и душою,

И сердцем Пророка признал.

Но клятву принес я тогда же

Себе — не вождю, не царю, —

Что кровью несчастных собратьев,

Оружия не обагрю».

Халиф, отослав приближенных,

Промолвил: «Ты должен уйти.

Тебя мои воины ценят,

Но дальше нам не по пути.

Что воин подумает, глядя,

Как славный его командир

Нарочно себя подставляет

Ударам мечей и секир?

Ты, друг мой, отважен и стоек.

Такое не всем по плечу.

Ступай. Ты был верен, и все же

Я видеть тебя не хочу».

Рассветное тусклое солнце

Светило над пылью дорог.

На запад отправилось войско,

А воин ушел на восток.

…Но в древнем Иерусалиме

Героя не помнит никто.

Лишь путник шагает усталый

С улыбкой на темном лице.

В конце VII века халиф Аль-Малик отправил войско на завоевание иудео-берберского царства, которым правила царица по имени Дакия аль-Кахина. Среди арабских военачальников отчаянной храбростью отличался один — из евреев, принявших ислам.

БАЛЛАДА О КОЭНЕ И ВДОВЕ

Это было на западе Польши

В незапамятные времена.

Шесть веков — или, может быть, больше —

Пронеслись за волною волна…

То ли ветер шумит перелеском,

То ли шепчет чуть слышно трава:

Жили-были в предместье еврейском

Сендер-коэн и Рейзел-вдова.

Слух прошел по предместью весною,

Повторяли не раз и не два:

«Скоро Сендеру станет женою

Молчаливая Рейзел-вдова».

И тогда отворачивать взоры

Стали добрые люди от них.

Пересуды пошли, разговоры…

И к раввину явился жених:

«Рабби Ицхак, хочу я жениться,

И невеста скромна и тиха.

Полюбил я вдову, не девицу!

Чем же эта невеста плоха?!»

Был раввин непривычно спокоен,

Только руки дрожали сильней:

«Ты — из рода священников, коэн,

Ты жениться не можешь на ней!

То ль злонравие мужа причиной,

То ли так уж сложилось само,

Но супруг перед самой кончиной

Подписал разводное письмо.

Были мутные сплетни в народе,

Но свидетелей есть имена,

И выходит, что Рейзел в разводе,

По закону запретна она!»

И воскликнул тогда Сендер-коэн:

«Коли так ты ведешь разговор,

Коль закон твой бездушно устроен,

Мы пойдем в христианский собор!»

…Шли к собору при полном молчанье.

Город будто от страха застыл.

Перед самым началом венчанья

Им дорогу раввин преградил.

Лик его был печален и темен,

А слова походили на стон:

«Отвергаешь ты Господа, коэн!

Покарает отступника Он!»

Только взгляда он был удостоен.

Показались пустыми слова.

Не услышал его Сендер-коэн,

Не услышала Рейзел-вдова.

И внезапно раскатами грома

Был нарушен небесный покой.

Тьма спустилась на город, истома

Души полнила смертной тоской…

И взметнулось подземное пламя,

И в колодце вскипела вода,

И разверзлась земля под ногами,

И сошлась, не оставив следа!..

Не воротятся аисты в гнезда

У давно обмелевшей реки,

А немые свидетели — звезды —

Безучастны и так далеки.

Пролетели века незаметно,

Не растет за оградой трава.

Здесь когда-то исчезли бесследно

Сендер-коэн и Рейзел-вдова.

Наказание или награда?

Ведь разлуки не дал им Господь:

В небесах или в сумраке ада

Стали двое — единая плоть.

И беззвучно танцуют пылинки

В серебристом сиянье луны.

…А у Рейзел глаза, словно льдинки, —

Так прозрачны и холодны…

Жизнь коэнов — потомков священников Иерусалимского Храма — по сей день жестко регламентируется в религиозной среде. Например, коэну запрещается жениться на разведенной женщине.

Историю, ставшую основой баллады, упоминает в своих «Мемуарах» Любавичский ребе Иосеф-Ицхак Шне-ерсон. Согласно его утверждению, событие произошло в 1363 году в Кракове, а фамилия непокорного коэна была Зелигман. Краковским раввином был в то время изгнанный из Германии рабби Ицхак. На протяжении несколько веков площадь перед собором, где якобы земля поглотила жениха и невесту, была обнесена специальной оградой. Сделано это было по просьбе раввина: поскольку среди местных евреев имелось немало коэнов, которым запрещено находиться рядом с могилами, следовало обозначить место, ставшее фактически местом захоронения. Площадь эту местные жители называли «Площадь проклятой еврейской свадьбы». Площадь существует и по сей день, но она уже перестала быть пустырем. Здесь установлен памятник краковским евреям, погибшим в годы Холокоста.

«АМУРСКИЕ ВОЛНЫ»

Этот старый вальс был написан молодым

капельмейстером 11-го Восточносибирского полка

Максом Кюссом и посвящен жене командира полка

Вере Анатольевне Кириленко.

Дальний Восток, гарнизонный оркестр,

Робкие взгляды, простые слова…

Музыка, музыка льется с небес,

Звонкой струною дрожит тетива.

Музыка, музыка вместо письма,

Пена слетает с могучей волны —

То ли оркестр, то ль природа сама

Дарит сегодня прозрачные сны…

Плавно Амур свои воды несет…

Музыка вечно над ними плывет…

Бьют барабаны и трубы трубят…

Медные волны уходят в закат…

Что ж, музыкант — и чужая жена…

Нынче печален могучий поток,

Тусклою стала речная волна.

Вальса напев не проступит меж строк.

Он — на войну, а она — в Петербург.

Тысячи верст между ними легли.

Воздух морозный сегодня упруг.

Звуки летят, как посланья любви…

Где-то Амур, где-то снова война.

Здесь — революция, там — тишина…

Тают надежды и гаснут огни.

Больше вовек не встречались они.

Время густеет — в Одессе, в Москве

И в Петербурге… Полуденный зной.

Музыка снова плывет в синеве.

Звуки ли, тучи парят над землей?

…Дальний Восток, гарнизонный оркестр,

Берег амурский и тих, и суров.

Где-то на Тихвинском — каменный крест.

В гетто — телами заполненный ров…

Только Амур свои воды несет…

Музыка вальса над ними плывет…

Тусклою медью окрашен закат…

И не вернуть те минуты назад…

Макс Авельевич Кюсс, автор вальса «Амурские волны», был расстрелян в селе Дальник Одесской области зимой 1942 года вместе с тысячами других одесских евреев. Вера Анатольевна Кириленко похоронена в Санкт-Петербурге.

ВОЛЫНСКАЯ ЛЕГЕНДА

Небо синее раскрылось, будто звездный веер.

Жил в местечке на Волыни арендатор Меир.

То поляки, то козаки, будто волки, рыщут,

Меир наш сидит в подвале или на горище.

Годы черные умчались, он живым остался.

Как-то поздно, на подводе Меир возвращался.

Вдруг козак навстречу вышел и взмахнул рукою:

«Неслучайно повстречались ночью мы с тобою…»

Над рекою туча ходит, черной птицей рея.

Над рекой козак зарезал Меира-еврея.

То не туча разметалась, не седая буря —

То судья спросил козака, грозно брови хмуря:

«Ты ли горло перерезал Меиру-еврею?»

И козак ответил твердо: «Я — и не жалею!

Я скажу, судья вельможный, я тебе откроюсь.

Ты меня казнить прикажешь, я и успокоюсь.

Меир был моим соседом и единоверцем.

И пришел я в вашу веру не с открытым сердцем.

Мой отец — Рувим-сапожник, мать звалась Рахилью.

Их могил не сыщешь нынче, занесло их пылью…

А еще была дивчина — душу мне открыла.

Я любил ее, панове, — и она любила.

Да бедна была дивчина, сам я беден тоже.

И просватал Хаву Меир — что ж ты сделал, Боже?!

Арендатору мамаша много задолжала…

Как узнала то дивчина — сразу прибежала.

Но стоял я рядом с нею и не чуял лиха!

А она ко мне склонилась и сказала тихо:

«С нелюбимым жить не буду…» — и взглянула жгуче.

Ночью бросилась на камни с той проклятой кручи.

И от крови стали камни красными, как маки.

Бросил я родную веру — и ушел в козаки!»

И сказал судья сурово: «Будешь ты, козаче,

Завтра предан лютой смерти — и никак иначе.

Но священника пришлю я, ты ему покайся.

Он тебе грехи отпустит, ты не сомневайся!»

«Не священника пришли мне — ты пришли раввина.

За еврейского молиться, за дурного сына.

А в могилу положите мне щепотку праха,

Та щепоть меня спасала от беды и страха.

Прах из Иерусалима, из Святого града,

Ну а больше мне, панове, ничего не надо».

Братья-евреи Лейба (Александр) и Янкель (Ясько-кравец), во время национально-освободительной войны Богдана Хмельницкого, бежали из родного дома в Сечь, приняли там православие и вступили в армию гетмана. Во время перемирия 1649 г. они на Волыни убили еврея-арендатора Меира. Арестованный позднее и подвергнутый пыткам Лейба-Александр признался в своем преступлении и был приговорен к смерти. Перед смертью он отказался от священника и попросил прислать раввина. Эта история стала основой документального рассказа историка М. Грушевского «Выкрест Александр». «В смерти своей выкрест Александр воссоединился с верою отцов», — так заканчивается рассказ Грушевского.

ПОТЕРЯННАЯ АРАВИЯ

Старая история в трех балладах

БАЛЛАДА О ТРОЙНОМ ИСКУШЕНИИ ЕВРЕЕВ КЛАНА БАНУ КУРАЙЗА

Приказал сокрушить Мухáммад

Непокорных евреев крепость.

И сказал своему народу

Вождь евреев Кааб ибн Áсад:

«Там Мухáммад — его пророком

Мы признаем, как все признали.

Коль откажемся мы от Торы,

Он в награду нам жизнь подарит!»

Тишиною укрылась крепость,

Покатилось на запад солнце.

Над Мединой — закат багровый,

Цвета крови и цвета страсти.

Отвечали евреи скорбно:

«Не отринем святую Тору.

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!»

«Но тогда за мечи возьмемся, —

Молвил воин Кааб ибн Áсад,—

Весь свой гнев на врагов обрушим

И на равных сразимся с ними.

А чтоб наши сердца в сраженье

Не сжимались тоской внезапной,

Мы убьем перед боем женщин

И детей, что прижили с ними!»

Тишиною укрылась крепость,

Темнотою, подобной бездне.

Темен жар песков аравийских,

И закат догорел кровавый.

Отвечали евреи скорбно:

«Не убьем ни детей, ни женщин.

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!»

«Дело ваше, — сказал им воин,

Вождь евреев Кааб ибн Áсад. —

Знают наши враги, что нынче

Мы не сможем сразиться с ними:

Наступает сейчас суббота,

И для нас это день священный.

Но обманем врагов, евреи,

И ударим по ним немедля!»

Тишиною укрылась крепость,

Три звезды загорелись ярко,

Только звездный свет не рассеет

Темноту над Мединой спящей.

Отвечали евреи скорбно:

«Не нарушим субботы святость,

Пусть уж смерть нам глаза закроет,

Чтоб не жить по чужим законам!»

«Что ж, — воскликнул Кааб ибн Áсад, —

Как спасти мне народ, который

Сам под нож подставляет горло

С дикой гордостью и упрямством?!

Но останемся мы с субботой,

Но останемся с сыновьями,

Но останемся с нашей Торой,

С нашей смертью — и с нашей честью…»

Поход на еврейский клан Бану Курайза, живший в Медине и вошедший в конфликт с Мухаммадом, состоялся в 627 году. Осада их крепости продолжалась двадцать пять дней. Согласно преданию, один из вождей Бану Курайза, военачальник Кааб ибн Асад предложил соплеменникам три варианта выхода. Первый: принять ислам и признать Мухаммада пророком, сохранив свое имущество, своих детей и жён. Иудеи отказались разлучаться со своей верой. Второй вариант: убить детей и женщин, выйти навстречу воинам Мухаммада, обнажив мечи и сразиться, ни о чем больше не думая. Иудеи, однако, отказались убивать свои семьи. Третий вариант: застать врасплох Мухаммада, напав на его воинов в субботу. Иудеи отказались нарушить субботу.

БАЛЛАДА О ПОСЛЕДНЕМ ЕВРЕЕ БАНУ КУРАЙЗА

…И вот догорела крепость

евреев Бану Курайза.

Склонился перед пророком

отважный воин Сабит:

«Когда-то великодушно

меня отпустил из плена

еврей из Бану Курайза.

Он звался Абу Рахман.

Сегодня он слеп и болен

и не выходил в сраженье.

Он ждет у развалин черных

решенья судьбы своей.

И если пророк доволен

и мной, и моим усердьем —

отдай мне еврея, чтобы

ему отплатить добром!»

Ответил ему Мухáммад:

«Я многим тебе обязан.

Иди же, Сабит, отныне —

твой пленник Абу Рахман».

И окрыленный воин

помчался тотчас к слепому.

Сказал ему: «Ты свободен,

прими за добро — добро!»

И, глядя в лицо Сабиту

невидящими глазами,

спросил его побежденный:

«Где дети мои, Сабит?»

И победитель хмуро

ответил Абу Рахману:

«Убиты они, их кровью

давно пропитан песок!»

На темном лице еврея

ни мускул не дрогнул,

словно о ценах или погоде

услышал Абу Рахман.

«Мои сыновья свободны, —

сказал он негромко. — Что же,

не в рабстве они, и значит,

ты добрую весть принес…»

И, глядя в глаза Сабиту

невидящими глазами,

спросил его побежденный:

«Где наши вожди, Сабит?»

И победитель хмуро

ответил Абу Рахману:

«Убиты они, их кровью

давно пропитан песок!»

На темном лице еврея

ни мускул не дрогнул,

словно о ценах или погоде

услышал Абу Рахман.

«Их не опозорят цепи, —

сказал он негромко. —

Что же, пусть жизнь они потеряли,

зато сохранили честь…»

И, глядя в глаза Сабиту

невидящими глазами,

спросил его побежденный:

«Где братья мои, Сабит?»

И победитель хмуро

ответил Абу Рахману:

«Сгорели они — их пепел

в пустыню ветер унес!»

«Исполни же обещанье, —

промолвил еврей негромко. —

Сказал, что добром отплатишь —

плати за добро добром.

Убей меня, храбрый воин,

отправь за моим народом.

Так будет расчет закончен,

я благословлю тебя!»

…И долго тянулось время,

и ветер сдувал песчинки,

И тучи укрыли солнце,

свивая чехол земле,

и небо казалось низким,

тьма обнимала стены,

и плакал над мертвым телом

отважный воин Сабит.

После падения крепости евреев клана Бану Курайза один из видных воинов-мусульман по имени Сабит ибн Кайс ибн аш-Шаммас решил спасти одного из пленных — старика по имени аз-Зубайр ибн База аль-Курайзи, которого называли также Абу Абд ар-Рахман или Абу Рахман. Когда-то, еще до появления пророка Мухаммада в Медине, Абу Рахман отпустил на свободу Сабита. Сабит участвовал в битве Буас между арабскими языческими племенами Аус и Хазрадж (в ней участвовали и еврейские кланы). Абу Рахман тогда взял его в плен, отрезал ему прядь волос и отпустил на свободу. Мухаммад позволил Сабиту отпустить Абу Рахмана и вернуть ему все имущество. Но, расспросив Сабита и узнав о трагической судьбе всего племени, еврей сказал: «Я прошу тебя, о Сабит, за мою услугу тебе отправь меня к моему народу! Нет смысла жить после них. Я хочу как можно быстрее встретить своих любимых».

РЕЙХАНА, ПОСЛЕДНЯЯ ЕВРЕЙКА

…И унес навек сынов Курайза

Ветер, вместе с пеплом их развеяв.

Не увидишь, сколько ни старайся,

Никого из племени евреев…

Всех враги казнили у бархана,

Женщин разделили меж собою,

А одну, по имени Рейхана,

Подвели к пророку после боя.

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

И была красавица Рейхана

Нравом и скромна, и благородна.

Он сказал: «Стройней не видел стана,

Красотой лица луне подобна,

Речь — волне старинного напева.

Не таи в душе невинной страха:

Не рабыней станешь ты, о дева,

А женой посланника Аллаха!»

