Болонь Жан-Клод

История любовных побед от Античности до наших дней

История любовных побед от Античности до наших дней

Жан-Клод Болонь

Издательство благодарит Французское сообщество Бельгии за помощь в издании этой книги

Jean Claude Bologne

HISTOIRE DE LA CONQUÊTE AMOUREUSE

DE L’ANTIQUITÉ À NOS JOURS

Вступление

«Если вздумал поохотиться, отправляйся на театральное представление — вот где перед тобой раскинутся угодья, обильные дичью. Здесь ты все найдешь, чего бы ни искал, хоть для любви, хоть для забавы, пожелай — затеешь мимолетную интрижку, готов ввязаться в серьезную историю — будет тебе и она. Садись рядом с девицей, которую намерен соблазнить, придвигайся поближе, боком вплотную к ее боку, благо ширина сидений в точности не определена и устройство скамей тому способствует. Потом найди повод завязать разговор, для начала подойдет любая тема, хоть самая банальная».

Что это? Хроника Авиньонского фестиваля? Мемуары Казановы? Ничего подобного: «Искусство любви» Овидия, его советы молодым римлянам, искателям галантных похождений. Удобные для таких целей сиденья, о коих идет речь, — не что иное, как античный амфитеатр со скамьями без перегородок, расположенными полукругом. Тактике, описанной здесь, двадцать веков, а как свежа — ни единой морщинки.

Да имел ли место какой-либо исторический прогресс в искусстве обольщения, менялись ли с течением времени способы завоевания девушки (или юноши)? Есть искушение ответить отрицательно. Какую эпоху ни возьми, обнаруживаешь все те же методы, те же психологические типы. Для того чтобы разбивать сердца, не обязательно быть Дон Жуаном, равно как не одному философу Амьелю (о котором еще пойдет речь в книге) доводилось без конца терзаться сомнениями, не смея предпринять решительный шаг. Сердцеед, ветреник, однолюб, недотепа суть бессмертные типажи.

Однако, с другой стороны, «кадреж» в точном значении слова неразрывно связан с 1950–1970 годами, периодом, когда отношения полов стали предметом откровенного обсуждения и зародился сам этот термин. Кадреж немыслим без контрацептивов, без школ с совместным обучением, без оплачиваемых отпусков, без женской эмансипации и сексуальной свободы. Или возьмем «флирт»: то, что он вошел в обиход во второй половине XIX века, связано с развитием транспортных коммуникаций и появлением досуга; а «либертинаж» родился с отказом Европы века Просвещения от Платоновых идей, что владели ею в продолжение двух тысячелетий. Пускай Бодуэн де Себур, герой одноименного романа XIV века, хвалился умением «брюхатить» женщин, а Вийон в пору своих юношеских безумств «испортил» девушек больше, чем кто бы то ни было, пусть те и эти, сменяя друг друга, были куда как горазды «обольщать», «ухаживать», «заигрывать», «клеиться», проблема во все эпохи оставалась прежней: как подступиться (в соответствии с историческим контекстом, а уж какими словами это в данный момент называется, не важно) к привлекающему нас мужчине или женщине? Изменения, которые в ходе истории претерпевала тактика любовных завоеваний, — вот вопрос, интересующий меня в данном случае. Предварительно изучив их социальную развязку («История брака на Западе»), нравственные и интеллектуальные предпосылки, на которых они основаны («История любовного чувства»), и обстоятельства, благоприятные для них либо их исключающие («История целибата; холостяки и незамужние в разные эпохи», ныне я намерен строго ограничиться рассмотрением первых шагов, ведущих к зарождению любовной связи.

Здесь ведь совершается переход из одного состояния в другое, но как? Как подступиться к той или к тому, кого хочешь обольстить? Каковы первые слова, первые жесты, почему они обращены именно к этой девушке, именно в этот день? Где найти женщину своей жизни, спутницу на одно лето или подружку на субботний вечер? Как добиться, чтобы она прислушалась, последовала за тобой, вошла к тебе? Как увлечение превратить в обожание, из донжуана сделать супруга? В любовном паломничестве много этапов, и в каждом из них есть свой первый шаг, знаменующий переход. Первое слово, первый поцелуй, первая ночь, брачное предложение — все это барьеры, которые надобно взять.

БРЮХАТИТЬ, ЛАПАТЬ, ЗАИГРЫВАТЬ ИЛИ КАДРИТЬ?

Для начала уточним терминологию. Каждая эпоха изобретает свои выражения, обозначающие образ действия влюбленного, переходящего в наступление. Волей-неволей и мы принуждены использовать термины наших дней. Разумеется, Ромео очаровывает Джульетту, краснобай Сирано улещает Роксану, почтенный буржуа может угождать своей нареченной, соблазнять свою любовницу, за шлюхой же он ухлестывает. Но для современного читателя все эти разнообразные приемы — кадреж. По зрелом размышлении надобно признаться, что, хотя это словцо — анахронизм, порой звучащий даже несуразно, оно представляется мне единственным, пригодным для того, чтобы сквозь все века определять предмет моего исследования — сознательное, целенаправленное любовное обольщение.

Обольщение, кадреж являет собой часть более масштабной потребности человека нравиться, каковая, по сути, не что иное, как основа всей общественной жизни. Но если понятие обольщения принимает в расчет все аспекты этого искусства (косметику, модную одежду…), то кадреж ограничивается любовной сферой.

Говоря о сознательном обольщении, надобно иметь в виду воспитание, свод правил, предписанный культурой, «сверх-я» — все то, что может маскировать желание, которое, однако же, выдают бессознательные сигналы. В процессе кадрежа они очень важны, ибо могут действовать как стимулы, запускающие процесс обольщения. Теоретики зачастую умышленно делают упор на их роли: тут и феромоны, и телесные микромесседжи, и инстинктивные жесты, подстегивающие восприимчивость или сопротивление. Здесь о кадреже речь не идет, ну, кроме тех случаев, когда женщине советуют, к примеру, поднять руки перед мужчиной, которого она хочет соблазнить, дабы подвергнуть его «бомбардировке феромонами». Тогда биологический феномен достигает уровня осознанности. Это трюк из классического арсенала обольщения, входящий туда наряду с умением пускать слезу, краснеть, падать в обморок, трепетать ресницами.

Мы имеем в виду обольщение сознательное и целенаправленное. Скажем, молодой человек выходит из дому при полном параде, его внешний вид, наряд, автомобиль, позаимствованный у родителя, — все при нем. Он отправляется «кадрить девчонок» подобно тому, как рыбак наудачу забрасывает удочку. Но меня кадреж интересует лишь с того момента, когда добыча намечена и настает пора решиться на приступ. Тут психологические рефлексы уже другие, даже самому заносчивому страшновато, он предвидит возможное фиаско. Коль скоро все руководства рекомендуют парню быть чисто выбритым и подчеркивают, что загар и маникюр способствуют любовным победам, об этих материях мы толковать не станем. Следует отличать стремление нравиться вообще от конкретной жажды привлечь внимание именно той или того, кто желанен. Женщина, которая отродясь не красилась, но, влюбившись, пускает в ход тональный крем, юноша, все время проводивший в библиотеках, но записавшийся в гимнастический клуб и посещающий солярий потому, что увлекся спортсменкой, тем самым выходят за рамки среднестатистического: отныне стремление нравиться для них не общественная, а глубоко личная задача. С этого момента тональный крем, загар, накачанная мускулатура становятся элементами их тактики в борьбе за любовную победу. Кроме слова «обольщение», понимаемого в широком смысле, зачастую различают «кадреж» ради мимолетной половой связи и «обольщение» во имя более продолжительного любовного романа, что не противоречит как изначальному значению первого термина, так и обновленному — второго. Кадреж и классическое соблазнение преследуют одну и ту же цель, пуская в ход одинаковые средства. Оправдание добрачных связей придало этим терминам откровенность, свободную от комплексов, что было бы невообразимо в старину, когда гарантии любовного постоянства или брачные обеты служили для них обязательной ширмой. Таким образом, с исторической точки зрения такие термины, как «любовная победа» или «любовная связь», могут показаться квазисинонимическими по отношению к понятию «кадреж». В социологическом очерке подобного смешения надо бы избегать. Что до прочих критериев, они не являются определяющими для данного очерка. Кадреж, равно как обольщение, может быть активным (вхождение в контакт) или пассивным (допущение вхождения в контакт), прямым (преследование неизвестной на дискотеке или на улице) и косвенным (если встрече предшествовало знакомство и дело происходит в конторе, спортивном клубе или другом общественном месте). Кадреж может быть откликом на призыв (даже беря на себя инициативу, многие хотят верить, что женщины «только того и ждут»), но для иных представляется вопросом чести сломить сопротивление; одни подыскивают партнера или партнершу на всю жизнь, для продолжительной связи, другие на одну ночь, кто для чисто сексуальных, кто, напротив, для сентиментальных отношений.

Короче говоря, опыт такого рода изобилует возможностями. Здесь лишь одно несомненно: отклик не гарантирован, первый шаг чреват риском. Отказ, пощечина, опасность быть осмеянным грозят и самому искусному обольстителю. Даже если ты пресыщен, даже если процент твоих побед бьет все рекорды, невозможно оставаться равнодушным к успеху или неудаче первого шага. Человек не машина для обольщения, тем и интересны для меня эти материи.

С ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

«Кадреж — одна из форм взаимоотношений полов, и подобно всем формам, рассматриваемым социологией, он подвержен историческим изменениям», — утверждает современный исследователь Джефф Кинцеле в работе «Кадреж и трудности на пути к победе». Вкупе с контекстом, сопровождающим его вот уже полстолетия, появление этого слова обогащает новыми оттенками феномен, существующий испокон веку. Первой ошибкой было бы ограничить это понятие его недавним, расхожим смыслом, по преимуществу грубым, второй — трактовать его расширительно, превращая в инвариантное определение любовных отношений. В данной книге я стремился избежать обеих этих крайностей.

Изменениям подвержен прежде всего контекст, в котором пускаются в ход такого рода маневры. В карете кадреж выглядит иначе, чем в большом американском лимузине, хотя разыгрывается на одних и тех же струнах (интимная обстановка и вместе с тем на публике, демонстрация богатства, смятение от необычности происходящего, возбуждающее движение и неудобство).

Потом, по мере возникновения новых концепций любви, искушение обрело иную стратегию. Романтическая экзальтация порождала слезные потоки, в иную эпоху смехотворные. Вера в возвышенную любовь долгое время оставляла под запретом плотский контакт, доверяя лишь двум благородным органам чувств — слуху и зрению. Обращение к душе юной девушки требует иной формы, нежели к ее бессознательному «Оно». Беседу с ней ведут по-разному в зависимости от того, верят ли в изначальную андрогинность или в «притяжение атомов», взывают к ее сердцу или к ее феромонам. Искусство обольщения прекрасно вмещает все, в романтическую эпоху прибегая к таким хитростям, как притворное покушение на самоубийство, в двадцатых годах прошлого века — к гипнозу, а на заре XXI столетия осваивая методы маркетинга! Таким образом, варьируются области, из которых черпают приемы сближения: некогда образцом для подражания служил актер, ныне, в эпоху маркетинга и бурного развития коммуникаций, эстафету принял менеджер.

Поле действия соблазнителя узко: успех зависит, с одной стороны, от его скромности (слишком энергичная попытка к сближению воспринимается как агрессия), с другой — от ясности его посыла. Последний утрачивает эффективность, если его спутают с галантностью, с расхожим проявлением учтивости. Так, целование руки, еще недавно строго необходимое в светском французском кругу, в Соединенных Штатах почиталось немыслимым бесстыдством, отчего некоторым дипломатам довелось испытать изрядный конфуз. Поцелуй в губы некогда служил самой естественной формой приветствия, но лишь по одну сторону Альп! Таким образом, приступая к кадрежу, нужно знать местные обычаи, чтобы нарушать их с толком и в нужном направлении. Скажем, продемонстрировать робость (не осмелиться поцеловать руку) или провокативную дерзость (использовать этот жест так, чтобы губы скользнули к запястью): то и другое выдаст потаенную страсть, которая не сможет остаться незамеченной.

Необходимо также принимать в расчет ценности данного общества: оно порой может допускать дерзости, невиданные у соседей. К примеру, в глазах древних римлян покупка вожделенных милостей за деньги не была таким бесчестьем, каким ее считала христианская культура. А вот предложить ночь утех без завтрашнего дня — это казалось непотребством во все времена. Презерватив в зависимости от бытующих понятий о галантности мог стать доказательством любви… или оскорбительного недоверия. Различие между кавалером, прельщающим пастушку изяществом придворных манер, самцом-защитником, особо ценимым в эпохи потрясений, и слабым мужчиной, которого приятно по-матерински опекать, имеет множество примечательных оттенков. Не меньше, чем разница между дамой с камелиями и солидными матронами, созданными для деторождения, чья привлекательность возрастает после демографических катастроф.

Варьируются личность и образ соблазнителя. Он дерзок? Не обязательно. В зависимости от степени развития цивилизации предпочтение может быть отдано мужчине воинственно-наступательного склада или новичку, чья искренность трогательна, — неловкому Кристиану или блистательному Сирано. Некоторые запреты (супружеская измена, гомосексуальные связи), в старину обрекавшие кадреж на скрытность и двусмысленность, ныне стираются, другие (педофилия…), напротив, ужесточаются. Что до женщин, столь долго принужденных ограничиваться пассивной стратегией ввиду полнейшего невежества в искусстве обольщения, они в минувшем веке, особенно за последнее тридцатилетие, раскрыли свой потенциал, превратившись в опаснейших соблазнительниц, чей кадреж по дерзости превосходит мужской.

Разнообразны и сами цели любовной атаки, влияющие на методы ее ведения. Кадреж выглядит по-разному в зависимости от того, имеется в виду поиск жены, любовницы или проститутки: уже Овидий понимал это. Можно ли вообразить, что настанет день, когда женщине станут предлагать все разом: роль идеальной супруги, достойной матери, подруги сердца и виртуозной куртизанки? Мужское поведение зависит от разделения либо слияния различных образцов женственности. Какой-нибудь Латур Ландри, рядовой средневековый горожанин, отверг бы в качестве супруги девушку, способную стать великолепной любовницей. А столетие спустя светский человек не стал бы обхаживать постоянную посетительнцу салона Рамбуйе, как маркизу из пьесы Мариво, а наивную цыпочку, чьи перышки тщательно отбелены монастырским воспитанием, — как мольеровскую субретку.

Учтем к тому же, что истинной целью кадрежа не всегда является его объект. Это может быть самоутверждение индивида, стремление сформировать свой имидж, получить доступ в группу, возвыситься в собственных глазах. «Компанейский кадреж» не так уж ищет непременного обладания: юный «повеса», каким хотел себя видеть Стендаль, чтобы прослыть среди товарищей по гарнизону ловким кавалером, должен иметь пикантную связь (пусть даже тайную), соратнику по велогонке «Тур де Франс» нужна своя фанатка (обязательно безутешная). Что ты за моряк, если у тебя нет девчонки в каждом порту? «Когда меняешь гарнизон, сменить любовницу пристало!» — пели бравые мушкетеры. Соблазнение девушки превращает молокососа в полноценного мужчину.

Кадреж может послужить также средством подняться на более высокую ступень общественной лестницы, по крайней мере, так повелось начиная с галантной эпохи, которая объявила даму не иначе как высшим существом. Казанова, буржуа по рождению, благодаря женщинам завоевывает себе место среди европейского светского общества. Герои Бальзака и Стендаля ищут в любовных связях способ вознестись в горние сферы парижской буржуазии. Что до испанского гранда Дон Жуана, который изначально находится на вершине общественной пирамиды, он кадрит не столько женщин, сколько Господа Бога, вынуждая последнего ответить на его авансы проклятием, подобно тому как обольститель, получив оплеуху, радуется, что задел свою жертву за живое. В наше время, когда жажда личного самоутверждения берет верх над стремлением к успеху в социуме, мы, быть может, кадрим самих себя, лишь бы подтвердить свою способность обольщать. Все это наряду со многими другими данными оправдывает рассмотрение любовных стратегий в историческом аспекте.

СЛОЖНОСТИ ВОПРОСА

Тут перед нами встает целый ряд проблем. В частности, проблема источников, которые за последние полстолетия представлены в избытке, но утомительно многословны, однако становятся все мало-численнее, да и сомнительнее по мере того, как отступаешь все дальше в глубь минувших веков. В Античности и Средневековье граница между литературными источниками и историческими свидетельствами размыта. Судя по некоторым деталям, нетрудно предположить, что в Средние века сочинения об искусстве любви являлись не столько руководством к практическому действию, сколько подражанием Овидию.

Позднейшие литературные (а затем и кинематографические) источники обильны и зачастую широко известны. Я буду пользоваться ими, но скупо, лишь там, где потребуется иллюстрация, показывающая, какие методы были в ходу, или характеризующая атмосферу рассматриваемой эпохи. Ведь сочинения романистов, даром что вымышленные, вдохновляются их реальным опытом или наблюдениями и вынуждены ориентироваться на психологическое правдоподобие. Когда изучаешь устройство сетей, которые раскидывают женщинам терпеливые соблазнители, можно ли обойтись без «Опасных связей» и «Красного и черного»?

Учебные пособия по обольщению, начиная с эпохи Возрождения, появлялись во множестве, советы, содержащиеся в них, становились чем дальше, тем оригинальнее, из чего, впрочем, еще не явствует, что их применяли на практике. Я просмотрел сто десять подобных сочинений, из коих шестьдесят три увидели свет до 1980 года. Из тех, что появились после 1980-го, шестнадцать представлены в Национальной библиотеке, из чего явствует, что такие новинки поступали туда в среднем два-три раза в год (разумеется, здесь речь идет только о книгах, сохраняемых в библиотечных фондах, — а не о тех, что продаются и распространяются из-под полы, поскольку вот уже четверть века, как этот жанр вошел в большую моду, — ибо последние на протяжении прошлых веков не являлись объектом достаточно систематического учета и узаконенного хранения).

Третий источник, может быть самый доступный, — это любовная переписка, личные дневники, мемуары, но, учитывая специфику рассматриваемой здесь темы, этот источник, пожалуй, и самый обманчивый. Ведь письма пишут, когда первый барьер уже взят, в личных дневниках чаще всего описывают неудачи, а мемуарист, когда доходит до эпизода, делающего ему мало чести, норовит увильнуть, не рассказывать о нем. Зато самородки, которые удается извлечь из такого источника, тем драгоценнее: они придают аналитическим построениям писателей краски жизни. В юридических архивах содержится множество пикантных подробностей, особенно касающихся областей, запретных для обольщения (гомосексуализма, педофилии), или случаев, когда кадреж принимает скверный оборот, приводя, например, к расторжению помолвки.

Картина складывается неоднородная, мозаичная. Даже если кадреж держится в рамках общественных правил, подвергаясь модификации сообразно культурным установкам, он все-таки принадлежит к интимной сфере. Каждый смотрит на эти вещи по-своему, в зависимости от своей принадлежности к тому или иному общественному классу, а также от своего характера, воспитания, предшествующего личного опыта, семейного положения. «Да прибавьте к этому, — пишет Сесиль До-фен, — еще пространственный фактор, этот важный и даже в своем роде непреодолимый барьер, чтобы не множить примеров, хотя бы между городом и его предместьями, где, как известно, разнятся и проявления желания, и ритуал любовного сближения». Хронологический подход раскроет реальную картину ярко, как при вспышке, и не раз. Ведь и задачи, и техника кадрежа передаются из века в век. Так же как в моих предыдущих работах, я несколько умерял это впечатление посредством тематических вариаций, связанных с особенностями среды (кадреж среди крестьян, среди гомосексуалов) или техники обольщения: я открыл, к примеру, кадреж в церкви, который практиковался в Средние века и вплоть до XVIII столетия, а в классическую эпоху — такие методы, как письмо с признанием и «каретное приключенье», от коего ведет свой род позднейший кадреж в открытой машине.

И наконец, не пристало упускать из виду, что авторы старинных текстов, живописующих любовные победы, в большинстве случаев взирают на них с осуждением либо стремятся загнать явление в строгие рамки морали. Древнеримский обычай, а затем и христианская традиция склонны взирать на маневры соблазнителя со снисходительным пренебрежением. Но что они могли предложить взамен? Похищение, изнасилование или брак по сговору семейств — вот те обстоятельства, при которых отпадает надобность в обольщении, коль скоро согласие женщины не требуется. Соблазнять, подвергая себя риску нарваться на отказ — это ведь значит желать добровольного, не насильственного соития. Существо, которое ниже тебя, не кадрят — ему делают предложение, от которого невозможно отказаться. Перед проституткой не разводят турусы на колесах, ей платят. А между тем иные родители бывали оскорблены, если будущий зять выражал желание встретиться со своей невестой: они видели в этом недостаток доверия к их слову.

Грубое преследование, проституция, матримониальный сговор семей — все это не имеет касательства к истории науки соблазна, обращенной только к равным или вышестоящим. Между Гильомом IX, который безо всякой преамбулы валит пастушку навзничь, и Дон Жуаном, не щадящим усилий, расточая Шарлотте многословные обеты, пролегло пять столетий галантности и куртуазии. Конечный результат, разумеется, одинаково мерзок в обоих случаях. Но из этих двоих один все-таки знает, что женщина может сказать «нет». Обольщение признает за ней, по крайней мере, это право.

В наши дни очаровывают девушку, а не ее родителей — это потому, что она вольна в своем выборе. Свобода, равенство… Выходит, кадреж стал республиканцем? Вопрос не столь уж анекдотический. Древние римляне осознали необходимость обольщать, столкнувшись с вольноотпущенницами, которые не зависели ни от кого, кроме самих себя. Ныне освобождение женщины делает кадреж неизбежным. Отсюда, по-видимому, явствует, что это понятие пора реабилитировать.

ЬВ: поле исследования остается тем же, что в моих предыдущих эссе: развитие западной цивилизации, начиная с возникновения христианства, библейские и греко-римские корни этой эволюции. Цитаты даются в переводе, орфография источников, начиная с XV века, остается неизменной; в недавних текстах я правлю мелкие орфографические ошибки, вместо того чтобы всякий раз вставлять «Так в оригинале!». Напомню, что на всем протяжении классической эпохи вместо нынешнего «заниматься любовью» в ходу были иные выражения — «строить куры», «целовать», «обнимать».

Глава I

ИСТОКИ ДОИСТОРИЧЕСКИЕ И МИФОЛОГИЧЕСКИЕ

«Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина».

(Быт. 4, 1)

В начале времен проблема соблазнения не ставилась. Чего ради Адам трудился бы, обольщая единственную существующую в мире жену — свою? Когда же возникла необходимость соблазнять своего партнера? Не правда ли, все пошло от Евы, вечной соблазнительницы? Ведь она, предложив мужу откусить яблочка, тем самым изобрела прием прельщения подарком. И хотя сюжет подобного рода, по сути, не может быть предметом исторического рассмотрения, но и размашисто отмести его исследователь в данном случае не вправе.

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЯ, ИДУЩИЙ ОТ ЖИВОТНОЙ ПРИРОДЫ?

В противоположность повествованиям о супружестве или любви (эти темы присутствуют в древнейших текстах всех цивилизаций) письменное изображение амурных побед почетом, видимо, не пользовалось. Может быть, первобытный человек не ведал иных подходов, кроме похищения и изнасилования? Чтобы разобраться в этом, стоит приглядеться к поведению животных или так называемых примитивных племен, в ходе торопливой ассимиляции усвоивших много общих мест, но не исторически осмысленных истин.

Вот свидетельство подобной попытки истолковать «историю женщины»: «В доисторические времена мужчина, этакий зверь во время гона, силой овладевал одной или несколькими женщинами по мере того, как испытывал естественную потребность в удовлетворении своих инстинктов самца. В ту пору, если в семье было несколько братьев, старший женился за всех, и, естественно, жена переходила с одного ложа на другое — каждый брат пользовался ею в свой черед! Невест добывали путем похищения. Самые сильные мужчины отправлялись поохотиться… на женщин», — пишет один из исследователей. Вспомним, однако, что «в ту пору» человек еще не изобрел письменности: есть от чего прийти в изумление перед лицом столь определенных утверждений, неведомо на чем основанных!

Подобного рода клише могут нас интересовать в основном потому, что являются характерной приметой эпохи, усвоившей эти понятия не иначе как сообразно собственному умонастроению. Так, Мишле, исполненный веры в любовь как силу природы, вспоминает байку о зяблике, который вместе со своими птенцами добровольно умирает из-за того, что подруга погибла. Но этот романтик, только что сочетавшийся вторым браком с девушкой, которую боготворит, интерпретирует, условно выражаясь, «факты» по своему произволу. А к примеру, Энгельс, прирожденный теоретик, решившийся написать книгу о происхождении семьи, как дополнение к «Капиталу» Маркса, в доисторическую полигамию верит… возможно, потому, что ищет оправдания собственному двоеженству, он ведь сожительствовал с двумя сестрами сразу.

Дарвин, а вслед за ним и большинство этологов в целом склонны все любовные домогательства как у животных, так и у человека сводить к биологической конкуренции. Замечено, что некоторые птицы и даже насекомые в период брачных игр делают самкам подарки. Затем ли, чтобы склонить самку к совокуплению, побудить ее продлить этот акт (на то время, пока она пожирает съедобное подношение), подкинуть питательных веществ для развития оплодотворенного яйца или, может статься, для того, чтобы избежать каннибальской реакции самки, которая может обернуться против оплодотворившего самца? Наблюдения налицо, но как их интерпретировать, это еще вопрос. Хотя, что бы там ни было, собственно обольщения во всем этом маловато.

Вместе с тем дарвинизм открыл новые перспективы. Прозаическое истолкование сексуального поведения не всегда представляется возможным. Рога у семейства оленьих — очевидная помеха в «борьбе за выживание», их наличие можно объяснить, только признав это украшение атрибутом сексуального соперничества, «как пышные наряды рыцарей дней былых» (Дарвин). К внутриполовому соперничеству между самцами прибавляется борьба полов — усилия самца испытать на самке свою привлекательность, что и определяет успех любовной осады. На протяжении последнего столетия стало привычным видеть в куртуазной любви не что иное, как цивилизованную форму распускания павлиньего хвоста. Именно на этой трактовке строится фильм «Скупой» (1980), где Луи де Фюнес поистине демонстрирует павлиний хвост, стремясь соблазнить Марианну.

С наступлением сексуальной свободы проблема, казалось, была осмыслена: у человека доисторического стремление обольщать опиралось лишь на «рудиментарный инстинкт», «настоятельную биологическую потребность» плотского соития. Рыба колюшка, чье поведение описал психоаналитик Жак Лакан, удостоилась своего звездного часа. Таким образом, понимание любовной стратегии должно было свестись к эволюции брачных игр зверей, основанных на чисто сексуальных стимулах, к уклончивому завлечению посредством вторичных сигналов. Мы больше не можем, подобно бабуинам, реагировать «на весьма оголенные, распухшие, ярко окрашенные задницы» наших партнерш. «Переход к прямохождению, а затем и к набедренным повязкам лишил наших пращуров этого зримого источника вульво-ягодичной информации, — пишет Патрик Лемуан. — Ради компенсации пришлось перенести транслятор посыла с зада на перед — выдумать бюстгальтеры, декольте».