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок

А она, нащупав под накидкой

Из огня спасенный свиток Торы,

Так ему сказала — и улыбкой

Отмела язвительные взоры:

«Нет, еврейкой, дочерью еврея

Буду я под чашей небосвода.

Навсегда останется моею

Вера истребленного народа!»

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

…На забытом Богом пепелище

Тени, тени — тающие лица.

Только ветер из пустыни свищет,

Словно призывает воротиться,

Но несет, несет сынов Курайза

Тот же ветер, пеплом их развеяв.

Не увидишь, сколько ни старайся,

Племя непокорных иудеев…

Горький ветер,

Ветер и песок…

Черный ветер,

Твой приходит срок…

После разрушения крепости еврейского племени Бану Курайза мусульмане казнили всех мужчин, оставшихся в живых, а женщин и детей разделили между собой. Мухаммад выбрал для себя из пленниц Рейхану бинт Амр. Она стала его собственностью. Мухаммад хотел жениться на ней, но она упросила его не делать этого. Когда он взял ее в свой шатер, она отказалась принять ислам, осталась иудейкой.

БЕШТ И ДОВБУШ

Существует несколько легенд, в которых рассказывается о дружеских отношениях между основоположником хасидизма, великом праведнике и чудотворце рабби Исраэле (Исроэле) бен Элиэзере, известном как Баал-Шем-Тов (Бешт) (1698-176о), и Олексой Довбушем (1700–1745) — знаменитым разбойником, «опришком», «карпатским Робином Гудом». Согласно хасидским преданиям, рабби Бешт до конца жизни не расставался с трубкой, подаренной ему Довбушем.

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ

ВПЕРВЫЕ ВСТРЕТИЛСЯ С РАВВИНОМ БЕШТОМ

Как-то раз надумал Довбуш к рабби Бешту в дом вломиться,

Чтоб разжиться у раввина и деньгами, и вином.

Вышиб дверь и на пороге встал: в одной руке рушниця,

А другой сжимает саблю, сердце ходит ходуном…

Было то в канун субботы. Видит легинь — стол накрытый.

И хозяин с полным кубком во главе стола стоит.

И воскликнул грозно Довбуш, тот разбойник знаменитый:

«Подавай сюда припасы да вино, поганый жид!»

Но как будто не услышал ватажка хозяин дома,

Молча он смотрел на кубок, лишь губами шевелил.

Разозлился крепко легинь: «Тут клинок, а не солома!»

Ухватил он рабби Бешта и тряхнул что было сил.

Покачнулся реб Исроэль, покачнулся полный кубок,

Капля винная упала на разбойничий клинок.

И тотчас Олексе будто смертным льдом сковало губы,

И разжались пальцы сами, отпустили черенок.

Испугался грозный Довбуш — что за чудо приключилось?

Ухватил разбойник саблю, а поднять ее не смог!

Лег клинок у ног Олексы… Капля алая дымилась…

И попятился разбойник, и споткнулся о порог.

Рабби Бешт благословенье дочитал и улыбнулся.

«Проходи, — сказал негромко, — с миром ты, так пей и ешь!»

С той поры во все субботы Довбуш сабли не коснулся:

Больно тяжкой становилась от вина, что прóлил Бешт.

И пошла молва в Карпатах: по субботам Довбуш славный

Безоружен, беззащитен, будто малое дитя.

Собрались враги Олексы, и сказал им вóрог главный:

«Коли так — пойдем в субботу и возьмем его шутя!»

Вот тишком они подкрались, вот они ввалились в хату,

Что стояла за пригорком, на окраине села.

Как тут голыми руками отобьешься от проклятых?

А они в лицо смеются: «Довбуш, смерть твоя пришла!»

Только Довбушева сабля, что лежала в ножнах тихо,

Вдруг взлетела и влетела прямо в руку ватажку.

И взмахнул Олекса саблей, да еще присвистнул лихо,

Побежали прочь злодеи по весеннему снежку!..

Было так, иль сочинили — неизвестно и поныне,

Только все же верят люди в те чудесные дела.

С тех времен по эту пору говорят на Буковине,

Будто силой капли алой сабля душу обрела.

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ

И РАВВИН БЕШТ ХОДИЛИ В ИЕРУСАЛИМ

Встретились в Коломые праведник и разбойник —

Храбрый Олекса Довбуш, мудрый Исроэль Бешт.

Был ватажок обличьем бледен, что твой покойник:

«Вот и промчалось, друже, время былых надежд…»

Сели в шинке еврейском, выпил разбойник водки,

Молвил — и сам дивился тихим словам своим:

«Знаешь ты все на свете, путь укажи короткий,

Чтоб убежать отсюда в град Иерусалим!

Много пролил я крови, много добыл я злата,

Стала душа томиться, и опостылел свет.

Может быть, за горами легиня ждет расплата,

Может быть, в светлом граде буду держать ответ!»

Только ответил скорбно праведник — реб Исроэль:

«Мы ведь туда дорогу сами себе творим.

Но так и быть, Олекса, путь я тебе открою,

Ночью пойдем с тобою в град Иерусалим!»

В сердце Карпат спустились — из самоцветов стены,

Пляшущим, зыбким светом были озарены.

Духи ли из могилы, бесы ли из Геенны

Вились под сводом — свитком призрачной пелены.

Темным подземным ходом, страхам уже не внемля,

Внемля одной лишь вере, ведомой им двоим,

О, как попасть спешили оба в Святую Землю,

Довбуш и реб Исроэль — в град Иерусалим!

Только Господень Ангел им преградил дорогу.

Ярко сиял в деснице огненный смертный меч:

«Вам воротиться должно!» — крикнул Посланник строго.

Грозно нахмурил брови, молвил такую речь:

«Поздно ты вышел, Довбуш, поздно ты спохватился.

Будет тебе награда здесь по делам твоим.

Ты же, раввин Исроэль, слишком поторопился.

Нет вам пути-дороги в град Иерусалим!»

…Оба они вернулись — Довбуш и реб Исроэль.

Вышли из гор Карпатских и побрели домой.

Медленно, краем сонным, утреннею порою,

Только сердца объяты плотной глухою тьмой.

Очи смотрели долу, были печальны лица,

А по траве струился призрачный терпкий дым…

Небо над ними — словно царская багряница.

Плыл в этом алом небе град Иерусалим…

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ НЕ ПОСЛУШАЛ РАВВИНА БЕШТА

Небо словно синий бархат в серых облачных заплатах,

Тропы тайные скрывает горный перевал…

Жил да был Олекса Довбуш, он разбойничал в Карпатах —

Отнимал он у богатых, бедным раздавал.

Жил в Карпатах реб Исроэль, рабби Бешт — мудрец известный.

И пришел к нему разбойник, раненый, без сил.

Рабби Бешт отвел погоню и молитвою чудесной

Раны вылечил, водою горной напоил.

И сказал ему Олекса: «Заживает быстро рана,

Я уеду нынче утром», — а раввин в ответ:

«Видел как-то в Коломые друга твоего Ивана

Знай же, что измена ходит за тобою вслед».

Помрачнел Олекса Довбуш, по лицу скользнули блики,

Почему-то охватила легиня журба.

И промолвил реб Исроэль — рабби Бешт, мудрец великий:

«Ходит друг твой мимо церкви и не крестит лба».

Засмеялся тут разбойник: «Я тебя не понимаю,

Ты ж не веруешь в Исуса, в нашего Христа!

Ну, не крестится — так что же? Я его с юнацтва знаю,

Верен мне Иван, и совесть у него чиста!»

Но ответил реб Исроэль: «Не развеешь ты тревогу,

Не напрасно я печалюсь о твоей судьбе.

Он не крестится на церковь, своему неверен Богу,

Так с чего ж ему, Олекса, верным быть тебе?»

…Вместе с другом ехал Довбуш, засмотрелся он на птицу,

А Иван отстал немного, да на бережку

В первый раз перекрестился, зарядил свою рушницю

И послал лихую пулю в спину ватажку.

Прошептал он: «Надоело с жебраками целоваться,

Ночевать то в чистом поле, то в глухих лесах.

Надоело брать богатство, да тотчас его лишаться,

Щеголять в дрянном каптае, старых чоботах!

И ушла душа Олексы да к последнему порогу,

Слышал он слова раввина, будто наяву:

«Он не крестится на церковь, своему неверен Богу…»

Кровь горячая стекала в желтую траву.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ

Историю эту нам ветер напомнит,

Она прорастет сквозь седое быльё:

Ромео работал на каменоломне,

Джульетта солдатам стирала бельё.

Жизнь выкинуть может лихие коленца,

Он был из Варшавы, из Лодзи — она.

А вот познакомил их лагерь Освенцим,

Когда по Европе катилась война.

Случайно друг друга они увидали:

Прожектор светил им, не в небе луна.

Его звали Эдек, а девушку — Мали.

Поляком он был, и еврейкой — она.

Но все ж не Верона вокруг, а Освенцим,

И в лагере нет театральных чудес.

Не соединил их священник Лоренцо —

Помог им бежать офицер из СС.

Сначала погоня прошла стороною,

Но нынче — не сказочные времена.

Любовь не желает считаться с войною,

С любовью не станет считаться война.

Какая свобода — не быть осторожным!

Не сдерживать больше ни чувств, ни речей!

И нашим влюбленным в лесу придорожном

Судьба подарила двенадцать ночей.

Всего лишь двенадцать — и песня допета,

Попались следы на глаза патрулю,

И черные тени, дождавшись рассвета,

Тринадцатым утром стянули петлю.

Спроси — но уже не дождешься ответа,

Во что превратится сверкающий рай…

Уходит Ромео, и следом — Джульетта

Покинет навеки безрадостный край.

А время играет спектакли без грима,

По новому руслу струится вода,

И десятилетия тянутся мимо,

И память уносится с ветром туда,

Где синее небо, и вечное лето,

Где счастье, которого не потерять,

Где Эдек — Ромео, и Мали — Джульетта,

И тот офицер, что помог им бежать…

Поляк Эдек Галински попал в Освенцим в числе первых узников в 1940 году. Мали Цимметбаум, польскую еврейку, отправили в тот же лагерь в 1942 году. Благодаря хорошему знанию иностранных языков Мали избежала гибели в газовых камерах и даже получила в лагере «престижную» работу. Они полюбили друг друга и решили бежать. Помог им бежать офицер СС Эдвард Любуш — немец, выросший в Польше. Но уже через двенадцать дней влюбленных поймали и приговорили к смертной казни.

МЕЛÁМЕД

В талмудическом трактате

«Пиркей авот» («Поучения отцов») сказано:

«На трех основах зиждется мир: на изучении (Торы),

на служении (Богу) и на творении Добра».

Он мальчишек учил Торе,

Он указывал путь во мраке.

Но не в хедере — вот ведь горе…

Он учил по ночам, в бараке.

Он подобен был мудрой птице.

Сохранив страницу Талмуда,

По единственной той странице

Он мальчишек учил думать.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

И, касаясь его плечами,

Улыбаясь ему незримо,

Приходили в барак ночами

Мудрецы Иерусалима.

Приходил к ним рабби Акива,

Вел под руку рабби Шимóна,

Вот Гилель, вот Шамая грива,

Рядом с ними — Ниттай и Хóне.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

Только тает ночное пламя,

И злодея тень — у порога,

От барака к расстрельной яме

Тех мальчишек ведет дорога.

Но укрыл их туман небесный,

Вместо них, по туману, мимо,

Вереницей прошли чудесной

Мудрецы Иерусалима.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

Встал у ямы рабби Акива,

Взял за руку рабби Шимóна,

И качнулась Шамая грива,

Встали рядом Ниттай и Хóне —

Чтоб живыми остались дети,

И мелáмед читал им Тору,

И рассказывал им о Свете,

И Добро им пришлось бы впору.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

И добра не счесть…»

БАЛЛАДА О МУДРОМ РАВВИНЕ ГУР-АРЬЕ

Гур-Арье, раввин из Праги, ведал суть небесных знаков,

И в минуту роковую не терялся никогда.

Потому-то и приехал тот мудрец однажды в Краков

Перед праздником еврейским — знал: случится там беда.

Той порой, когда от спячки пробуждается природа,

И ручьи бегут, и в небе плавно реют журавли, —

Словом, перед самой Пасхой, перед праздником Исхода,

У еврейского квартала тело мертвое нашли.

В тех краях такой напасти не припоминали сроду:

Перерезал кто-то глотку попрошайке-нищеброду.

И тотчас священник местный отпевание назначил,

И в собор со всей округи прихожане собрались.

И с амвона пастырь громко обличать евреев начал,

И его слова по нраву черни тамошней пришлись:

«Иудеи перед Пасхой рыщут в поисках добычи,

Так Иуды злое племя нрав выказывает свой!

Пусть они сполна заплатят за кровавый тот обычай,

За жестокое убийство пусть ответят головой!

Жаждут крови христианской иудеи год от года,

Потому они убили попрошайку-нищеброда!»

После проповеди этой никого не стало в храме,

Грозной яростью и гневом был объят окрестный люд.

Шли к еврейскому кварталу с топорами и ножами,

Впереди шагал священник, призывая Божий суд,

Проклиная иудеев, обещая наказанье.

Над толпою плыл убитый в черном струганом гробу.

Посреди людского моря он один хранил молчанье,

Он ни гневом, ни враждою не испытывал судьбу.

Даже небеса дивились пышному тому исходу:

Честь такая и не снилась попрошайке-нищеброду.

Преградил толпе дорогу Гур-Арье, раввин из Праги.

Он решительно и гордо поднял руку к небесам

И воскликнул: «Нож еврейский не касался бедолаги,

Не берите грех на душу, внемля злобным голосам!»

Но сказал священник мрачно: «Кто тебе, еврей, поверит?

Погляжу я, вот и ныне ложь в устах твоих смердит!

Все мы знаем, сколь умело иудеи лицемерят.

Пусть слова твои католик правоверный подтвердит!

Всякий скажет: иудеев кровожадней нет народа,

Кто еще зарезать мог бы попрошайку-нищеброда?»

И сказал раввин негромко: «Только двое правду знают,

И она сейчас над нами невидимкою кружит.

Прежде правду об убийстве знает тот, кто убивает, —

И убитый, что недвижно в струганом гробу лежит».

А церковник рассмеялся: «Ждешь раскаянья злодея?

Что ж, попробуй, может, сам он вдруг объявится сейчас!»

Смех умолк, когда раздался тихий говор иудея:

«Может статься, что покойник все же вступится за нас…

Чтобы не текла ручьями кровь невинного народа,

Я хочу услышать слово попрошайки-нищеброда!»

Обративши лик свой к небу, Гур-Арье промолвил: «Боже,

Если Ты, лишь на минуту, жизнь подаришь мертвецу

Ради тех, кто невиновен, кто погибнуть может — что же,

Дай минуту — и отдам я десять лет моих Творцу!»

Он сказал — и в небе тучи вдруг воронкой закружились,

И над площадью раздался грома грохот, ветра вой,

Пыльные столбы взметнулись и в воронку устремились,

И глухой раздался голос из-под крышки гробовой:

«Помолчи, священник, знаю подлую твою породу,

Лучше дай-ка слово молвить попрошайке-нищеброду.

Смертной муке, муке тленья я противиться не смею,

Скоро я уйду навеки в темный ад иль светлый рай,

Но хочу я на прощанье посмотреть в лицо злодею.

Ты убил меня, священник, лицемер и краснобай!»

Отскочила крышка гроба, в небе вспыхнула зарница.

Всех, кто это видел, ужас леденящий охватил:

Вот глаза раскрыл покойник, поднялась его десница…

Тут убийца содрогнулся и распятье уронил.

И сказал ему покойник: «Ты теперь перед приходом

Уличен, злодей, убитым попрошайкой-нищебродом!»

И продолжил он негромко, тусклыми повел очами:

«А потом подбил ты паству, чтоб квартал еврейский сжечь,

Чтоб расписки долговые поглотило злое пламя,

Чтоб твои долги евреям адская сожрала печь».

Мертвые сомкнулись очи, жизнь оставила бродягу.

В тот же день злодей-священник пред судом держал ответ.

Гур-Арье, мудрец великий, воротился в город Прагу.

Говорят, на свете прожил тот раввин сто десять лет.

Десять лет из долгой жизни, что дала ему природа,

Обменял он на минуту попрошайки-нищеброда.

Гур-Арье — так в еврейских народных преданиях называют рабби Иехуду-Ливо бен-Бецалеля, создателя Голема. Фундаментальное его произведение называется «Гур-Арье» («Молодой лев»), отсюда и прозвище. В легендах рассказывается, как рабби защищал евреев от кровавого навета и однажды оживил убитого, чтобы тот засвидетельствовал невиновность евреев. Согласно еврейским представлениям, предел человеческой жизни — 120 лет. Таким образом, Гур-Арье, пожертвовав десять лет жизни для восстановления справедливости, сократил тем самым свою жизнь на тот же срок.

ДВЕ БАЛЛАДЫ О ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ ВАЛЕНТИНЕ ПОТОЦКОМ

БАЛЛАДА О ВАЛЕНТИНЕ И БЕАТЕ

Не улыбкою Фортуны, легкомысленной девицы,

Граф Потоцкий увлечен был во французскую столицу.

Но премудрости науки в славном университете

Занимали Валентина больше всех чудес на свете.

Графа ждет его невеста под Варшавою в поместье.

Нет из Франции Беате ни посланий, ни известий.

Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…

Добродетель там греховна, совершенство —

безобразно.

Год проходит — и невеста в сердце пестует тревогу.

Год проходит — и невеста собирается в дорогу.

Ищет бедная Беата жениха в пределе дальнем,

По веселому Парижу бродит призраком печальным.

Не бывает граф Потоцкий на балах и на приемах.

Ни в театре, ни в соборе, ни в посольстве, ни в хоромах.

Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…

Добродетель там греховна, совершенство —

безобразно.

Слух прошел — о том ей молвил нищий на ее пороге:

Кто-то видел Валентина средь евреев в синагоге!

Вот у входа в храм еврейский чуть жива стоит Беата.

Видит свитки, покрывала; занавеска чуть примята,

Кто-то молча бьет поклоны… Непривычная картина.

Сердце дрогнуло — узнала тихий голос Валентина.

Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…

Добродетель здесь греховна, совершенство —

безобразно…

Ах, несчастная Беата! Горечь сердца не измеришь…

«Валентин, ужель отныне ты в любовь мою не веришь?»

На прямой вопрос невесты и жених ответил прямо:

«Ты любила Валентина — не еврея Авраама!

Я уеду из Парижа, прошлое навек развеяв,

Я уеду в старый Вильно, буду жить среди евреев.

Я хочу уйти от мира, средоточия соблазна,

Где греховна добродетель, совершенство —

безобразно!»

Донесли на Валентина: он не просто оступился —

Он костра достоин, ибо в иудея обратился!

Обещал ему епископ, что получит он прощенье,

Коль раскается публично в столь опасном заблужденье

И расстанется навеки с иудейским ветхим хламом.

Но ответил граф Потоцкий, ныне ставший Авраамом:

«Я хотел уйти от мира — средоточия соблазна,

Где греховна добродетель, совершенство —

безобразно».

Он от веры не отрекся ради жизни грешной, зыбкой

И молитву в час последний на костре вознес с улыбкой.

…И гуляла в старом Вильно то ли правда, то ли сплетня —

Будто пепел Авраама схоронила ночью летней

Некая еврейка Сарра… Но звалась она когда-то

Позабытым, не еврейским — польским именем «Беата».

Так они ушли от мира, средоточия соблазна,

Где греховна добродетель, совершенство —

безобразно…

БАЛЛАДА О ВИЛЕНСКОМ ГАОНЕ И ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ

Якову Шехтеру

Узнал однажды Виленский Гаон,

Что граф Потоцкий заключен в темницу,

Что к страшной казни он приговорён

И Ангел Смерти уж занес десницу.

Гаон прошел сквозь стены и замкѝ,

Ободрить жертву злобного закона.

Шаги его казались так легки,

Что стража не заметила Гаона.

«Я выведу тебя! — сказал мудрец. —

Падут замки, решетки и оковы,

Страданиям твоим придет конец,

Едва скажу особенное Слово.

Не спрашивай ни «как», ни «почему».

Скажи лишь: «Да», скажи, что ты согласен,

Чтоб мог я просьбу обратить к Тому,

Кто видит нас, чей взор суров и ясен!»

И Авраам ему ответил: «Нет.

Я остаюсь. Не будем тратить чудо.

Что смерть моя? Короткий, слабый след,

Всего лишь след… Я не уйду отсюда.

За чудо, знаю, надобно платить.

Спасенье тела — а душѝ потеря…

Не буду малодушно слезы лить,

Взывая к небесам и лицемеря».

Гаон вздохнул: «Ну что ж. Вослед судьбе

Тогда ступай, не ощущая боли:

Не будет мук. То дар небес тебе,

Прощальный дар в твоей земной юдоли».

На эшафот был утром возведен

Несчастный граф, чтоб огненная мука

Терзала тело. Вот костер зажжен…

Поленьев треск… Из пламени — ни звука!

Порывом ветра вдруг развеян дым,

Огонь горит все ярче и сильнее.

Глядят зеваки — что случилось с ним?

Глядят — и отчего-то цепенеют:

Средь пламени, бушующего там,

Средь жара, что, казалось, в небо рвался,

Спокойный Авраам бен-Авраам

Читал псалом и тихо улыбался…

Литовские евреи долго хранили память о графе Валентине Потоцком, обратившемся в иудаизм во время учебы в Париже, а впоследствии приговоренном к сожжению за отказ вернуться в католичество. В еврейских преданиях он носит имя Гер Цедек — «праведный прозелит».

Донос на Потоцкого написал его сосед, еврей-портной, сыну которого Авраам-Валентин сделал в синагоге замечание, когда тот, расшалившись, мешал молитве. Друг Потоцкого Заремба, принявший иудаизм вместе с ним, из Парижа уехал не в Литву, а в Палестину и, поселившись в Хевроне, дожил до глубокой старости.

БАЛЛАДА О БЕЗУМНОМ ТАНЦЕ ФРАНСИСКИ ÓРДАС

Когда окончилось первое сражение с индейцами и зашло

солнце, конкистадоры Кортеса разожгли костер и,

обессиленные, упали в траву рядом с ним, даже не сняв

доспехов. И тогда Франсиска Ордас, сестра капитана

Диего Ордаса и невеста капитана Хуана Гонсалеса, вдруг

закружилась в танце вокруг этого костра.

Танцует Франсиска Óрдас — не радуясь, не печалясь,

Танцует Франсиска Ордас в неверном свете костра,

И смотрит Диего Ордас, и смотрит Хуан Гонсалес

На этот безумный танец для тех, кто ушел вчера.

Солдаты глядят безмолвно, не двигая даже бровью,

К тяжелым ладоням словно навек приросли мечи.

Изодраны их колеты, кирасы покрыты кровью,

И слышится только шорох в недоброй чужой ночи.

Танцует Франсиска Ордас, красотка с надменным нравом,

Танцует Франсиска Ордас, и сыплются искры в ночь.

Сражение было долгим, безжалостным и кровавым,

От горстки заморских бесов бежали индейцы прочь.

Солдаты пьяны от крови, швыряют в траву монеты,

Сплетается с верой алчность, с жестокостью спорит честь.

А хворост пылает ярко, трещит, будто кастаньеты,

А тени бегут с востока, числа их уже не счесть…

Танцует Франсиска Ордас, в глазах ее стынет пламя,

Танцует Франсиска Ордас и видит огонь иной.

И видит она картину, которую держит память:

Уходят евреи Ордас навеки в смертельный зной…

Уходят евреи Ордас, и, значит, одна дорога

Осталась сестре и брату — с Кортесом за океан.

И верить, упрямо верить, что, может, угодно Богу,

Чтоб шли они в эту землю, как предки шли в Ханаан.

Танцует Франсиска Ордас, стремительная испанка,

Танцует Франсиска Ордас, и танец, как нож, остёр.

А где-то цветут Альгамбра, Севилья и Саламанка,

В Мадриде на кемадеро разложен другой костер.

В Мадриде костер все больше, огонь угрожает крыльям,

Тяжелые тучи скоро накроют и этот край.

Танцует Франсиска Ордас… Танцует еврейка Мирьям…

И джунгли застыли, словно подножье горы Синай.

В отряде, с которым знаменитый конкистадор Эрнан Кортес отправился на завоевание Мексики, было немало «тайных евреев» — тех, кто, внешне приняв христианство, втайне продолжали держаться отцовской веры. К ним относился и первый капитан отряда Диего Ордас — правая рука Кортеса. Ордаса в этом походе сопровождали две сестры — старшая, Франсиска, и младшая, Бьянка. Бьянка впоследствии была казнена инквизицией как «тайная иудейка».

БАЛЛАДА О ЗАТЕРЯННОЙ ДЕРЕВНЕ ВЕНТА-ПРИЕТА

Индейцы Вéнта-Приéта читают Талмуд и Тору.

Орлиные перья гордо качаются в такт словам.

Когда-то предпочитали неспешному разговору

Сражения, споры, ссоры, набегов немолчный гам.

Солдаты и землепашцы, ацтеки, а может, майя,

Бежали от шпаг и пушек, от страшной судьбы своей.

Горели поля и стены, и в сердце чужого края

Привел их один бродяга по имени Моисей.

Индейцы Вéнта-Приéта не знали иной дороги

Сквозь заросли, дни и ночи, под солнцем и под дождем.

В молчании, стиснув зубы, изранив босые ноги,

Упрямо они шагали за странным своим вождем.

А он говорил негромко, загадочно и невнятно,

Что будто враги за веру искали убить его,

Что верою в Новом Свет спасался он многократно,

Что в сумке хранится Книга — и более ничего.

Индейцам Вéнта-Приéта он Тору читал, как сказки —

Стихи ему возвращали родного угла уют…

Теперь над его могилой в своей боевой раскраске

Читают индейцы кадиш и слезы скупые льют.

Так Слово легло на душу, Писание стало впору.

Священный язык давно уж не кажется им чужим.

Они в мексиканских джунглях читают Талмуд и Тору.

И снятся им стены Храма, святой Иерусалим…

В нескольких деревнях Центральной Америки по сей день живут индейцы иудейского вероисповедания. Одну такую деревню, которая называется Вéнта Приéта и находится в Центральной Мексике, посетил в середине прошлого века чешский журналист и писатель Эгон Эрвин Киш. Он рассказал об индейцах-иудеях в книге «Находки в Мексике». По всей видимости, индейцев Вéнта Приéта с иудаизмом познакомили «тайные евреи», скрывавшиеся среди американских туземцев от преследования церковных властей.

БАЛЛАДА

О БАЛАГУЛЕ-ЧУДОТВОРЦЕ

Жил мудрец в местечке Яворицы —

Рабби Фишер, с белой бородою.

Люди его славили и птицы,

Даже рыбы в речке, под водою.

Находить умел такие краски,

Говорить умел такие речи!

Как-то раз пришел к раввину Хаскель —

Балагýла, живший недалече:

«Рабби Фишер, право и не знаю,

Сглаз ли то, проклятье ли довлеет —

Молоко вожу да караваи,

Молоко скисает, хлеб черствеет.

Что б ни делал — никакого толку!

Езжу быстро, лошадь не хромает…

Скоро зубы положу на полку,

Ведь меня никто не нанимает!»

И, вздохнув, ответил рабби Фишер:

«Белый снег не превратится в сажу.

Балагула, я все время слышу,

Костеришь ты лошадь иль поклажу».

Хаскель услыхал — и ну смеяться:

«Рабби, это ж и младенец знает —

Не доедешь, коли не ругаться!»

Только рабби головой качает:

«Ты запомни истину простую:

Есть цена и слову, и поступку.

Чертыхнулся — думаешь, впустую.

А беда приходит не на шутку.

Ну — вожжа порвалась, ну — подкова

Отлетела, ты же в круговерти

Крикнуть норовишь лихое слово —

А ведь от него родятся черти!

Потому-то молоко скисает,

Потому-то хлеб черствеет сразу,

Чертыхнешься — черти прилетают

И приводят за собой заразу».

«Что же делать?» — «А не чертыхайся,

Даже если лошадь захромает.

Балагула, помолись, покайся.

Сквернословие чертей рождает.

Верь мне, балагула, то не сказки.

Вот дорога пред тобой простерта.

Но запомни, что молитва, Хаскель,

Ангела рождает, а не черта».

Поздно ночью, свой Талмуд читая,

Вздрогнул рабби от глухого гула.

Что за чудо? Улица пустая,

Только молча едет балагула.

Выпала старинная закладка:

Рабби вдруг увидел в подворотне

Ангелов могучих два десятка

И чертей едва ли не полсотни.

Но косматых ангелы лупили,

И рогатых за рога таскали,

Крыльями и кулаками били,

Черти выли, ангелы орали!..

Ай да Хаскель! От его молитвы

Ангелы драчливые, как черти,

Родились — и гром ужасной битвы

Поднимался до небесной тверди,

До ворот небесного чертога,

Где заря вечерняя алеет…

Рабби Фишер помолчал немного

И сказал: «Но хлеб не зачерствеет!»

Вам отныне каждый побожится —

Мельник, арендатор, однодворец, —

Что живет в местечке Яворицы

Балагула Хаскель — чудотворец,

Что обходят черти лес и речку,

Потому как ангелов хватает.

Не черствеет больше хлеб в местечке,

Молоко в местечке не скисает!

ДРУГ ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЕЙ

Готическая повесть в четырех балладах, с прологом и эпилогом

ПРОЛОГ

15 мая 1610 года в Париже фанатик по имени Равальяк убил короля Генриха IV. Среди оплакивавших эту смерть был некто Мануэль де Пименталь, португальский эмигрант, друг и постоянный карточный партнер короля. Генрих однажды пошутил: «Король французов, конечно, я, но король картежников — безусловно, вы, Пименталь». Настоящее имя этого короля картежников было Исаак бен Жакар. Уроженец Лиссабона, он оставил родину, бывшую тогда провинцией Испанского королевства, не по своей воле. После смерти Генриха ничто не удерживало Мануэля-Исаака в столице Франции. Он счел за благо покинуть Париж и отправиться в Амстердам налегке — с одной лишь колодой карт в кармане…

Согласно одному из толкований, карточные короли изображают следующих исторических деятелей: пиковый — Давида, трефовый — Александра Македонского, бубновый — Юлия Цезаря и червовый — Карла Великого (Шарлеманя).

БАЛЛАДА О ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЯХ

Эй, девка, ставь на стол четыре кварты,

Да придержи браслетик на руке!

Картежник Пименталь раскинет карты

Сегодня в амстердамском кабаке.

За окнами паршивая погода,

И стынет не согретая земля,

А у врагов — крапленая колода,

Но есть друзья — четыре короля!

Пиковый король — псалмопевец Давид,

Трефовый — суров Македонец на вид,

Бубновый — у Цезаря мощная длань,

Червовый король — Шарлемань.

Совсем недавно тучи стали ниже,

Совсем недавно все пошло не так,

И Генриха Наваррского в Париже

Зарезал сумасшедший Равальяк.

Жизнь Пименталя развернулась круто,

И ни синицы нет, ни журавля.

Помогут ли в последнюю минуту

Ему друзья — четыре короля?

Пиковую арфу настроит Давид,

Трефовым копьем Александр пригрозит,

Бубновый штандарт держит Цезаря длань,

Червовый огонь — Шарлемань.

Пускай отныне недруги судачат,

Пускай враги твердят наперебой,

Что отвернулась от него удача,

Что был обманут Пименталь судьбой.

Уйдут в туман Парижи, Амстердамы,

Растает в небе призрак корабля.

…Венок ему сплетут четыре дамы,

Поднимут гроб четыре короля.

Молитву прочтет псалмопевец Давид,

Печально главу Македонец склонит,

И Цезарь поднимет приветственно длань,

Погасит огонь Шарлемань.

В Амстердаме Мануэль де Пименталь, подобно другим эмигрантам-беженцам, вел вполне беспечную жизнь и даже преуспевал. Между тем на его родине творились страшные дела.

То, что Пименталь бежал из Испании, не избавляло его от преследований инквизиции и даже от участия в аутодафе (так называлось вынесение и приведение в исполнение приговора инквизиционного суда). Для бежавших или умерших еретиков существовала процедура «суда в изображении» — осужденного изображала большая, в человеческий рост, соломенная кукла. Так же как живого преступника, куклу наряжали в специальное позорное одеяние, которое называлось «санбенито». В случае не побега, а смерти к этой кукле привязывали ящик с останками умершего. Далее суд проходил так же торжественно, как над живыми преступниками — на специально построенном каменном помосте, именуемом «кемадеро».