Сравнение поверхностное, здесь налицо упрощение. Во-первых, потому, что вторичные, символические сигналы существуют и в мире животных. Œnanthe leucura — маленькая птичка, весящая всего сорок граммов, но самец за брачный сезон способен перетащить до десяти килограммов камней, только чтобы произвести впечатление на самку. Во-вторых, посредством одних лишь туманных аналогий связь явлений не может быть доказана, здесь потребны иные средства. Разумеется, занимательно обнаруживать сходство отдельных элементов любовной стратегии человека и некоторых разновидностей животных: пышность брачного оперения, подарки, притворное бегство, поцелуи (в старину о целовании взасос говорили: «more columbino», «по-голубиному»). Но было бы рискованно делать поспешные выводы из подобных совпадений.

ПОХИЩЕНИЕ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ — МИФОЛОГИЯ КАДРЕЖА

Но есть другой способ выяснить, каковы были допотопные практики этого рода: обратиться к мифологии, призванной закреплять атавистические традиции. Сложность здесь в том, что мы имеем дело с редакциями, зачастую не столь уж давними, а следовательно, с искажениями, допущенными согласно представлениям позднейших эпох. Это мешает воссоздать ментальность, некогда отраженную в оригинале. Мифология — запечатленная традиция, следовательно, она имеет исторический смысл, но относится он ко времени, когда миф был записан. Впрочем, и такое приближение к прошлому по-своему драгоценно. Любовное завоевание здесь ограничивается действиями насильственными: похищением (ведущим к длительной связи, к браку) и собственно насилием, то есть связью мимолетной.

Всем без исключения примитивным культурам, оказавшим влияние на становление нашей, свойственна эта первобытная жестокость. У Зевса для сближения со смертной не было иного способа, кроме метаморфозы; и достаточно вспомнить, сколь нестерпимое обличье он мог принять, чтобы весьма серьезно усомниться в заманчивости его любовных притязаний. Аполлон, даром что слывет прекраснейшим из богов, настолько не дает себе труда заслужить благосклонность красавицы, что она в свой черед предпочитает превратиться в дерево, лишь бы избежать его объятий. Сам Эрос — вот уж кто не мог сомневаться в своей способности возбуждать любовь! — и тот не потрудился обольстить Психею, а попросту похитил ее, лишив возможности даже лицезреть его стати при свете дня. Совершенно ясно, что греки не видели необходимости в том, чтобы нравиться своим женщинам.

Границы между тем, что мы считаем терпимым или морально предосудительным, разумеется, не вполне совпадают с представлениями древних об этих вещах. Похищение женщины из дома мужчины, ее отца или мужа, каралось смертью; обольщение осуждалось лишь в том случае, если сопровождалось насилием. Поэтому боги, не считая редких исключений, не отнимают женщин у их мужей и отцов, а их соитие со смертными, плодом коего становится славное потомство, приносит семействам честь, которой можно хвалиться. Этого довольно, чтобы оправдать их образ действия в контексте культуры, осуждающей похищение и соблазнение.

Похищение зачастую является актом, от которого берет начало династия. Геродот видит здесь источник войн между греками и варварами: в ответ на похищение Ио финикийцами афиняне умыкают из Колхиды царевну Медею, а троянец Парис чувствует себя вправе похитить Елену из Спарты! В Библии люди из колена Вениаминова, чьи жены были истреблены, восстанавливают свои семьи, захватив девиц Силомских, разумеется, при полном одобрении других колен Израилевых (Суд. 21, 19–21). Но в римской истории самое известное событие такого рода — похищение сабинянок. Когда римляне воздвигли свою примитивную крепость, женщин с ними не было. У грабителей и изгнанников, что в ней поселились, не было ни малейшей надежды сосватать себе невест в окрестных селениях. Соревнования, затеянные ими, послужили лишь для того, чтобы под этим предлогом захватить жен и дев сабинянских. Память об этом отпечаталась в римском праве в форме теоретического признания допустимости брака посредством умыкания; при всем том ни одна античная цивилизация не продвинулась сколько-нибудь в допущении, что согласие женщины тоже желательно.

Другие примеры впечатляют еще сильнее. Давидово потомство (для евреев — род мессии, для христиан — Иисуса) берет свое начало от умыкания Вирсавии, которое менее всего можно назвать рыцарским. Давид, пленившись ее красотой, просто-напросто отправил к ней своих посланцев, чтобы захватили ее, а от мужа поспешил избавиться, послав его сражаться в первых рядах войска. Сыну Давида и Вирсавии Соломону предстояло унаследовать царство. Заметим, что герцоги Нормандские и графы Фландрские, сыгравшие заметную роль в истории Запада, — династии подобного же происхождения: любопытная преемственность, связывающая исторические факты с мифологическими сюжетами.

Подобные примеры побуждают задуматься. Разумеется, можно объяснять их ссылками на первобытную грубость нравов. Однако во всех этих случаях дело происходило в эпохи, претендующие на известную цивилизованность, когда торжественная церемония заключения брака была уже в ходу. Деяния такого сорта осуждались как варварские, подлежали наказанию, а в крайнем случае могли послужить поводом к войне. Натан сурово отчитывает Давида, между сабинянами и Римом вспыхивает война, духовенство налагает пеню на герцогов Нормандских… Может статься, авторы исторических хроник умышленно вкладывали в эти сюжеты некую символическую идею. Основатели великих родов предстают здесь в разрыве со своей эпохой. Похищение — демонстративный акт, показывающий, что создаваемая династия преступает пределы, нерушимые для существующей традиции: с Давидом дело очевидное, ведь Мелхола, дочь Саула, через коего должна была осуществиться династическая преемственность, не родила ему детей (2 Цар., 6, 23). Основатель же новой династии, родоначальник будущего, ничем не обязан прошлому. Таким образом, тему похищения позволительно сблизить с аналогичной темой непорочного зачатия, ведь она также положена в основу мифа о родоначальнике — Будде, Ромуле, Христе.

С изнасилованием все обстоит иначе, хотя и здесь проявляется тот же отказ от первого шага к сближению либо та же неспособность такой шаг совершить. Осуждение в этом случае безоговорочное. Конечно, в греко-римской мифологии оно еще отдает двусмысленностью: игривые похождения Зевса могут вызывать сообщническую приязнь, однако законные права на стороне Геры, мстящей отпрыскам тайных связей мужа, коль скоро у нее нет возможности восстать на самого владыку Олимпа. Зато уж в Библии все как нельзя более радикально. Мстя за поруганную честь Дины, дщери Иакова, изнасилованной вождем одного из местных племен, ее братья убивают не только его самого, но и всех мужчин селения. А между тем виновный был настолько пленен своей жертвой, что просил ее себе в жены, предлагал заключить племенной союз. Он ради этого, уступая настояниям евреев, даже обрезание совершил вместе со всеми своими соплеменниками мужеска пола. Расправа над ними объясняется местью за бесчестье Дины, но также и отказом смешаться с другим народом. Иаков, со своей стороны, проявил в этом вопросе меньше суровости, нежели братья жертвы, а мнения самой Дины даже и не подумали спросить (Быт. 34).

Силовой акт взамен кадрежа, будь то похищение или изнасилование, свидетельствует все о том же страхе перед отказом (со стороны девушки или ее отца), но в случае изнасилования никоим образом не предполагает длительных отношений. Однако в фольклоре зачастую похищение предстает как видимость, маскирующая реальное согласие умыкаемой девы. И напротив, насильник, овладевающий женщиной против ее воли, применяя к ней силу, кичится ее мнимым согласием.

Это потаенное согласие жертвы, увы, служит одним из стародавних шаблонных оправданий сексуальной агрессии. Еще Овидий советовал ретивому ухажеру не прерывать лобзания под предлогом отказа: «Это насилье женщинам приятно; они часто хотят, чтобы у них отняли наперекор сопротивлению то, что они и сами жаждут отдать; все те, что подверглись любовному хищению, премного довольны, дерзость сия им как подарок. Те же, кем могли овладеть силой, но они ускользнули нетронутыми, опечалены, даже если лица их выражают притворную радость. Феба была изнасилована, сестра ее также, и обеим был мил их совратитель». Кажется, будто это Мефистофель объясняет доктору Фаусту, что только безумец может покинуть Маргариту уже после первого поцелуя.

И однако тот же Овидий вполне отдает себе отчет, сколь больно уязвляет мужчину женский отказ. Упоминая о похищении сабинянок, он замечает, что «самый страх им придавал красы». История изнасилований, если бы ее рассказать, выглядела бы удручающе банальной. Но это маленькое отступление нам все же пришлось сделать. Цивилизация началась с любовного завоевания: с момента, когда мужчина осознал, что для создания пары надобна воля двоих. Можно сожалеть о крайностях цивилизации, но не об этом основополагающем принципе.

ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫБОРА

Обольщение предполагает свободу выбора, это вещи неразделимые. Появление этой темы как в мифологии, так и в истории означает, что право это существует и требует уважения. Когда Авраам, решив женить сына Исаака, посылает слугу в свой родной край за невестой (Быт. 24), он требует, чтобы тот поклялся исполнить эту задачу. За себя слуга может дать обещание, но как поручиться за женщину? «Что, если она не пожелает последовать за мною в эту землю?» Авраам порядочный человек: в случае ее отказа посланец освобождается от клятвы. Следовательно, обольщение необходимо, в крайнем случае через посредника, тогда оно, естественно, происходит с помощью подарков.

Возникает уже и традиция, определяющая место ухаживаний: у колодца, «в то время, когда выходят женщины черпать воду» (Быт. 24, 11). Где же и встретить деву, как не там, куда ей случается приходить постоянно? Вот и древнегреческий художник Апеллес именно при таких обстоятельствах прельстился юной красавицей Лаис, «поскольку источники и дороги, ведущие к ним, особенно благоприятствуют встречам такого рода, наиболее часто служа поводом для любовных заигрываний», как замечает современный исследователь. Женщина у источника — классическая ситуация соблазнения, ей вплоть до Средних веков предстоит оставаться таковой.

Помимо естественного предназначения родника, к которому женщина приходит за водой, исполняя эту обязанность одна, свободная в эти минуты от надзора отца или мужа, источник может восприниматься как символ, он пригоден для таких истолкований. Согласно понятиям древней медицины, женщина принадлежит миру земли и воды, необходимых для плодородия. Колодец — традиционный образ женского пола, до такой степени классический, что девственность Марии уподоблена запечатанному источнику. Что до Исаака, возвращаясь к тому эпизоду, заметим: его-то никто не спрашивал. Первый кадреж, ставший достоянием истории, только женщине предоставляет свободу выбора!

Настоящее, полноценное обольщение впервые появляется в связи с Иаковом и Рахилью, которые встречаются опять-таки у источника (Быт. 29). Здесь речь идет о подлинной любви, это был, можно сказать, удар молнии, поразивший юношу, наделенного обостренной чувствительностью: «И поцеловал Иаков Рахиль и возвысил голос свой и заплакал». Из чего следует, что он полюбил эту девушку.

О чувствах самой Рахили нам ничего не известно, но судя по тому, как проворно она помчалась к своему родителю сообщить о притязаниях Иакова, можно догадаться, что ему ответили взаимностью. Итак, любовь, зародившаяся без ведома отцов, без предварительного сговора семейств. Причем первый шаг к сближению обходится без такого традиционного подспорья, как дары. Их роль играет услуга, которую молодой человек оказывает той, кого хочет обольстить: он откатывает камень, прикрывающий источник, чтобы ее овцы могли напиться.

Сцена эта особенно важна тем, что обольщение девушки совершается прежде, чем удается уломать отца. Как только между влюбленными все сладилось (хотя согласие Рахили не высказано напрямую, необходимая стыдливость соблюдена), Иаков обращается к Лавану, прося руки его дочери. На этот раз сделка заключается внятно: чтобы ее получить, парень будет служить будущему тестю семь лет. Ему не просто какая-нибудь жена требуется, он хочет именно эту: когда Лаван вместо Рахили хитростью подсовывает Иакову ее сестру, молодой человек берется отработать на обманщика еще семь лет, лишь бы заслужить ту, кого он «возлюбил за ее красоту». И продолжал любить, когда оказалось, что в сравнении с сестрой она не так плодовита.

Таким образом, во времена патриархов было возможно, еще не спросив согласия родителей девушки, которая очаровала мужчину своей красотой, приударить за ней. Впрочем, это было не правилом, а исключением, на которое Моисей взирает неодобрительно: запретить привилегии в дележе наследства в пользу младшего сына, рожденного любимой женой, его побудила, похоже, именно история Иакова. Да и Библия прямо предостерегает против таких вещей: «Многие впадали в заблуждение из-за женской красоты и любви, что вспыхивает, подобно пламени многие совратились с пути чрез красоту женскую; от нее, как огонь, загорается любовь» (Сирах, 9, 9).

Свобода выбора имеет свои пределы. Желая добиться от партнерши согласия, можно попытаться вырвать его силой. Я назвал бы это «внеприрод-ным изнасилованием», когда домогающийся, храня уважение только к телу, стремится сломить дух и избавиться от стыдливости, сопровождающей первый шаг к сближению. Эта тактика предполагает более всего прочего применение магических чар и обращение к богу любви. Египтяне, наряду со своими изысканными любовными песнями, могли прибегать к заклинаниям не в пример более топорным: «Пусть Такая-то, дочь Такого-то, следует за мной, как бык за своим кормом, как служанка за своими детьми, как пастух за своим стадом!» Впрочем, влияние, каким и поныне пользуются мусульманские марабуты, свидетельствует о постоянстве народного менталитета.

Признание права другого на отказ, стало быть, еще не обязывает всякий раз, возжелав близости, прибегать к соблазнению. Для того чтобы нравы общества претерпели эволюцию, недостаточно открытия, что на свете существует любовь. Ведь отсутствует важнейшая составляющая: осознание, что ее свобода, взаимность не просто желательны, но необходимы. Для античного менталитета это отнюдь не очевидно. Недаром Антэрот, бог взаимной любви, почти неизвестен, тогда как его знаменитый брат-близнец Эрос ведает лишь трагической страстью, одержимостью. Это к нему взывают влюбленные, уверившись в своем желании настолько, чтобы алкать лишь одного — разбудить в своей добыче те же вожделения.

Что до свободы любовного выбора, она не может быть в полной мере признана культурой, обожествляющей все сферы человеческой деятельности, равно как и все природные силы. Если нас сразила стрела Купидона, как не захотеть, чтобы он нанес предмету наших чувств подобную же рану? Это придает особый колорит всем античным сценам обольщения.

Овидий, чья стратегия для своей эпохи имеет оттенок новомодного вольномыслия, часто ссылается на бога Амура. Все потому, что предполагается присутствие последнего в местах, особо благоприятных для любовных игр. То есть у влюбленных есть все шансы достигнуть своей цели в храмах, на форуме, где Амуру воздвигнут особый храм, на представлениях трагедии, в мизансценах коей он участвует, на пирах, где творятся возлияния в его честь. Всего проще понять дело так, что имеются в виду места посещаемые, где больше возможностей встретиться с девушкой. Это объясняет некоторые странности его «Искусства любви»: выходит, что на трагедийном представлении кадреж идет успешнее, чем на комедии, в храме — легче, чем в местах увеселений!

Спору относительно свободы любви и ее взаимности было суждено длиться долго. Он завершился, насколько я понимаю, лишь в галантную эпоху, сделавшую из двух этих постулатов вывод относительно особой ценности «утонченной любви». Наиболее характерен в этом смысле эпизод с любовным зельем в повествованиях о Тристане и Изольде: напиток, обеспечив взаимность их чувств, затуманивает разум обоих, лишая возможности свободного выбора. Приходится ожидать, пока зелье перестанет действовать, чтобы удостовериться, что любовь непобедима, а значит, реальна. И что первый шаг к сближению был сделан уже давно.

Хотя момент, когда общество осознало значение свободы любовного выбора, был важным, это отнюдь не стало решающим переломом. Материальные соображения семей, вступающих в брачный сговор, вскоре резко ограничили для молодых людей возможность самим решать свою судьбу.

А ЖЕНЩИНА ЧТО ЖЕ?

Мужчина быстро освоил науку обольщения, а как обстоит с женщиной? Есть ли у нее право и возможность соблазнять того, кто любим ею или желанен? Как известно, до недавнего времени ей было отказано в праве сделать первый шаг.

В лучшем случае ей разрешена пассивная стратегия: возбуждать желание мужчины, придерживаясь модного стандарта красоты. Мифологической моделью здесь можно считать Пасифаю, которая велит Дедалу изготовить для нее укрытие в форме коровы, чтобы привлечь соблазняемого ею быка. Женская сноровка и хитроумное потакание причудам распаленной плоти представляет собой форму пассивного соблазна. Цирцея прельщает спутников Улисса своим искусством ткачихи. Пенелопа на глазах женихов предается тому же занятию. Если она и не стремится их соблазнить, ей все же надо сделать вид, будто это так, пусть затем, чтобы ночью распустить ткань, сотканную за день, что усугубляет «от противного» связь между тканью и соблазнением. Ко всему этому надобно прибавить украшения, духи и косметику, что засвидетельствовано как историей, так и мифологией, но данная тема выходит за рамки моего исследования.

Женщины, что отваживаются сами сделать первый шаг, фигурируют и в мифах, и в Библии, однако уважения они не внушают. Это опасные соблазнительницы, рожденные нам на погибель. Похоже, для того, чтобы завлекать людские сердца, в первую очередь им служит голос. Пение сирен мгновенно проникает в души, но и Цирцея песнями обольщает спутников Улисса, и Калипсо славится красноречием. К пению порой может прибавляться и танец. Танцуя, Саломея вскружила голову Ироду — и лишила головы Иоанна Крестителя.

В «Энеиде», если поверить скромному намеку Вергилия, на первый шаг решается Дидона. Когда они с Энеем скрываются в гроте, царица уже не думает о мимолетной любви. Она «браком зовет свой союз и словом вину прикрывает» (Вергилий. Энеида, IV, 173). Но такой поворот беседы не обходится без колебаний, долгих мучительных дней, и для того, чтобы высказаться, она отказывается от былых достоинств, «забыв о молве, об имени добром». Видимо, даже брачное предложение со стороны женщины может показаться неподобающим!

А ведь Дидона вдова. Она знает жизнь. Ни одна юная девушка из хорошей семьи не посмела бы так далеко зайти. В Библии тоже решиться на первый шаг могут только замужние женщины. Причем они подвергаются строгому осуждению, уподоблены распутницам. Такова жена Потифара, которая откровенно пытается соблазнить Иосифа («И обратила взоры на Иосифа жена господина его и сказала: спи со мною» (Быт. 39, 7)), или изменница из Книги Притч Соломоновых, что выжидает время, когда муж уходит из дому, чтобы дать волю своим желаниям. Она «в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная; ноги ее не живут в доме ее: то на улице, то на площадях, и у каждого угла строит она ковы» (Притч. 7).

Этот пассаж интересен, ибо здесь описано настоящее заигрыванье, сходное с поведением мужчин в аналогичной ситуации: женщина находит предлог, оправдывающий ее неподобающий уход из дому (она, мол, только что принесла жертву, совершила доброе дело), пользуется этим, чтобы продемонстрировать свое благочестие, что никогда не вредно, и льстит тому, кого хочет соблазнить, утверждая, будто искала именно его, и счастлива, что нашла. Засим следуют подходы, уже прямиком ведущие к цели: «Коврами я убрала постель мою, разноцветными тканями Египетскими; спальню мою надушила смирною, алоем и корицею; зайди, будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью, потому что мужа нет дома: он отправился в дальнюю дорогу; кошелек серебра взял с собою; придет домой ко дню полнолуния» (Притч. 7, 16–20).

Неверной супругой является и Федра, убеждающая своего пасынка Ипполита «утолить ее страсть». Если же на первый шаг отваживаются порой молодые девушки, как поступили дочери Лота, напоившие и изнасиловавшие собственного отца (Быт. 19, 30–38), то лишь потому, что у них не было ни малейшей надежды найти себе мужа с тех пор, как после разрушения Содома и Гоморры семья поселилась в пещере. Библия если и не одобряет их поступок, то уклоняется от его осуждения — возможно, потому, что сама жертва насилия не осознала случившегося.

Не следует ли истолковать все эти примеры в том смысле, что женщина, для которой искусство обольщения под запретом, не имеет в подобном случае иного средства, кроме как с грубой прямотой заявить о своем желании? Может быть, ее обрекает на это недостаток опыта, умения шаг за шагом приближаться к обольщаемому мужчине? И сверх того — уверенность, что самец, более искушенный в этой стратегии, в два счета разоблачит ее хитрости? В библейских текстах и мифах с их непреклонной тягой к морализаторству женщина играет ва-банк, часто после долгих терзаний или в порыве отчаяния. Не будем спешить осуждать ее за это, спросим себя: а, по сути, был ли у нее другой выход?

Глава II

ИСКУССТВО ЛЮБВИ В ГРЕЦИИ И РИМЕ

ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ

«Как ни странно, эллинизму абсолютно чужд образ соблазнителя», — отмечает Кьеркегор, этот великий соблазнитель перед ликом Вечности. Разумеется, для христианского философа сие понятие ассоциируется не со встречей двоих, а с имморализмом «севильского обманщика». Он здесь подразумевает не вопрос о том, существовала для греков необходимость соблазнять желанную женщину или нет, а лишь состояние умов, при котором там происходило общение влюбленных. По мысли датского философа, любовь в глазах греков возвышала душу. Если греку и случалось нарушать верность, то по злосчастной случайности: «Полюбив одну, он и не помышлял о другой». Тогда как Дон Жуан, напротив, с головы до пят соблазнитель, ибо для него любовь возбуждает чувственность: «Он любит не одну, а всех, иначе говоря, готов соблазнять каждую».

Такие суждения Кьеркегора о Древней Греции способствовали формированию ставшего общим местом представления, будто обольщение было изобретено в Средние века.

Отчасти это, впрочем, так и есть. В Древней Греции отказ женщины покориться мужскому вожделению представляется возможностью ничтожно малой. Желание однонаправленно, его питает мужчина, взаимность женщины требуется не больше, чем рыбаку — согласие рыбы быть пойманной. Это сравнение с его провокативным цинизмом, если верить Плутарху, исходит от Сократова ученика Аристиппа из Сирены, философа-гедониста: «Меня не заботит, влюблены ли в меня вино или рыба, однако же я наслаждаюсь, вкушая их».

Таким образом, право на первый шаг принадлежит не женщине, оно сохраняется за ее отцом. Когда последний вознамерится выдать свою дочь замуж, он созывает знатных молодых людей и предлагает желающим объявить себя претендентами на ее руку. Их дело — прельстить его подарками, почетными для девицы. Иногда затевается состязание, чтобы отец, проверив и оценив достоинства будущего зятя, мог сделать выбор. В конечном счете все зависит от него. Геродот рассказывает, что Клисфен, тиран Сикиона, на целый год задержал у себя претендентов с целью присмотреться к ним на досуге. Задача состояла в том, чтобы испытать их благородство и отвагу, но также выяснить, до чего они способны дойти в своем желании заполучить его дочь. Фаворитом в состязании был Гиппоклид, но он преступил границы благопристойности, станцевав на столе. «Гиппоклид, — укорил его тиран, — этим танцем ты загубил свой брак». И отдал свою дочь другому.

Как бы то ни было, невесте редко предоставлялось право решающего голоса. Хотя Геродот вспоминает, что некий афинянин так сильно любил свою дочь, что позволил ей самой выбрать супруга, сама примечательность этого факта в глазах повествователя доказывает, что случай был исключительный. Похоже, и самые страстные влюбленные легко пренебрегали мнением возлюбленной. Это подтверждает легенда о спартанском царе Аристоне. Если верить тому же Геродоту, пересказавшему ее, Аристон, воспылав любовью к жене своего лучшего друга, измыслил любопытный тактический ход.

Эти двое обменялись клятвой, согласно которой каждый должен был уступить второму то, чего он пожелает. Друг согласился и выбрал в Аристоновой сокровищнице самую красивую вещь, какую смог отыскать. Царь же в свой черед попросил друга отдать ему жену, и тот, связанный клятвой, не смог воспротивиться. Жена здесь предстает как часть имущества, принадлежащего супругу. Что до робкого влюбленного, ему никогда и в голову не пришло попытаться обольстить ту, которую он полюбил.

Во всяком случае, таковы были нравы, царившие в лучших афинских домах. И тем не менее искусство обольщения не было чуждо древнему греку: порой, если представлялся повод, он пускал его в ход.

Девушки Спарты имели право заниматься спортом, эти занятия позволяли им встречаться с молодыми людьми. По мнению Ликурга, это побуждало их к браку. В Афинах возможность для сближений дают все те места, где позволено появляться юным девам, — празднества, ярмарки. По крайней мере, таковы свидетельства комедий и романов. В позднейшей античной литературе эти сцены не часты, при случае она использует ту кадрежную стратегию, следы которой обнаруживаются в римском обиходе. Так, в романе Харитона «Повесть о любви Херея и Каллирои» (I век до н. э.) описана та же страсть, подобная удару молнии, опалившая двух молодых людей, чьи взоры встретились на празднестве в честь Афродиты в Сиракузах. Этот вездесущий первый пламенный взгляд — не более чем штамп, его мы обнаруживаем также в «Теагене и Хариклее» Гелиодора, в «Левкиппе и Клитофоне» Ахилла Татия.

Но обычно за порогом своего дома женщины были под надзором. Литература свидетельствует, что приближение к ним оставалось мучительной задачей или поклоннику приходилось силой прорываться к своей пассии. Унылые любовные песенки перед запертой дверью — отдаленные предки жанра серенады, прямой штурм жилища, тайное посещение, когда визитер пробирается через дыру в кровле или дымоход. Часто любовник прибегает к хитрости: можно подкупить служанку, можно спрятаться в скирде соломы или переодеться в женское платье, чтобы получить доступ в дом родителя — а то и супруга! Ситуации этого рода изображены в пьесах Менандра и Ксенарка (IV век до н. э.). У последнего, в частности, примечателен «Пентафлон».

Хотя обольщение девушки, которая, как считалось, и без того в принципе стремится к браку, могло казаться излишним, греки тем не менее понимали, что ее отказ возможен, а в этом случае надобен кадреж. Тем паче он необходим в гомосексуальных отношениях, где партнеры на равных: свободный мужчина, по сути, не зависит от своего отца, ведь речь тут не о браке; согласие юноши не может предполагаться изначально, соблазнитель, предпринимая демарш, всегда рискует нарваться на отказ. Это аристократическая любовь, по слову Сократа, неведомая «людям, которые выросли среди матросов», лишь она одна «достойна свободного человека». Партнера надлежит в этом случае воспринимать как такового: самая суть подобной любви — в его согласии.

Это умозаключение подтверждает Ксенофон в своем «Гиероне», где тиран горько сетует, что не познал ни радостей супружества, ни услад любви. К браку сводятся все удовольствия, какие может дать женщина: тут можно разве что потешить свое тщеславие, если удастся получить ту, которая по рангу выше мужа, но для тирана такое немыслимо. Любовь же может быть обращена лишь к юношам. Ибо она «находит свои радости не в погоне за легко доступными наслаждениями, но взыскуя тех, на которые лишь надеется». И то, чего Гиерон добивается от своего юного фаворита Даилоха, отнюдь не «легко доступное наслаждение», но милости, даруемые по доброй воле. «Что до возможности взять их у него силой, я твердо уверен, что лучше самому себе причиню боль, нежели совершу это». Вот почему тиран упивается любовью юношей «еще меньше», чем трудами, благодаря коим женщина продолжает его род.

Когда любовник («эраст») добивается расположения возлюбленного («эромен») или наоборот, согласие не гарантировано. Порукой тому знаменитая сцена, где Алкивиад безуспешно кадрит Сократа. Это из «Пира» Платона, куда незадачливый соблазнитель является пьяным, что и побуждает его рассказать о своем крахе. Ситуация банальна: как всякий молодой человек, Алкивиад ищет, кто бы посвятил его в тайны религиозной, светской и воинской жизни. Он выбирает Сократа за его мудрость: «Я уповал, что взамен наслаждения, которое я доставлю Сократу, он передаст мне все свои познания». Алкивиад полагал, что ему очень повезло, ибо он молод, а мудрец «горячо влюблен в красоту юности».

Поскольку ему не подобало делать первый шаг, он прибегнул к пассивной тактике: созданию ситуации, удобной для того, чтобы старший мог заявить о своих желаниях. Он отослал прочь своего наставника, который всегда присутствовал при их беседах с Сократом. «И вот, друзья мои, мы остались с ним вдвоем, один на один. Я ждал, что он тотчас заговорит со мной, как любовник с возлюбленным, и был очень счастлив. Так вот: он абсолютно ничего не предпринял. Он говорил, как обычно, провел со мной целый день и ушел».

Вторая попытка происходит на стадионе во время тренировки. Молодые люди упражняются нагими, вот уж классическое место для соблазнения. В «Федре» Платона влюбленный именно здесь приближается к предмету своих вожделений, чтобы коснуться его. У Аристофана в «Облаках» молодые люди, чтобы не разбудить в себе нечистые желания, вынуждены, встав, стирать с песка отпечатки своих ягодиц и мошонок. В такое-то место Алкивиад приводит Сократа, притом без свидетелей. Но и здесь Сократ устоял.

Тогда молодой человек решает, что пора перейти к активным маневрам, «атаковать мою добычу, изо всех сил схватить и не отпускать», «расставить ему сети», «взять на приманку». Все это выражения, почерпнутые из охотничьей лексики. Приглашение поужинать вдвоем представляется ему красноречивым намеком. Согласно традиции, именно так действует всякий любовник, «расставляя сети своему возлюбленному». Напрасный труд: покончив с трапезой, Сократ уходит, и Алкивиад, который не чужд стыдливости, не смеет удержать его. Но приглашает вторично и затягивает беседу настолько, чтобы вынудить Сократа лечь спать вместе с ним. Когда светильники гаснут и рабы удаляются, он берет быка за рога: «Я считаю, — сказал я ему, — что ты любовник, достойный меня, единственный, кто может им быть, но вижу, ты не решаешься заговорить об этом». Стало быть, он принимает сдержанность Сократа за робость: Сократ знает, что уродлив, Алкивиад же красив, «толпа глупцов» станет потешаться над их связью. Но он зато может помочь Алкивиаду достигнуть совершенства, а значит, обмен справедлив, и мудрые, напротив, вправе порицать молодого человека, если он не уступит домогательствам столь достойного ментора. Так что со стороны последнего было бы неразумно противиться своему желанию.

Подобное заявление вызывает иронию Сократа: если юноша предполагает здесь мену, то внутренняя, бессмертная красота Сократа воистину превосходит недолговечную красоту Алкивиада. К чьей же выгоде послужит подобный торг? Это все равно что предложить медь в обмен на золото! В ту ночь так ничего и не произошло, в последующие тоже. И однако на состязаниях по борьбе Сократ ведет себя как «эраст» Алкивиада, сражаясь с ним рядом и защищая его.

Эта история, не без прикрас поведанная Платоном, служит примером доблестного самообладания в дополнение к тем доказательствам силы характера, которые философ являл, невозмутимо противостоя голоду и холоду. Однако напрашивается и другое прочтение. Алкивиад ждет от Сократа уроков мудрости, и последний, не заявляя об этом прямо и не требуя компенсации, предлагаемой молодым человеком, принимает эту роль на себя. С какого же урока начать? «Я был, разумеется, безумно горд своей красотой», — говорит Алкивиад. И потом, немного погодя: «Однако [поскольку я красив] у меня имелись кое-какие притязания». Итак, первое поучение давало почувствовать, что телесная красота относительна. Верный принципам маевтики, состоящим в том, чтобы исходить из понятий, присущих ученику, Сократ выражает презрение к его миловидности — для него это способ показать, что внутренняя красота выше внешней. Ведь если бы он поддался искушению, гордость Алкивиада возросла бы еще больше.

Возможно также и третье прочтение — как раз с точки зрения любовно-тактической. Последствия подобного отказа абсолютно предсказуемы: отвергнутый тем, кем он восхищался, Алкивиад оказался «порабощен этим человеком» так, «как никто никому никогда не был подвластен». Может статься, Сократ использовал здесь вечную тактику соблазнителя, обремененного физическим уродством: презрел того, кого желал обольстить, но кто, как он понимал, был слишком хорош для него, и тем самым уязвил его тщеславие. Это род сближения, аналогичный тому, что описан в «Лисиде»: молодой человек, внушающий вожделение своей красотой, завидует кружку тех, кто приближен к Сократу, куда его не пускают, — и он без промедления проникает туда. По физическому смятению, что охватывает философа, понятно, что Лисид привлекает его, сколько бы он ни старался выказывать ему пренебрежение. И в «Федре» Сократ откровенно вспоминает историю влюбленного «хитреца», который, чтобы достигнуть своей цели, убеждает мальчика, которого хочет соблазнить, что он совсем не любит его.

Искусство обольщения, все эти охотничьи хитрости и любовные уговоры, придумали, конечно, не древние греки. Но нет сомнения, что именно они — устами Сократа — первыми высказали по этому поводу некоторые умозаключения; это произошло в эпоху, когда софисты начали проводить занятия в Афинах. Их двусмысленные речи вселяют смятение. В то мгновение, когда некто, не любя, склоняет юнца отдаться ему, не наносится ли оскорбление самому божеству любви? Таковы проблемы, занимавшие Сократа, он в этих размышлениях приходит к идеализации любви как прекраснейшей из лихорадок («маний»), вселяемых в смертного божественной властью. Сверх того, различаются два сорта прельстительных речей: добрая речь, служанка истины (подлинной любви), и злая, служанка видимости (любви притворной). Из понятия о таком различии во всей западной культуре берет начало осуждение кадрежа: христианству осталось лишь заменить видимость дьяволом.

Но в Античности все иначе, греки всегда благожелательны к любовным уловкам, даже в ситуациях, с моральной стороны предосудительных. Так, когда престарелый Софокл соблазнил на пиру прелестного виночерпия, сотрапезники приветствовали хитреца рукоплесканиями. Воспользовавшись тем предлогом, что в его кубок упала соломинка, драматург попросил юношу подуть, чтобы отогнать ее. Когда же их лица сблизились, он изловчился и поцеловал мальчика. Впрочем, чтобы добиться взаимности полюбившегося юноши, требовался порой истинный героизм: Ферон отрубил себе большой палец, чтобы бросить своему сопернику вызов — мол, «Сделай, как я!». А Эписфен спас юношу от смерти, предложив умереть вместо него и отдав свою судьбу в руки осужденного.

Итак, каков же древний грек в роли соблазнителя? Ловок он или неуклюж? В отношении женщин он, пожалуй, слишком убежден в их согласии, да и в случае провала утешается слишком быстро. И нет сомнения, что это фатально: он ведь, склоняя женщину удовлетворить его желание, уповает больше на бога Эроса, чем на свое обаяние и тонкие приемы обольщения, и взаимность не кажется ему обязательным условием. Но, сталкиваясь с юношей, способным отвергнуть его авансы, грек умеет пустить в ход такое действенное искусство убеждения, что это беспокоило даже самого Сократа!

Контакты с греческими колониями в Малой Азии, где женщины пользовались большей свободой, и пример Аспазии из Милета, любимой подруги Перикла, дали толчок эволюции нравов, которую историки отмечают после окончания классического периода. «Теперь женщины хотят, чтобы их любили ради них самих!» Свидетельство тому — новшества в комедии, расцвет женской наготы в скульптуре и появление у Аристотеля темы супружеской любви («филиа»).

Таким образом, в позднейшем «Романе о Левкиппе и Клитофоне» (II век н. э.) может фигурировать робкий молодой человек, вынужденный использовать уловки кадрежа, частично почерпнутые из римской литературы. Действие происходит в Сидоне, в Финикии, на первом плане — двое молодых людей, уроженцев Византии, где женщины не подвергаются столь суровому надзору. Двоюродный брат главного героя завидует ему, ведь он, счастливец, живет под одной крышей с той, которую любит, а это так облегчает сближение! Робость Клитофона, без ума влюбленного в двоюродную сестру, из-за войны нашедшую приют в доме его родителей, становится поводом для уроков кадрежа, которые преподает ему сперва двоюродный брат-гомосексуал, потом — преданный слуга. Это произведение информативно для историка: хотя может казаться, что образ действий обольстителя испокон веку все тот же, менталитет, на котором он основан, существенно меняется.

Первый совет двоюродного брата — более умелого, по правде говоря, в обращении с юношами — состоит в том, чтобы ни в чем деве не признаваться и ни о чем ее не просить. «Это женщины, которые уже готовы, могут наслаждаться даже словами, юная же девица выдерживает первые атаки, которые предпринимают любовники, и если вдруг выразит согласие, кивнув головой, то затем, когда ты приблизишься, прося ее перейти к делу, у нее сразу уши вянут от твоих слов, она краснеет, твой голос ей противен, она почитает себя оскорбленной, и даже если она жаждет посулить тебе свои милости, стыд удерживает ее». А следовательно, верная тактика состоит в том, чтобы осторожно, в молчании приблизиться и подарить ей лобзание. Такой поступок, грубый с точки зрения нашей культуры, где все основано на любовном признании, объясняется предрассудком, что-де в отношении женщин согласие обеспечивает именно прямой напор.

Методы, в сущности, одинаковы независимо от реакции, которую они встречают. Для девушки, склонной согласиться, поцелуй равен простой просьбе, для той, что отказывается, — страстной мольбе. В обоих случаях хорошо воспитанные девы будут противиться, «чтобы потом можно было ссылаться на эту видимость насилия, объясняя им свое бесчестье, на самом деле добровольное». Значит, в случае отказа требуется проявлять настойчивость, наблюдая за тем, насколько серьезно сопротивляется возлюбленная. Если дева упорствует, оберегая невинность, любовнику придется волей-неволей обуздать порывы страсти. Если же она держится помягче, нужно, напротив, действовать, не останавливаться на достигнутом.

Таков совет опытного, презирающего женщин соблазнителя, но пустить эту тактику в ход наш влюбленный не способен. В продолжение десяти дней молодые люди только обмениваются взглядами, ничего больше… Другой наперсник, Сатирос, дает юноше рекомендацию более точную: «Коснись ее руки, сожми пальчик и, сжимая, вздыхай». Если она не возмутится, можно назвать ее «госпожой» и поцеловать в шею. Итак, понятия те же: физическое соприкосновение должно предшествовать признанию.

Но, оказавшись лицом к лицу с любимой, парень теряет всякое представление о способах действия, краснеет, бледнеет… и называет ее «госпожой», прежде чем осмелиться на жест. Неловкость? Совсем напротив. Засим следует галантная шутливая болтовня, и Клитофон теперь уже сам измышляет стратегию, старую, как Софокл. Он притворяется, будто пчела ужалила его в губу, и просит Левкиппу произнести заклинание против укуса. Когда же она приближает свои уста к его устам, чтобы прошептать магическую формулу, он ее целует. Теперь первый шаг сделан, но остается одолеть еще многие препятствия, чтобы овладеть красавицей вполне. Роман с моралью, даром что изобилует игривыми моментами, так что возникает надобность во множестве перипетий, цель коих — привести Левкиппу к супружеству девственницей наперекор предприимчивости осаждающих ее претендентов, включая даже самого Клитофона!

РИМ: «НЕРВ КАДРЕЖА»

От менталитета римлян, наследников тех, кто похитил сабинянок, мудрено ждать большей деликатности. Римская история охотнее повествует об изнасилованиях, чем о соблазнениях. Брак — дело, которое улаживается посредством переговоров между мужчинами. Согласие отца избавляет от надобности понравиться его дочери.

Тем не менее изнасилованию зачастую предшествует знакомство, не в добрый час сближающее двоих. К жене Коллатина, добродетельной Лукреции, плененный ее совершенствами воспылал страстью сын правителя Тарквиния. Молодой человек не видит иного способа овладеть ею, как только с обнаженным мечом ворваться в ее покои, что, само собой, не предвещает с его стороны благих намерений. Но он все же берет на себя труд заговорить с нею, «подступает к женскому сердцу со всех его сторон» и переходит к угрозам лишь после того, как не помогли страстные мольбы. Видя, что Лукреция скорее позволит себя убить, чем отдастся ему, он, как к последнему средству, прибегает к шантажу: грозит, если она откажется, не только заколоть ее кинжалом, но и положить с нею рядом раздетый труп раба с перерезанным горлом. Всякий поверит, что ее застали на месте преступления с любовником! Финал известен: Лукреция сама кончает с собой, взяв со своего мужа и отца клятву отомстить за нее.

А вот другая знаменитая история об изнасиловании, которое становится следствием неуклюжей попытки обольщения. В году 303-м от основания Рима (то есть в 445-м до н. э.) децемвир Аппий Клавдий, влюбленный в дочь центуриона Виргиния, не сумел смягчить ее ни дарами, ни посулами, а это были у римлян два наиболее ходовых традиционных средства к сближению. Тогда он прибегает к хитрости: поручает одному из своих должников объявить ее рабыней, засвидетельствовать, что она рождена в рабском состоянии и похищена Виргинием. Поскольку рассудить эту тяжбу предстояло самому Аппию, как децемвиру, он своей цели добился. Но центурион, пребывавший тогда в военном походе, спешно возвратился в Рим и убил свою дочь, чтобы избавить ее от позора. Тогда народ пришел в волнение, и Аппий был предан смерти.

Интерес этих сюжетов, разумеется не единственных в своем роде, но наиболее известных в римской истории, состоит в том, что оба эти случая приводят к падению правящего режима. Поводом восстания против Тарквиния Гордого, последнего римского царя, стала смерть Лукреции; гибель Виргинии положила конец правлению децемвиров — десяти судей, наделенных абсолютной властью для составления «законов XII скрижалей». В обоих случаях смерть становится прибежищем поруганной чести. В обоих случаях виновниками оказываются представители местной власти, злоупотребившие своим положением. Насилие над Лукрецией не вызвало бы такого резонанса, если бы не было совершено императорским сыном. Надругательство над женщиной здесь воспринимается как нечто большее, чем просто акт насилия, это еще и употребление во зло мужской силы того, кто призван ее беречь для более возвышенной надобности — во имя защиты родины, и уж тем паче не вправе обращать эту силу против семейной чести. Такое дело пахнет государственным переворотом, или, по крайней мере, это проблема безусловно политическая. Изнасилование Лукреции и Виргинии нетерпимо, поскольку перед лицом абсолютной власти государства такие факты заставляют римского патриция почувствовать себя уязвленным в самом заветном — своей личной власти отца и мужа.

Это приравнивание сексуального насилия к деспотизму придает кадрежу чуть ли не достоинство республиканской добродетели. Если верить Цицерону, Красс видел в красноречии, способном привлекать внимание многолюдных собраний, отличительное свойство свободных народов. Опасность демагогии именно в том, что можно применить власть слова, чтобы «обольстить народ», отвратить его от морали, подобно Друзу, который свое дарование ритора использовал скорее для того, чтобы ниспровергнуть Гракха, нежели чтобы утвердить справедливые законы.

Такое двусмысленное сопоставление политического соблазнения с любовным возникает в истории Верра, не слишком щепетильного в обращении с законом богача, против которого выступил с обличениями Цицерон. Не обладая ни воображением, ни талантами, он в погоне за утолением своих страстей мог рассчитывать лишь на насилие, без всяких тонкостей. Но, получив назначение на Сицилию, он отправился туда в сопровождении вольноотпущенника Тимархида, чье красноречие было к его услугам. «В искусстве сбивать с пути женщин», как и «дурачить народ», он был одинаково ловок. Что до женщин, Тимархид был горазд «преследовать их по пятам, приставать, заводить разговор, развращать, пускать в ход любые уловки такого сорта, и все это с редким умением, столь же дерзким, сколь бесстыдным, какого только можно пожелать». Это Цицероново описание — настоящий сценарий кадрежа. Причем двусмысленность пассажа, по видимости направленного на то, чтобы обвинить вольноотпущенника, развращающего женщин на потребу Верра, на самом деле подготавливает почву для другого обвинения — во взяточничестве.

Назвать же кадреж республиканским искусством можно потому, что он предполагает свободу отказа, тогда как сексуальное насилие, подобно диктатуре, обходится без добровольности. Если грекам надобность в соблазнении открылась благодаря гомосексуальной практике, то римляне столкнулись с подобным опытом в отношении вольноотпущенниц. Ведь обольщение замужней женщины было и впрямь немыслимо: наказание, положенное за супружескую измену, было слишком сурово, и пример Лукреции жил в памяти Рима. О том, чтобы приударять за девушками, тоже речи быть не могло: разврат (связь женатого с разведенной), блуд (между двумя разведенными), соблазнение (в отношении девицы, находящейся под покровительством отца) — все это было в равной мере наказуемо. Плотские сношения, согласно римскому праву, регулировались законами о чистоте крови. Не навлекая на себя порицания, можно было любить рабыню, куртизанку, иноземку, вольноотпущенницу — при условии, что в их жилах не текла римская кровь. Но любовь, обращенная к той, чья семья удостоена гражданства, будь эта женщина патрицианкой или плебейкой, замужней, вдовой или разведенной, преследовалась законом неукоснительно.

Отзвук этих запретов запечатлен в литературе, подчеркивающей исключительно низкое положение женщин, становящихся объектом домогательств. Это был способ ускользнуть от зоркости цензуры. Ныне, когда столетия, пролетев, стерли из памяти читателей эту особенность римских законов, остается впечатление, что речь там идет о продажной любви. Однако будем точны: если у Плавта женщинам платят за любовь, значит, они рабыни. И если тактика обольщения состоит преимущественно в том, что их осыпают подарками, причина проста: женщин, даже вольноотпущенниц, римляне всегда считали объектами купли-продажи.

Традиционная для Плавта ситуация — бедный молодой человек влюбляется в рабыню, принадлежащую «лено» (своднику), который намерен продать ее богатому чужеземцу. Интрига состоит в том, чтобы показать, в силу каких обстоятельств цена меняется и поклонник девушки получает возможность сам купить ее. В лучшем случае оказывается, что она приходится дочерью или сестрой чужеземцу, для которого предназначалась, то есть свободной женщиной, а следовательно, юный герой может жениться на ней.

Как нельзя более понятны предосторожности, к которым прибегает Овидий, обращая свои советы только к тем, кто может следовать им, не нарушая законов: «Я те услады и проделки воспою, что не запретны, и в моей поэме делам преступным места не найду». Говоря о том, как закон оценивает любовников замужних женщин, он повторяет снова и снова, что «здесь лишь о тех забавах речь идет, которые позволены законом». Закон о целомудрии, почтение к которому он выражает, тот самый, что карает свободных женщин за адюльтер. Овидиева мораль отличается от нашей, но она уважает нормы своего времени, а следовательно, не цинична. И если после публикации «Искусства любви» поэту наперекор всем предусмотрительным оговоркам все же довелось изведать горечь изгнания, причины тому были, несомненно, не столько нравственные, сколько политические.

Даже когда речи более не могло быть о том, чтобы купить себе любовницу, а надлежало ее обольстить, Тибулл, Катулл, Проперций, Гораций, Овидий продолжали вздыхать о временах, когда любовь приобреталась за звонкую монету. Это сопряжение любви с тоской по давно растраченным деньгам, несомненно, объясняется тем фактом, что молодые люди влюблялись в куртизанок. Однако, когда они стали заводить замужних подруг, на их обольщение тоже пришлось раскошеливаться. Достойные матроны позволяли богатым любовникам развращать их (Тибулл, I, 5), приводя в отчаяние неимущего поэта (Тибулл, I, 1). Считается признанным, что Тибуллова Делия была замужем, он ведь называл ее coniux, однако, по мнению Гриме, речь тут идет о вымышленном образе. Коринна, подруга Овидия, была замужней; Лесбия, возлюбленная Катулла, по свидетельству античных комментаторов, являлась женой Метелла. Счастливчик Проперций, как казалось ему, снискавший любовь Цинтии своими стихами (I, 8; II, 26), был развенчан и заменен ростовщиком из Иллирии, осыпавшим ее подарками (II, 16). Что с того, иронизирует поэт, если она обирает его, как липку: «Когда он все истратит, станет нищ, скажи ему, пусть парус поднимает и в новую Иллирию плывет», тогда уж, дескать, неверная возвратится к прежнему другу.

Да ведь и мальчиков, которые тоже не пренебрегали нашими поэтами, обуревала жажда подарков. У Тибулла был дружок Марат, у Катулла — Ювентий, у Горация — Лициск, у Вергилия — Алексий. Любовь к мальчикам в Риме считалась позволительной при условии, что в жилах любимого не течет кровь римлянина. Это, может статься, объясняет происхождение прозвища «грек», охотно даваемого налож-никам. При всем том не следует думать, что это были сплошь бедные юноши, которые пользовались щедротами богатых извращенцев. Когда общественная ситуация изменилась, подарок остался главным способом обольщения. Петроний в «Сатириконе» рассказывает, как Евмолпий соблазняет сына своего гостя, чьим наставником являлся. Однажды вечером, когда они отдыхали после трапезы на ложах в пиршественной зале, он заметил, что юноша не спит. Тотчас он громким голосом воззвал к Венере: «Богиня, если я смогу поцеловать этого мальчика так, чтобы он ничего не почувствовал, завтра я подарю ему пару голубей». Парень притворился, будто спит, и наставник заключил его в свои объятия. На следующий день, исполнив обещанное, Евмолпий посулил ему в уплату за ласку двух петухов, а на третий день предложил лошадь за позволенье овладеть им. Третий дар был слишком дорогим, соблазнитель не смог выполнить обещанное, и юноша пригрозил, что все расскажет отцу. Евмолпий успокоил его, добился даже новых бесплатных милостей, и парень так пристрастился к этому, что за одну ночь трижды просил повторения. Его настойчивость вынудила измочаленного Евмолпия пригрозить, если он не отстанет, рассказать обо всем его отцу.

Как видим, римляне уже далеко ушли от ритуалов ухаживания в педерастии греков, каковые ограничивались символическими подарками, подносимыми после акта, и Платоновых поучений, согласно коим «эраст» (влюбленный) должен попридержать бешеного скакуна своих желаний, дабы приблизиться к «эромену» (любимому) с трепетной почтительностью. Однако в римской поэзии амуры между мужчинами играли весьма незначительную роль.

ПРИЕМЫ КАДРЕЖА

Чтобы обольщать молодых людей и вольноотпущенниц, античный мир должен был выработать стратегию сближения и за неимением власти над партнером научиться способам демонстрации преимуществ и силы доминирующего самца. Какую же тактику, мгновенно потеснившую классические приемы — все эти мольбы, угрозы и подношения, — он пускает в ход? Прежде всего слово. Как утверждает Николас Гросс, оно никогда еще так много не значило в западной культуре, доходит до того, что Овидий рекомендует любовникам обучаться свободным искусствам и Дар Убеждения обретает ранг нового божества. В «Героидах» Овидия если еще не изобретен жанр любовного послания, то приведены модели, которые вдохновят шестнадцать последующих веков. Римские элегии куда в большей мере, чем поэзия анакреонического и александрийского толка, придали любовной песне искренность и достоинство, прежде неведомые этому жанру. Да, власть слова могущественна.

По крайней мере, в литературе.

Однако же, когда авторы дают советы любовникам, создается впечатление, что первый шаг не всегда равен первому слову. Речь обязывает, слово выдает. Стоит его произнести, и уже не остается ничего иного, кроме как идти до конца — или умереть. Дидона рискнула заговорить, и этот путь привел ее на костер. Нередки ситуации, требующие более осмотрительных подходов: не теряя лица, исподволь прощупать, как настроена девушка, обмануть бдительность отца или мужа.

Давайте вникнем в следующие советы, кои некий прихлебатель дает старику, о том, как ему избежать измены жены или, вернее, только что купленной куртизанки, — это мы снова в гостях у Плавта (комедия «Азинария»). Длинен был бы список тех знаков, которые неверная способна подавать сотрапезникам во время пира. Перечень сей включает все стародавние хитрости кадрежного искусства, что остались нам от предков. Она может бросать взгляды на того, кого желает прельстить, или пить с ним из одного кубка — это самые простые приемы. Намереваясь привлечь внимание мужчины, женщина также может наступить ему на ногу, вставая из-за стола, за которым он возлежит, или, поднимаясь с ложа, опереться на его руку, с нее станет как бы из простого любопытства обменяться с собеседником кольцами. Так что, если муж хочет уследить за женой и ничего не прозевать, он должен запретить ей подмигивать, кивать головой или делать какие-либо иные жесты, выражающие согласие, произносить слова, могущие иметь двойной смысл, и говорить на иноземном наречии!

Если женщина особенно хитроумна, она еще может бросать обглоданные косточки так, что и не разберешь, кому именно предназначены эти знаки. Стало быть, мужу надобно смотреть, чтобы она, загадывая, произносила не просто «на тебя», а «на моего мужа». Кашляя, она может высунуть язык в сторону того, с кем заигрывает. Если у нее течет из носа и она вытирает его тыльной стороной руки, этот жест можно использовать, чтобы послать воздушный поцелуй (не слишком романтично, зато эффективно). Если же вечером она проявляет к своему господину и повелителю меньше пылкой приязни, чем обыкновенно, беда уже на пороге: влюбленная женщина бережет себя для своего дружка! Так пусть же она будет обречена подарить своему мужу все те ночи любви, какие пожелала бы проспать сном невинности!