БАЛЛАДА

О СОЛОМЕННЫХ КУКЛАХ

Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,

Но грохочут барабаны тем же утром в Лиссабоне.

Там, на сцене-кемадеро, — дань трагедии и драме,

Там врагам напоминают о божественном законе.

И торжественно шагают инквизиторы, солдаты,

Следом, в желтых санбенито, — осужденные злодеи.

Не спасут злодеев деньги — мараведи и дукаты,

Не избегнут наказанья колдуны и чародеи.

Над столбами кемадеро, словно парус, черный купол.

Барабаны умолкают — лишь молитвы да рыданья. С

ледом за еретиками на шестах проносят кукол

Из холста, соломы, красок — тем злодеям в назиданье,

Что побегом или смертью избежать суда хотели.

Имена и преступленья намалеваны на платье.

Их поймать святые судьи не смогли иль не успели,

Вместо них костер подарит куклам смертное объятье.

«…Доктор Антонио де Вергара, он же Моисей де Вергара, португалец, по роду занятий врач, иудействующий, отсутствующий беглец, предстал на аутодафе в соломенном изображении, с отличительными знаками осужденного, был выдан светскому правосудию.

Диего Гомес де Саласар, он же Абрам де Саласар, португалец, по роду занятий купец, иудействующий, отсутствующий беглец, умерший во Франции, предстал на аутодафе в соломенном изображении, с отличительными знаками осужденного, был выдан светскому правосудию…»

…В беззаботном Амстердаме, на другом краю Европы

Мануэлю Пименталю улыбается фортуна.

Он купец, судовладелец, перед ним — прямые тропы.

У причала ждет приказа белопарусная шхуна.

По субботам, рано утром, посещает синагогу.

Хоть состарился, шагает так же быстро и упруго,

За покой и процветанье он хвалу возносит Богу,

Каждый вечер он играет в кабаке «Четыре друга».

Исаака бен Жакара в Пиментале разодетом

Узнает купец Альфонсо за столом, в пикет играя.

«Исаак, ведь в Лиссабоне вас казнили прошлым летом!» —

«Дон Альфонсо, я там не был. Козырь ваш, игра вторая!» —

«Казнь была в изображенье, просто кукла из соломы,

В колпаке и балахоне, на табличке — имя ваше…» —

«Жизненной реки порою столь причудливы изломы…»

Исаак тасует карты, долго-долго пьет из чаши.

«…Мануэль де Пименталь, он же Исаак бен Жакар Пимен-таль, португалец, по роду занятий судовладелец, иудейст-вующий, отсутствующий беглец, предстал на аутодафе в соломенном изображении, с отличительными знаками осужденного, был выдан светскому правосудию…»

Возвращается под утро, как всегда, в игре — удача,

В кошельке звенят монеты, ум его — острее бритвы.

Он ложится спать веселым, но во сне едва не плачет:

Исааку снятся куклы, кемадеро и молитвы.

Куклы корчатся и стонут, их вот-вот поглотит пламя,

На него ж глядит сурово инквизитор на балконе.

…Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,

И кому какое дело, что случилось в Лиссабоне…

…А вскоре появился в Амстердаме странный незнакомец. Он пришел в кабак «Четыре друга», в котором каждый вечер Мануэль Пименталь давал урок карточной игры. Незнакомец с тусклым взглядом молча сел за его стол, и Мануэль проиграл ему всё, чем владел: шхуну, дом, шпагу, даже старый пистолет, с которым никогда не расставался. «Я приду за выигрышем ночью», — глухим голосом сказал незнакомец перед тем, как оставить кабак. На просьбу Мануэля отыграться, он повторил: «Ночью, — и добавил: — Если тебе есть что ставить».

БАЛЛАДА О НОЧНОМ ГОСТЕ

Мрачен и молчалив нынче дон Исаак.

Пальцами по столу — будто бы в барабан.

Рядом с колодой карт стертый лежит пятак,

А в Лиссабоне вновь время отверстых ран. Бьют вдалеке часы, доски уже скрипят.

Дон Исаак молчит, только глядит на дверь.

А на пороге — гость, он с головы до пят

В черный укутан плащ, скалится, будто зверь.

…Над столбами кемадеро, словно парус, черный купол.

Барабаны умолкают — лишь молитвы да рыданья.

Следом за еретиками на шестах проносят кукол

Из холста, соломы, красок — всем злодеям в назиданье…

В тусклых его глазах горечь и вязкий мрак.

Вот он колоду карт мягкой берет рукой:

«Встретились наконец, беглый дон Исаак?

Скоро вернешься ты вместе со мной домой…»

Гостя лицо бледней старого полотна:

«Немощен человек, праха земного горсть…»

Хмуро глядит в окно призрачная луна,

Хмуро глядит в глаза странный, нелепый гость.

…Был я сделан из соломы в подземелье, в Лиссабоне,

Чтоб тебя во время казни заменить на кемадеро.

Но в костер я не был брошен, был монахами в погоню

Я отправлен за тобою, хитроумный кабальеро…

Дон Исаак сказал: «Может, сыграем? Что ж…

Ставлю я жизнь, хотя мне и немало лет.

Коль проиграю я, ты меня заберешь.

А отыграть хочу старый свой пистолет».

В тусклых глазах огонь вдруг полыхнул сквозь мрак.

Ах, как его влечет эта колода карт!

Сели за старый стол кукла и Исаак.

Что же, кому-то — смерть, ну а кому-то — фарт.

…Вот десятка двойку кроет, туз летит к пиковой даме,

Вот валеты друг за другом так легко скользят с ладони.

…Горожане безмятежно спят сегодня в Амстердаме,

Кто-то молится неслышно в подземелье, в Лиссабоне…

Старинный пистолет…

Главная его деталь — курок с зажатым кусочком кремня и колесико с насечкой. Стоило нажать на спусковой крючок, как из кремня высекалась искра и зажигала пороховой заряд. Автор этой конструкции — Леонардо да Винчи, и это единственное его изобретение, получившее всеобщее признание при жизнии и существующее по сей день: сейчас так устроены зажигалки.

Да. Зажигалки.

БАЛЛАДА

О ПОЛЬЗЕ ПИСТОЛЕТОВ

И вот — игра с самим собой,

Безумие в глазах,

Игра не куклою — судьбой,

Игрою правит страх,

Но есть четыре короля,

Солома, пистолет…

Игра до точки, до нуля,

И вовсе не в пикет…

Но есть четыре короля,

И зазевалась смерть.

И тени чертят вензеля…

Гореть — иль не гореть?

Легли четыре короля…

А за окном рассвет,

Судьба, тебе благоволя,

Вернет твой пистолет.

Слетела искра…Взгляд померк…

Горит холщовый лоб…

И пред тобой не человек —

Сухой соломы сноп!

Ты победить костер костром

Решился — вышел прок:

Сгорели кукла, старый дом,

Но уцелел игрок…

…И в кабаке «Четыре друга» снова

Легко раскинет карты Исаак,

О страшном приключении — ни слова:

Что дом сгорел — безделица, пустяк.

У Пименталя снова ни дуката,

Сгорели закладные, векселя,

Но шляпа щегольская не помята

И в рукаве — четыре короля:

Пиковую арфу настроит Давид,

Трефовым копьем Александр пригрозит,

Бубновый штандарт держит Цезаря длань,

Червовый огонь — Шарлемань.

И что ему богатства и хоромы,

Коль он в последний миг успел понять,

Что смерть — всего лишь кукла из соломы,

А кукле человека не подмять!

Уйдут в туман Парижи, Амстердамы,

Растает в небе призрак корабля.

…Венок ему сплетут четыре дамы,

Поднимут гроб четыре короля.

ЭПИЛОГ

В 1615 году Исаак бен Жакар купил в городке Аудеркерке, расположенном в десяти километрах к югу от Амстердама по реке Амстел, участок земли под кладбище. Оно стало первым еврейским кладбищем в Голландии и получило название «Бейт Хаим» — «Дом Жизни». Это название кладбище сохраняет по сей день. А первым человеком, чей прах упокоился именно в этом месте, стал искатель приключений, картежник и авантюрист дон Мануэль де Пименталь — он же Исаак бен Жакар. Может быть, он хотел обезопасить себя от преследований инквизиторов и после смерти.

Молитву прочтет псалмопевец Давид,

Печально главу Македонец склонит,

И Цезарь поднимет приветственно длань,

Погасит огонь Шарлемань.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ, или

ТРЕХРОМАНСОВАЯ ОПЕРА

Ее звали Евгения Маркон. Она была дочерью известного российского историка-гебраиста Исаака Маркона и женой поэта-биокосмиста, революционера-анархиста Александра Ярославского. В архивах НКВД сохранились сорок страниц, написанных ее рукой, — автобиография этой удивительной женщины.

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж.

Королева играла в башне замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж…

Игорь Северянин

НЕСВОЕВРЕМЕННЫЙ РОМАНС

Ах, песенки старинные, текущие рекою,

Когда на хóлмах Севера лежит густая мгла…

А вот ее история была совсем другою,

Но тоже королевскою любовь ее была.

Молоденькой курсисточке, возвышенной натуре

Он говорил: «Грядущему дорогу приготовь!»

Он говорил: «Грядущее всегда подобно буре!»

Он говорил: «Грядущее…» — ей чудилось: «Любовь…»

Над Секиркой над горой птицы быстрые,

Над Секиркой над горой залпы-выстрелы,

Цвета моря облака, цвета неба ли?

Ах, воздушная река, были-небыли…

Писал о тайнах Космоса и о заре свободы,

Писал, что все изменится и что тиран падет.

Что к ценностям возвышенным потянутся народы,

Которые, пока еще, — как неразумный скот.

Она листовки клеила на стены и ограды,

И в театральной сумочке носила револьвер.

А после — революция, а после — баррикады:

«Да здравствует Грядущее и эрэсэфэсэр!»

Над Секиркой над горой птицы быстрые,

Над Секиркой над горой залпы-выстрелы,

Цвета моря облака, цвета неба ли?

Ах, воздушная река, были-небыли…

И вот — война закончилась, но где же та свобода?

Всё сломано, растоптано, утоплено в крови.

А он кричал на митингах, он лез, не зная брода,

Она за ним, куда ж еще — зови иль не зови…

Они ведь были молоды, талантливы, речисты,

В сражениях — отчаянны, в дискуссиях — ловки.

И к ним пришли-нагрянули товарищи чекисты,

Без лишних слов отправили его на Соловки.

Над Секиркой над горой птицы быстрые,

Над Секиркой над горой залпы-выстрелы,

Цвета моря облака, цвета неба ли?

Ах, воздушная река, были-небыли…

Когда ЧК арестовала Александра Ярославского, Евгения Маркон ушла к последним, как она считала, настоящим революционерам Советской России — к уголовникам. Она стала воровкой, была арестована, сослана в Сибирь. Бежала из ссылки, чтобы устроить побег мужу.

ВОКЗАЛЬНЫЙ РОМАНС

Когда на Север увезли его,

Ее сомненья больше не терзали:

«Коль рядом нет поэта моего,

Так лучше быть воровкой на вокзале!»

И жизнь давно — сухарь, а не калач.

И песенка веселая допета.

Но вот рванется скорый поезд вскачь,

Она увидит своего поэта…

…Несется поезд вскачь.

Судьба — что детский мяч.

Она ворует чьи-то кошельки.

Она теперь одна,

И не ее вина,

Что увезли его на Соловки.

Несется поезд вскачь, За ним несется плач,

Беззвучный плач похож на черный дым.

Безумной жизни новь,

А у нее — любовь,

И ей его не заменить другим.

Несется поезд вскачь,

А ты глаза не прячь,

А на перроне — мусор и плевки,

Подрежь лопатничек,

Наденешь ватничек —

И улетишь к нему, на Соловки.

Несется поезд вскачь,

А в нем сидит палач,

А рядом с ним сидит палач другой.

…А за окошком тьма,

Она сведет с ума

Того, кто не в ладу с самим собой…

Она — в ладу с собою и судьбой,

Ее никто остановить не сможет.

И даже тот невыигранный бой

Любых побед ей кажется дороже.

Горька свобода, осторожен ум.

Но без свободы человек — обмылок…

Побег сорвался. На Секирке кум

Заряд свинца всадил ему в затылок.

Над Секиркой над горой птицы быстрые,

Над Секиркой над горой залпы-выстрелы,

Цвета моря облака, цвета неба ли?

Ах, воздушная река, были-небыли…

За несостоявшийся побег Александра Ярославского расстреляли. Когда ей, содержавшейся в штрафном изоляторе, начальник лагеря Дмитрий Успенский сообщил, что лично расстрелял ее мужа, она, не сдержавшись, бросилась на палача с камнем в руках. За эту попытку, которая была квалифицирована судом как террористический акт, ее тоже приговорили к расстрелу.

ПРОЩАЛЬНЫЙ РОМАНС

И звучит приговор — точка. «Высшая мера».

Замолкают Секирка и штрафная тюрьма.

И уже не раздвинется занавес серый,

На актеров и зрителей опускается тьма.

И лицо — не лицо, полинявшая маска,

Скоро ночи последней наплывет забытьё.

Гаснут звуки, вот-вот — и наступит развязка.

Воспаленные губы не остудит питьё.

И останется лишь пустота небосвода,

Лишь поблекшие тени невозвратной поры

Да подарок ее — двести метров свободы:

От штрафного барака — до Секирной горы.

А багровая мгла — это лопнула вена.

За спиной конвоиры, вошедшие в раж…

…Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Дмитрий Успенский, лично расстрелявший Александра Ярославцева и Евгению Маркон, прожил долгую жизнь. Он умер в 1989 году. Последние десятилетия жил в центре Москвы. Вряд ли москвичи, встречавшие частенько улыбчивого старичка в черном костюме с шестью рядами орденских ленточек на пиджаке и с неизменной бутылкой кефира в авоське, могли подумать, что навстречу им идет самый страшный палач соловецкого лагеря по прозвищу Соловецкий Наполеон.

ДОРОГИ СУДЬБЫ

КАПИТАН ИСПАНСКОГО ФЛОТА

Рабби Эзра де Кордоверо

(Это имя давно забыто)

Шел на площадь во славу веры

В размалеванном санбенито.

А дорога вела от порта —

Каравеллы да кабаки.

И вослед поминали черта,

Суеверные моряки.

Он чуть слышно звенел цепями,

О пощаде просить не смея.

А потом поглотило пламя

Обреченного иудея.

И, не выдержав отчего-то,

Тихо молвил: «Шма Исраэль…»

Капитан испанского флота

Дон Яаков де Куриэль.

Он рожден был в еврейском доме,

Окрещен был еще мальчишкой.

Ничего он не помнил, кроме

Странных слов — да и это слишком.

Ни злодея, ни супостата

В осужденном он не признал.

Он увидел в несчастном брата

И прощальный привет послал.

Что за игры — паук и муха?!

Благородство — и без награды?!

И молитва достигла слуха

Инквизитора Торквемады.

И опять палачу работа:

Шел, с усмешкою на устах,

Капитан испанского флота

В санбенито и кандалах.

Рев раздался, подобный грому,

Грохот, будто на поле бранном:

Моряки, накачавшись рому,

За своим пришли капитаном.

Разбежались монахи, хору

Спеть «Те Деум» не стало сил:

Разношерстную эту свору,

Видно, дьявол с цепи спустил!

Нет отчаяннее ватаги!

Не страшились свинцовой вьюги,

И, кастильские сбросив флаги,

Добрались они до Тортуги.

Он с молитвой смешал проклятья,

Под картечи шальную трель.

Месть раскрыла тебе объятья,

Дон Яаков де Куриэль!..

«У меня на Эспаньоле побывал Яков Куриэль — ты его знаешь как Яго де Сантахеля. Он прибыл на андалузской «Санта Марии», но ему нужны были еще два судна для экспедиции. Я помог ему купить каравеллу и галеру».

Губернатор о. Эспаньола Бартоломео Колумб в письме племяннику Диего, 1495

«Отправленный галеон с грузом мексиканского серебра был ограблен пиратами Якова Иудея, совсем недалеко от Эспаньолы. Я слышал, что он собственноручно убил находившихся на корабле инквизиторов Мигеля Хименеса и Хосефа Арахонеса».

Из воспоминаний Эрнана Кортеса, 1506

…Как-то вечером, после боя

Он, задумчив, стоял у грота,

Разговаривал сам с собою.