Мы далеки от намерения утверждать, будто искусство любовников красноречиво умолять и уламывать доходило до того, что они могли бы сойти за учителей грамматики, диалектики и риторики. Им хватало самых простых слов, побуждающих к соприкосновению тел. Ведь лапанье не оставляет стигматов бесчестья. Первый шаг пристало делать на цыпочках. В диатрибе Дафны против гомосексуализма Плутарх описывает, как занятия в гимнасиях способствуют возникновению любви между мальчиками. «Амур сперва легко касается их тел, потом в молчании сжимает их все крепче, и наконец страсть, мало-помалу возрастая, захватывает палестры». По его мысли, желание, охватывающее мальчиков, маскируется под нежную приязнь, идеальную любовь, товарищество, царящее в гимнасии. Оно барахтается на песке, бросается в холодную воду, хмурит брови… и ждет ночи, чтобы обрести утоление в действии. Все происходит без единого слова.

Другой маленький пример обольщения находим там, где Прото ген насмехается над богатой стареющей женщиной, которая хочет женить на себе неимущего юнца. Плутарх представляет, что она могла бы домогаться мальчика на мужской манер: «Кто мешает ей, подойдя ночью к запертым дверям своего возлюбленного, затянуть перед ними жалобную песнь, украшать цветами его портрет, отдубасить своих соперниц кулаками?» Только все это не подобает женщине, ведь она должна «оставаться дома, тихо-мирно поджидая всех претендентов, любых, каких угодно воздыхателей! Но женщина, которая на всех углах кричит, что влюблена, заслуживает, чтобы от нее бежали в ужасе. Это ли доказательство любви?»

Можно, отвлекаясь от пьес и романов, составить себе представление о том, каким образом строили куры в Древнем Риме. «Искусство любви» Овидия, первый в мире учебник соблазнителя, предоставляет нам для этого весьма подробные описания. Его рецепты, иллюстрациями к которым служат свидетельства современников, помогут нам проследить весь путь, что проходит обольститель.

Последуем за охотником, взявшим след. Охота? Эта метафора стара, как сам кадреж. Термины, позаимствованные у охотников, рыбаков и воинов, преобладают в описаниях мужского, а пожалуй что, и женского обольщения. Овидий не раз прибегает к таким уподоблениям: «Тебе осталось лишь закинуть сеть»; «Ты, воин-новичок, впервые ныне берешься за оружье неумело»… Сравнение с рыбной ловлей породило одно из самых избитых общих мест в истории искусства обольщения — образ крючка, на который надо подцепить вожделенную добычу. Тем паче что глагол hamare (закинуть крючок) благодаря тому, что в латинском языке «h» в начале слова не произносится, полностью омонимичен слову amare (любить). Красота женщины — приманка, наживка для влюбленного, и он в свой черед пытается заманить ее в сети, «подобно рыболову». Впрочем, и французское draguer (кадрить) — производное от drague (рыболовный трал, драга, сеть с грузилами, скребущая по морскому дну, при добыче съедобных раковин и устриц). Не правда ли, примечательное совпадение?

На ловлю юной девы, пишет Овидий, снаряжаются весенней порой. Это время возрождения природы, брожения ее живительных соков. Даже если древний римлянин не ведает более звериных периодов гона, влюбленные все же не остаются безучастными к возвращению погожих деньков. Этот штамп доживет до Средних веков, когда зародится литературный жанр reverdie — весенней любовной песни и возникнут обычаи, дожившие до наших дней: празднование святого Валентина, дня, когда, как говорят, птицы спариваются, и особое отношение к первомайскому ландышу, наследию Вальпургиевой ночи, или традиции галантных подношений, напоминающих на языке цветов о весенних встречах влюбленных.

Затем надлежит определить свои охотничьи угодья. Замужние женщины и девушки находятся под неусыпным надзором, как было и в античной Греции, встретить их можно лишь на публике. Места людных сборищ особенно богаты дичью. Особые места для прогулок, где на закате и поныне фланируют во множестве юные итальянки, существовали уже во времена Овидия и были в ту эпоху удобны для встреч. «Можешь неспешно бродить под портиком Помпея в час, когда солнце коснется спины Геркулесова льва». Портик Ливии с этой точки зрения тоже был недурен, равно как и форум в дневные часы; подходили для подобной цели празднества в честь Адониса, за этим ездили в Байи на купания в банях с горячей сернистой водой из тамошних источников. Можно ли сказать, что в тех местах наверняка встретишь идеальную подругу? Для мимолетной интрижки — вне всякого сомнения, однако Ювенал предостерегает того, кто еще верит в узы брака: «Где ты найдешь ту, что достойна твоих желаний, уж не под портиками ли? И на скамьях в наших театрах, представится ли тебе хоть одна, которую ты мог бы любить без опасений? Кого ты в этом месте можешь выбрать?»

Но все же театры и цирки — излюбленные места Овидия. Женщины приходят туда отчасти себя показать, отчасти на представление полюбоваться. К тому же в театре любовь изображают на сцене, а «кто видит раны, тот и сам ранению подвержен». Здесь можно пустить в ход испытанные приемы. Для начала — физический контакт, его легко добиться, лукаво разыграв притворную неловкость. На скамьях тесно, все прижаты друг к другу. Соблазнитель касается своей соседки, можно также слегка задевать коленом спину зрительницы, сидящей впереди. «Прижмись к ее боку как можно теснее, она не заметит, дерзай, ведь скамьи устроены так, что иначе не сядешь, здесь место само побуждает тебя прикоснуться к прекрасной».

Завязать беседу здесь легче легкого. В цирке достаточно спросить, кому принадлежат кони, что бегут, и поспешить пожелать победы тем, за которых болеет красавица. Также надлежит, согласно общепринятой манере, одобрять все то, что нравится ей. Засим приходит черед мелких услуг: поправлять подушку, обмахивать соседку вощеной дощечкой для письма. Будем без колебаний ловить малейший повод услужить, особенно если понадобится приподнять полу ее плаща, чтобы не волочилась по земле, а заодно обнажим ее ноги. Неужели никакая докучная пылинка не упала ей на грудь? Все равно: надо смахнуть оттуда это отсутствие пыли! Вот уж поистине ловкий трюк, который будут повторять до бесконечности. Остерегайтесь пыли, особенно когда ее и в помине нет.

Если пригласят на пир, кадреж можно затеять и под домашним кровом. Великолепный повод, ибо «вино подготавливает души, делает их чуткими к жару любви, заботы рассеиваются и тонут в обильных возлияниях». Вино раскрепощает, робких делает дерзкими. Смех становится развязнее, бдительность ослабевает. И уже можно без колебаний заигрывать с хозяйкой дома, доверившись в этом вопросе Плутарху, рассказавшему такую историю. Меценат, приглашенный на ужин к Габбе, использовал это, чтобы приударить за супругой гостеприимного хозяина. Разве может кого-то оскорбить внимание к его жене человека столь могущественного? Чтобы их не смущать, Габба притворился, будто уснул. Но когда господин смежил веки, произошло другое непредвиденное осложнение. Некий раб вздумал украсть вино. Тогда хозяин закричал: «Прохвост! Ты разве не видишь, что я сплю только для Мецената?»

Попустительство подобного рода было не редкостью в обществе, где воцарилась распущенность нравов. Будучи моралистом, Ювенал вопрошал, куда подевалось стародавнее целомудрие. Ему возражали, мол, разве Цезенния, по словам ее собственного мужа, не являет пример идеальной супруги? Отнюдь! «Взял он / Целый мильон сестерций за ней и за это стыдливой / Назвал ее; от колчана Венеры он худ, от светильни / Жарок ее? Нет, в приданом — огонь, от него идут стрелы. / Можно свободу купить, — и жена подмигнет и ответит / На объяснение: вроде вдовы — богачиха за скрягой» (кн. II, Сатира шестая, перевод Д.С. Недовича).

О каких знаках речь? Да о тех самых, что подробно описаны Овидием, который многое взял у Плавта. Слова любви пишут на столе, обмакнув палец в вино.

Исподтишка щиплют за талию или уже орудуют ногой под столом. И — высшая мера дерзости — с вызывающей откровенностью пьют из кубка соблазняемой женщины, касаясь его края именно там, где остался след ее губ. Символическому поцелую этого рода суждена долговременная популярность. Позднейшие греческие романы не преминут использовать эту деталь. У Татия раб-сообщник Сатирос меняет местами кубки Левкиппы и Клитофона, чтобы последний мог испить из чаши, которой касались уста его милой. Подобная уловка применяется Лонгом в истории Дафниса и Хлои. Испытанный рецепт всплывает снова в средневековых руководствах, вдохновленных Овидием, «Шалый» Мольера увековечил тот же сюжет. Лелий в мольеровской пьесе, переодевшись армянином, чтобы проникнуть к Селии, не может удержаться и демонстрирует свое чувство вот так:

Отказывались вы зачем-то от еды,

Но, если Селия брала стакан воды,

Вы, у нее из рук схватив питья остатки,

Глотали залпом все поспешно, без оглядки,

Как будто напоказ, целуя край стекла,

Откуда только что красотка отпила.

(Перевод Е. Полонской)

Однако в XVII веке обычай передавать кубок из рук в руки был уже не в ходу, и, когда автор заставляет Лелия взять бокал Селии, это добавляет сцене неумышленного комизма, как и аналогичные проделки с пищей!

Вслед за немыми знаками приходит черед словесных объяснений. Излишняя пышность признания способна разрушить впечатление. Овидий, даром что рекомендует любовникам обучаться свободным искусствам, советует в этом деле придерживаться естественной манеры, он ратует за чистосердечие — наперекор тем жеманницам, что, по слову Ювенала, если и крутят любовь, то лишь на греческий манер. Чтобы нанести удар, ранящий женское сердце, нет ничего лучше, чем пролитая внезапно крокодилова слеза. «Слезами размягчишь ты и алмаз». Можно возбудить ревность, это помогает одолеть барьер, но Овидий полагает, что такой прием (ныне слывущий изобретением Стендаля) сопряжен с риском. К последнему этапу надлежит переходить, подготовившись. Очаровать девушку мало, надобно к ее служанке найти подход, она и в дом поможет пробраться, и смягчит недоверчивое сердце своей госпожи, прогонит прочь сомнения, возведет клеветнические поклепы на ее признанного любовника, если есть надобность убрать соперника с дороги… Это классическая роль субретки, Овидий в «Искусстве любви» исследует ее досконально; если обойтись без ложной стыдливости, роль эта могла оказаться довольно двусмысленной в эпоху, когда нетерпеливые юнцы не всегда умели обуздывать свои инстинкты. Если любимая медлит отдаться, не подобает ложиться с ее служанкой, ведь тут велик риск, что последняя перестанет способствовать хозяйкиным шашням, желая удержать любовника при себе.

С этого начинается Овидиево «Искусство любви», чьи рекомендации широко охватывают всевозможные взаимоотношения пары вплоть до проблемы, как сделать связь длительной или, напротив, каким способом ее разорвать. Но область, занимающая нас, не столь обширна: кадреж — искусство, нужное лишь на пути к порогу спальни.

Глава III

СРЕДНИЕ ВЕКА: СОБЛАЗНИТЬ ИЛИ СОЧЕТАТЬСЯ БРАКОМ

Наш XXI век, заботясь о том, как покончить с гиперсексуальностью века XX, провозглашает возвращение куртуазной любви; успехи секс-обслуживания по телефону и прогресс Интернета на фоне страха перед болезнями, передающимися половым путем, побуждают говорить о «любви издалека» (amour de loin); этот французский термин призван напомнить сходную тему (L’amor de lonh), воспетую средневековым поэтом Жофре Рюделем. Периодически всплывает клише, которое мне, надеюсь, удалось поколебать в предыдущей главе: якобы искусство говорить с женщинами — изобретение Средних веков.

Постулат банальный и необоснованный: идеализированное представление о рыцарской любви родилось лишь в позапрошлом столетии. Средневековая «утонченная любовь», напротив, отличается сугубой чувственностью, которую рыцарь возвышает силой своего духа; к тому же он применяет ее по отношению отнюдь не ко всякой женщине. Это искусство любви, далеко не единообразное по стилю, зависящее и от места, и от времени, уходит корнями в предшествующие эпохи и вписывается в Августиново противопроставление любви-похоти и любви-милосердия. Но, как всякое общее место, постулат этот содержит и долю истины: невозможно отрицать значение опыта XII века в развитии взаимоотношений полов.

О БЕСПОЛЕЗНОСТИ СОБЛАЗНЕНИЯ

Радегунде, дочери короля Тюрингии Бертахара, было нечего ждать, кроме брака, устроенного ее родителями в интересах королевства. Но даже и такого случая не представилось: она была совсем еще ребенком, когда франки в 531 году напали на Тюрингию. Доставшись в качестве добычи сыновьям Хловиса, Тьери и Лотарю, она стала яблоком раздора между двумя правителями. Эта странная распря до вооруженного столкновения не дошла, и девочка росла потом во дворце Лотаря, в Атье. Не сохранилось точных данных о том, вправду ли трем прежним женам Лотаря пришлось умереть, когда он решил жениться на Радегунде, достигшей подобающего возраста. После неудачной попытки бегства она было уступила, согласилась на этот брак, но Лотарь еще и подослал убийц к брату своей жены! Не в силах оставаться рядом с убийцей, Радегунда приняла постриг: ее поныне чтут как основательницу монастыря Нотр-Дам в Пуатье. Итак, все, чем угодил ей перед свадьбой будущий супруг, — захват в плен, распря братьев, не поделивших добычу, преследование беглянки.

Разумеется, это крайний пример, но, похоже, ни одна из королев династии Меровингов не удостоилась ничего более увлекательного, чем сообщение, что монарх избрал ее. Клотильду попросили у ее дяди, прислав к нему с этой целью посредника, о замужестве Брунгильды тоже договаривались с ее отцом, Балтильду отдал Хловису II купивший ее мажордом. Что до любовниц, рабынь или служанок, о них говорится попросту: мол, король велел им взойти на его ложе, как, к примеру, Дагобер — Рагнетруде.

Вопреки настоятельному требованию христианских законов, следовавших здесь за римским правом, чтобы браки основывались на обоюдном согласии, в благородных семействах, оставивших нам драгоценные свидетельства, слово женщины при решении вопроса о супружестве никогда ничего не значило; впрочем, молодого человека зачастую тоже никто не спрашивал. Да и могло ли быть иначе, если брак детей служил печатью, скрепляющей семейный союз, о котором договаривались родители? Целью такого союза было приумножение богатства и могущества, утверждение легитимности династии, обеспечение безопасности территории, укрепление политических альянсов. Для подобного решения требовались веские резоны, оставлявшие личному выбору мало места.

Эта патриархальная модель не была единственно возможной. Не говоря о жизни низов, о подробностях которой у нас нет достаточной информации, следует принимать в расчет непредвиденные сюрпризы, их предостаточно в мире, где поводы для встречи двоих отнюдь не были исключением. На фоне меровингских королев служанки и рабыни представляли собой нешуточную силу, что делало возможной если не узаконенную, то фактическую полигамию и облегчало мужьям расторжение супружеских уз. Чтобы соблазнить женщину, достаточно было посулить ей брак и удаление с глаз долой возможных соперниц — так Дагобер завоевал Нантильду, красавицу скромного происхождения, ради нее отвергнув Гонатруду, в чьих жилах текла королевская кровь, и пообещав, что после нее у него не будет других жен, только наложницы.

Когда церковь настояла на единственности и нерушимости супружеского союза, личные чувства стали еще меньше приниматься в расчет. Возможно, новая волна браков с похищением, поднявшаяся в эпоху Каролингов, объяснялась именно этим изменением морали в области сексуальных отношений. Являясь составным элементом атмосферы насилия, царящей вокруг, она позволяла молодым людям, «обходя социальные и демографические препоны, — пишет современный историк, — захватывать себе жен, брак с которыми добавлял им знатности, богатства и власти». Обольщение, то есть похищение с согласия девушки, приобрело законные права, начиная с VII века, и стало восприниматься обществом весьма терпимо. Иногда за этим крылась подлинная любовная история — если не придавать этому слову слишком современное значение. Тема нашла свое отражение в приключенческой литературе — в «Рауле де Камбре», где Бернье вынужден похитить Беатрис, которую король намерен отдать Эршамбо. А конюшему Гильому довелось встретить даже девицу из хорошей семьи, похищенную монахом!

Брак по договоренности родителей и тот, что венчает похищение, по-видимому, равным образом давали возможность обойтись без тех предварительных хлопот, которых требует кадреж, или, по крайней мере, хлопоты эти считались моментом столь незначительным, что свидетельств о них не сохранилось. Есть тому и причина идеологическая: взять в жены ту, которую полюбил и обольстил, не столь почетно, как поиметь выгодную партию в качестве признания твоего высокого ранга или воинской доблести. Со времен Блаженного Августина (V век) и впрямь стали делать различие между любовью-похотью и любовью-милосердием. Первая проистекает от природы, падшей и оскверненной Адамовым грехом, не определяется ничем, кроме плотского желания и физической красоты, следовательно, она эфемерна, ей не дано длиться долго. Вторая же идет от Господа, она стойка и бессмертна, нерушима, как сам брак, а потому позволяет мужчине питать к женщине такую же благосклонность, какую Христос питает к церкви; ее основа — «супружеская привязанность». Хронисты эпохи Меровингов, сурово осуждая погрязших в распутстве королей, охотно упоминают о красоте совращаемых ими женщин: стало быть, эти монархи не смогли возвыситься над плотским соблазном, отсюда и проистекали кровавые драмы, потрясавшие их царствование.

Красота «пробуждает вкус к плотским утехам, за коими вслед приходят воздыхания», — утверждает Исидор Севильский (VII век): ведь она всем мила, оттого так трудно уберечь свою жену! Он сетует: красота, наряду с богатством, становится ныне одним из главных поводов для брака, между тем как в старину решающими были знатность рода и доблесть. Заметим, что и мужская красота тоже влияет на выбор супруга: она стоит на третьем месте после отваги и знатности, но перед умом. Несмотря на это, красота, богатство, родовитость и доблесть могут быть поставлены в один ряд как достойные основания честного брака.

В XII столетии все несколько меняется. Тогда стали всерьез задумываться, может ли красота служить законным основанием для брака: ведь любовь помрачает рассудок и ставит под сомнение разумность взаимного согласия! Мнение это, исходящее от Пьера Ломбара, не стало обязательным для всех, однако брак по любви был объявлен «менее почтенным». Сходные воззрения оказались на диво долговечными, если вспомнить, какое удовлетворение Луи Расин выражал по поводу того, что его прославленный отец не заключил брака по любви: «Когда он решил жениться, ни любовь, ни корысть ни в малой степени не повлияли на его выбор: в столь серьезном деле он полагался лишь на разум».

Что же произошло между временами Исидора Севильского и Пьера Ломбара? Брак был признан священным таинством. Конечно, Исидор тоже мог сокрушаться о том, что многие браки основываются на похоти, однако же это не ставило под сомнение нерушимость матримониального контракта. С момента же, когда речь стала идти не только о союзе, заключаемом между семьями, но и о таинстве (XII век), естественно возник вопрос, насколько правомерен союз, заключенный в силу физического влечения. Вскорости ответ был найден: посредством венчального обряда на чету распространяется особая благодать, преображающая плотскую страсть в любовь-милосердие (XIII век). Таким образом, в принципе бесполезно любить ту, кого берешь в жены, и строить ей куры ни к чему: подлинная любовь рождается в супружестве. Эта концепция долгое время будет служить оправданием браков, заключаемых по сговору родни. Недаром в пьесах Мольера влюбленные старцы убеждены, что достаточно лишь свадебной церемонии, чтобы юная девушка ответила взаимностью на их чувства.

Руководства по обольщению, начиная с XII века, в своем понимании предмета тоже исходят из подобного взгляда. Андре Ле Шаплен, создатель трактата «De amore» («О любви»), где кодифицированы основные свойства «утонченной любви», а вслед за ним и его переводчик и интерпретатор Друар Лаваш, переосмысляют причины зарождения любви, следуя за христианскими мыслителями: первый из этих стимулов — «высокая красота» (так же, как у Исидора), второй — «великая доблесть» (особенно это касается мужчин), третий — «словоохотливость», что в данном контексте означает красноречие. Четвертый и пятый стимулы в глазах авторов малопочтенны, ибо это богатство и плотское влечение.

Но авторы неземедлительно начинают преуменьшать власть красоты, тем не менее главенствующую в средневековой литературе. С одной стороны, красота возбуждает желание, а поскольку родители ревниво следят за дочками-красавицами, влюбленные, не сумев утолить свою страсть, с неизбежностью проникаются ненавистью к ее предмету. Вдобавок куда деться от страха, что красота недолговечна, зачастую вовсе искусственна, а в мужчине чрезмерная ухоженность даже подозрительна. Причесываться — это с его стороны верх кокетства! Что до слишком красивой женщины, она не может быть благонравной. Вывод из всего этого один: в мужчине самое достойное любви — его добрая слава, в женщине — благоразумие, изящество в обхождении и чистота нравов.

Но к чему тогда вообще куртуазная любовь? Чего ради обольщать девицу, имея в виду брак с ней? Соблазнение в таком случае должно было бы стать лишь изящным баловством, ограничившись сферой адюльтера, коль скоро «утонченная любовь» в недрах супружества отнюдь не царствовала. Это как нельзя лучше подходит сеньорам, которые вправе выдавать своих дочерей за кого вздумается, одновременно расточая знатным дамам знаки внимания по всем канонам возвышенной любви. При буквальном понимании супружеская любовь так мало отличима от низменного плотского соблазна, что кадреж был бы полностью сведен на нет. Однако реально ли подобное положение вещей?

О ПОЛЬЗЕ СОБЛАЗНЕНИЯ

Почему Хловис женился на Клотильде? Сменяющиеся столетия по-разному отвечают на этот вопрос. До ушей короля дошли слухи об изысканности и благоразумии принцессы, и он, пожелав ее в жены, с этой целью отправил к ее дяде Гондебо посланца. Такова немногословная версия Григория Турского (VI век). Спустя четыре столетия некое анонимное «Жизнеописание» («Vita») объявляет монаршью избранницу уже не только грациозной и рассудительной, но и «прекрасной телом». Несколько позже Эмуэн, монах из Флери (конец X века), не упоминая более о ее красоте, уточняет зато, что Хловис в нее влюбился. Одновременно возникает идея необходимости обоюдного согласия: «Жизнеописание» (IX–X века) утверждает, что посланец, прежде чем просить у Гондебо руки принцессы, удостоверился в согласии самой Клотильды; у Эмуэна из Флери читаем, что ее дядя, прежде чем дать ответ, поинтересовался мнением племянницы.

Итак, красоту восстановили в правах, однако здесь были свои нюансы: клирик из Флери отнюдь не выступал как сторонник полового влечения. Хловис еще в глаза не видел Клотильду, он увлекся ею лишь по рассказам своих посланцев; к тому же он «воспылал к ней любовью в надежде таким манером завоевать Бургундское королевство». Речь шла о политическом союзе, который Эмуэн на скорую руку маскирует под любовь — за два столетия до наступления куртуазной эпохи.

Литература в свой черед тоже предостерегает против браков по договоренностьи семейств. Тристан выступает защитником Изольды, избавляя ее от брака с претендентом, который ей противен, — это, несомненно, доказывает, что насильственное супружество больше не воспринимается как идеальная модель. Однако тот же Тристан является, чтобы предложить девушке другой политический брак, на сей раз с королем Марком! И чтобы обеспечить новобрачным счастье в лоне будущего союза, роман на сей раз рассчитывает не столько на церковное благословение, сколько на любовный напиток по роковому недоразумению выпитый Тристаном! Если бы не такое коварство судьбы, Изольда и Марк прожили бы свой век в любви и согласии.

Впоследствии, когда Тристан в надежде забыть Изольду Белокурую добивается благосклонности Изольды Белорукой, он обращается с брачным предложением к ее родителям, однако берет на себя труд предварительно сжать в объятиях и поцеловать суженую. Тогда все охотно согласились на их брак — поэт подчеркивает это. Идея обольщения здесь в зачаточном состоянии, хоть все и проходит успешно, причем создается впечатление, что для обоюдного согласия это необходимо. Но главное, этот союз демонстрирует крушение традиционной концепции — Тристан от всего сердца верит в то же, что в один голос утверждали теологи и врачи: что брак исцелит его от страсти к Изольде Белокурой. Здесь снова свидетельство милости Божьей, связанное с брачным обрядом (а герой на него-то и надеется), обнаруживает свою недостаточность: «Я так люблю королеву Изольду, что ваша сестра осталась девственницей», — признается Тристан брату своей законной супруги.

Романы, в которых любовь предстает как основная пружина, приводящая в действие сюжет, демонстрируют более прагматичный взгляд на сближение подобного рода, возникший начиная с XII века: не отрицая брака по расчету, он оставляет место и для любви. Старания очаровать будущую супругу уже представляются нормальным образом действия при условии, что родители одобряют задуманный союз. Если он призван обеспечить сближение двух семей или двух народов, крайне важно, чтобы супруги поладили между собой. Об этой надобности напоминают широко известные примеры вроде расторжения Филиппом-Августом брака с Ингеборгой Датской. Чтобы оценить друг друга, молодым людям нужно познакомиться и увлечь друг друга, не слишком полагаясь на чудодейственность брачного обряда.

Литература сыграла важную роль в утверждении идеи брака по личной приязни в рамках согласия семейств. Позднейший роман «Бодуэн Себургский» (XIV век), вдохновленный — куда как издали! — деяниями Бодуэна Дю Бурга (короля Иерусалимского с 1118 по 1131 год), повествует даже о том, как сарацинская царевна отвергает брак, на котором настаивает ее брат Красный Лев, ибо у нее другой на уме. И тогда отвергнутый претендент, африканский царь Бригедан, так урезонивает разгневанного брата: «Не брани ее: любви девственницы так скоро не добьешься. Я буду беседовать с ней, заводить сладкие речи, тогда, может статься, любовь даст ей добрый совет. Ведь женщина, которая сегодня клянется, что не уступит никогда, изменчива, как ветер, непостоянна, как юла. Женщина, прежде чем рубашку скинет, тридцать мыслей передумает, уверяю вас». Этот Бригедан по воле романиста оказывается другом Эсмере, возлюбленного девушки: его брачное предложение — уловка с целью обмануть Красного Льва и дать влюбленным возможность пожениться тайно. Ему достаточно пары слов, чтобы объяснить это мятежнице, которая тотчас соглашается на свадьбу. Изумлению Красного Льва нет границ, он восхищается Бригеданом: «Вы поистине владеете искусством обольщать [alourder] дам и девиц, им не устоять против вашей воли!»

Хотя здесь повествуется о хитрой проделке и речи персонажа исполнены пренебрежения к женскому полу, напрашивается вывод, что небесполезно уметь говорить с девушками, чтобы убеждать их из любви соглашаться на выгодный брак. Эта жалкая оговорка тем не менее свидетельствует об эволюции во взаимоотношениях полов. Кадреж здесь узаконивается, но с одобрения родителей, ответственных за нареченную.

Речь идет не только о теме для романа. Джованни ди Паголо Морелли, буржуа из Флоренции, оставил воспоминания о том времени своей жизни, когда искал себе жену (это было в 1390-м или около того), они тоже свидетельствуют об этом новом состоянии умов. В них мемуарист пишет отнюдь не о спонтанно зарождающейся любви, ведь он делает две попытки через посредников «при свете дня» (mezzano, per mezzodi…). С просьбой отдать девушку ему в жены он сперва обращается к отцу, но перед окончательным согласием тот разрешает Джованни поухаживать за ней. Молодой человек принимается за дело так ретиво, что влюбляется в будущую супругу не на шутку. Тем хуже для него! Потому что ее родитель берет свое обещание назад и находит для дочки партию получше. «Это причинило мне большое горе, — признается рассказчик, — потому что я любил свою даму и поистине был очарован ею».

Возможность поухаживать за своей будущей женой породит один из классических приемов кадрежа: брачное обещание, во времена Античности немыслимое. Бодуэн Себургский обманывает таким образом дочь своего опекуна: «Бодуэн полюбил ее, и пошел он с ней поиграть. И она отдалась ему, понесла и телом распухла». Однако молодчик и не думает отвечать за содеянное, поскольку волочится за всеми девицами в округе. Так начинается его славный путь, — по крайней мере, роман приписывает ему три десятка бастардов до достижения восемнадцати лет! Эта особенность кадрежа обязана своим возникновением эволюции христианского менталитета. Вне брака никакие половые отношения не дозволены, следовательно, молодой человек, чтобы достигнуть цели, должен предложить брак. Отринув любые социальные различия, пастушка может чистосердечно поверить обещаниям короля, как во времена «славного короля Дагобера» или как в пасторалях, например, у Жана де Бриенна: «Милая пастушка, только будь со мной, сделаю тебя я знатной госпожой!»

Итак, начиная с XII века договора между двумя молодыми людьми довольно, чтобы навеки соединить их сердца, и тут не требуются ни священник, ни свидетели. Такое обоюдное согласие в узком понимании, допускаемое вплоть до Тридентского собора (1563 год), может стать ловушкой. Сколько бы обманутые девушки ни воображали себя замужними, как им доказать это перед лицом закона? А порой и сам обольститель бывал захвачен врасплох, подобно Клерену Шампенуа из Ванда, которого в 1438-м привлекли в Труа к консисторскому судье за то, что он посулил брак девушке из своего селения. «У меня никогда не будет другой жены, кроме тебя», — заверил он. «И у меня никогда не будет никого, кроме вас», — пообещала она. Этого было довольно, чтобы получить от нее все, чего он хотел. Молодой человек думал: в добрый час, коли Жанна уже помолвлена с Этьенном Люллье, можно и признать то обещание перед лицом суда, это ему ничем не грозит.

Это было большой ошибкой: девушка ничего бы не смогла доказать, если бы не его признание. А ведь за помолвкой не последовало совокупление, тогда как между Клереном и Жанной плотская связь имела место. Установленное законодательство было строгим в подобных вопросах. Итак, первоначальная помолвка была расторгнута, ответственность за это возложена на неверную невесту, а любовников приговорили заключить брак, да к тому же еще и в тюрьме подержали, заставили штраф выплатить, судебные издержки погасить! Таким образом, если брачное обещание становилось действенным оружием, то, быть может, потому, что для девушки утрата невинности все же могла послужить гарантией брака. Однако такие правила игры небезопасны для обеих сторон.

Брачное обещание как общее место обольщения и соблазнитель, нарушающий его, — все это изобретения Средневековья. Именно в этом смысле надо понимать ход мысли Кьеркегора, увидевшего типично средневековый персонаж в Дон Жуане, характернейшей фигуре, так занимавшей воображение людей XVII века.

КУРТУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Утер Пендрагон, отец короля Артура, еще принадлежит эпохе варварства. По крайней мере, он — приверженец старинного менталитета, предполагающего, что путь к любовному союзу — насилие, в то время как супружество по сговору семейств — залог мира. Увлекшись прекрасной Игрейной, женой своего вассала, он без колебаний затевает войну и прибегает для соблазнения дамы к чарам Мерлина. Хронист XII века аккуратно подправляет ситуацию, сводя ее к смерти мужа и королевскому браку по любви, но в этом брутальном изнасиловании не нашлось никакого места для куртуазии. Однако похоже, что при дворе его сына все изменилось. Там рыцари считались достойными любви лишь после того, как троекратно отличились в сражении. «Тогда женщины становятся чисты и добродетельны, а рыцарей любовь к ним делает более отважными», — со сдержанной похвалой замечает Жоффруа де Монмут в позднейшей легенде 1135–1138 годов. Но важно отметить, что в ту эпоху общая культура и почтение, которое дулжно оказывать женщине, в понимании англичан уже взаимосвязаны, а геройство представляется гарантией постоянства в любви.

Хроника Жоффруа де Монмута, повествующая о деяниях бретонского правителя VI столетия, говорит об изменении менталитета, проявившемся в первой половине XII века.

То явление, что в Средние века именовали «утонченной любовью» (название «куртуазной» она получила только в 1882-м), отнюдь не было плодом фантазии, внезапно зародившейся в головах каких-нибудь трубадуров. Подобно многому другому, эта идея взросла на почве сочетания Овидиевой и арабо-андалузской поэтических традиций с христианским миропониманием. Но то, что в большинстве европейских стран менталитет и впрямь изменился, проявилось быстро и отчетливо.

Главная примета новизны — подчинение мужчины своей подруге, если последняя по общественному положению выше; тогда ее именуют «дамой», «госпожой» — словом, ведущим свое происхождение от «domina» латинских элегий. «Любовь не знает прав сеньора, кто их потребует, мужлан в делах любви», — поет Бернар де Вентадур. Для культуры, со времен Адама утверждавшей господство самца, это поистине примечательное новшество.

По сути, рыцари и труверы так же, как в свое время римляне, волей-неволей вынужденные обольщать свободных женщин, имевших право отказать им, и надеяться не могли вырвать согласие силой. А разница в том, что их дама сердца занимает высокое положение в обществе, тогда как римские вольноотпущенницы, напротив, именно низкому положению были обязаны своей свободой. Превосходство любимой теперь стало правилом. «В даму высокого рода влюблен я затем, что умею любить, — декларирует испанец Карвахаль (1442–1469) и продолжает: — Ибо знатности с любовью по пути, а плебейству от бесчестья не уйти». «Декамерон» Боккаччо тоже предостерегает от всякого нарушения незыблемого правила.

Но не будем прежде времени восхищаться таким прогрессом. Стоит задуматься, не скрывается ли за этой одержимостью идеей социального превосходства дамы все то же мужское пренебрежение к женщине, почитать которую вынуждают внешние обстоятельства? Ведь куртуазное обожание обращено не к женщине как таковой, но к супруге сеньора, которому обожатель подвластен. Различие социального статуса здесь предполагает природное превосходство мужчины, который отказывается от него лишь перед лицом жены своего сеньора. Таким образом, эта антиприрод-ная покорность, по сути, основана на разуме, это он велит склониться перед знатностью дамы. Тут ничего общего с покорностью римлянина вольноотпущеннице: то, что там было свидетельством «любовного безумия», залогом искренней страсти, здесь — плод умозрения. Превозношение женщины римлянам несвойственно, напротив, они словно бы распаляют свое безумие тем сильнее, чем меньшим уважением пользуется их любимая, — в частности, Проперций отнюдь не чуждался подобных чувств. Чем ниже стояла женщина, тем более пылко выражали любовь к ней.

Достаточно сравнить такое отношение к женщине с переживаниями Ланселота, совершенного куртуазного возлюбленного, изнывающего по даме, которая по рангу и добродетелям его превосходит (по королеве Геньевре), и без колебаний садящегося по ее слову в повозку с заключенными. Уничижение рыцаря не связано, как бывало у латинян, с социальным положением дамы, ему приходится сознательно ронять себя, подчиняясь мистическому предназначению, достигающему бесконечного божественного возвышения рыцаря через его умаление. Вот, без сомнения, пробный камень для куртуазной любви: здесь тотальное возвеличивание возлюбленной.

Таким образом, любовь в своих наиболее законченных формах являла собой адюльтер — ведь муж не мог поклоняться собственной супруге, коль скоро, как учил святой Павел, он «господин своей жены». Такова расхожая коллизия романов и фаблио; лишь в XVI веке испанская, итальянская и французская литература станет отдавать предпочтение историям любви юных девушек. В результате любовная связь сохраняет чистоту (женщина, поддавшаяся сексуальному желанию, была бы запятнана), что от противного свидетельствует о замешательстве романистов перед лицом героев, являющихся из глубины прошлого, времен, когда законы «утонченной любви» еще не сформировались. Ведь Ланселот, Гавейн, Тристан упиваются плотской любовью своих подруг. А строгая концепция «утонченной любви», напротив, предполагает, что рыцарь, готовый во имя возлюбленной дамы презреть все опасности, выставляет на обозрение лишь свою доблесть, сдерживая порывы желания.

Одним из очевиднейших условий тогдашней кадрежной стратегии было постоянно обогащать список своих подвигов все новыми доказательствами отваги. Римлянин пытается смягчить жалобами непреклонное сердце своей милой; рыцарь страдает молча, за него говорят его боевые раны. В сражении доказать свою доблесть — вот что главное. Лучший способ поухаживать — победа, одержанная во имя дамы, чей платок или рукав развевается на рукоятке его копья. Присутствуя на турнирах, дамы, сидящие на почетных местах, по числу побед оценивают беззаветность обращенной к ним любви. Цвета рукава — убедительный знак любовной авантюры в «Романе Фламенки». Завидев, что король избрал накладные рукава иной расцветки, королева терзается ревностью и тотчас начинает подозревать в Фламенке соперницу. Это в свой черед становится известно мужу Фламенки Аршамбо де Бурбону, что оказывается пружиной всей дальнейшей интриги.

Но коль скоро любовь гарантирует победу, стало быть, чем последняя труднее, тем более впечатляющим свидетельством любви она становится. Так рождается рыцарский обычай носить на ноге «эм-приз» — цепь, символизирующую любовные оковы (однако во время битвы на самом деле, а не только символически изрядно сковывающую его движения). Эта мода, родоначальник коей — Жан де Бурбон, прошла по всей Европе. При Арагонском дворе сицилийский рыцарь Джованни ди Бонифаччо сражался с оковами на левой ноге. В 1434-м дворянин из Леона Суэро де Киньонес пожелал каждую среду во имя любви к своей даме надевать на шею железную цепь. Чтобы возвестить о своем решении, он вызвал на поединок окрестных рыцарей, они должны были явиться на мост у границы Леона. На вызов ответили шестьдесят восемь рыцарей. После шестисот двадцати семи схваток один из участников погиб и осталось множество раненых, в том числе и сам де Киньонес. Надо сказать, что в честь своей дамы он сражался без оружия в правой руке.

Доказательства отваги приобретали порой странный характер. Ульрих фон Лихтенштейн послал своей возлюбленной палец, который он потерял в бою: «Это случилось со мною во славу дамы, и надобно мне это зачесть как мое служение». Отныне в истории любовной стратегии возникает нечто постоянное. «Пускай смеются, мне плевать, / Тебе достаточно сказать, / Что хочешь — я пойду на все!» — пела Эдит Пиаф. Не уверен, что Проперций или Тибулл рискнули бы на такое заявление.

Женщина, стоящая выше на социальной лестнице, может позволить себе даже кадрить активно, по крайней мере в литературе. В «Сказе сливового дерева» замужняя дама высокого ранга решает наставить на путь истинный сына своего мажордома, молодого конюшего, который вольготно чувствует себя в компании поселянок. Когда разговоры ни к чему не приводят, она принимается без всякого стеснения соблазнять его, не испытывая при этом ни малейшей любви. Она касается его пальцами, приглаживает ему волосы, шиплет, наступает на ногу. Все это знаки, откровенные до непристойности, прикосновения, говорящие больше, чем слова, и все это имеет весьма мало общего с куртуазным ухаживанием! Но, разумеется, она позволяет себе такие вольности лишь потому, что он — всего лишь конюший, парень, привыкший иметь дело с простолюдинками.

Эти авансы он понимает, а потому краснеет, бледнеет и неизбежно влюбляется. А коль скоро это история с моралью, легкомысленный малый по воле автора меняет образ жизни, в свой черед пытаясь обольстить даму, и ради этого просит, чтобы ему вручили оружие — хочет уподобиться рыцарям. Но она остается непреклонной. Короче говоря, эта сцена — типичный образец куртуазной любви: сила незаконной, но чистой страсти к той, что по рождению выше его, делает мужчину лучше. Здесь интересна реакция окружения дамы: то, что творится у всех на глазах, никого не беспокоит, хотя озадачивает. Вызывает удивленные взгляды, смешки в кулак, но никаких гневных запретов. Это, несомненно, первый случай в истории человечества, когда замужняя женщина откровенно любезничает с молодым человеком, не вызывая скандала. Разумеется, это всего лишь роман, но и для него нужно хотя бы минимальное правдоподобие в поведении персонажей.

Семейная мораль торжествует, покой в доме героини восстановлен. Юный рыцарь, потрясенный подобной манипуляцией, безумствует. Однако когда дама, овдовев, случайно встречает его снова, она дает ему второй шанс и в конце концов берет его в мужья. Хотя о любви с ее стороны по-прежнему речи нет.

В реальной жизни куртуазная любовь имела свои границы. Порукой тому приключение Беатрис де Планиссоль, увековеченное Жаком Фурнье в материалах инквизиции. В девяностых годах XIII века она вышла замуж за Беранже де Рокфора, владетеля Монтелу, чья история описана Эммануэлем Леруа Ладюри. Беатрис не замедлила обзавестись другом сердца в лице управляющего поместья Раймона Русселя. Можно ли здесь говорить о куртуазной любви? Ни он, ни она не обладали для этого необходимой культурой, однако социологическая схема та самая: дама по общественному положению превосходит кавалера, он обольщает ее своими речами. В данном случае поклонник излагал ей постулаты альбигойской ереси, «исполняя при ней службу почтительного обожателя и соблазнителя». Так продолжалось вплоть до того дня, когда он вздумал явить даме последнее доказательство своего рвения… и спрятался у нее под кроватью. Тогда она велела выгнать его взашей, как «неотесанного мужлана», каковым он являлся отныне в ее глазах.

Что не помешало неумолимой красавице впоследствии завязать продолжительную и вполне сексуальную связь с кюре из соседнего селения.

ЧТО ПРИВНЕСЛА КУРТУАЗИЯ

Чем же мы обязаны куртуазной любви в развитии традиций любовного обольщения, если оставить в стороне саму необходимость его, что уже немало, и такой новый мотив, как доказательство любви? В первую очередь она дала нам простой жест, с тех пор принятый на вооружение самыми романтичными из влюбленных, — коленопреклонение перед любимой женщиной. Таков в «Романе Фламенки» первый порыв Гийома: «Он пал на колени перед своей дамой», и слово «дама» здесь употреблено в значении «госпожа». Ведь, по сути, это жест покорности сюзерену во время принесения вассальной присяги. Та же самая поза — со сложенными ладонями и поцелуй в уста, скрепляющий вассальную клятву, — все это позаимствовано куртуазной любовью, ибо влюбленный объявляет себя «человеком» своей дамы. Да и само слово «дама» пришло из феодальной лексики.

Это очень сильный жест, он высоко ценится еще у Чосера, в Англии XIV столетия. «Посмотрите, племянница, как этот господин умеет преклонять колена! Итак, право же, приглядитесь к этому джентльмену!» — восклицает в «Троиле и Крессиде» дядюшка героини, выступая посредником Троила, готового принести ей дань своего почтения.

Другая тема, по-прежнему неотделимая от любовного сближения, — тайна, которая делает любовь робкой. Изначально речь шла о клише, оправданном запретностью адюльтера, что обязывало влюбленных прибегать ко множеству хитростей, чтобы объясниться, но не выдать себя. Флорентиец Бонкомпаньо, написавший около 1215 года любовный письмовник «Rota Veneris» («Венерино колесо»), посвященный «плотской любви», настаивает, чтобы амурное послание было анонимным, «дабы, попав в чужие руки, не давало возможности с легкостью определить адресата». Отправителю надлежит скрывать свое имя, заменяя его каким-либо тайным значком или рисунком.

Таким образом создается представление об идеальном любовнике, томящемся любовью, но не смеющем заявить о ней открыто. При этом роль посредника становится решающей. Она породит множество наперсников и субреток классического театра. По мнению Андре Ле Шаплена, первое, к чему прибегает человек, осознавший, что влюблен, — отнюдь не кадреж, а поиск: он «ищет поддержки, взыскует посланца», чтобы через посредника отдаться на милость той, кого любит. Лишь после этого он справляется об удобном месте и времени, чтобы поговорить с ней.

И он прав. Куртуазная любовь не расточает признаний: если некому разрубить гордиев узел, любовники пребывают в затруднительном положении. В «Клижесе» Кретьена де Труа Александр и Соредамор, будущие родители главного героя, не отваживаются признаться в своей любви; однако королева вынуждает их к этому. То же с самим Клижесом: «Лишь взглядом говорят они, у них красноречивы очи, а рот труслив и ни за что любви их выдать не захочет, хоть деспотична власть ее, она терзает их и точит». (Признание посредством «пронзительного» взгляда или улыбки — классический мотив куртуазной литературы, замечает современный исследователь.) Причем Кретьен уверен, что знает, почему влюбленные не находят в себе ни благоразумия, ни отваги, чтобы высказать свои чувства, даже тогда, когда им представляется для этого удобный повод: «Любовь без трепета сомненья огню подобна без свеченья, без солнца дню, пчеле без меда, и лету без цветов, и птице без полета, без хлада январю, и небу без луны, и книге, где нет строк и буквы не видны. Кто жаждет полюбить, того удел страшиться, иной дороги нет, без страха не влюбиться». Так что Клижес не совершает никакой ошибки, в ужасе шарахаясь от Фенисы. Им необходима долгая разлука, чтобы наконец отважиться на любовное объяснение.

Этот секрет принимала в расчет даже медицина. Ведь если любовь — болезнь, благое дело понять, какова причина недуга. Возбудитель же в данном случае — любимый или любимая. Если больной молчит, скрывает, кто это, Авиценна рекомендует, как дознаться, ведь один из симптомов — сердечные перебои: надо, называя разные девичьи имена, считать пульс пациента. Когда прозвучит имя любимой, пульс изменится и выдаст тайну.

Настоящая любовь в античные времена была чаще всего сопряжена с дерзостью и безумствами: пробраться в дом родителей своей милой через дымоход или проникнуть туда посредством хитроумного плана — вот что служило свидетельством истинной страсти. А для куртуазного влюбленного это показалось бы грубым разрушением любви. Овидий настаивал на важной роли пылкого краснобайства — «изысканная любовь» предпочла молчание. Отсюда пошли поколения робких вздыхателей.

Другое открытие эпохи куртуазии: любовная лихорадка заразна. Равно как и чтение — оно, распространяя самые благородные и чистые примеры любви, тем самым становится оружием совращения! Порукой тому скандал, разразившийся году примерно в 1283-м в городке Римини и так потрясший Тоскану, что еще и Данте, и Боккаччо заговорят о нем! Джанчиотто Малатеста застал свою жену Франческу в объятиях Паоло Малатесты, собственного родного брата. Пользуясь тем, что закон испокон веку снисходителен там, где речь идет о мщении за семейную честь, он пронзил их обоих мечом.

Банальная драма супружеской измены и инцеста? Это отнюдь не так в глазах автора «Божественной комедии», поместившего любовников в том круге ада, где томятся сладострастники: «В досужий час читали мы однажды / О Ланчелоте сладостный рассказ; / Одни мы были, был беспечен каждый. / Над книгой взоры встретились не раз, / И мы бледнели с тайным содроганьем; / Но дальше повесть победила нас. / Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем / Прильнул к улыбке дорогого рта, / Тот, с кем навек я скована терзаньем, / Поцеловал, дрожа, мои уста» (Данте. «Божественная комедия», V, 127–136). Легенда это или нет, Данте смог предвосхитить времена, когда бретонская литература примет на себя часть ответственности за новую манеру любовного поведения обитателей итальянских городов.

Распространившаяся мода на чтение, особенно среди женской части образованной публики, была для Запада новым явлением. Отныне книга заняла важное место в истории любовной стратегии. Подарить той, кого хочешь соблазнить, сборник стихов или любовный роман, обсуждать его в беседах с нею, обмениваться впечатлениями — все это ознаменовало вхождение в романтическую эпоху с опорой на классические образцы. В «Разуме и чувстве» Джейн Остин Уилоби соблазняет Марианну, с жаром декламируя ей стихи Купера, но прежде удостоверившись, что литературные вкусы девушки совпадают с его собственными. Шарлотта у Гете не уступала Вертеру, лишь во время достопамятного нескончаемого чтения Макферсона ее стойкость пошатнулась. В «Леопарде» Лампедузы граф Кавриаги, пытаясь обольстить Кончетту, дарит ей стихи Ламартина, а Леон покоряет Эмму Бовари благодаря греховному совместному чтению газет, за которым они коротают скучные вечера в Ионвиле.

В живописи романтической эпохи сюжет Паоло и Франчески приобрел весьма примечательное распространение. «Невозможно считать чистой случайностью, что пример риска, какой представляет для юных существ некоторого рода чтение, вдохновил столь многих художников изобразить это, причем именно во времена чуть ли не взрывообразного распространения грамотности и литературной продукции, иначе говоря, от последней четверти XVIII до конца XIX века», — пишет Фриц Нис. Сцены обольщения никогда не воспроизводились так впечатляюще, как в ту эпоху, и книга играет здесь значительную роль. Достаточно вспомнить картины Энгра (1818), Сабателли (1823), Пинелли (1624), Россетти (1849), Паллаверы (1852), Кассиоли (вторая половина XIX века), Доре (1860), Фейербаха (1864), Джизберта (1869), Кабанеля (1870), Дикси (1894), Ван Вели (1896), Превиати (конец XIX века), приведенные в работе Гильельмо Лочеллы, посвященной этой теме.

Любовь отныне становится областью творчества. Свидетельство тому — словарь, сложившийся начиная с XVII века. Взять себе любовника — затеять роман, познать восторги и страсти книжных героинь, пережить «любовное приключенье» (удостоверено, что выражение имело такой смысл уже в 1637 году), завязать «интрижку» (первое свидетельство такого словоупотребления относится к 1636 году), «одержать победу» (1637 год). В «Клижесе» Кретьена де Труа Фениса не хочет уподобиться неверной Изольде. Но сам ее отказ от такого сравнения доказывает от противного, с какой оглядкой на литературные источники развивалась любовная интрига. Поистине «утонченная любовь» самым решающим образом как в большом, так и в малом повлияла на наше восприятие стратегии обольщения.

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛ КУРТУАЗИИ

Однако не будем идеализировать всех этих трубадуров и рыцарей, не имевших ничего общего с теми романтическими героями, которых желал видеть в них XIX век. Каким бы беззаветным ни было в теории поклонение женщине, способное якобы распространяться даже на «мерзавку», на деле «утонченная любовь» оставалась игрой, которой знатные дамы и юные рыцари забавлялись в ожидании брака. Вне этих пределов наши дамские угодники охотно избавлялись от избытка кипящих молодых соков.

«Декамерон» Боккаччо, изобилующий сценами обольщения, которые зачастую разыгрываются в среде, чуждой куртуазии, оставляет впечатление, что женщины очень падки до секса, но боятся, уступив соблазну, погубить свою репутацию. Стало быть, не стоит труда их обольщать: они на все согласятся, лишь бы оставалась возможность утверждать, будто они сопротивлялись, но их принудили. Надо взять их хитростью, это прямиком ведет к сближению. Молодые люди всячески обманывают их: один выдает себя за мужа своей пассии, другой за архангела Гавриила, третий убеждает девицу, что загонять дьявола в ад — благое дело, а еще можно прикинуться немым. На женоненавистнических предубеждениях такого рода основаны сложные стратегические построения, все еще рекомендуемые иными руководствами по кадрежу.

Все это прекрасно, пока остаешься в своей среде. Но как действовать, имея дело с крестьянкой? «Если хочешь быть куртуазным и благоразумным, не теряй головы от простолюдинки», — предостерегает еще в XII веке мэтр Элия. А если это все же случилось? Коль скоро плебейки ничего не смыслят в куртуазии, чего ради хлопотать, пытаясь прельстить их? Пасторали, любовные песни о встрече рыцаря и пастушки, убедительно демонстрируют, что сии девицы, чуждые тонкого воспитания, нечувствительны даже к самым прекрасным речам и трогательным уговорам. Распинаться перед ними — только попусту время терять, так ничего не добьешься, а то и палкой отдубасят. А потому «предавайся своим желаниям без колебаний, бери их силой, — настойчиво советует другой автор, Друар Ла Ваш. — Она отвергает ухаживания столь благородного любовника, который оказывает ей честь, без лишних предисловий задирая ее юбку? Это же прямое доказательство, что она всего лишь мужичка!» Тем очевиднее, что здесь церемониться нечего, вторит ему Ле Шаплен: «Чтобы излечить от целомудрия, их надобно для начала немножко принудить».

Стало быть, у изнасилования еще есть впереди отрадные перспективы. Куртуазная любовь не мечет бисера перед простолюдинками. Из мира низких соблазнов исключаются одни только высокопоставленные дамы. В рыцарских романах, воспевающих красоту «утонченной любви», сплошь и рядом фигурируют благородные девицы, которых рыцари берут силой, встретив их на развилке дорог и увезя в свой замок. Новая полиция нравов не видит надобности защищать женщину без мужа.

В любовном сближении за пределами куртуазных правил надобно различать несколько форм. Согласно неписаному закону, рыцарь, ни с кем не связанный, вправе захватить любую женщину, не имеющую друга-защитника. Именно об этом толкует мать Персеваля, поучая сына: пусть он оказывает поддержку беспомощным девицам и дамам, среди которых ему можно «испросить» одну себе в подруги. Желательно с ее согласия, но это не столь необходимо. У Кретьена де Труа девушки в подобных обстоятельствах должны вознаградить героя кольцом и поцелуем, но все «чрезмерное» строго-настрого запрещается. Ошибка Персеваля в том, что потребовал у девственницы этот поцелуй — даже целых семь! — и кольцо, не желая сделать ее своей подругой и не заботясь о том, что друг у нее уже есть. (Согласно автору, Кретьену де Труа, — ошибка Персеваля в том, что тот неправильно истолковал смысл слишком расплывчатого и двусмысленного наставления.)

В «Лэ о Дезире», которое входит в состав «Сказания о Граале, или Персеваля» ситуация еще страннее. Этот молодой рыцарь, встретив на распутье благородную девицу, действует сообразно тем же заветам («Не может рыцарь стать простолюдином»): он сходит с коня и, решив сделать незнакомку своей подругой, хватает ее и кладет на траву, собравшись овладеть ею. («Коль скоро ею он весьма пленился».) Выпутаться из этой ситуации ей удается, только сообщив насильнику, что у нее есть спутница, которая еще красивее.