Он шептал: «Хороша охота…

Только ночи мои пустые,

Поскорее бы новый день…»

Услыхал он шаги чужие

И увидел чужую тень.

И спросил он: «Ты не был с нами

Ни в Сант-Яго, ни в Да-Пуэрте?»

Незнакомец сверкнул очами

И ответил: «Я — Ангел Смерти!

Сделал ты океан могилой

Всем встречавшимся на пути.

Ты молился с такою силой,

Ты заставил меня прийти!

И хочу я сказать по чести,

Хоть душе твоей будет больно, —

Я помог этой жаркой мести,

Но теперь я прошу: «Довольно!»

Я с тобою был не однажды,

Книгу Смерти с тобой листал.

Утоление этой жажды

Невозможно — а я устал».

И, оплакав свою подругу —

Шпагу, сломанную у гарды,

Капитан услал на Тортугу

Каравеллы своей эскадры.

«Забирай меня, гость проворный!

Я остался на берегу».

Но потупился ангел черный

И ответил: «Я не могу…»

«Прибыл корабль из Венеции, на нем один старик по имени Яков Куриэль. Он провел на море всю жизнь, пиратствовал, командуя тремя кораблями, и считался среди своих людей кем-то вроде князя».

Рабби Хаим Виталь Калабрезе. «Книга видений»

…Он омыл в океане руки,

Сшил одежду из парусины.

На борту турецкой фелуки

Он добрался до Палестины.

Дуэлянтом, бретёром, с целью

Бросить вызов, послать картель —

Так ступил на Святую Землю

Дон Яаков де Куриэль.

И, раввина найдя святого,

В синагоге старинной, в Цфате,

Пожелал он услышать слово

О прощении или расплате.

И раввин отвечал: «Посланник

Мне поведал — из Высших стран:

Не осудят тебя, изгнанник,

Не простят тебя, капитан».

Слово режет подобно бритве,

И душа поддается горю.

Он все дни проводил в молитве —

А ночами мечтал о море.

Жизнь, раздвоенная тоскою,

Не плоха и не хороша.

Может быть, потому покоя

Не находит его душа.

Он является в лунном круге —

Неподвижен, одежды белы:

Не идут ли за ним с Тортуги

Быстроходные каравеллы?

Сотни лет, каждой ночью лунной,

Из-за тридевяти земель

Ждет корсаров своих безумный

Дон Яаков де Куриэль…

Дон Яаков де Куриэль, он же Яго де Сантахель д’Акоста похоронен в Цфате. Его могилу можно видеть и сейчас, недалеко от могилы святого рабби Ицхака Лурия Ашки-нази. Последний потомок Куриэля — Морис Куриэль ныне живет на острове Кюрасао и занимает пост президента еврейской общины этой голландской колонии.

МЕСТЬ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ

В старом еврейском квартале Севильи, ныне именуемом

«Санта Крус», есть небольшая, на два дома,

улочка, с пугающим названием «Калье де ла Муэрте» —

«Улица Смерти». Над входной дверью одного из домов

находится очень странное украшение — небольшая

керамическая табличка с изображением черепа.

Ниже — мемориальная доска, и на ней написано следующее:

«Здесь, над дверью дома на Улице Смерти, была помещена

голова Сусанны де Шошан по прозвищу Прекрасная Дама

в соответствии с ее завещанием, в знак того,

что она стала виновницей мучительной смерти своего

горячо любимого отца».

ПРОЛОГ

Был кем-то изменен

Видений темных ряд.

Фундаментом времен

Казался тонкий яд,

Терялся слабый след

Под пальцами невежд.

Считался чей-то бред

Вместилищем надежд —

Ну что за беда…

Чернильница, перо,

Пергамент, серебро,

Потрепанный словарь,

Псалтырь и календарь,

Колеблющийся дом

И тени на стене.

Оставим на потом

Вопросы к тишине —

Листаем года…

И словно наяву

Пейзаж или портрет,

Короткую главу

Очертит зыбкий свет.

Короче говоря,

Бессонница, заря,

Как будто на щеке,

На подоконнике —

Сейчас и тогда…

Бегущая вода,

Чужие берега.

Удобная среда —

Ни друга, ни врага.

Чернильница и черт

В пустом монастыре.

Давно хозяин мертв,

И осень на дворе —

Уже навсегда…

БАЛЛАДА О СВЕЧАХ

Кострами так напугана Севилья!

Великий инквизитор Торквемада

Над городом свои расправил крылья,

Ему костры — утеха и услада.

И многие в последний раз денницу

Увидели под смертный барабан.

И среди прочих брошен был в темницу

Несчастный дон Диего де Шошан.

И дочь его, красавица Сусанна,

В накидке черной, укрывавшей плечи,

Явилась в трибунал, и, как ни странно,

Сам Торквемада вышел ей навстречу.

И, преклонив колени пред монахом,

В наряде скорбном, траурном чепце,

С безумною надеждою и страхом

Она спросила о своем отце.

«Его греховность вижу я бездонной.

Бывает на причастии — и что там?

Глумится над распятьем и Мадонной

И зажигает свечи по субботам!..»

Сусанна не поверила навету:

«От юности до нынешних седин

Он верен был церковному обету,

Он оклеветан, он — христианин!

Его позор и пытка ожидают,

А клеветник прикроется личиной!

И после казни — это каждый знает —

Доносчика одарят десятиной!

О господин мой, в этом нет сомненья,

В его вину поверит лишь слепец!

Не милости прошу и не прощенья,

А справедливости, святой отец!»

«О дочь моя, однако ты упряма! —

Сказал монах, заслышав эти речи. —

Отец твой грезит возрожденьем Храма

И по субботам зажигает свечи!

Ответь сама: ужели не причина?

Утешься же и слез пустых не лей.

Ты, может быть, наивна иль невинна,

Но дон Диего — тайный иудей.

Его не пожалеют и святые,

Его двуличье душу разъедает.

Он тайно ждет еврейского Мессию,

И по субботам свечи зажигает…

А ты живи без скорби и боязни.

Никто тебе не смеет угрожать.

Но по закону ты должна при казни

Со мною рядом у костра стоять…»

…Невеселы воскресные парады.

Тревожным утром в солнечной Севилье

Стояла одесную Торквемады

Сусанна в черной кружевной мантилье.

Произнесла легко слова пустые,

И улыбнулась раннему лучу.

Но накануне, может быть, впервые

Она зажгла субботнюю свечу…

НОЧНАЯ СЕРЕНАДА

Ночью шорохи и вздохи тихо вторят серенадам.

В опустевшем темном доме, в доме рода де Шошана

Анфиладой пышных залов смерть и страсть проходят рядом.

С женихом своим Родриго тайно встретилась Сусанна.

Скоро тени побежали от бойницы к изголовью,

Скоро тени побежали от портала до портала.

И, устав от поцелуев, опьяненная любовью,

На возлюбленного глядя, вдруг Сусанна прошептала:

«Мой отец погиб в мученьях, на костре, не в поле бранном.

Дон Диего был богатым, да богатство отобрали.

Но в темнице, перед казнью, он поведал о приданом —

Мараведи и дукаты он оставил здесь, в подвале.

Он приданое оставил, и хочу сказать тебе я:

Лишь о золоте узнает инквизиторская свора,

Ни дуката не получит дочь сожженного еврея,

Но богатства не отнимут у кастильского сеньора!

Он был против нашей свадьбы, но в темнице согласился,

Дал свое благословенье сквозь тюремную ограду.

Но просил он перед смертью, чтобы ты на мне женился

По закону Моисея, по еврейскому обряду».

Он услышал эти речи и невольно содрогнулся:

«Я готов к венцу, но все же — что за странная идея?

Что за дикость, дорогая? Я пока что не рехнулся!

Мне венчаться у раввина — превратиться в иудея!»

И нахмурилась Сусанна и заметила бесстрастно:

«Кроме нас и рабби Симхи знать о том никто не будет.

Успокойся, мой любимый, испугался ты напрасно.

Он послушен мне без меры — все, что следует, забудет».

И сказал жених беспечно: «Ты права, чего бояться?

Нарушать отца веленье не желая и не смея,

Дорогая, я согласен хоть сегодня обвенчаться

По еврейскому обряду, по закону Моисея!»

После этих слов внезапно распахнулись двери спальни.

Никуда ему не деться от безжалостного взгляда!

Заложив за спину руки, головой качал печально

Сам великий инквизитор, фра Томмазо Торквемада.

И промолвил инквизитор: «Я отказывался верить!

Ради золота чужого ты готов Христа оставить?

Кто падение такое согласился бы измерить?

Кто испорченную душу согласился бы исправить?»

И от этих слов дохнуло палачом и эшафотом,

И холодное дыханье, по карнизу пробегая,

Вдруг чела его коснулось и покрыло смертным потом.

Дон Родриго пошатнулся, прошептал: «О дорогая…»

А она смотрела, словно ничего не замечала,

Равнодушно возлежала на разбросанных подушках.

Он воскликнул исступленно: «Это ты меня поймала,

Вероломная еврейка, искушенная в ловушках!»

Жениху на обвиненье так ответила Сусанна:

«Накануне на свиданье мне раскрыл глаза Создатель!

У тебя на пальце перстень из сокровищ де Шошана!

Это значит, мой любимый, ты — доносчик. Ты —

предатель».

…И опять ночные звуки тихо вторят серенадам.

В опустевшем темном доме, в доме рода де Шошана

Анфиладой пышных залов страсть и смерть проходят рядом.

Вспоминает о любимом вероломная Сусанна…

Дон Родриго де Кардона, возлюбленный и жених Сусанны де Шошан, прозванной Прекрасная Дама, был сожжен как вероотступник и еретик 6 февраля 1481 года, через месяц после казни Диего де Шошана. Донья Изабелла-Сусанна де Шошан поселилась в монастыре, но через год бежала оттуда и, как повествуют хроники, «ударилась в распутство». Часть отцовского наследства, оставленная инквизиторами, быстро иссякла, и столь же быстро увяла ее легендарная красота. Умерла Прекрасная Дама в нищете. Перед смертью она завещала пригвоздить над дверью дома, в котором жила последние годы, свой череп — «в назидание распутным девицам и в память об ужасном грехе, ею совершенном». Ее последняя воля была выполнена. Дом получил название «Дом Прекрасной Дамы», а улица — «Улицы Смерти», Калье де ла Муэрта. О каком страшном грехе говорила она перед смертью — о том ли, который совершила, открыв сердце любовнику, выдавшему отца, или о вероломстве собственной мести, — неизвестно.

ЭПИЛОГ, или ВАЛЬС ПРИЗРАКОВ

Ветер играет в сумрачном доме,

Стены мерцают в темном огне.

Тени на стенах, лица в альбоме,

Странным пасьянсом кажутся мне.

И наудачу брошены кости,

В сумраке плотном вязнут стихи…

Нынче приходят поздние гости —

Тени — не тени, блеклы, тихи.

И музыканты в полном параде,

И замыкает месяц кольцо.

…Дама кружится в черном наряде,

Черной вуалью скрыто лицо…

Ветер мешает карты сомнений,

Струны едва продолжают звучать.

Сколько осталось хрупких мгновений?

Время прощаться, время прощать.

И на руинах старого храма,

Чуть освещенных бледной луной,

Тихо кружится черная дама

В призрачном вальсе — передо мной…

В тридцатых годах XIX столетия по многочисленным просьбам горожан дом был снесен, а череп захоронен на кладбище. Рассказывают, что долгое время он не давал покоя обитателям Калье де ла Муэрта, издавая по ночам странные и страшные звуки, в которых можно было услышать стоны, плач и проклятья.

Ныне на месте Дома Прекрасной Дамы построен совсем другой дом. Но над дверью нового дома в память об этой старой истории красуется табличка с керамическим изображением черепа и надписью «Сусанна».

БАЛЛАДА ОБ ИСААКЕ ДЕ ПОРТУ

Среди гор и лесов, будто жизни черту

Подводя — и чураясь людей,

Жил в Гаскони вдовец Авраам де Порту

И растил четверых сыновей.

Собирался в Париж старший сын де Порту,

Исаак, восемнадцати лет.

Среди старых нарядов одежду не ту

Он нашел — и померк белый свет.

Побледнел Исаак, так что краска с лица

Словно в смертный отхлынула миг:

На одежде начертано имя отца

И пониже — «еврей-еретик»…

Он уехал в Париж, осененный крестом,

И лицо было мокрым от слез.

И семейный позор мушкетерским плащом

Он прикрыл и назвался — Портос.

Но пришла из Гаскони печальная весть —

И в плаще с королевским крестом

Мушкетер скачет день, скачет три, скачет шесть,

Поспешая в родительский дом.

И в плаще голубом, с королевским крестом

Пред отцом умиравшим предстал.

Но с насмешкою странной во взгляде пустом

Авраам перед смертью сказал:

«Мушкетер, на меня не смотри свысока,

Ведь порою позор — не позор.

Просто смерть на войне иль дуэли — легка,

А попробуй взойди на костер!

Ты с помоста глядишь — растеряться не грех,

Над тобою хохочут враги.

И не видно родных, нет сочувствия в тех,

Кто кричит — то ль «распни», то ль «сожги»…

Я сломался тогда — на колени упал,

Словно пулей сраженный в бою.

Я слова покаяния громко сказал

За себя и невесту свою…

Лишь в Гаскони покой обрели беглецы,

От костров и темниц вдалеке.

На плечах и запястьях остались рубцы,

И позорный наряд — в сундуке».

…Не успеет ответить отцу мушкетер:

Что страшнее — костер или бой?

И ни разу не вспомнит былой разговор —

До минуты своей роковой.

Вспомнит он — и поймет, погружаясь во мрак,

Уходя в леденящий огонь,

Что уже не Портос, а еврей Исаак

Никогда не вернется в Гасконь.

На «санбенито» — одежде для еретиков, осужденных инквизицией, — обычно писали имя осужденного, его грехи и рисовали либо языки пламени, направленные вверх (если приговаривали к сожжению), вниз (из милосердия приговоренного предварительно удавливали) и без пламени — если еретик приговаривался к покаянию. После покаяния позорная одежда с именем раскаявшегося грешника торжественно вывешивалась в церкви.

Первый известный историкам де Порту — Авраам де Порту, судя по фамилии, выходец из Португалии, живший в провинции Гасконь (королевство Наварра). Португальские и испанские мараны (крещеные евреи), как правило, стремились бежать в протестантские страны (Наварру, Голландию, Англию), поскольку там не существовало инквизиции. Согласно мнению современных историков, прототипом Портоса для Александра Дюма стал Исаак де Порту, сын (или внук) Авраама.

ЧУДОТВОРЕЦ

Вражеский лагерь огнями залит,

Что именинный торт.

Старый вояка по имени Шмит

Мрачен и зол, как черт:

Шведы из пушек по стенам палят

И готовят таран.

А у него — двенадцать солдат,

Горсточка горожан.

В городе жил один иудей,

Старый, нищий, больной.

Слухи ходили, что он — чародей,

Знается с сатаной.

Шмит прошептал: «Не нужен мне рай,

Нечего мне терять!

Знаешься с чертом, старик, — спасай!

Душу готов продать!»

«Что же, — ответил солдату еврей, —

Может, не нужен черт.

Ну-ка, приятель, шагай веселей,

Жди меня у ворот!

Я заколдую пули — а там

Ты положись на них…»

Каждую пулю поднес к губам,

Молвил над каждой стих.

Выстрелил первым красильщик Симон

И закричал: «Попал!..»

Выстрелом первым был поражен

Вражеский генерал.

Шведский трубач, заката алей,

Выдал хриплую трель.

Пули летели тучей шмелей,

Каждая — точно в цель.

Был горожанами приступ отбит.

Шведам — кровавый бал.

И после боя растерянный Шмит

Так еврею сказал:

«Если б не чудо твое, ей-ей,

Нам бы уже не жить.

Ты научил бы меня, еврей,

Эдак вот ворожить!»

Молвил старик:

«Люблю рисковать…

Вот тебе мой ответ:

Я не умею, солдат, колдовать,

И колдовства тут нет.

Если душою, по воле небес,

Тянешься к чудесам,

Чудо большое из малых чудес

Ты сотворишь и сам».

В зале городской ратуши в немецком городе Кисингене долгое время хранилась статуя еврея, которому, как утверждают, город был обязан тем, что отбился от шведов, осаждавших Кисинген в Тридцатилетнюю войну. Предание гласит, что во время осады этот еврей чудесным образом отливал пули, всегда попадавшие в цель.

КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ

Воскресным утром был сожжен

Какой-то иудей.

Под пыткою сознался он

В греховности своей.

На казнь глядели сотни глаз

Сеньоров и сеньор.

И слышал он в свой смертный час

Толпы нестройный ор.

То ль крик, то ль карканье ворон —

И корчился злодей.

Вокруг лишь кукол видел он,

Похожих на людей.

А тем же вечером, когда

И в ложи, и в партер

Пришли все те же господа,

Любители премьер,

Веселый смех не умолкал

И был не показным,

И зал охотно подпевал

Куплетам озорным.

На сцене — кукольная боль,

А в зале все сильней

Рукоплесканья кукол, столь

Похожих на людей.

Кричали в зале: «Автор! Бис!

Сюда! Качать его!..»

Но автора не дождались,

Не ведая того,

Что у него — иной удел

И что встречались с ним.

Что утром это он смотрел

На них сквозь едкий дым.

Сквозь обступавший душу мрак,

В час гибели своей

Он видел только кукол, так

Похожих на людей…

Антониу Жозе да Сильва, по прозвищу Жудеу («Еврей»), — португальский драматург, маран, автор многочисленных комических опер для театра марионеток (публика называла их «оперы Еврея»), по доносу своей служанки был арестован инквизицией и обвинен в тайном исповедании иудаизма. Поскольку это был уже второй арест, то да Сильва, несмотря на ходатайство короля Жуана, был приговорен к сожжению на костре. Казнь состоялась в Лиссабоне 19 октября 1739 года. В этот день в лиссабонском театре Байр-ро-Альто шла одна из комедий да Сильвы, и ей рукоплескали те же зрители, которые утром с жадным интересом наблюдали за казнью.

ШАХМАТНАЯ БАЛЛАДА

Небо над Римом похоже на сон —

Странные тучи, смутные тени.

Жил здесь когда-то рабби Шимон

Бен-Элиэзер — шахматный гений.

Ах, невеселая эта пора!..

Рабби Шимону вручили посланье:

Первосвященник, наместник Петра,

Римских евреев обрек на изгнанье.

«Срок нам дается лишь до утра,

Вот и солдаты ждут у порога,

А от изгнания и до костра

Очень короткой бывает дорога.

Я отправляюсь просить во дворец,

Милости, право, не ожидая

Но говорил мне покойный отец,

Пешку за пешкою передвигая:

Жизнь человека подобна игре —

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре

Пешка чужой подчиняется воле.

Станет ладьею или ферзем,

Только не стоит этим гордиться —

Пешка не сможет стать королем Д

аже в конце, на последней границе».

И ожидали раввина с утра

Слуги, епископы, два кардинала.

Первосвященник, наместник Петра,

Молча стоял средь огромного зала.

Не посмотрел на просителя он,

Был погружен в размышленья иные.

Только заметил рабби Шимон

Шахматный столик и кресла резные.

Первосвященник, наместник Петра,

В белой сутане, тяжелой тиаре

Всех приближенных услал со двора

И произнес: «Я сегодня в ударе!

Вот и остались мы с глазу на глаз.

Как шахматист ты умен и опасен.

Хочешь, сыграем на этот указ?»

Рабби ответил: «Сыграем. Согласен».

Жизнь человека подобна игре —

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре

Пешка иной подчиняется воле.

Станет ладьею, станет ферзем,

Право, не стоит этим гордиться —

Пешка не сможет стать королем

Даже в конце, на последней границе.

Тени тянулись от стройных окон,

А на доске развивалось сраженье.

И озадачен был рабби Шимон,

И растерялся он на мгновенье:

«Строил игру мой покойный отец

Именно так…» — он сказал изумленно.

Первосвященник поправил венец

И на раввина взглянул отрешенно.

Был словно жаром охвачен раввин,

Двигая пешку слабым движеньем:

Ход оставался всего лишь один —

И завершался его пораженьем.

И ощутил он дыханье костра

Или изгнанья дорогу крутую…

Первосвященник, наместник Петра,

Вдруг передвинул фигуру другую.

И увенчалась победой игра,

И, выполняя свое обещанье,

Первосвященник, наместник Петра,

Перечеркнул указ об изгнанье,

Остановился перед окном

И, усмехнувшись, молвил чуть слышно:

«Пешка не сможет стать королем.

Я понадеялся — тоже не вышло…»

А через месяц — или же год —

К рабби Шимону в дверь постучали:

«Друг мой, я сделал ошибочный ход

Мы ведь с тобою не доиграли!»

Первосвященник, наместник Петра —

В скромном наряде простого монаха.

В комнату следом вошло со двора

Лишь ожидание с привкусом страха.

Доску властитель легко разложил,

Неторопливо фигуры расставил.

Партия та же — и гость победил,

И капюшон аккуратно поправил,

И улыбнулся, и прошептал:

«Думаю, ты обо всем догадался.

Я поначалу тебя не узнал —

Только когда ты в игре растерялся.

«Пешка не сможет стать королем!» —

Этим отцовским словам не поверив,

Я не жалею сейчас ни о чем,

Собственной мерой дорогу измерив.

Бегство из дома, проклятье отца,

Ложь и интриги старого клира…

Но, по ступеням дойдя до конца,

Стал я властителем Рима и мира.

Брат мой, ты разве не помнишь меня?

Шахматы, игры, детские споры?

Все забывается… День ото дня

Память сплетает иные узоры.

Так почему ж я помиловал вас?

Видимо, встреча была не случайной.

Эта игра и злосчастный указ

Вдруг приподняли завесу над тайной:

Прав был отец — все сведется к игре:

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре,

Пешка иной подчиняется воле.

Даже пройдя по доске напролом,

В клетке последней, перед порогом,

Пешка не сможет стать королем —

Так человеку не сделаться Богом…»

В некоторых версиях этого предания утверждается, что имеется в виду раввин из Майнца Шимон бен-Калонимус по прозвищу Шимон а-Гадоль («Шимон Великий»), узнавший во время игры в шахматы в своем сопернике — Римском Папе — то ли сына, то ли брата. Это случилось в XII веке.

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

Изгибается плавно зеленое море,

В горизонт упираясь холодным стеклом.

И не видно конца в затянувшемся споре,

Входят прежние тени в заброшенный дом.

Кружит в медленном вальсе Прекрасная Дама,

И глядит отрешенно надменный корсар.

Их шаги шелестят средь бумажного хлама,

И слова их похожи на черный пожар.

И еще один призрак лишает покоя —

Этот страшный монах с потемневшим лицом.

Он коснулся виска ледяною рукою,

Он смотрел, будто все еще грезил костром.

И в запавших глазах — не глазах, а глазницах —

Так сверкали частицы иного огня!

Он похож был на черную хищную птицу,

Он промолвил: «Ты тоже не понял меня…

Я карал за предательство и лицедейство! —

И внезапная боль исказила уста. —

Не за то, что вернулись они в иудейство,

А за то, что признали победу креста!

Вероломство и пытки, жестокость без меры —

Я согласен, но все же в конце-то концов

Это было защитой поруганной веры,

Малодушно отброшенной веры отцов…»

Было так неуютно от темного взгляда

И от горького яда безумных речей…

И спросил я его: «Кто же ты, Торквемада?»

И ответил мне призрак: «Последний еврей…»

Он сказал — и ушел… Разговоры о Боге,

О любви и судьбе показались пусты…

Кто за нами придет? Кто стоит на пороге?

Разрушаются стены, ветшают мосты…

Слухи о еврейском происхождении фра Томмазо де Торк-вемады появились еще при его жизни и не закончились со смертью. По сей день не утихают споры о том, что было истинным мотивом поступков этого человека.

ГОТИКА ЕВРЕЙСКОГО МЕСТЕЧКА

СОЛДАТСКИЙ ВАЛЬС

В тридцать девятом был отдан приказ —

И начался поход.

Солнце взорвалось, будто фугас,

Красным стал небосвод.

Огненный дождь и свинцовый град,

Воздух от гари сох.

Вместе с другими шагал солдат

По имени Эрвин Блох.

Был он однажды обласкан судьбой,

В сорок втором году:

Месячный отпуск, в Берлин, домой —

Поезд вновь на ходу…

Месяц прошел, и снова вагон,

И остановка в пути.

Он на варшавский вышел перрон

Пару шагов пройти.

Но сигарета погасла в руке,

Потяжелел закат:

Там эшелон стоял в тупике,

За оцепленьем солдат.

Он оглянулся, а позади,

Словно немой парад,

С желтыми звездами на груди

Плыли за рядом ряд.

Глядя в тетрадку, молитву читал,

В талесе и тфилин,

За остальными не поспевал

Старый седой раввин.

День почернел — несорванный плод,

Съежился и усох.

Молча смотрел на еврейский исход

Растерянный Эрвин Блох.

В поезд вернуться уж не было сил,

Слова не мог сказать.

С ним поравнявшись, раввин уронил

Выцветшую тетрадь.

Он подобрал, и промолвил старик,

Дав ему пролистать:

«Переписал мне псалмы ученик.

Как бы не потерять…»

И для чего-то добавил раввин

(Был неподвижен взгляд):

«Он из Варшавы уехал в Берлин

Лет двадцать пять назад.

Слышал, в Берлине стал он отцом,

Но взял его рано Бог…

Был на тебя похож он лицом,

А звался он Хаим Блох…»

Поезд еврейский ушел в горизонт

И обратился в дым.

Блох на Восточный отправился фронт,

К прежним друзьям своим.

Слушал, что пули протяжно поют,

Тренькают меж берез,

И вспоминал берлинский приют,

В котором когда-то рос.

Чаще молчал он и больше курил

И потемнел лицом.

И, наконец, расчет получил

Порохом и свинцом.

Где средь забытых Богом мест

Желтели трава и мох —

В этой глуши появился крест

С табличкою Эрвин Блох.

Но перед смертью, в тяжелом бреду

Видел он тот вокзал.

«Стойте! — воскликнул. — Я с вами иду! —

И за раввином встал. —

В ад, вместе с вами, дорогу избрал,

Не поверну назад!..»

Но ребе спросил: «А с чего ты взял,

Что это — дорога в ад?»

Эрвин Блох погиб поздней весной 1944 года. По словам его сослуживцев, он погиб не в бою. Эрвин Блох был тайно арестован гестаповцами и погиб в одной из германских тюрем. Это произошло после покушения на Гитлера, когда вермахт избавлялся от остатков военнослужащих еврейского происхождения, еще состоявших тогда на военной службе. К началу Второй мировой войны их число приближалось к 25 тысячам солдат и офицеров. К концу 1944 года — единицы, да и те прикрывались фальшивыми документами.

БАЛЛАДА О ТАЛИСМАНЕ

В Подолии птицы тем летом не пели,

Тревожно ветвями вели тополя.

Гуляли козаки Зиновия Хмеля,

На Правобережье горела земля.

Еврейская кровь их пьянила что брага,

Познали местечки разбойный кураж.

Была средь козаков лихая ватага,

А в ней атаманом — Остап Барабаш.

Он ведать не ведал про милость и жалость,

Палил ему душу несолнечный зной…

Однажды в добычу Остапу досталась

Еврейская дева красы неземной.

Сказал он: «Я силой тебя не порушу.

Дай руку, дивчина, и едем со мной.

Крещением ты сбережешь свою душу

И станешь козаку законной женой».

«Спасибо, козаче, — она отвечала, —

За доброе слово и ласку твою.

Чудесною силою я обладала,

Теперь же я силу тебе отдаю:

Вот ладанка есть из Иерусалима,

Ее подарила покойная мать.

Наденешь — и пули горячие мимо!

Ни сабле, не пике тебя не достать!

Я знаю, козак, ты меня не обидишь,

Изведай же чудо, пусть пуля летит!

Стреляй-ка, не бойся, и сам ты увидишь,

Что ладанка эта меня защитит!»

Он выстрелил метко… Дивчина упала.

Ей взгляд затуманил полуночный мрак.

Она улыбнулась, она прошептала:

«Теперь я свободна… Спасибо, козак».

И ладанку в память о ней он повесил

На крестик нательный, под синий кафтан,

Коня оседлал, по недоброму весел,

Далече увел другарей атаман.

Козаков повел за богатством и славой,

В приморские степи, на горький Сиваш.

Схлестнулась ватага с татарскою лавой…

Остался один — атаман Барабаш.

Из Крыма Остап сам не свой воротился.

Ни саблей, ни пулею не был сражен.

На угол с иконами перекрестился

И в полночь на берег отправился он.

А там над рекою, у старого тына

Сиянье соткалось в ночной темноте.

Привиделось, будто стояла дивчина

То ль в саване белом, то ль в белой фате…

БАЛЛАДА

О САПОЖНИКЕ ГЕРШЕ

Герш-сапожник летней ночью

После трех стаканов водки

Шел походкой прихотливой

Из корчмы домой.

Шел он улицей пустою

Мимо старой синагоги,

Где молитвы не звучали

Целых триста лет.

Словно холодом дохнуло

От развалин почерневших.

Показалось Гершу, будто

Огонек мигнул.

И, тотчас остановившись,

Он прильнул к стене разбитой

И всмотрелся осторожно

В синий полумрак.

Он увидел восемь старцев

В окровавленных одеждах,

А на камне — свиток Торы,

А над ним — свечу.

А над Торою склонился

Старый ребе Элиягу,

Гайдамаками убитый

Триста лет назад.

Хмель развеялся мгновенно.

Отшатнулся Герш-сапожник

И хотел бежать, да ноги

Приросли к земле!

И взглянул покойный ребе

На испуганного Герша

И промолвил: «Наконец-то

Есть у нас миньян».

И сказал печально призрак:

«Не могли мы помолиться,

Нас ведь было только девять —

Это не миньян.

Потому-то и не слышал

Нас небесный Вседержитель,

И выходит, ты, сапожник,

Вовремя пришел».

И молился Герш-бедняга

В синагоге с мертвецами,

А как утро засветилось,

Стал одним из них.

И нашли его соседки —

Шифра-знахарка и Двойра,

И вдову его позвали

И сказали ей:

«У покойников в миньяне

Герш находится отныне,

Чтоб могли они молиться

За живых — за нас».

И вдове они велели

Вылить воду из кадушки,

Потому что ангел смерти

В ней омыл свой нож.

…С той поры промчались годы.

Нет евреев в Яворицах.

Стерлась память, и окончен

Наш рассказ о них.

Но безлунными ночами

У развалин синагоги

Кто-то молится беззвучно За живых — за нас.

Миньян — необходимый кворум для общественной молитвы у евреев: десять совершеннолетних мужчин. Гайдамаки — участники антипольского восстания Ивана Гонты и Максима Железняка, сопровождавшегося кровавыми еврейскими погромами.

БАЛЛАДА О ПОВИТУХЕ

Шифра-знахарка однажды на крыльце своем сидела.

Вел старательно кузнечик песню звонкую в саду.

За деревья село солнце, и уже слегка стемнело.

Вдруг подъехала коляска на резиновом ходу.

Из коляски вышел некто в лакированных штиблетах,

В черной шляпе и перчатках, долгополом сюртуке,

Золотые украшенья на приспущенных манжетах,

Белозубый, темнолицый, с тростью щегольской в руке.

Он сказал небрежным тоном: «У меня жена рожает».

И добавил, тростью легкой ветви вишен теребя:

«И в Лубнах, и в Яворицах о твоем искусстве знают —

Нет в округе повитухи знаменитее тебя».

Собрала она в котомку чабреца и чистотела,

Полотняные салфетки, подорожник, лебеду,

Воска желтого немного — с незнакомцем рядом села

В золоченую коляску на резиновом ходу.

Полетели кони резво, будто сказочные птицы.

Между тем совсем стемнело, звезды первые зажглись.

В синем сумраке тревожном растворились Яворицы,

Молчалив был незнакомец, резво кони вдаль неслись.

Натянул поводья кучер, звонко щелкнула подкова,

Тишина казалась жаркой, и вокруг сгустилась тьма.

Усмехнулся незнакомец, не сказав худого слова.

Шифра вышла, испугалась: где знакомые дома?

И сказал надменный щеголь: «Не пугайся, повитуха,

Мы идем к моей супруге, соберись, шагай смелей.

Примешь роды — и уедешь…» И добавил ей на ухо,

Что зовется Ашмедаем, повелителем чертей.

И сказал чертей владыка бедной Шифре со злорадством,

И из глаз его бездонных на нее взглянула ночь:

«Будет сын — уйдешь с почетом, без урона и с богатством.

Но убью тебя, старуха, если вдруг родится дочь!»

Лик его преобразился, голос был подобен грому.

У нее дрожали руки и кружилась голова.

И пошел он по тропинке к темному большому дому,

Поплелась за ним старуха, ни жива и ни мертва.

Принимала Шифра роды, он стоял у изголовья.

Посмотрела на младенца, поняла — обречена.

Как тут скажешь Ашмедаю, без ущерба для здоровья,

Что чертовку — не чертенка родила его жена?

Только Шифра Ашмедая в сени выставила ловко:

Мол, уставился — и сглазишь! Ну-ка, вон пошел, злодей!

Вышел он — она из воска быстро сделала чертовке

То, что мóэль обрезает у евреев и чертей.

Позвала она папашу и ребенка показала.

И остался черт доволен, отвела она беду.

Ашмедай вручил ей плату, и домой ее умчала

Золоченая коляска на резиновом ходу.

Через месяц в том же месте Шифра-знахарка сидела.

Вдруг явился черт пред нею, заслоняя солнца край.

Он воскликнул: «Повитуха, повитуха, как ты смела?!

Ах, представить ты не можешь, как разгневан Ашмедай!

Но сказать тебе велел он, что на первый раз прощает

И преследовать не будет, и, семью свою любя,

Он велел тебя доставить — вновь его жена рожает,

А в округе повитухи нет искуснее тебя!»

Ашмедай (Ашмодей) — один из главных злых духов еврейской демонологии, царь чертей. Его жена — одна из двух Лилит, «младшая» Лилит. Согласно еврейским легендам, беременность у нечистой силы длится один месяц.

БАЛЛАДА О ВОЗВРАЩЕНИИ

Ехали козаки по ночному шляху,

Догоняли курень, запорожский стан.

И сказал Тарасу, заломив папаху,

Друг его и верный побратим Степан:

«Притомились кони, заночуем, друже.

То не звезды светят, светят огоньки.

То шинок, я вижу, далеко не дуже,

Прямо за пригорком, прямо у реки».

Старая шинкарка налила горилки,

Накормила хлопцев, уложила спать.

Вдруг Степан услышал пение сопилки —

Песенку, что в детстве пела ему мать.

Он тотчас проснулся, видит — держат свечи

Над его постелью девять стариков.

И промолвил первый: «Слушай, человече,

Я тебе открою — кто же ты таков.

Был рожден евреем, да пришли козаки,

Всех поубивали, все дотла сожгли.

А тебя крестили кляты гайдамаки,

Бросили в подводу, в курень увезли.

Рабби Элиягу я когда-то звался.

Здешним был раввином — да в недобрый час.

Ждал, что ты вернешься, и теперь дождался.

Будешь ты отныне тоже среди нас».

И еще промолвил рабби Элиягу,

Испугал Степана свет его очей:

«Пил ты не горилку, не вино, не брагу,

Слезы пил, козаче, — слезы горячей!..»

А Тарас наутро пробудился рано.

Кликнул побратима — тишина в ответ.

А шинка-то нету, нету и Степана,

Только с неба льется серебристый свет,

Да сердитый ветер по деревьям свищет.

Огляделся хлопец — неприютный край:

Он сидит на камне посреди кладбища.

Ветер не стихает, да вороний грай…

Испугался хлопец, свистнул что есть силы.

Глядь — из-за пригорка конь гнедой бежит.

А вокруг Тараса старые могилы —

На одной папаха черная лежит…

ГРУСТНАЯ ПЕСЕНКА О ДУРАКАХ ИЗ ХЕЛМА

Как-то раз евреи Хелма перебрались всей общиной

И на новом месте дружно стали строить новый дом.

Половину стен сложили, а с другою половиной

Разобраться не успели — отложили на потом.

И сказал один строитель, опустивши очи долу:

«Мы должны для пола доски очень гладко остругать.

А неструганые доски коль настелешь, так по полу

Не побегаешь без туфель, чтоб занозу не загнать».

Возразил другой строитель: «Рассужденье это ложно.

Гладкий пол опасен очень, каждый должен это знать.

Остругаем доски гладко — и тогда вполне возможно

Сделать шаг — и поскользнуться, руки-ноги поломать!»

Прервалась работа сразу — крики, ругань, споры, слезы.

Но раввин нашел решенье — это был большой сюрприз:

«Остругаем доски гладко, чтобы не загнать занозы,

Но, чтоб не скользить, настелем гладкой стороною вниз».

И, решив проблему с полом, за работу взялись смело,

Но один из них заметил: «На носу уже зима.

Холода начнутся вскоре, а у нас — такое дело:

Печь — снаружи, как исправить? Я не приложу ума!»

Обнесем пустырь забором — и окажемся внутри.

Будет холодно снаружи — ветер воет, буря плачет.

А у нас теплей, чем в бане раза в два и даже в три!»

Эхо криков их привычных не давало стихнуть спору,

А над спорщиками в небе плыл тяжелый черный дым…

Жирный дым из труб кирпичных… Ток пропущен

по забору…

Так построили евреи дом совместный —  О… свен… цим…

Дом-барак таращит бельма, небеса давно стерильны,

Но порою замечает отрешенный чей-то взгляд:

Вон плывет дурак из Хелма… А за ним — мудрец из Вильны…

Свежий ветер их уносит. Не воротятся назад.

Евреи из польского города Хелма почему-то пользовались славой людей, по каждому поводу затевавших глубокомысленные и долгие споры. Название «Хелмские мудрецы» стало нарицательным для людей, абстрактная мудрость которых тождественна обычной глупости.

Известно, что именно выходцы из общины Хелма основали еврейскую общину в местечке Освенцим.

ДВЕ ЖЕНЫ СОЛДАТА ХАИМА-ЛЕЙБА

Жили-были в Яворицах Хаим-Лейб и Лея-Двойра.

Оба молоды, красивы и, как водится, — бедны.

Не смогли устроить свадьбу накануне Симхас-Тойра,

Отложить ее решили на полгода — до весны.

Почему — никто не знает, но понадобилось Богу,

Чтоб ушел зимою Хаим на турецкую войну…

Постаревший, воротился он к родимому порогу

В бескозырке и шинели — лишь в десятую весну.

И сказал он: «Я вернулся», протянул невесте руки,

И качнуло Лею-Двойру будто огненной волной.

Показалась горькой встреча после долгой той разлуки,

Но они сыграли свадьбу, стали мужем и женой.

Год прошел, и вот однажды он с работы воротился,

Подошел к окну и молча обратил лицо к луне.

О заботах и печалях говорить не торопился,

Лишь когда пробило полночь, Хаим-Лейб сказал жене:

«Я в Болгарии далекой быть солдатом научился.

И ружье казалось легким для привычных к бою рук,

И на Шипке, и под Плевной я в сраженьях отличился,

Но меня однажды метко подстрелил башибузук,

И сочли меня убитым. Было то в ночном дозоре.

И земле решили тело, как положено, предать.

Но, очнувшись, я увидел, что с тревогою во взоре

Надо мной склонилась дева, красоты — не описать…

Было странным то жилище, и сверкали златом стены.

И красавицу спросил я: «Кто же мне благоволит?

Кто избавил — то ль от смерти, то ль от тягостного плена?» —

«Я, — она сказала просто. — А зовут меня Лилит».

Я, услышав, ужаснулся, а она сказала: «Милый,

Я спасла тебя, и, значит, ты отныне — только мой.

Видишь след на перевале? Это — тень твоей могилы.

Жив останешься, покуда буду я твоей женой!»

И тотчас же — то ли черти, то ли призраки толпою!

Дикой музыкой взорвалось это страшное жилье.

Ашмодей нам был раввином, мы стояли под хупою,

Ангел Смерти пил со мною — пил во здравие мое…

Жил я с нею, как с женою, но тоска меня терзала

По невесте и по дому… И надумал я бежать.

Дьяволица догадалась и однажды мне сказала:

«Отпущу тебя, но знай же — ты обязан это знать:

Ты мечтаешь Лею-Двойру объявить своей женою…

Не держу тебя, но все же возвращайся поскорей.

Мы с тобой делили ложе, десять лет ты жил со мною.

Больше года ты не сможешь жить, как прежде, средь людей…»

И сказал он: «На рассвете от тебя уйду навеки.

Так прощай же…» И застыла Лея-Двойра, чуть дыша…

И тотчас открылась рана, и тотчас сомкнулись веки,

И в небесную обитель унеслась его душа…

…Прозвучал над телом кадиш, и притихла вся округа,

И закат сверкал, как будто чистым золотом залит.

Две вдовы стояли рядом, но не видели друг друга:

Горемыка Лея-Двойра и надменная Лилит.

Симхас-Тойра (Симхат-Тора — «Радость Торы») — один из главных еврейских праздников, отмечается осенью. Ашмодей — см. примечание к «Балладе о повитухе». Лилит — здесь: «старшая» Лилит, по некоторым преданиям — жена ангела смерти Самаэля (он же Сатан) и царица демонов, соблазняющая одиноких мужчин и порою выходящая за соблазненного замуж. Кадиш — здесь: поминальная молитва.

БАЛЛАДА О СКРИПАЧЕ

Скрипка, свитка и ярмулка — да атласный бант.

Жил в местечке по-над Бугом Янкель-музыкант.

Музыкант пригож и светел, добрая душа.

Да беда, что за душою нету ни гроша!

Расплескалась над рекою красная заря…

Ой, влюбился Янкель в Фейгу — дочку шинкаря!

Как-то вечером в хибарку к Янкелю пришел

Тот шинкарь, пройдоха Фроим, разговор повел:

«Дочь я вырастил в достатке, этим дорожу.

Я тебе секрет открою, я тебе скажу:

Чтоб моя семья могла бы сладко есть и пить,

Я таможне за товары не привык платить.

Да помощник мой в застенке. Ну а сам я стар,

Чтоб ночами из-за Буга доставлять товар.

Нынче ночью мне поможешь — выпьем по одной,

Обещаю: будет Фейга Янкелю женой!»

Не вернулся Янкель ночью, не вернулся днем.

И не слышали в местечке целый год о нем.

И сказал однажды Фроим: «Полно горевать!

Есть тут парень на примете — лучше не сыскать!»

Под хупой стояла Фейга с новым женихом

И заполнился гостями двухэтажный дом.

И веселье шло по кругу, и ломился стол…

Ровно в полночь стук раздался — новый гость вошел.

В длинной свитке, тощий, бледный, будто арестант…

Фейга ахнула: «Да это Янкель-музыкант!»

«Где ж ты был?» — она спросила, и ответил он:

«Темной ночью был я пулей у реки сражен.

Ждал меня разъезд казачий — Фроим знал о том.

Не хотел он голодранца видеть женихом…»

Он взмахнул смычком привычно и сказал: «Пора!»

А под свиткой, вместо сердца, черная дыра…

«Что же вы сидите гости? Ну-ка, встали в круг!

Так пройдись же в танце, Фроим, мой душевный друг!»

Вскрикнул Фроим, пошатнулся, головой затряс,

Побледнел, как мертвый Янкель, — и пустился в пляс…

До утра играла скрипка «Фрейлахс», будто встарь,

До утра плясали гости — и плясал шинкарь.

Фейга крикнула: «Довольно!» — и скрипач исчез.

Только тень его метнулась в придорожный лес.

…И сейчас ночами слышен старой скрипки плач:

То играет над рекою Янкеле-скрипач.

ПОЛЬСКАЯ ЛЕГЕНДА

Памяти Мориса Розенкранца

В ту ночь ударил ветер по селу.

Так бьет мальчишка палкой по забору.

Он в дом ворвался — свечи по столу.

Он выхватил из рук раввина Тору.

И, бросив драгоценный свиток в грязь,

Ударил ветер в колокол церковный.

Дремоты сельской призрачную вязь

Он заменил кровавой и греховной.

И прибежали Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

Пока евреи местные тайком,

С молитвой тихой свиток очищали,

Убийцы окружали этот дом,

И Бога то и дело призывали.

И взяли всех в ножи и в топоры.

Над синагоги свежим пепелищем

Управились до утренней поры,

Убитых закопали за кладбищем.

Легли в могилу Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

Убийцы в церковь пьяною толпой

Ввалились, чтобы доложиться Богу,

И видят: на иконе крест — пустой…

Исчез распятый, кровь ведет к порогу…

И тут явился перед ними тот,

Которого не ждали и не звали,

И крикнул: «Бог ваш больше не придет!

Его вы сами ночью закопали!»

Вы помните? Вот Борух, вот — Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер — но кто же безымянный?

Они бежали прочь, а по пятам

За ними дьявол гнался, торжествуя…

С тех пор столетья минули, и там

Увидишь только церковь неживую,

Развалины заброшенных домов,

Разбитых окон черные глазницы.

И тот же ветер из тяжелых снов

Листает дней забытые страницы.

И тени бродят: Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

КОРОТКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ВЕК

Который день в стране разброд

Среди панов и воевод,

Не могут выбрать короля —  позор на целый свет.

В Варшаве заседает сейм,

Уж спорить надоело всем,

Паны шумят, паны кричат —  а короля все нет.

Сказал тогда один магнат:

«Друзья, ведь каждый был бы рад

Оставив этот буйный зал, отправиться домой.

А коли так, то вы не прочь

Проформы ради лишь на ночь

Кого угодно королем поставить над собой?»

Они ответили: «Давай!»

Они вскричали: «Называй!

А мы согласны, шут с тобой, иначе — караул!»

Магнат сказал: «Большая честь!

А кандидат, конечно, есть —

Один штукарь, еврей-корчмарь по имени Шаул!»

Вельможи за бока взялись,

От смеха стены затряслись,

И мудро сейм решил: «И впрямь — а чем не шутит черт?

Давайте выберем его,

Ведь, право, до утра всего —

И по домам скорей, у всех же дел невпроворот!»

В корчму отправлен был гонец —

Позвать еврея во дворец.

Ему отныне суждена совсем другая роль.

И во дворец пришел Шаул,

Ему резной подали стул:

«Садись на трон, Шаул-еврей, теперь ты наш король!»

Сказал Шаул: «Вот это да!

Теперь мне горе — не беда!

Удача верная теперь сияет впереди!

Могу на пир друзей собрать,

Могу злодеев наказать,

Ты нищ и гол — я помогу, ведь я — король, поди!»

Еврей мечтательно моргнул.

«Ну что ж, начнем!» — сказал Шаул.

Ему в ответ: «Ты прикуси  язык поганый свой!

Пойми, хоть ты и во дворце,

Хоть в королевском ты венце —

Но если что — учти, еврей,  ответишь головой!»

«Но как же так?!» — Шаул вскричал.

Ему в ответ: «Каков нахал!

Эй, посмотрите на него!  Видали дурака?!

Ты только пикни — видит Бог!

Тебя, конечно, за порог,

Но перед тем, еврей, ей-ей,  намнем тебе бока!»

И замолчал король Шаул,

Поскольку всё тотчас смекнул.

Благословенья испросил  Небесного Царя,

Затем вздохнул, прищурив глаз,

Издал единственный указ:

«Прогнать немедля из дворца  Шаула-корчмаря!»

Опять Шаул сидит в корчме,

Не во дворце и не в тюрьме.

И с каждым часом наш Шаул

пьяней да веселей!

Сидит в корчме, и водку пьет,

И песни длинные поет

О том, какой короткий век

евреев-королей!

Королей в Польше избирал сейм. В 1587 году, после смерти короля Стефана Батория, сейм долго заседал и никак не мог прийти к единому мнению относительно нового короля. Дело зашло в тупик, потому что короля нужно было избрать именно в этот день, и без решения участники сейма не могли разойтись. И тогда один из магнатов, Николай Радзи-вилл, предложил избрать королем еврея-откупщика Шаула Валя на одну только ночь, чтобы участники сейма могли разойтись по домам, а утром, на трезвую голову, принять решение. Эта история породила множество легенд, которые рассказывали польские евреи.

ХАСИДСКИЙ ВАЛЬС

Шел по стране девятнадцатый год.

Снегом и дымом дышал небосвод.

Власть поднималась и падала власть,

Чтобы подняться — и снова упасть.

Ветер с разбегу ударил в окно.

Стало в местечке от флагов красно.