В этих литературных источниках речь ни в коем случае не идет о том, чтобы овладевать всеми встречными женщинами, но лишь о той первой, которую рыцарь сочтет достойной стать его подругой. А поразительно то, что согласие дамы при этом ни к чему и что физическое сближение обходится без просьбы, сводясь к демонстрации права сильного — не более, ведь Дезире даже рта открыть не удостаивает. Притом если Персеваль — простак, не знавший никого, кроме своей матушки, то Дезире кавалер, видавший виды, он посвящен в рыцарское достоинство более десяти лет назад, его ценят в придворных кругах Франции и Бретани! Это сводит почти на нет уважение, которое рыцарь обязан испытывать к своей подруге. Или, того хуже, создается впечатление, что для девицы, если она свободна, немыслимо отказать рыцарю, домогающемуся ее любви.

Более того, это грех, за который придется расплачиваться на том свете. В «Декамероне» (День пятый, новелла восьмая) фигурирует прекрасная гордячка, осужденная после смерти вечно убегать от любовника, преследующего ее, словно дичь. В «Лэ о кавалькаде» мертвые любовники бодрой иноходью трусят на богато убранных конях, между тем как равнодушные мучаются, трясясь без стремян мелкой рысью. Поскольку уступать любви вменяется даме в обязанность, это, несомненно, ограничивает надобность в ее обольщении.

Куртуазная любовь — не более чем манера поведения, разумеется, самая благородная, но не самая распространенная; она требует от влюбленного, чтобы тот был достоин своей дамы. Однако юношеская сексуальность ищет выхода, тем паче в среде аристократии, где почетного супружества можно ждать до тридцати, а то и до пятидесяти лет. Удовлетворение этой потребности обеспечивалось тем, что называлось «donoi» или «donoiement», — словами, ведущими свое происхождение от «domina» («дама», «госпожа») и предполагающими далеко зашедший «флирт». В романах, например в романе Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со Львом», как нечто абсолютно нормальное, изображается появление короля Артура с придворными и целым эскадроном из девяти десятков девиц в расположении королевского войска или поступок безмужней владелицы замка, вдовы или сироты, которая просто-напросто забирается в постель к проезжему герою.

С другой стороны, девушка, чересчур искусная в куртуазной риторике, рискует оказаться плохой женой. Доказательством тому служит сцена, где Жоффруа де Латур Ландри представляют девице, которую его отец выбрал ему в жены. В присутствии родителей затевается куртуазная болтовня в лучших традициях жанра. Естественно, что к концу разговора девушка полна самых радужных надежд. Ведь она показала себя во всем блеске, это совершенно очевидно. Но когда отец спрашивает молодого человека, каковы его впечатления, юный Жоффруа неодобрительно замечает, что эта дева уж слишком бойка, ее ловкость и открытость в любовной игре ему не по нраву. Он полагает, что хорошей жены из нее не получится, причем скандал, чувствительно задевший ее репутацию полтора года спустя, подтвердит это мнение в его глазах. Когда, в свою очередь став отцом, он в 1371 году напишет «Книгу в поучение моим дочерям», он не преминет их предостеречь: скромность — первейшее достоинство женщины. Что до куртуазной любви, она годится лишь для романов. Такое недоверие к девушкам, излишне осведомленным в этой области, сохранится надолго, по крайней мере до появления Мольеровой Аньес: благое дело, если невеста — дурочка, ничего не смыслящая в любви. Просветить ее — приятная задача мужа.

Итак, отнюдь не преуменьшая вклада эпохи «утонченной любви» в культуру взаимоотношений мужчины и женщины, все же надобно сделать две оговорки: с одной стороны, античное и арабо-андалузское влияние здесь слишком значительно, чтобы считать куртуазию явлением абсолютно оригинальным, с другой — всю изысканную почтительность она приберегает для тех женщин, кого признает достойными таких церемоний, что до прочих дочерей Евы, в обращении с ними допускается всевозможная грубость и жестокость.

И наконец, куртуазия никоим образом не в состоянии регулировать отношения между простолюдинами, а последние, как известно, составляли в те времена подавляющее большинство населения. Им остается та же любовь, что доступна животным, то есть примитивно-чувственная. А при всем том им тоже навязана мораль, запрещающая любую плотскую связь вне брака. «Евангелие под веретено» (старинное издание канонического текста с комментариями) упоминает о любовных игрищах, допускающих по меньшей мере один контакт со столь очевидными сексуальными коннотациями, что почтенные кумушки считают их запретными.

Скажем, «съесть последнюю вишенку» означает, что тот, кому эта последняя достанется, и в брак вступит последним, так что, если влюбленные станут лакомиться вишнями вдвоем, у них мало шансов стать мужем и женой. Также им не следует хлебать свой суп «в потемках», то есть украдкой, — это примета, что муж будет непостоянным. За такими загадочными выражениями, за играми, нигде в иных местах не упоминаемыми, быть может, кроется просто-напросто осуждение добрачных половых сношений. Зато вступать в брак девственными эта книга не рекомендует, ибо если оба супруга в первую брачную ночь окажутся невинными, они рискуют произвести на свет слабоумное потомство.

ИДЕАЛЬНЫЙ ВЛЮБЛЕННЫЙ НА РАСПУТЬЕ

Последствием моды на «утонченную любовь», захлестнувшей рыцарство, стало то, что даже вне этой среды, на которую она была рассчитана, начали принимать в расчет чувства женщины, стараться их понять. Разумеется, об изобретении кадрежа речь пока не идет — чаще всего довольствовались рецептами, почерпнутыми у Овидия. Но симптоматичен сам факт, что они снова пригодились. Такой успех древнеримского поэта в Средние века позволил его тогдашним ценителям говорить об «aetas ovidiana» — «Овидиевой эре», в продолжение которой он успел подвести окончательный итог и любовной науке, и своей горькой судьбе.

Перво-наперво поговорим о том, каким образом античное «Искусство любви» переосмыслялось в ту эпоху. Нет ничего удивительного в том, что куртуазные романисты XII столетия не раз ссылаются на него. Кретьен де Труа даже упоминает о его переводе в списке своих сочинений (сам текст, увы, не сохранился). А между тем мудрено приложить к теории «утонченной любви» практические рекомендации автора, умышленно циничного, зачастую непристойного, вступающие в резкое противоречие с куртуазной моралью!

Чтобы прочесть Овидия, как его стали понимать тогда, на них надлежит смотреть под иным углом зрения. Ничего доброго невозможно ждать от Природы, падшей по вине согрешившего Адама, ставшей источником дьявольских искушений. Таким образом, вожделение, пробуждаемое соблазном, осуждается с точки зрения как просто христианского, так и куртуазного миропонимания. Столкнувшись с такой проблемой, как желание, первое может противопоставить ему только брак, второе — только непреклонную чистоту.

Чтобы признать желание позитивной силой, нужно, чтобы Природа была реабилитирована. Такой натуралистический, идущий от Аристотеля взгляд на вещи появился в XIII веке и продержался до 1277 года, когда Сорбонна осудила его, усмотрев тут признаки недозволенной свободы мысли и нравов. Ни похоть, ни наслаждение не предосудительны в глазах медицины, порицающей лишь крайности в удовлетворении первой и погоне за вторым. Подобные эксцессы надлежит умерять воздержанностью, но ее благое действие тормозят дурные врожденные наклонности и недостаток воспитания. Исправлять их — задача врача. Здесь содержится намек, пусть и не столь откровенный, на возможность оправдать похоть, если она не слишком разнузданна. А стало быть, и оправдание кадрежа: стремиться к обольщению дев законно, ибо того требует Природа.

Вот тот контекст, в котором следует воспринимать многочисленные переложения «Искусства любви», увидевшие свет между 1200 и 1300 годом, такие, как «Искусник Овидий» мэтра Элии, «Искусство похождений» Жака Амьенского, «Искусство любви» Гиара, а также англо-нормандские сочинения «Дружественость истинной любви», «Ключ любви» и, наконец, «Искусство ухаживаний». Очертить круг публики, которой все эти произведения были адресованы, не просто, ведь они соотносятся как с эпохой Овидия, так и с XIII веком. Разумеется, они обращены к тем, кто умеет читать, отчасти, возможно, и к духовенству, для представителей коего маневры соблазнителей могли служить предметом абстрактного изучения, а не руководством к прямому действию. Но мир, что описывают эти книги, — Средневековье со всеми его приметами, с ярмарками и турнирами. Некоторые, как мэтр Элия, воодушевленно живописуют Париж, особую вселенную, где встречаешь «прекрасных и нежных плоскогрудых дев», с которыми никто не сравнится во владении Венериным искусством. В других текстах, вышедших из-под пера авторов-провинциалов, подобно «Ключу любви», все несколько иначе — там визит монарха может быть изображен как некое исключительное событие.

По поводу цели и пускаемых в ход средств особых разночтений не наблюдается: речь идет о поисках не жены, а подруги. Женщин опутывают, раскидывают им сети, пользуясь всеми ухищрениями искусства, ибо, как говорит мэтр Элия, «та, что должна стать твоей подругой, не упадет к тебе с неба». Бесцеремонно используется охотничий термин: «Псу нужна хитрость, чтобы лисицу поймать». Охотиться на чужих землях ничуть не зазорно, мэтр Элия и Жак Амьенский безо всякого стеснения делятся своими рецептами соблазнения замужних. Нечего и думать, что здесь что-то почерпнуто из Античности. Мэтр Элия говорит о ситуациях, неразрывно связанных со средневековым обиходом. Рыцарь отправляется ко двору или идет на войну, он там задержится не меньше, чем на полмесяца: удобный момент для того, чтобы его покинутая жена пригласила к себе друга. Того лучше, если муж торговец, тогда он может оставить жену без присмотра даже месяцев на семь.

Все это, разумеется, объясняет, почему в Дантовом аду соблазнители заточены в круге, предназначенном для обманщиков, вместе с Ясоном, прельстившим Гипсипилу сладкими речами и позами и бросившим ее с ребенком во чреве, и с куртизанкой Фаидой, что обещала любовь, которой не ведала. Одного хлещут бичами, другая «себя ногтями грязными скребет, / Косматая и гнусная паскуда, / И то присядет, то опять вскокнет».

ВСТРЕЧА

Прежде всего — как наладить контакт? Места, удобные для кадрежа, вдохновенно указал еще Овидий, по крайней мере, их дух он уловил, ведь в мире Средневековья они зачастую те же, да не те. Общественные места, да, разумеется. Но вместо цирков и амфитеатров предпочтение теперь оказывают рынкам и церквам, встречаются на состязаниях, танцах, зрелищах (например, на выступлениях фокусников). Мэтр Элия более прочих тяготеет к Овидию в своих, порой неуклюжих, попытках следовать его подходам. Он учит, что, заводя разговор, лучше толковать о священнослужителях и мирянах, нежели о скаковых конюшнях! Но спрашивается: как можно, будучи на ярмарке, прогнать прочь нахала, который толкает красавицу коленом в спину? Когда речь идет об античном театре, это понятнее: там у сидений не было спинок и соперник, расположившись ступенью выше, мог прибегнуть к такому способу, чтобы привлечь к себе внимание.

Чтобы на публике заинтересовать того или ту, кого хочешь прельстить, прибегают к знакам (nutus), сигналам (indicia), признакам (signa) и вздохам (suspiria). Сигналы суть прямые жесты: можно, к примеру, строить глазки или «изображать рукой». Бонкомпаньо описывает оба этих сигнала как взаимосвязанные: «Есть такой знак жестом, когда женщина, улыбнувшись, на миг слегка раскрывает ладонь правой руки и левый глаз, отчего в сердце влюбленного рождается неописуемый восторг, порыв, который часто заставляет его превзойти самого себя». Женщина может также указать перстом на свою грудь, на миг приподнять покрывало или сдвинуть шарф, чтобы дать полюбоваться своими волосами, поправляя подбитый мехом плащ, показать, какие у нее красивые руки. «На самом деле ловкая женщина способна при всех подавать знаки осторожно, обиняком, так, что никто ее не уличит».

Звуковые сигналы не так скромны, поскольку их подают с помощью голоса. Допустим, монахиня, увидев своего любовника, проходящего мимо церковных врат, принимается напевать «Sol fa mi re, sol fa mi re, sola sum, sola sum» («Соль-фа-ми-ре, соль-фа-ми-ре, я одна, я одна»). Если женщина в разговоре часто называет мужчину по имени, это тоже сигнал, как и старания мужчины снова и снова, будто невзначай, оказываться подле нее.

Признаки выдают чувство невольно, таков внезапный румянец; в этом отношении они для истории сознательной любовной стратегии не так интересны и оказываются несколько в стороне. Вздох принадлежит к разряду и знаков, и сигналов, и признаков: он может быть притворным, уловкой, которой при случае злоупотребляют и мужчины, и женщины. Он прекрасно может служить одним из приемов кадре-жа, оставаясь, однако, не более чем частным случаем в отношении к трем предыдущим.

БАЛКОНЫ И САДЫ

Помимо общественных мест, унаследованных от Овидия, внимания заслуживал и средневековый дом, открытый внешнему миру гораздо больше, чем древнеримская вилла, притом женщины без стеснения показывались в окнах, подобно «прекрасной Доэтте» из песни или шекспировской Джульетте. «Роман о Розе» предлагает, если хочешь возвестить о своей страсти без объяснений, расположиться перед окном красавицы или ее запертой дверью, испуская жалобные стоны. В иконографии вознаграждение, ждущее влюбленного, взбирающегося по лестнице к окну своей милой, уподобляется захвату твердыни любви. Хотя на исходе Средних веков лоджии, застекленные эркеры и угловые башенки стали выдаваться вперед, нависая над улицей, именно балкону, появившемуся в Италии XV века, суждено было стать классическим местом кадрежа.

С балконом появилась и серенада, этот ночной концерт, разыгрываемый под окнами соблазняемой женщины. Если верить источникам, это слово впервые появилось тоже в Италии в конце XV столетия, чтобы в классическую эпоху распространиться по всей Европе. Но практически серенада оставалась в ходу преимущественно в Италии и в Испании. Как утверждает Никола Гула, в Париже частыми серенадами можно было только взбудоражить целый квартал и породить сплетни, губительные для репутации девушек.

Поклоннику, чтобы его заметили, надлежало снова и снова бродить по улице. Так врач зрелых лет, персонаж одной из новелл Боккаччо, влюбившись в молодую вдову, но поначалу не смея объясниться, привлек внимание красавицы таким нескончаемым хождением взад-вперед. Она в конце концов пригласила его зайти, собираясь посмеяться над ним, однако он сразил ее таким галантным комплиментом, что добился своего. В другом рассказе отмечены три этапа, коими не подобает пренебрегать: сперва блуждания под окнами, затем подарки и, наконец, проникновение в спальню, когда муж отлучится из дому.

В «Корабле дураков» есть сочувственное описание кадрежа у окна: парочки обмениваются игривыми подмигиваньями, льстивыми намеками, любезностями. По вечерам влюбленные приходят под окна своих пассий, играют на лютне, добиваясь, чтобы желанная показалась. «Их ничем не отвадишь», разве что выплеснуть им на голову «вонючий эликсир домашнего приготовления» (то есть содержимое ночного горшка) или камень швырнуть. «Уследить за женщиной, сколько ни тщись, невозможно: если она благоразумна, словно Пенелопа, тогда и надзирать за нею не стоит, сама даст искателям отпор; если же нет, тогда и башня вроде той, куда заперли Данаю, ее не убережет».

Вместе с тем великая эпоха кадрежа у окна поистине ознаменует классический период, ибо, когда Франциск I запретил строить дома с нависающими над улицей этажами, балконов стало очень много. Прикрывающие окна решетки, получившие весьма точно прозвание «жалюзи» («ревность»), и лоджия, изобретенная специально для того, чтобы женщины могли дышать свежим воздухом, не подвергаясь приставаниям поклонников (слово «loggia» появилось в итальянском языке в конце XV века, а во французском впервые замечено в 1549-м), — все эти новшества самым интимным образом вплелись в представления о кадрежном искусстве, которое обновлялось одновременно с архитектурой. Литература широко пускала в ход подобные детали — начиная от окна, возле которого Ромео застает Джульетту, и кончая жалюзи из «Севильского цирюльника», скрывающими Розину, когда она подглядывает за Альмавивой. У Мольера в «Школе жен» невинную Аньес соблазняет ухажер, которому она по простоте душевной ответила на приветствие, и это тоже происходит у окна, хотя в XVII–XVIII веках главным объектом поношения становятся уже не архитектурные изыски, а суровость опекунов. А вот у Эдмона Ростана кульминационный момент сцены на балконе — поцелуй, который Кристиан срывает с уст Роксаны, забравшись туда и предоставив Сирано прятаться в потемках.

Проникновение в сад — второй этап любовной осады. Вспомним, что Ромео пришлось, прежде чем увидеть в окне Джульетту, перебраться через стену. Такой стратегический ход тем хорош, что помогает даме сохранить свою репутацию незапятнанной. В праздничный день, когда супруг отправляется в церковь, она может прогуливаться по фруктовому саду в сопровождении своих компаньонок, что служит гарантией ее добродетели. Тогда поклонник, предупрежденный заранее, запускает в сад своего сокола и просит позволения войти, чтобы забрать его. Разумеется, ему будет в этом отказано — сама же дама и запретит такое вторжение. Но пусть он, не робея, затеет ссору со служанкой, не пустившей его на порог. «Услышав перебранку, я прикажу позвать тебя ко мне, и так ты сможешь открыть мне тайны своего сердца», — читаем мы у Бонкомпаньо. Садовая планировка, обновившаяся в эпоху Ренессанса, стала еще благоприятнее для встреч влюбленных. Беседки в итальянском вкусе, увитые зеленью, лабиринты, аллеи подстриженных грабов, глубокие ниши с фонтаном и статуей нимфы, а также мода последующих веков — маленькие садовые часовни, искусственные гроты, декоративные руины — все это так и звало к душевным излияниям и ласковым жестам. В 1595 году Филипп Стэббс изобличал порочность этих проникающих в Англию парков, обнесенных высокой стеной, где предусмотрительная хозяйка не преминет разместить несколько маленьких домиков для легкого ужина, с галереями, с башенками: «Потому-то они и запираются, такие сады, у некоторых замков ключа по три-четыре, один дама хранит у себя, другие вручает своим воздыхателям, чтобы они могли пробираться незамеченными в эти укромные приюты прежде, чем она сама туда подоспеет».

КАДРЕЖ В ХРАМЕ

Кадриться в святом месте? Почему бы и нет, если женщинам, за которыми надзирают особенно бдительно, никуда, кроме церкви, и выйти не дают? Иные и перед святотатством не остановятся к величайшему негодованию Бадиуса: «Сколь безумны те, кто является в церкви, куда нам велено приходить, дабы снискать Божие благословение, лишь затем, чтобы повидать продажных женщин или дам, разряженных, словно проститутки, чтобы губить свою душу, самым недостойным манером оскорбляя Господа, ибо все это происходит некоторым образом в доме Его, в Его святом присутствии, у Него на глазах».

Кадреж в храме не имеет никаких отличий от того, что практикуется в любом другом общественном месте, то есть состоит преимущественно в переглядывании и осторожном отпускании комплиментов. Но «Фламенка», одно из самых оригинальных сочинений эпохи Средневековья, заостряет внимание на подробности по меньшей мере своеобразной. Гильем и впрямь обольщает Фламенку именно в церкви, причем ему удается назначить ей свидание… в термах Бурбон-л’Аршамбо. Сочетание этих двух «храмов» любви как нельзя лучше подчеркивает двуединость ее духовного и плотского начал. Надобно пояснить, что героиня романа состояла под неусыпным мужниным надзором: приблизиться к ней можно было только в церкви да в бане, причем и на это требовалось много времени и терпения.

Переодевшись каноником, молодой человек сначала следил за той, кого возжелал обольстить, сквозь отверстие решетки, ограждающей хоры. Увы, она неизменно появлялась только под покрывалом и понятия не имела о своем воздыхателе. Оставалось надеяться лишь на ее слух. Он стал петь молитву «Господи в небесах» голосом, который взволновал ее, хотя там говорилось о любви к одному лишь Всевышнему. Чтобы получить святой воды, она на миг откинула покрывало, тогда Гильем, воспылав радостью, затянул «Чудо спасения». Во время мессы она сотворила крестное знамение, и тут он смог увидеть ее руку. Когда священник, благословив Фламенку, дал ей облобызать Евангелие, он (Гильем подкупил его) протянул даме книгу, раскрытую на заранее оговоренной странице: теперь молодой человек знал, какого именно места коснулись губы красавицы, и не замедлил последовать ее примеру: «Больше тысячи раз он поцеловал этот листок бумаги».

Здесь мы сталкиваемся с куртуазной традицией поклонения обожаемой даме, приводящего рыцаря в состояние экстаза. Теперь остается завоевать любимую. Ради этого ему приходится занять место священника, который должен благословлять прихожан; притом он один вправе ходить среди них во время службы. Гильем богат. Он дает молодому клирику кошель с деньгами, чтобы тот смог отправиться учиться в Париж, и обещает в его отсутствие сам исполнять обязанности церковного служителя. Сказано — сделано. Конечно, речи не может быть о том, чтобы человек в рясе откровенно приударял за женой на глазах мужа. И все же Гильем прикидывает, что в момент, когда уста Фламенки коснутся молитвенника, он успеет тихонько прошептать ей два-три слова.

Засим следует весьма продолжительный диалог, даром что состоящий из двух десятков слов. Ведь на каждой мессе можно произнести лишь одно словечко, в крайнем случае пару, а ответа зачастую приходится ждать целую неделю. Таким образом, чтобы обменяться двадцатью репликами, требуется месяцев пять-шесть! В первый день влюбленный ограничивается вздохом: «Увы!» На следующем богослужении Фламенка роняет: «О чем грустишь?» (Que plans?) Дальнейшая беседа растягивается от мессы к мессе: «Умираю» (Mur mi). — «От чего?» (De que?) — «От любви» (D’amor). — «К кому?» (Per cui?) — «К вам» (Pervos). — «Чтожя могу?» (Qu ’enpues?) — «Исцелить» (Garir). — «Как?» (Connsi?) — «Хитростью» (Per geiri). — «Придумай ее» (Pren IТ). — «Я придумал». (Prus l’ai). — «Какую?» (Е quai?) — «Приходите» (Iretz). — «Куда же?» (Es on?) — «В бани». (Als banz). — «Когда?» (Соrа?) — «Скоро» (Jom breu). — «Я согласна» (Plasmi).

Интерес романа заключается во внутренних монологах героини и ее диалогах с наперсницей, показывающих, как от мессы к мессе развиваются чувства Фламенки, как нарастает владеющее ею возбуждение. Гильем между тем не сидит сложа руки: используя долгие месяцы обольщения, он умудряется прорыть ход между своей комнаткой в купальне и той, где принимает ванну его желанная.

Каким бы курьезом это ни выглядело, церковь в продолжение всей классической эпохи служила, к вящему негодованию пастырей, излюбленным местом кадрежа. Именно в храме на Пасху поэт Клеман Маро, по собственным словам, встречает любимую, и Панург строит куры своей даме тоже в церкви. В своих мемуарах, относящихся примерно к 1550 году, поэтесса Луиза Лабе вспоминает тщательно причесанных, разряженных, надушенных щеголей, что спешили в церковь в надежде встретить своих прелестниц, хотя это не сулило «иных наслаждений, кроме возможности обменяться игривыми взглядами да отвесить мимоходом поклон». Храм она при этом, нисколько не выделяя, ставит в один ряд с другими общественными местами: «Надобно найти средство, чтобы тебя попросили сопровождать твою даму куда-либо: в церковь, на зрелище или в другое публичное сборище».

Руководства по обольщению, подобные «Маленьким премудростям и уловкам любви», о маневрах, предпринимаемых в церкви, упоминают наряду с прочими способами найти подход к замужней женщине: можно подбросить записку на скамеечку для коленопреклонения, запрятать в свечку или в выдолбленный камешек («тайник довольно надежный и хитроумный»), а то и поручить послушникам передать ей писульку при внесении святых даров! Прекрасная хитрость, если в теории, но чаемый эффект отнюдь не гарантирован. Так, Ретиф де Ла Бретонн потерял любовь всей своей жизни — повстречавшуюся ему в церкви Жаннетту Руссо, воспоминание о которой и в шестьдесят лет все еще будоражило его, хотя он с ней ни разу даже словом не перемолвился. Когда он отважился объясниться, то засунул скрученное трубочкой письмецо в трещинку подлокотника той скамьи, где она обычно преклоняла колена, и слегка замазал щель воском. Он рассчитывал на девичье любопытство, ведь воск в конце концов станет липнуть к ее руке. Но записка пролежала в этом тайнике две недели, потом молодой человек вытащил ее и разорвал. И — последняя безнадежная дерзость — разбросал обрывки по полу: может, Жаннетта, преклонив над ними колена, заметит их, соберет, сохранит как реликвию.

Протестантские храмы, как бы ни были суровы, не избежали общей участи. А что делать? Как упрекнуть в нескромности юную девушку, «когда она видит, — как пишет мемуарист, — что ее мать, которая всегда рядом, бросает взгляды туда и сюда, силясь определить (так!) ее возлюбленного. Неужели что-то заметила? Она кивает ему, присовокупляя к жесту улыбку и взор, способный вселить любовь в самое бесчувственное сердце. Во все время, пока происходят сии маневры, служитель Господа проповедует скромность: да пусть его! Это годится для дамы его ранга?»

Тема, разумеется, литературная, однако и реальные житейские байки подтверждают, что встречи в церкви для кадрежа удобны. Вот и Никола Гула в 1620-е годы мог встретить пленившую его юную соседку только в храме. Тут главными объектами оказываются преимущественно причетники и прочие младшие церковные чины, поскольку внимание прихожан сосредоточено прежде всего на них. В 1755 году на Иванов день юная служанка Анна Шапо влюбилась в Луи Симона, лудильщика из селения Лафонтен Сен-Мартен, но, главное, — ризничего, раздававшего облатки прихожанам. В Бристоле в 1727 году или около того пятнадцатилетний певчий Джеймс Перри был сражен прелестью девушки, сидевшей поблизости на скамье: ее кокетливые взгляды давали понять, что их склонность взаимна. При первых шагах они прибегли к посредничеству табакерки: красавица каждый день предлагала ему понюшку, молча совала ее в рукав его стихаря; он же ее возвращал, подсовывая под записи молитвенных распевов, которые клал на разделявшее их свободное сиденье. Уловка? Случайность? Внезапно девушка прекратила эти проделки. Два дня Джеймс лил слезы, затем стал выслеживать ее, на этот раз вне церковных стен. Так началось их приключение.