В воздухе снег или пух от перин…

А в синагоге молился раввин.

Только промолвил он: «Шма Исраэль!» —

Дверь синагоги слетела с петель.

Черная куртка, в руке — револьвер:

«Ты — мракобес и реакционер!»

…Лампа, наган, приготовленный лист.

Перед раввином — суровый чекист.

Глянул с усмешкой и громко сказал:

«Вижу, раввин, ты меня не узнал!»

«Ну почему же? — ответил раввин. —

Ты — Арье-Лейба единственный сын.

Не было долго в семействе детей.

Он поделился бедою своей,

Он попросил, чтобы я у Творца

Вымолил сына — утеху отца.

Помню, я долго молился — и вот

Вижу, что сын Арье-Лейба — живет».

«Где же хваленая мудрость твоя?

Птичкой порхнула в чужие края?

Ребе, молитвы свои бормоча,

Вымолил ты для себя палача!»

«Знал я об этом, — ответил старик, —

Делать, что должно, я в жизни привык.

Жертвою стать или стать палачом

Каждый решает, тут Бог ни при чем».

Лампа, наган да исчерканный лист.

Молча смотрел на раввина чекист.

Черная куртка, звезда на груди…

Взгляд опустил и сказал: «Уходи…»

…Что там за точка средь белых равнин?

Улицей снежной проходит раввин.

То ль под ногами, то ль над головой

Крутится-вертится шар голубой…

Любавичский Ребе Иосиф-Ицхак Шнеерсон пишет в воспоминаниях, что один из следователей, допрашивавших его в ОГПУ, Нахмансон, был сыном его хасида:

«— Как встречу его, — сказал Нахмансон коллегам, — не могу удержаться от смеха… Мои родители, видите ли, были хасиды и долгое время оставались бездетными. Лишь когда отец поехал к Любавичскому Ребе и получил от него благословение, Бог вспомнил о моей матери, и она родила сына. Этот сын и стоит сейчас перед вами…

Следователи весело заржали…»

Нахмансон прожил долгую жизнь. Еще в начале 90-х он давал интервью корреспонденту молодежной газеты. В этом интервью он с гордостью сообщил, что его наконец-то восстановили в рядах КПСС, из которой он был исключен в 1937 году.

РАЗБОЙНИЧЬЯ НОЧЬ

БАЛЛАДА

О ДАМИАНЕ ГИССЕЛЕ

Был Дамиан, по прозвищу Топор,

Обманут переменчивой судьбою.

Он выслушал с улыбкой приговор,

Торжественно зачитанный судьею.

И так сказал: «Хоть я христианин —

Плюю на крест, и дьявол мой подельник.

Так пусть же отведет меня раввин

На виселицу в этот понедельник,

Хоть я не иудей — христианин».

И в понедельник шел на эшафот

Наш Дамиан, убийца и грабитель.

Насмешливо кривил разбитый рот,

Кричал зевакам: «Вместе не хотите ль?»

Не на прогулку шел — на эшафот.

А рядом с ним растерянный раввин

Шептал молитву, рвение утроив.

Топор сказал: «И раб, и господин

С утра пришли глазеть на двух изгоев:

Разбойника на казнь ведет раввин!

А я просил тебя совсем не вдруг

Идти со мною — милосердье свято.

Отверженный отверженному — друг,

А твой народ отвергнут был когда-то.

И я просил тебя совсем не вдруг…»

На Пасху через год пришла беда.

Вином разгоряченная немало

Текла толпа — не черная вода —

По улицам еврейского квартала.

На Пасху через год пришла беда.

Но кто-то вдруг толпу остановил,

На площадь сделал шаг из-за ограды.

И вид его погромщиков смутил.

Он прохрипел: «Неужто мне не рады?»

Горящим взором их остановил.

И кто-то крикнул: «Это же Топор!

Повешенный грабитель и убийца!..»

И сразу смолк нестройный пьяный хор,

Смертельной белизной покрылись лица.

То Гѝссель был, по прозвищу Топор.

Спокойным мог остаться лишь слепец,

Страшней картину видел кто едва ли.

Он гнал толпу — так гонит волк овец,

В пустых глазницах угли полыхали.

Спокойным мог остаться лишь слепец…

В воротах гетто молча встал Топор,

Глядел вокруг кровавыми глазами.

Тяжелый, будто сель с окрестных гор,

Сошел туман — и овладел умами.

Стоял недвижно висельник Топор…

С тех пор прошло четыре сотни лет.

Предания утрачивают силу.

Давным-давно истлел его скелет,

Но и сейчас покажут вам могилу,

Где он лежал четыре сотни лет.

И над могилой этой нет креста,

Надгробие разбито, стерто имя.

И, говорят, она давно пуста,

Легендами окутана иными —

Разбитая могила без креста…

Дамиан Гиссель — знаменитый европейский грабитель начала XVII века. В молодости учился в семинарии, изучал богословие, но затем избрал иную карьеру и возглавил многочисленную банду грабителей. Был в конце концов изловлен, судим и приговорен к повешению. Он отказался от священника, но потребовал, чтобы на эшафот его сопровождал местный раввин.

РАЗБОЙНИК ФАЙВЕЛ

Жил в местечке бедный Файвел, запивал водой капусту.

Жить старался по закону, не греша.

А на полке было пусто, и в котле совсем негусто,

И давно уже в кармане — ни гроша.

И жена его пилила: «Толку нет от строгих правил!

Кипяток пустой хлебаем на обед.

Ничего ты не умеешь — посмотрел бы, что ли, Файвел,

Как живет и процветает наш сосед!

Дом богат, и дети сыты, и жена его не тужит,

Расфуфырен, напомажен ходит сам.

Он не сеет и не пашет, не работает, не служит —

На большой дороге грабит по ночам!»

И решил однажды Файвел: «Видно, никуда не деться,

Нынче ночью тоже выйду на разбой.

Только надобно собраться, соответственно одеться

И, конечно, нож побольше взять с собой!»

Расцвела жена от счастья, собрала его в дорогу

И сама ему вручила острый нож.

Он засунул нож за пояс, после помолился Богу —

Испросил благословенья на грабеж.

А вернулся он под утро, и жена его спросила:

«Ты небось добычу спрятал — мне назло?»

И ответил хмуро Файвел: «Ты чего заголосила?

Мне сегодня на дороге не везло!»

Тут она запричитала: «Чтоб ты сгинул без возврата!

Даже грабить не умеешь, Боже мой!»

«Помолчи! — воскликнул Файвел. — Ты, старуха, виновата:

Нож подсунула молочный — не мясной!»

Начинающий грабитель, коли ты себе работу

Непростую выбираешь, то учти:

Посоветуйся с раввином, не разбойничай в субботу,

И на дело нож кошерный прихвати!

Еврейские правила запрещают смешение мясного и молочного. И посуда соответственно делится на мясную и молочную.

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ ДЭВИСЕ

В Америку шло из Гааги торговое судно «Тортуга».

Среди пассажиров — семейство еврейское Абарбанель:

Почтенный Моше, и Шошана, достойная мать и супруга,

И юный Давид, и невеста Давида — девица Рахель.

Атлантика — серые волны, а на горизонте — испанец,

И знамя кастильское реет, и мрачен вечерний пейзаж.

И два корабля на закате смертельный исполнили танец,

И вскорости взят был голландец испанцами на абордаж.

Седой капитан уронил свою трубку.

Ушел, словно в бездну, в смертельную купель.

Упал после залпа в разбитую шлюпку

С простреленной грудью Давид Абарбанель.

Его подобрали корсары, которые шли на Ямайку.

Заштопали раны, и вскоре фортуна склонилась пред ним.

Назвался он именем «Дэвис», возглавил пиратскую шайку,

Удачливым стал капитаном фрегата «Иерусалим».

И в шторм, и в погоду иную, сквозь тьму, синеву и багрянец,

Под всеми широтами Дэвис искал тот испанский фрегат,

Который исполнил смертельный, исполнил убийственный танец,

Разверзший тогда для «Тортуги» холодный бушующий ад.

Удачливый Дэвис, стремительный Дэвис,

Отчаянный Дэвис — Давид Абарбанель!

Из двух пистолетов стреляет, не целясь,

Но каждая пуля свою находит цель.

Но кто-то сказал, что давно уж испанец тот в тень обратился —

За кровь, за грехи и жестокость наказан кастильский пират.

Воскликнул Давид: «Это значит, я к призрачной мести стремился —

Так пусть станет призраком грозным отныне мой славный фрегат!»

На севере или на юге с тех пор штормовыми ночами,

Повязанный страшною клятвой, спешит по незримым следам.

Четыре столетья он грезит кровавой расправой с врагами,

Бесплотною, призрачной тенью скользит по высоким волнам.

В руке его шпага, под шляпой косица.

Холодные слезы — замерзшая капель.

По дальним морям продолжает носиться

Неистовый мститель — Давид Абарбанель!

Давид Абарбанель родился в 1580 году в Гааге в семье испанских евреев. Когда ему было 19 лет, семья решила перебраться в Новый Свет. Но им не удалось достичь американских берегов: судно, на котором они плыли, было захвачено испанцами, и все члены семьи Давида погибли. Самому ему удалось спастись, он бежал, поступил на службу в английский флот. Принимал участие во многих сражениях с испанцами, быстро поднимался по служебной лестнице и вскоре стал капитаном корабля. Давид взял себе имя «Капитан Дэвис», под этим именем он и стал известен. На протяжении десяти лет «капитан Дэвис» и команда его корабля «Иерусалим» сражались на стороне англичан в Карибском море. В октябре 1609 года «Иерусалим» ушел в свое последнее плавание. Одни уверяли, что он попал в сильный шторм, другие рассказывали о каких-то невероятных событиях. Так или иначе, с того времени никто больше не слышал ни о капитане-мстителе, ни о его фрегате.

МОНОЛОГ МЕИРА ЗАЙДЕРА

по кличке Майорчик, застрелившего в 1925 году

героя Гражданской войны

Григория Ивановича Котовского

А мне сегодня вспомнилось былое,

Год девятнадцатый, сожженное село,

И бой ночной, и водка после боя,

И лица тех, кому не повезло…

Под утро вдруг враги, что стая гончих,

На нас набросились — огонь со всех концов…

И комполка, твой старый друг Япончик,

С трудом увел полсотни молодцов.

Тебя ведь, как брата,

Любил он когда-то,

Легавым и белым тебя не сдавал.

До фронта добрался,

С тобой повстречался —

За что ж ты его разменять приказал?!

Мы увидали жизнь тогда с изнанки,

Но все же гадам дали укорот!

Так почему на этом полустанке

Твой друг пустил Япончика в расход?!

…А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…

Товарищ Котовский,

Бандит кишиневский

Сегодня в почете и славе живет.

Но есть для вельможи

Мешок из рогожи

И пуля, которой не ждал и не ждет.

Не знаю сам, зачем я жив остался,

И почему сказали мне: «Ступай!»

Но я ушел — и я тогда поклялся

Тебя наладить в огородный край.

… А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…

Я Меир Майорчик,

И наш разговорчик

Окончен, и выстрел мой цели достиг.

Сказал — без обмана,

Достал — из нагана,

Прощай же навеки, товарищ комбриг!

… А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…

Убийца Г. И. Котовского Меир Зайдер по кличке Майорчик в 1919 году был начальником штаба 51-го полка Красной армии, которым командовал Мишка Япончик (Моисей Винницкий). Возможно, Зайдер застрелил Котовского из мести за бывшего командира — ведь полк Япончика был придан бригаде, которой командовал Котовский, а сразу после гибели Япончика пошли слухи, что именно Котовский отдал приказ расстрелять его. Майорчик за убийство Котовского получил 10 лет, но отсидел только два года — был освобожден по амнистии в 1927 году. Сразу по освобождении он был убит неким Вальдманом — старым «котовцем» с дореволюционным стажем.

Комментарии

1

«Перешедшие реку. Очерки еврейской истории», Иерусалим, изд. «Хама», 2001; Москва, изд. «Пятый Рим», 2017.

Content

Даниэль Клугер
И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР
Баллады

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

ВЕРНЕТСЯ ЛИ ВЕТЕР?

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ ВОЗНИЦЫНЕ, тайно принявшем иудаизм и за то сожженном вместе с «совратителем» — евреем Борухом Лейбовым

КАПРАЛ И ШПИОН

МЕЧ ПОБЕДИТЕЛЯ

БАЛЛАДА О КОЭНЕ И ВДОВЕ

«АМУРСКИЕ ВОЛНЫ»

ВОЛЫНСКАЯ ЛЕГЕНДА

ПОТЕРЯННАЯ АРАВИЯ Старая история в трех балладах

БАЛЛАДА О ТРОЙНОМ ИСКУШЕНИИ ЕВРЕЕВ КЛАНА БАНУ КУРАЙЗА

БАЛЛАДА О ПОСЛЕДНЕМ ЕВРЕЕ БАНУ КУРАЙЗА

РЕЙХАНА, ПОСЛЕДНЯЯ ЕВРЕЙКА

БЕШТ И ДОВБУШ

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ ВПЕРВЫЕ ВСТРЕТИЛСЯ С РАВВИНОМ БЕШТОМ

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ И РАВВИН БЕШТ ХОДИЛИ В ИЕРУСАЛИМ

КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ НЕ ПОСЛУШАЛ РАВВИНА БЕШТА

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ

МЕЛÁМЕД

БАЛЛАДА О МУДРОМ РАВВИНЕ ГУР-АРЬЕ

ДВЕ БАЛЛАДЫ О ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ ВАЛЕНТИНЕ ПОТОЦКОМ

БАЛЛАДА О ВАЛЕНТИНЕ И БЕАТЕ

БАЛЛАДА О ВИЛЕНСКОМ ГАОНЕ И ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ

БАЛЛАДА О БЕЗУМНОМ ТАНЦЕ ФРАНСИСКИ ÓРДАС

БАЛЛАДА О ЗАТЕРЯННОЙ ДЕРЕВНЕ ВЕНТА-ПРИЕТА

БАЛЛАДА О БАЛАГУЛЕ-ЧУДОТВОРЦЕ

ДРУГ ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЕЙ Готическая повесть в четырех балладах, с прологом и эпилогом

ПРОЛОГ

БАЛЛАДА О ЧЕТЫРЕХ КОРОЛЯХ

БАЛЛАДА О СОЛОМЕННЫХ КУКЛАХ

БАЛЛАДА О НОЧНОМ ГОСТЕ

БАЛЛАДА О ПОЛЬЗЕ ПИСТОЛЕТОВ

ЭПИЛОГ

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ, или ТРЕХРОМАНСОВАЯ ОПЕРА

НЕСВОЕВРЕМЕННЫЙ РОМАНС

ВОКЗАЛЬНЫЙ РОМАНС

ПРОЩАЛЬНЫЙ РОМАНС

ДОРОГИ СУДЬБЫ

КАПИТАН ИСПАНСКОГО ФЛОТА

МЕСТЬ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ

ПРОЛОГ

БАЛЛАДА О СВЕЧАХ

НОЧНАЯ СЕРЕНАДА

ЭПИЛОГ, или ВАЛЬС ПРИЗРАКОВ

БАЛЛАДА ОБ ИСААКЕ ДЕ ПОРТУ

ЧУДОТВОРЕЦ

КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ

ШАХМАТНАЯ БАЛЛАДА

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

ГОТИКА ЕВРЕЙСКОГО МЕСТЕЧКА

СОЛДАТСКИЙ ВАЛЬС

БАЛЛАДА О ТАЛИСМАНЕ

БАЛЛАДА О САПОЖНИКЕ ГЕРШЕ

БАЛЛАДА О ПОВИТУХЕ

БАЛЛАДА О ВОЗВРАЩЕНИИ

ГРУСТНАЯ ПЕСЕНКА О ДУРАКАХ ИЗ ХЕЛМА

ДВЕ ЖЕНЫ СОЛДАТА ХАИМА-ЛЕЙБА

БАЛЛАДА О СКРИПАЧЕ

ПОЛЬСКАЯ ЛЕГЕНДА

КОРОТКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ВЕК

ХАСИДСКИЙ ВАЛЬС

РАЗБОЙНИЧЬЯ НОЧЬ

БАЛЛАДА О ДАМИАНЕ ГИССЕЛЕ

РАЗБОЙНИК ФАЙВЕЛ

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ ДЭВИСЕ

МОНОЛОГ МЕИРА ЗАЙДЕРА

Комментарии