КЛАССИЧЕСКИЙ ХОД: ПОДАРКИ

Мог ли подарок не оказаться главным средством достижения любовной близости, если и древние греки, и римляне, и германцы видели в нем основу основ обольщения? Когда в мир пришло рыцарство, щедрость стала восприниматься как одна из первейших доблестей. Умение тратить, не считая, — признак благородства, а заботиться, как бы сэкономить деньги, — доказательство мелочности, присущей буржуа. При таких условиях разориться ради женщины значило явить высочайшее доказательство любви. Дать ей понять, что ничем не дорожишь больше, чем ее присутствием, которого довольно, чтобы влюбленный почувствовал себя богачом.

Этого могло хватить, чтобы покорить и самую бесчувственную, по крайней мере в новеллах Боккаччо такое случалось. Федерико, влюбленный в прекраснейшую из женщин Флоренции, увы, замужнюю, готов на все, чтобы стать ее другом. Он участвует в состязаниях, в турнирах, закатывает праздники, неистощим на подарки — короче, расточает свое состояние без счета. Но все тщетно. Разоренный, он удаляется в маленькое поместье. Из всего добра у него только и остался сокол, которым он дорожит больше, чем собственной жизнью. Между тем дама, овдовев, пожелала нанести визит тому, кто так ее любил. О его разорении она не знает. А он беден настолько, что ему нечего подать на стол. И он без колебания убивает своего сокола, чтобы приготовить для нее угощение. Узнав, что он совершил, доселе бесчувственная дама так растрогана, что выходит за него замуж. Ирония новеллы состоит в том, что вдова прибыла как раз затем, чтобы попросить этого сокола для своего сына, который так им пленился, что даже занемог.

Но это все литература. Общественное равновесие и фамильные состояния были бы в большой опасности, если бы у великой любви, помимо разорения, не было иных способов достигнуть вожделенной цели. Поэтому Андре Ле Шаплен прямо и недвусмысленно порицает безрассудное мотовство. Влюбленному подобает тратиться на подарки «сообразно возможностям, какие дает его состояние». Как прагматику, ему известно, что мужчина, обреченный на нищету, теряет благосклонность своей дамы. Однако Ле Шаплен опасается, как бы не прослыть скупцом, и потому настаивает на том, что между щедростью и расточительностью есть разница. Он также отмечает, что никакой дар не имеет прелести, если возлюбленная по доброй воле не склонна его принять.

К тому же подарок обязывает. Он может быть отвергнут, но, принимая его, дама должна взамен одарить поклонника своей любовью, в противном случае она уподобится куртизанке. Некоторые разновидности подарков в особенной чести: это могут быть платок, лента, перчатки, кольцо, ларец, духи, умывальный прибор. «В общем, все те маленькие подношения, что могут послужить для украшения тела и удовольствия красавицы или стать для нее напоминанием о любовнике». Легко заметить, что в этом перечне едва ли не уравниваются подарок дорогой и чисто символический, позволяющий любовнику через посредство предмета достигнуть подобия интимной близости к своей пассии. Ведь перчатка, лента, деталь одежды касаются тела, прикосновение к коему запретно, они подчас могут быть допущены к самым укромным его местечкам. Что до кольца, оно говорит о желании завладеть теми же правами, какими располагает муж.

Мы можем также констатировать, что в этих переменах проявился переворот в представлениях о социальной иерархии между любовником и его дамой. Римлянину требовалось обольстить низшую по положению — вольноотпущенницу, куртизанку или чужестранку; рыцарь обращает свои помыслы к знатной даме, не ждущей от воздыхателя существенных даров. С этого момента ценность приобретает не само подношение, но жест. А вот в пасторалях, где речь идет о соблазнении пастушек, все наоборот: кавалеры особо напирают на то, как богаты их подарки — шелковый пояс, корсаж с серебряной шнуровкой, шубка из беличьего меха.

Что до цены мужчины, она зависит не от его состояния, а от доблести. Рыцарские романы полны отважных, но безземельных вояк, которые не могут разоряться на пышные дары, поскольку ничего не имеют. И вот Жорж Дюби показывает нам, что куртуазная любовь в особенности предлагалась в удел младшим отпрыскам знатных родов, которые, пребывая в ожидании уготованного им в будущем высокого ранга, ленного владения или достойного брака, находили выход мужскому пылу своей юности, социально небезопасному, в строго очерченных формах этой любви. Тогда-то и стало необходимо, чтобы любовное искусство было им по карману.

Но все это объяснялось не столь цинично. Подарки, не отягченные особой стоимостью, испокон веку рекомендовались всеми правилами обольщения. Так, «Ключ любви» советует не скупиться на щедрые посулы, но, если пора переходить к подаркам, отделываться дешевыми пустячками. Подарки — дело хорошее, но при условии, если они не слишком роскошны. Присылки песен или стихов должно было бы хватать, предполагает толкователь Овидиевых советов, но здесь он черпает вдохновение скорее в среде римских куртизанок, нежели знатных французских дам. А вот по поводу женской неподкупности современниц он не питает никаких иллюзий. Если бы Овидий и Гораций, эти светочи любовной поэзии, ныне ограничивались тем, что дарили своим желанным собственные сочинения, им бы частенько приходилось натыкаться на запертую дверь!

Идея символического дара до предела развопло-щается в теме дареного сердца, которую мы находим в куртуазном «Романе о Розе» Гильома де Лорриса и на особенно часто воспроизводимых средневековых гобеленах (которые можно посмотреть в парижском Национальном музее Средневековья). Такой дар символизирует тот факт, что чувства влюбленного более не подвластны ему, ибо отныне они в руках его дамы. Отметим также, что перемена социального статуса обоих теперь позволяет и даме делать подарки. Наиболее типичными являются платок или накладной рукав, что почти равносильно признанию: так, при первой же встрече отдав Аалардену свой рукав, Агиженора (персонаж цикла романов, продолжающих кретьеновского «Персеваля») без колебаний признается Аалардену в любви и только потом, в полном замешательстве, осознает, что преступила все границы!

Обычай преподносить символические подарки, хоть и зародился, по-видимому, в рыцарской среде, вышел за ее пределы. В средневековых судебных архивах мы впервые обнаруживаем указания на случаи соблазнения в простонародных сообществах различного типа, где большую роль играют такие маленькие знаки приязни. Коль скоро подобные сцены запротоколированы, стало быть, там дела обернулись плохо, брачное обещание не было исполнено. Церковный суд решал подобные споры в два счета, ибо с религиозной точки зрения клятва обязывает.

Эти судебные тяжбы XV столетия, видимо, велись, исходя из тех же условий, что предписывала кур-туазия. Прежде всего в отношении денег: они воспринимались как нечто двусмысленное. Если женщина соглашалась их брать, на такую смотрели, как на продажную, от нее могли потребовать всего, что угодно. По всей видимости, именно так произошло с каменотесом Жаном Ардемоном, некогда служившим помощником нотариуса: однажды (дело было в 1494 году) он заглянул в таверну «У толстухи Марго» с двумя своими приятельницами, Николь и Жаннеттой. Он предложил девушкам вина, но потом, когда все захмелели, разгорелся спор. Жан утверждал, что Николь стащила у него кошелек. Жаннетта возражала, у нее была иная версия случившегося. И тут-то помощник нотариуса ей просто-напросто брякнул: «А ну-ка, пошли!» — «Что значит «пошли»?» — удивилась Жаннетта. «Пошли!» — наседал парень, вознамерившись без долгих слов познать свидетельницу телесно («scilicet ut carnaliter cognosceret ipsam testent»). Девушки были возмущены, они совсем не так понимали ситуацию. Жан, со своей стороны, почуял, что его надувают, и потребовал, чтобы ему вернули деньги, заплаченные за вино. А поскольку у девушек не нашлось при себе нужной суммы, разразился скандал.

Таким образом, по понятиям молодого человека предложение пропустить стаканчик — красноречивое предисловие, после которого, чтобы конкретизировать ситуацию, кавалеру достаточно сказать: «Ну, пошли!» К такому же выводу приходит Морис Дома, изучая иконографию XVI–XVIII веков, согласно которой предложить выпить — это некий знак: плата за будущие интимные услуги. Но знак этот достаточно невнятен, а потому женщине можно было притвориться, будто она его не поняла. Чтобы подтвердить договор сообразно ритуалу, желательнее, чтобы одна сторона предложила деньги, а другая их приняла.

Среди символических подарков есть такие, что могут быть поднесены «в залог супружества», «во имя брачного союза» («nomine matrimonii»). В таком качестве часто выступают домашние туфли, пояски, шпильки. Значимы могут быть также фрукты, вино, «hoqueton» (плащ). Подобные подарки зовутся «chanjons» (залоговыми), их хранят, а в случае необходимости возвращают, они в глазах общества обязывают как того, кто преподносит, так и ту, кто принимает их: таким образом, они равносильны данному слову.

Так, в 1494 году некоего Гийома Фуше принудили взать в жены Маргариту, дочь Жана Гё, поскольку на празднике мастериц по стеганым одеялам он подарил ей грушу. Сколько он ни отнекивался, утверждая, что в этот день, в праздничном воодушевлении, он всем девушкам раздавал фрукты, нашелся свидетель, который подтвердил, что для Маргариты эта груша была подарком в залог брака и она ее именно в этом качестве приняла и съела. А в 1530 году Жан Рагон из Бофора подал жалобу на обман со стороны Жанны Лепаж. На празднике Святых Даров она словно бы в шутку выхватила булавку, которую он держал в руке, и отказалась вернуть. «Что ж, коли ты не желаешь мне ее возвратить, — заявил парень, — вручаю ее тебе в залог супружества, если Господу и пресвятой церкви это будет угодно». После короткого колебания Жанна воткнула булавку в свой корсаж. Свидетель это подтвердил, и Жанне пришлось выйти за Жана.

Хоть изредка, но бывало все же и так, что женщина (в приведенном ниже случае вдова) могла преподнести подарок мужчине. Так, Аньес в виде брачного залога (nomine matrimonii) дарит плащ некоему Этьенну Бриссо, каковой воспринимает это как знак ее согласия на половую связь.

В сельских местностях подарки остаются традиционным способом ухаживания. Каждая эпоха, равно как и каждый регион модифицируют этот обычай по-своему, но суть остается неизменной: они воспринимаются повсюду как род обязательства, нарушать которое непозволительно. Изучая нравы селян области Мэн в XVIII веке, Анна Фийон отмечает, что до 1720 года подарок неизменно выражался в звонкой монете. К концу столетия это бесхитростное серебро заменили драгоценности, по большей части кольца, служившие, на ее взгляд, свидетельством, что взаимоотношения четы зашли довольно далеко. Подарки, полезные в хозяйстве, которые прежде были в большом ходу, мало-помалу уступили место предметам, побуждающим к кокетству. «Наряду с прочими цветами любви девицам ныне подобает подносить то, что льстит их кокетливой жажде выглядеть важными барышнями». Чтобы такие подарки, тем паче если они незначительны, имели значение брачного обета, при их вручении необходимо присутствие отца.

Здесь речь идет о торжественных подношениях, принимаемых в залог супружества. Но это отношение к подаркам не мешает им играть свою роль на всех этапах обольщения. В этом случае общественный ритуал оборачивается индивидуальным жестом. Искусство соблазнителя может выражаться в том, чтобы ловко обыграть эту двойственность.

В дарении фруктов содержится вполне осознанное указание на яблоко, данное Евой Адаму, — тут достаточно вспомнить, в каком смысле употребляют выражение «отведать яблочка». Литература и иконография свидетельствуют, что многие фрукты — то же яблоко, апельсин и все, что произрастает гроздьями, — служат также символами сексуальности и плодородия. Прядь волос, портрет, фотография подразумевают сходный намек — даритель вручает обожаемому существу часть самого себя. Что до волос, здесь прибавляется еще воспоминание о любовных путах — популярной средневековой аллегории. Поэт Тристан Л’Эрмит видит в «усах из прядей» своей любовницы «цепи, которые мне дороже короны».

А вот еще примечательное высказывание (его автор — Пюже де ла Серр): «Вы не удивитесь, если в том сладостном рабстве, в которое вы меня обратили, я испрошу новых оков в виде браслета из ваших волос». Романтизм отдаст щедрую дань этим прядям, которые афишируют любовную связь (более или менее широко — в зависимости от места и размера отрезанного локона). Здесь не лишне вспомнить демонстративную выходку героини стендалевского романа «Красное и черное» Матильды де ла Моль, гордо нанесшей своей шевелюре ощутимый ущерб в честь Жюльена Сореля.

ПРИЗНАНИЕ

Но наступает момент, когда пора сделать решительный шаг. Даже если взгляды, жесты и подарки подготовили почву, только признание снимает всякую недоговоренность. Подвести к нему — задача немаловажная, это надо уметь. Если хочешь подступиться к незнакомке, чтобы войти в более близкий контакт, можно притвориться глухим, придвинуться, коснуться ее, как бы случайно или в шутку сжать ее в объятиях. Потом рассмешить ее песенками или остротами. Если вы не знакомы, нужно завязать разговор, но главное, чтобы не о любви. «Не открывай ей сразу и слишком напрямик того, что у тебя на уме», — поучает Жак Амьенский. Разговор в основном позволяет выразить взглядом то, что затем будет высказано более ясно. Объясняться нужно не раньше, чем уверишься, что твое признание примут благосклонно.

Дар слова настолько важен, что, по мнению Андре Ле Шаплена и Друара Лаваша, те, кто не знает, как говорить с женщиной, не должны рассчитывать добиться у нее успеха. «Но тем, кто умеет изъясняться красиво, любезно и дерзко, надобно стремиться к обществу дам». Авторы пространно, на многих примерах объясняют, с какими речами надлежит обращаться к даме в зависимости от возраста и положения обоих партнеров. Эти рекомендации все еще остаются в области чистой риторики, традиционного средневекового «диспута». Обольщение совершается посредством аргументов и опровержения возражений. Женщине подобает и впрямь отказываться от каких-либо милостей, по крайней мере в первый раз. В лучшем случае для нее позволительно заставить влюбленного потерпеть и даровать ему надежду — это первая ступень, ведущая к согласию. Затем мало-помалу она может пройти три следующие: разрешить поцелуй, обнять за шею, потом отдаться.

Наиболее оригинален в своих высказываниях Жак Амьенский, который, похоже, никому не подражал. Он делит женщин на категории, сообразно которым стиль обращения к даме должен сильно различаться, быть либо серьезным, либо более легкомысленным, если не откровенно игривым. Даму высокого ранга с самого начала надлежит именовать «госпожой», и лексика в обращении к ней отдает куртуазней (поклонник — «преданный вассал», «утонченный возлюбленный»). Это, однако, не исключает фривольности тона: «Дама, миловидная телом, светлая ликом, Дама радости и наслаждения, госпожа, тысячу и один раз госпожа!» Чтобы ее склонить, надобно угрожать, что умрешь от любви к ней, за что не преминут упрекнуть безжалостную красавицу.

К даме просто зажиточной надлежит приступать «на другой манер». Столь же почтительно, однако более прямо. Неплохо, если она заметит, что ее поклонника бьет дрожь. Тогда она полюбопытствует, что его так взволновало, а он в ответ попросит позволения говорить о том открыто. Ей, разумеется, будет в радость узнать, что причина такого смятения в ней самой, и она может предложить ему стать ее другом, только чтобы никто об этом не знал. И наконец, «дурочку», в которую можно влюбиться за ее юность, надо кадрить как бы в шутку. Весело болтать, представляя любовь как нечто пустяковое («что уносит ветра порыв»). В отличие от двух других категорий, к ней с самого начала игры обращаются на «ты», даже если в решающие моменты «выкать» вежливее. И о поцелуе ее можно попросить сразу, стоит только похвалить ее красивые губки. Разумеется, при этом надо клясться всеми богами, что больше ничего не попросишь, а главное, что здесь нет ничего опасного для ее чести. Лицемер! На самом-то деле именно так ее можно «довести до безумия».

Особый случай — замужняя дама. Она будет отказываться, опасаясь Божьего гнева. Тут надобно не теряться, а напомнить ей, что она вправе обмануть своего мужа, ведь он-то ее обманывает (наверняка). Надоумить, что ребенка в случае чего этот же дурень и взвалит себе на плечи. Она любит своего мужа? Да полно! Как можно быть уверенной в этом, если не знала никого, кроме супруга? Тут-то и кстати испробовать другого любовника, а уж после делать выводы: где тот правовед, что в юности учился бы у одного-единственного наставника?

В этих психологических этюдах о женской реакции на краснобайство есть ценный опыт, коим стоит поделиться. Иная, к примеру, не доверяет пышным речам: «Слишком много хвастунов, изменников, льстецов, лицемеров, лжецов, уж и не знаешь, кому верить: все только и норовят запятнать твою честь, предать, обмануть!» Встретив столь холодный прием, не стоит паниковать — это добрый знак! Он говорит о том, что красавица хочет быть соблазненной, она разочарована тем, что предыдущие ухажеры этого не сумели. Тут нужны посулы и подарки, они приведут к цели.

Галерея портретов впечатляет, по этой части с нею может сравниться разве что разнообразие возможных ответов и отказов, каких можно ожидать от дам. Как бы ловок ни был говорун, самые красивые речи в конце концов бесславно иссякают. А потому женщине лучше вообще отказаться слушать их: к той, что отвергает любовь своего воздыхателя, он в самом скором времени примется взывать вновь, та же, что сразу готова согласиться на любовную связь, будет выглядеть легкомысленной особой. Следовательно, в любом случае женщине подобает начать с отказа.

Если и предлагается отвечать поклоннику сурово (притом с гневом!), Амадей де Эскас, один из наставников в этой науке, не лишен тонкости: с мужчиной, который «подходит к вам куртуазно», не следует быть сварливой, скорее уклончивой — спросить у него, к примеру, какие дамы, на его вкус, красивее и в обхождении изысканней — англичанки или гасконки. И каков бы ни был его ответ, высказать противоположное суждение, а затем позвать третьего, чтобы разрешил этот спор. Таким образом можно тактично увильнуть от галантного разговора.

Однако и мужчинам тоже надобно быть настороже, опасаться соблазнительниц. Вот в романе «Рудлиб» герой, советуясь с друзьями, кого взять в жены, и наводя справки о той, кого ему предназначают, выясняет, что она кокетка и у нее раньше уже была связь со священником. Желая преподать ей урок, он затевает в насмешку над ней некое подобие любовной осады. Через посредника он вероломно уведомляет ее о своей страсти, и молодая женщина отвечает фразой, достойной будущих миннезингеров: «Скажи ему от имени моего верного сердца, что я шлю ему столько любви, сколько листвы на деревьях, столько страсти, сколько радостей у вольных птиц, столько восхищения, сколько на земле трав и цветов». Но как только она поняла, что он над ней посмеялся, тон мгновенно изменился: «Скажи своему другу, что, если на свете не останется других мужчин, кроме него, и если он целый мир принесет мне в приданое, я и тогда не захочу выйти за него».

Когда слов более не достаточно, пора продемонстрировать доказательства своей искренности. Жан Ренар в «Лэ о тени» ставит своего героя в следующую ситуацию. Не успел тот пуститься в любовные излияния, как дама грубо оборвала его: мол, слишком много обманщиков, которые, будто ловкие фокусники, «из вашего уха вашу монетку достанут»… Рыцарь расплакался, и дама не скрыла, что тронута. Слезы — лучшее доказательство искренности, ведь по приказу не заплачешь. Но это еще вопрос! И «Ключ любви», и «Роман о Розе» советуют вызывать их при помощи чеснока и лука.

В куртуазном романе слова, коим трактаты придают такое значение, как будто обесцениваются. Филипп Менар заметил, что любовное признание зачастую умещается в одной-двух кое-как сляпанных стихотворных строках, а Гильом де Лоррис узнает идеального любовника по его неспособности объясниться: те, кто «болтает языком, без страха расточая комплименты», суть «фальшивые влюбленные». Рыцарь из «Лэ о тени», разумеется, исключение, но недаром отмечено, что у него большой опыт обхождения с дамами, хотя он ни разу еще так не влюблялся. Это красноречивый сердцеед, и та, кого он пытается обольстить, с полным правом не доверяет ему.

Чтобы заставить поверить в свою искренность, нужны сильные жесты, выразительные свидетельства безумия или очарованности. К примеру, в «Лэ о тени» рыцарю удается хитростью надеть кольцо на палец своей дамы. Заметив это, она в гневе возвращает ему подарок, лишний раз подтверждая, что хитрость с искренностью несовместима. Он же, чтобы дать ей понять, что у него нет другой подруги, бросает кольцо в пруд, как бы даря его отражению любимой — ее тени, и само название поэмы связано именно с этим жестом. Именно этим неординарным поступком он пленяет ее. Она отдает ему свое кольцо, а чуть позже уступает окончательно. Презрение к богатству, к общественным условностям (как у Ланселота, что, не убоявшись позора, садится на жалкую телегу), к материальным потребностям (общее место — что влюбленный забывает о пище), зачарованность (как у Персеваля при виде трех капель крови или у Ланселота, смотрящего на гребень Геньевры) — такие доказательства любви сильнее слов.

ТЕЛЕСНЫЕ КОНТАКТЫ

Если признание принято благосклонно, телесная близость не будет отвергнута с презрением, — впрочем, только в мемуарах Овидия все так просто. На деле же оговорки значительны. У Овидия пассаж, где он в театре делает вид, будто стряхивает пыль (реальную или воображаемую) с бюста своей соседки, сглажен, это не более чем мимолетное упоминание. В «Ключе любви» автор задерживается на этой теме подольше, толкует о пыли, осыпавшей ее грудь, платье или шляпу — что само по себе менее прово-кативно, — и советует, уподобляясь в этом своему античному образцу, если и нет никакой пыли, притвориться, будто она есть. Рекомендация, не вполне усвоенная Жаком Амьенским, который в двух стихотворных строках довольствуется стряхиванием пыли, «что села на нее», но обходится без каких-либо уточнений. К тому же подобает это проделать не как-нибудь, а «куртуазно». Зато красноречивы реакции дам, которые он предвидит. Одна ни словом не отзовется на это прикосновение, другая, самая изысканная и разумная, поблагодарит за любезность, третья же, надменная дикарка, отрежет: «По правде сказать, сударь, мне не по вкусу, когда меня трогают!» А Робер де Блуа в своем «Целомудрии дам» настоятельно советует никому из мужчин не позволять «класть руку вам на грудь» — не значит ли это, что такой жест был в обычае, если молодых женщин надо было предостерегать против этой вольности, которая в наши дни показалась бы верхом хамства? Здесь речь, несомненно, идет скорее об осуждении бесцеремонности, заходящей слишком далеко, нежели о любовном сближении.

Множество уловок, которые Овидий предлагает, чтобы за общей трапезой прикоснуться к той, кого соблазняешь, его продолжатели либо упоминают вскользь, либо вообще опускают. Жак Амьенский и «Ключ любви» считают допустимым маневрировать ногой и касаться губами края стакана в том же месте, где отпила она. Первый этим и ограничивается, намекнув вдобавок, что опьянение позволит «вести игру» с большей дерзостью. В «Ключе» же, помимо довольно туманной рекомендации «пускай твои и помыслы и ноги настойчиво пекутся об одном», содержится практическое предостережение: не смей ее толкать ногою под столом — «Опасно это слишком, право слово, / уж лучше воздержись. Ведь ты ошибкой / совсем другую можешь тронуть ногу, / которую просунул между вами тот, кто тебя уже подозревает / в намереньях предерзостных. Всегда / будь осторожен с тем, чего не видишь». Правда, за этим в поэме тотчас следует уточнение: мол, орудовать ногой — дело вполне возможное, но только если уверен, что никто не вмешается, расставив тебе таким манером коварную западню!

Эти способы заигрыванья, одобряемые Овидием, куртуазный роман презирает: отныне они воспринимаются как проделки грубиянов. Таков герцог Нормандский, персонаж «Графа де Пуатье»: будучи приглашен в гости к графине, он откусывает хлеб в том месте, которого касались ее зубы, под столом толкает ее ногой, щиплет за бедра, потом норовит склониться к ней на грудь, хватает за талию и напрямик признается, что возжелал ее тела. Удивит ли нас после этого, что она угрожает ему пощечиной? Руководства по соблазнению советуют после трапезы притворится, будто захмелел, чтобы допускать вольности, непростительные со стороны трезвого. Когда столы уберут (в Средние века столами по большей части служили временные помосты), можно придвинуться вплотную, коснуться бока женщины, наступить ей на ногу. Опьянение послужит оправданием этим двусмысленным жестам.

«Заигрывать ногой» — это классический способ, в «Пятнадцати радостях брака» он поставлен на ту же ногу, что признания или многозначительные переглядывания. Фаты, плененные нарядной девицей, теснятся вокруг, каждый надеется завоевать ее первым: «Один улещает ее красивыми речами, остроумными и изящными, другой наступает ей на ногу и жмет руку, третий смотрит на нее искоса, жалобно и проникновенно». Тут надобно заметить, что нога в средневековой символике наряду с другими субститутами служила подчас заменой неудобосказуемого члена и могла поэтому фигурировать в шутках легкомысленного свойства. В эпоху Возрождения заигрывать ногой уже считалось неприличным.

Но остаются еще руки. «Ключ любви» с особым чувством говорит о контактах, возможных благодаря им. «Посредством взоров и посредством рук / ты сможешь выразить свое желанье». Когда проносят таз для омовения рук, можно взять свою подругу за руку, как бы для того, чтобы побудить ее первой зачерпнуть воды. «Ее коснувшись, можно притвориться, / что весь дрожишь от сердца полноты, / огнем желанья обожжен при виде / ее столь дивной плотской красоты». Коль скоро на столе обычно не хватает приборов, можно также слегка задеть ее руку своей, потянувшись к блюду одновременно с нею.

Таким образом, «Ключ любви» оставляет некоторое место для телесных соприкосновений со своей желанной, но призывает к разумной сдержанности, необходимой в основном потому, что кадрить поневоле приходится на публике. Если же остаешься с нею один на один, тут уж надобно утолить свою страсть. Не будем смущаться отказом: он — лишь дань требованиям благовоспитанности, а совсем не то, чего подруга хочет на самом деле. Или даже тактическая уловка: она отвергает влюбленного, чтобы распалить его тем сильнее.

Итак, все должно вести к свиданию наедине. В этом пункте позднейшие авторы все еще находятся под влиянием Овидия. Они придают сугубое значение вмешательству служанки, которая будет неустанно расписывать своей госпоже доблести поклонника. Так же как у Овидия, ему не рекомендуется ложиться с посредницей в ожидании милостей госпожи. Последняя может разозлиться, если проведает об этом. Однако, подчеркивает Жак Амьенский, если «уложить» служанку первой, в том есть преимущество: тогда уж она без колебаний будет выкладывать о своей хозяйке все — и о ее поступках, и о происходящем в доме.

И ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ В НАГРАДУ

Наступил момент перейти к действию. Главная задача — добиться поцелуя. Античность тоже это признавала, но именно Средние века до чрезвычайности повысили лобзание в цене. Разумеется, нужно отличать простое соприкосновение губ от поцелуя взасос. Первый сохраняет святую ценность обмена вздохами и остается символом мира и равенства. Это также залог вассальной преданности, а следовательно, и той, какую рыцарь должен питать к своей даме. Он закрепляет любовный союз высокой пробы. Тема «гордого поцелуя», который превращает монстра в прелестную деву или — в зависимости от ситуации — очаровательного принца, та самая тема, от которой пошло освобождение Чудовища от злых чар любовью Красавицы, впервые появилась в литературе XIII века (в «Прекрасном незнакомце» Рено де Божё), отчасти благодаря этому соприкосновение уст стало ключом к вратам рая Амура.

Поцелуй сладострастный, «голубиный», такой, в котором задействованы языки — ведь голубь хоть и позитивный символ, но все-таки животное! — это поцелуй продажной женщины, у любовницы, тем более у жены его не просят. В театральных представлениях поцелуй, где сплетаются языки, — примета разврата, как у Брейгеля в аллегории похоти (1557). Этот поцелуй тоже подвергся переоценке, но с негативной коннотацией. Начиная с «Чинов исповедания кающихся» меровингской эпохи повторяется ставший общим местом постулат: женщина, которая соглашается так целоваться, не способна отказаться от «излишеств». «Кому подарен поцелуй, тому должно предаться тело», — безапелляционно заключает «Ключ любви». Притом чаще всего между двумя родами поцелуя не видят разницы. Остается впечатление решающего обязательства, чувственного либо духовного.

Роман XIII века «Бланканден и Тщеславная в любви» дает пример такого гипертрофированного средневекового представления о поцелуе. Герой — традиционный типаж кавалера-простака, воспринимающего буквально любой полученный совет. Так же всерьез он соглашается на пари трижды поцеловать Тщеславную в любви, надеясь, что тогда эта богатая наследница, отвергающая всех претендентов, влюбится в него. Но Бланканден, неуклюжий и неопытный, умудряется лишь дерзко, у всех на глазах похитить три поцелуя и удрать со всех ног, оставив даму в полном ошеломлении. Сколько ни урезонивала ее служанка, мол, «велика ли беда в поцелуе?», гордячка поклялась отомстить: наглец должен умереть! Какой стыд, если этот молодой человек был всего лишь простолюдином! Потребуется целый роман, чтобы эти любовники, перескочившие через традиционные этапы обольщения, наконец соединились. Придется испытать обольщение видом (турнир, где она убеждается в храбрости Бланкандена), ревность (он селится в доме прево, у которого две дочки на выданье), и, наконец, объяснение, чтобы порядок развития любовной интриги был восстановлен. Бланканден сражен любовью внезапно, стрела Амура пронзает его как раз вовремя. Возьмем же из этого романа то, о чем искусство любви напоминает в избытке: поцелуй — сезам, открывающий двери, но лишь тогда, когда наступит подходящий момент.

Из этого романа можно почерпнуть и еще одно: что в те времена женщина тщетно стала бы разыгрывать Турандот. Средние века так же мало верили в реальную возможность изнасилования, как Античность, снова и снова повторяя тот же совет: «И хотя она утверждает, будто ее взяли силой, такая сила девственницам весьма по вкусу». Написавший это Гиар еще более груб, когда речь заходит о том, чтобы перешагнуть последний этап. Надобно сперва объясниться, затем не спасовать, встретив отказ, своего не упускать, пусть и против ее воли заключить в объятия свою добычу. Чем крепче ее обнимаешь, впиваешься в нее губами, тем больше она тебя полюбит. Губы тебе — на что? Так-то: закупори ей рот поцелуем, чтобы не могла больше протестовать, руку используй для того, чтобы задрать рубашку, «а другую, словно бы в шутку, суй промеж ног». Конечно, она будет сопротивляться. Не станем принимать это в расчет, пойдем на приступ ее девственности. Когда же наслаждение будет завоевано, можно и в жены ее взять, если будет вести себя смирно. А если окажется гордячкой, тогда подобает удалиться. Сей немногословный поэт (в его творении 256 строк), столь прямо идущий к цели, в финале с пеной у рта проповедует то, что только что отрицал. Здесь недолго заподозрить лицемерие, если не цинизм: ведь Господь прощает все грехи.

Последнее слово мы тем не менее предоставим безымянному автору «Ключа любви» и Овидию, которому он подражает. Разумеется, в женщине тут видят обольстительницу, которая хочет именно того, от чего притворно отказывается. Но к чему тогда эта последняя хитрость в момент, когда происходит то, что, как полагают, и было ее целью? Если встреча имеет место ночной порой, уточняет поэт, надо прежде побудить свою подругу заговорить, а уж затем предпринимать дальнейшее, не то может статься, что она, пользуясь темнотой, попросит свою камеристку занять ее место. По существу, в таком ли уж она восторге, эта девушка, которую загнали в угол и насилуют?

И тем не менее предполагается, что она соблазнительница, эта женщина, которую научили, что мужские авансы нужно отвергать. В противоположность утверждениям Жака Амьенского, который более реалистичен или, по крайней мере, более опытен (недаром он учит, как обмануть даже самых благоразумных), церковники без конца твердят, что мужчина — жертва, попадающая в сети этой правой руки дьявола, они при этом ссылаются на соответствующие примеры — Самсона, Давида, Соломона.

Увы, действительность не так проста, мы видим это на примере Латура Ландри. В литературе женщина, которая позволяет себе сделать шаг навстречу мужчине, чаще всего либо бесшабашная нахалка, либо ревнивица, она приходит из другого мира (фея) или из высшего общественного слоя (королева). Будучи отвергнута, она смертельно оскорбляется, возводит клевету на того, кого надеялась завоевать, и замышляет его погибель, если автор романа не поспешит выручить его. Мотивы такого рода, появившиеся еще в античных и библейских источниках (Федра, ложно обвинившая Ипполита, жена Потифара, оклеветавшая Иосифа), возрождаются и в средневековой литературе.

Соблазнение — работа того, кто искуситель по преимуществу, до такой степени, что с конца XII века змия из Книги Бытия можно представлять с женской головой. Ведь если охотника ловит его дичь, это не может быть естественным ходом вещей, тут замешаны демонические силы. Колдовство стало уделом женщин. Это объясняет их власть над мужчинами. Известных обольстительниц всегда более или менее подозревали в колдовстве, эта традиция восходит еще к Цирцее! Хинкмар обвиняет Вальдраду в том, что та навела чары на обезумевшего от любви к ней Лотаря II. Аббат Сугерий изобличает Бертраду де Монфор в том, что она так же поступила с Филиппом I и даже с Фульком IV Анжуйским, своим первым мужем.

Но, вникнув более пристально, приходишь к заключению, что чары любовной магии, пускаемой в ход женщиной, при всем своем разнообразии предполагают сексуальные отношения (к примеру, смесью его семенной жидкости и влаги из ее влагалища начертать крест между лопаток мужчины) или по меньшей мере близкое общение — без этого женщине, к примеру, было бы трудно потчевать его блюдами, куда подмешаны ее волоски с лобка или кровь. О других колдовских процедурах нам повествуют Хинкмар, архиепископ Ремсский, Бурхард из Вормса и «Евангелие под веретено». Имеются и свидетельства о подобных процедурах, что были в ходу сравнительно недавно, например в Лангедоке в XIX веке. Все это проделывали не какие-нибудь хищные Мессалины в погоне за своей дичью, а замужние женщины, желавшие возбудить любовь мужей. Складывается впечатление, что момент кадрить любимого наступает для них лишь после заключения брака. А до этого все женские кощунства сводятся к колдовству, позволяющему угадать имя своего будущего возлюбленного, а потом вынудить его жениться. Что до мужчин, те, как пишет Браун, напротив, используют колдовство, чтобы «соблазнять всех женщин, кого ни пожелают».

ИЕРАРХИЯ ЧУВСТВ

Со времен Овидия понятия о любовном чувстве претерпели значительную эволюцию, в этой области появились новые ценности. Разницу между любовью и животным инстинктом стали определять, исходя не из интенсивности чувства, а из его природы. Хотя «изысканная любовь» еще опирается на явственно выраженное желание, оно очищено испытаниями целомудрия и не имеет ничего общего с грубой похотью, уделом поселян. Прикосновению перестали придавать значение, его презирали тем сильнее, что оно связано с похотью, строго говоря, именно в отношении к нему заключается разница между возвышенной любовью и плотской страстью.

Такая иерархия чувств, теоретически осмысленная на исходе Средневековья, решающим образом влияет на способы ведения любовной осады. Чем больше дистанция между ним и ею, тем благороднее чувства, устремленные на то, чтобы наладить между ними контакт, и тем большего уважения требует зарождающаяся таким образом любовь. Видеть и слышать предмет своего обожания можно издали, чтобы обонять его аромат, нужно подойти близко, а чтобы коснуться и испробовать на вкус, надобно сойтись вплотную. Недаром на лице человека глаза расположены сверху, уши и нос — под ними, а в самом низу рот.

Итак, осязательные и вкусовые ощущения, требующие физического контакта, пребывают на нижней ступени иерархической лестницы, да и обоняние презираемо почти в той же степени. Любовь, вызываемая ими, выражается в ласках, поцелуях, совокуплении. Эта оценка чувств, побуждающих к контакту, как низменных, весь этот иерархический подход, зависящий от близости либо отдаленности предмета любви, идет, несомненно, от Аристотеля («О душе»), которого Бадиус трактует следующим образом: «Наслаждения, связанные со вкусом и прикосновением, мы делим с животными, стало быть, их надобно презирать, осуждать и почитать постыдными более всего, что достойно порицания».

Даже стремясь к физическому соприкосновению, было бы неуместно видеть в последнем источник любви. Этим объясняется замешательство авторов переложений Овидия там, где он упоминает о телесных контактах: нельзя же создавать впечатление, будто любовь порождается низменными чувствами. Тот же подход наблюдается у Марсилио Фичино, который, анализируя разновидности чувства, усматривает в них иерархию трех «аффектов»: любви божественной, человеческой и скотской — и помещает «скотскую» ниже двух других «благородных» форм переживания. «Итак, стало быть, всякая Любовь начинается со зрения. Однако Любовь человека созерцательного возвышается от зрения к осознанию, похотливый от зрения нисходит к осязанию, деятельный же продолжает придерживаться зрения».

О сходной иерархии пяти чувств, позволяющих нам познавать мир, — при том что разум, шестое, благороднее их всех, — говорит и Бадиус, одно из произведений которого, «Корабль безумии», целиком построено на этой теме. Описанные три пристрастия (любовь божественная, человеческая и скотская) соответствуют трем градациям нисхождения эмоций: от ощущений высшего порядка (зрительных и слуховых) к низменным (обонятельным, вкусовым, осязательным). На подобную же иерархию, начиная по меньшей мере с Доната (IV век), опираются пять ступеней любовного завоевания: созерцание, слово, прикосновение, поцелуй, коитус. («Prima uisus, secunda alloquii, tertia tactus, quarta osculi, quinta coitus».) Этот пассаж на всем протяжении Средних веков оставался на слуху.

Зрение, высшее из пяти чувств, является и первым в деле соблазнения, оно здесь до такой степени важно, что слепой, по мнению Андре Ле Шаплена, необратимо лишен способности любить. Этот автор и впрямь вводит зрение как основополагающее свойство даже в само определение любви: «Любовь — естественная страсть, которая зарождается от вида красоты существа другого пола и неотступных помышлений об этой красоте». Перегруженная символикой и вертикально ориентированная средневековая мысль весьма широко развивает это общее место. Зрение причастно небесам, ибо при свете все лучше видно, свет же божествен по сути. Между кротом, обреченным земному плену слепышом, и орлом, символом божества, чей пронзительный взор устремлен к солнцу, человек занимает срединное положение: его стопы упираются в землю, глава же подъята к небесам. И к божественным высям ему дано подняться именно посредством зрения.

Выходит, не случайно самая чистая любовь рождается от взгляда, а расцветает в речах, признаниях, любовных песнях. Проходя вначале через благороднейшее из ощущений, она затем позволяет услаждать слух любимого существа. На исходе Средних веков и в начале XVI столетия эта иерархия пользовалась неизменным уважением. Обольщению полагалось происходить в три стадии: зрение (взоры), слух (признание), осязание (половая близость). Чему соответствуют три большие сцены «Ромео и Джульетты»: появление Джульетты на балу Капулетти — зрение, сцена на балконе — слух, затем страстные объятия в спальне — осязание.

Тем понятнее классическая схема, сделавшая общим местом обольщение женщины у ее окна. Помимо такого социального фактора, как вынужденное женское затворничество, это еще и залог чистоты любви, не замутненной низменными ощущениями. Отсюда же, без сомнения, происходит миф о «солнечном ударе» — любви, что сражает мгновенно, с первого взгляда достигая максимальной интенсивности, то есть не имеет времени запятнать себя низменным вожделением. Так, в романе «De duobus amantibus» («О двух влюбленных») Энеа Сильвио Пикколомини, в 1455 году ставшего папой под именем Пия II, безумная любовь с первого взгляда вспыхивает между замужней женщиной из Сиены и благородным молодым немцем. «Он прибыл из Франконии, она из Тосканы; они ни единым словом не обменялись, но по одной лишь игре взоров случилось так, что они пленили друг друга».

У Фичино речь идет о настоящей зачарованности: он и она, погружая свои взоры в глубину очей друг друга, «объединясь во взаимном сиянии, злополучные, вместе испили чашу долгой любви». Таким образом, те, у кого блестящие глаза, даже если их сложение не столь совершенно, легче могут возбуждать любовь. Подобно Ле Шаплену, полагающему, что слепые обречены никогда не узнать любви, Фичино находит, что тем, чьи очи не сверкают, не дано внушать ничего, кроме «умеренной нежности». Что до прочих частей тела, их вид может вызвать лишь «случайные толчки» чувства, но не истинную любовь. Здесь сильнейшим образом проявляется характерная для эпохи преувеличенность в оценке роли зрения как определяющей в том, что касается любовной встречи. Античность такой крайности не знала. Нам же от нее остался миф о пленительном взгляде. «Знаешь, а у тебя красивые глаза» — так говорят, обольщая, даже если то, что Фичино именует «случайными толчками», стало с тех пор играть роль, по меньшей мере столь же важную.

Если любовь упорна и не очищена божественным светом, ей суждено вступить на тот путь нисхождения, который мы прочертили ранее. Тому порукой, к примеру, следующая история, как утверждают, не вымышленная, а якобы случившаяся в 1504 году. Некая дама, будучи замужем за слишком уж престарелым сеньором, влюбилась в дворянина, обитавшего по соседству. Она принялась его «завлекать взглядами и сладострастными позами» — издали, само собой. Когда он это заметил, она начала «пожирать его глазами, наводя на любовные помыслы». Автор уточняет, что «в ту пору они не имели друг от друга иного удовлетворения, кроме расчетов на будущее». Потом начались мимолетные встречи. Жесты влюбленных стали определеннее — теперь стало возможно обнять, поцеловать, положить руку на грудь и «производить тому подобные маленькие приготовления к любви, да так накоротке, как это позволительно только между супругами». Тем не менее они еще, по-видимому, не дошли до коитуса, поскольку мужу, когда он обнаружил их интрижку, пришлось обеспечить им возможность провести ночь наедине, дабы застать их на месте преступления. В этот момент, как подчеркивает автор, они «осознали, что достигли вершины блаженства».

Существует, впрочем, и такая любовь, которая даже возвышеннее той, что рождается очарованным созерцанием. В Средние века верили в ощущения высшего порядка, наиболее чистые, ибо они отрешены от материального. Любить разумом благороднее, чем позволить красоте очаровать тебя. При всей важности последней она в куртуазном романе неизменно уступает обаянию мудрости, которой принадлежит роль главенствующего критерия в выборе обожаемого предмета. Для мужчины же таким критерием является доблесть, бранная слава — это она должна прельщать женщину. В «Романе о Розе», где бог Амур расщедрился на целую лекцию об искусстве любви, он перво-наперво советует мужчине совершать великие дела и проявлять великодушие, дабы молва об этом достигла ушей той, чьей любви он взыскует.

Для мужчины же похвальна привязанность скорее к добродетели своей дамы, нежели к ее красоте. Достигнув предельной высоты помыслов, он мог воспылать любовью, ни разу не увидев женщины, плениться ее репутацией понаслышке — тогда, по крайней мере, у него была уверенность, что никакие притязания со стороны органов чувств не замутят его любви. Такая «любовь издали» — старинная тема, пришедшая из испано-арабской поэзии в провансальскую еще во времена первого трубадура, Гильо-ма IX Аквитанского. Однако тот, кто дал ему имя и дворянские грамоты, — Джауфре Рюдель, принц Блейский, влюбленный в графиню Триполитанскую «по причине ее доброй славы, что дошла до него через пилигримов, возвращавшихся из Антиохии». Согласно его полулегендарной истории, он сложил множество песен в ее честь, а потом отправился в паломничество, чтобы посмотреть на свою даму.

Добравшись до Триполи, он заболел и слег на постоялом дворе, где его приютили как умирающего. Когда графиня узнала об этом, она поспешила к его изголовью. В объятиях той, кого он ни на миг не переставал любить, Джауфре испустил дух, возблагодарив Создателя, позволившего ему взглянуть на нее хоть раз. Шесть поэм, оставшихся после него, вызвали значительный отклик: В них увидели восторг небесной любви, не ищущей иного воздаяния, кроме восхождения к высотам любви божественной через отречение от плотской страсти, а то и экстаз любви мистической, обращенной к духу, что пребывает на небесах.

Чтобы соблюсти благородную соразмерность в добродетели, графиня Триполитанская после его кончины удалилась в монастырь.

Эта форма дистанционного обольщения весьма популярна в средневековой литературе. Король Марк пленяется Изольдой исключительно по рассказу Тристана, примерно так же происходит с Рембо д’Оранжем (или Оранским; на старопровансальском его имя звучало как Рэмбаут д’Ауренга) и графиней де Ургель. Редко встретишь тогдашний роман, где хотя бы один, пусть второстепенный персонаж не последовал бы этой моде. Разумеется, можно привести чувственную любовь к высотам разума, пленившись созерцанием красоты, довести свое обожание до самой чистой формы. Это — то чувство, которое Данте испытывает к Беатриче: эманация божественного милосердия, позволяющего ему войти в рай. И о том же теоретизирует Марсилио Фичино, согласно которому идеальной является лишь та красота, что воспета Платоном, а прелесть телесная — лишь ее отражение.

Такой иерархический подход к чувствам и мода на «любовь издали» могли бы иметь прискорбные последствия для традиций любовного сближения. По сути, тогда на долгое время в умах возобладала идея, что истинная любовь воспаряет над всеми чувствами, включая даже зрение, так что нет необходимости видеть того или ту, с кем собираешься вступить в брак, была бы только репутация достойна похвалы. Но, к великому счастью, все это осталось по преимуществу литературной темой, которая впоследствии будет сильно возмущать здравый смысл эпохи Ренессанса. Пикколомини устами Эвриала объявит плотское обладание «подлинным залогом любви». «А что воистину преступно, так это не схватить счастье, когда оно идет тебе в руки». Что до старинной куртуазии, послушаем Брантома, как он говорит о наслаждении, что якобы познал Тибо Шампанский с королевой Кастильи: «Совершенство любви в обладании, а обладание невозможно без прикосновения, ведь совершенно так же, как голод и жажду нельзя утолить и смирить иначе, нежели едой и питьем, так и любовь не обходится ни зрением, ни слухом, но требует объятий, поцелуев и Венериного обычая».

Да, в XVI веке любовная стратегия приобретает более плотский характер.

Глава IV

ВОЗРОЖДЕНИЕ И ВЕЛИКИЙ ВЕК — ЗОЛОТАЯ ПОРА ГАЛАНТНОСТИ

Ренессансные гобелены Эпиналя, где все вперемешку — любовницы Франциска I, «летучий эскадрон» Екатерины Медичи и миньоны Генриха III, создают впечатление отменной легкости контактов между полами. Однако воцарившаяся в ту эпоху свобода нравов коснулась не всех социальных слоев, не всех регионов, не всех поколений. К тому же XVI век более чем все предыдущие эпохи регламентировал манеры и правила общения между людьми, уравновешивая особо суровым принуждением свободы, с которыми в других отношениях мирился.

«Галатео» Джованни делла Каза (1552–1555) учит молодого человека управлять своими действиями «не по собственной прихоти, а исходя из соображений приятности для тех, у кого он принят». Это ведь и есть принцип обольщения, распространенный на всю совокупность общественных контактов. Примечательно, что об отношениях мужчины и женщины там вообще не упоминается. То же и в «Придворном» Кастильоне, настольном руководстве по придворному этикету, понимаемому как изысканное обаяние, служащее «приправой ко всем вещам». Это особое изящество, требующее непринужденности (sprezzaturà), не допускающее впадения в аффектацию, — своего рода искусство сохранять естественность в любом мыслимом положении. Здесь также умение обольщать, лишаясь своей специфической направленности к любовному завоеванию, оборачивается искусством достойно и красиво жить, отличающим придворного.

Эти новые правила ограничивают возможность применения стародавних уловок любовного заигрыванья. К примеру, козырять своими прелестями можно лишь тогда, когда это оправдано обстоятельствами. Не следует смеяться без причины, чтобы показать красивые зубы, или снимать перчатки лишь затем, чтобы дать кое-кому полюбоваться на твои руки. Зато приподнимать юбку, проходя по улице, так высоко, что видна стопа и даже небольшая часть голени, значит обнаруживать «особую грацию», ибо, уточняет Кастильоне, этот жест естествен.

ТРИ ЖЕНЩИНЫ

Средневековая куртуазия различала высокое почтение, обращенное к госпоже, уважение, проявляемое к супруге, и презрение, приберегаемое для продажной женщины, камеристки или простолюдинки, годным лишь для удовлетворения мимолетного желания. Границы между этими категориями прочерчивались весьма отчетливо, даже если порой казалось, будто они начинают размываться. Такие понятия не могли не влиять на манеру обращения с женщиной.

Брак в хорошем обществе принимали всерьез, видя в нем более чем когда-либо пожизненное обязательство, касающееся всей семьи. Будущей супруге полагалось быть респектабельной, девственной и неопытной, чего не скажешь о женихе — в силу «двойных стандартов», отказывающих одной в том, что позволялось другому. Перед женщиной вставал непростой вопрос: как ей надлежит отвечать на мольбы влюбленного? Любопытный пример дает нам переписка преподавателя греческой словестности Дени Ламбена. Еще до того, как стал гуманистом, другом Плеяды и королевским чтецом, этот сын слесаря состоял на службе у кардинала Турнона. Хотя за ним числился приход, с которого он и кормился, у Ламбена случались приключения, характерные для его лет, и он не исключал для себя возможности брака, хотя это и лишило бы его сана. В 1554 году, когда ему было 35 лет, он влюбился в Симону Ришар, кастеляншу из Блуа, вдову возраста «цветущего и пышно зеленеющего». Но располагать собой Дени не мог, его служба этого не допускала. Поэтому он попросил ее держать их роман в тайне. Сам же он сохранил черновики своих посланий к ней, но в переводе на греческий или латынь, чтобы люди кардинала, если обнаружат, приняли их за официальную переписку. Переводил он и те письма, что получал от нее, оригиналы же потом уничтожал. В качестве дополнительной предосторожности любовники изобрели еще одну уловку: Дени писал от имени воображаемого сына Симоны, якобы служа ему лишь посредником, а Симона изливала свои чувства под видом воображаемой подружки этого фиктивного сына. Это придает их письмам волнующую напряженность, чувства, выраженные в них, кажутся особенно сильными по контрасту с нейтральным тоном формулировок.

Поначалу отношения пары молодых людей невысокого звания (хотя один из них и старается подняться по общественной лестнице повыше) отмечены двойным стандартом, который здесь напрашивается. Симона, прибегнув к посредничеству некоего ювелира, сама делает первый шаг, передав привет парню, которого, надо полагать, она повстречала в лавке. Он благодарит ее краткой записочкой, в ответ же получает две рубахи и длинное послание, «исполненное любви и нежности».

Влюбленная сознает, что нарушает установленные правила. Женщина, делая мужчине откровенные авансы, поступает наперекор стыдливости, подобающей ее полу. Есть опасность, что ее примут за особу легкого поведения или девицу, падкую на интрижки. Ламбен успокаивает ее: все в порядке, это он влюбился первым, ей незачем краснеть за ту любовь, которой она его одарила, ведь он дал к тому вполне явный повод. Таким образом косвенно подтверждается, что осмелиться на любовное признание первой для женщины неприлично, мужские прерогативы в области обольщения нерушимы. Получается, что мужчина, соблазненный женщиной, утрачивает свое превосходство.

Симона была права, когда опасалась дурных истолкований своей инициативы. Вскоре Ламбен, наперекор своим галантным опровержениям, начинает вести себя, как грубиян. Похоже, он возомнил, что рыбка уже на крючке. Он позволяет себе пылкое послание, проникнутое воспаленной чувственностью. «Ах! Как бы я хотел, чтобы та, которая прислала это письмо, была бы здесь, на том самом месте, где оно сейчас находится», — пишет он, лежа в постели. И без обиняков просит у нее «того, в чем подруга обычно не отказывает своему милому». Надо соблюдать осторожность, но он рассчитывает на нее, ведь она женщина, стало быть, интриги ее стихия, ей ничего не стоит придумать средство увидеться с ним, не возбуждая людских толков. «Будь я женщиной, уж я бы на вашем месте измыслил, каким путем и манером угодить и с приятностью услужить своему другу, составив в то же время и свое счастье». Следующее письмо еще бесцеремоннее: «Любовник, который не обладает возлюбленной, не полноценный любовник»; «Если моя душа вам дорога, вам надобно принимать в расчет равным образом и тело».

Что же произошло? Столкнувшись с женщиной, которая не скрыла своих чувств, с вдовой, по отношению к которой его как соблазнителя обвинять не в чем, Ламбен пытается «закинуть ноги на стол». Он ищет легкого приключения и, по-видимому, убежден, что для Симоны все обстоит так же. Если она позволила себе вступить на такую дорожку, она станет для него временной любовницей, но никоим образом не супругой. Однако она желает совсем другого, и ей пальца в рот не клади. Она ставит его на место со всей энергией разъяренной невинности. Смысл и язык этих посланий она находит «развязными, непристойными, возмутительными!». Он такой же, как все мужчины, они вечно «стремятся совратить женщин порочными речами». Держать свою любовь в секрете из страха перед общественным мнением — им того только и надо. Но страшиться подобает прежде всего суда Божия!

Что это — хитрый ход или искренность? Так или иначе, Симона сразу смекает, что, отказывая Ламбену, она сохраняет шанс внушить к себе уважение. Игру надо вести твердо, иначе она может потерять мужчину, привыкшего к легким победам и не помышляющего о браке. Мужчину, который тоже знаком с уловками обольщения. Он угрожает ей охлаждением, если она станет упорствовать, настаивая на браке! Пускает в ход старый, как мир, шантаж: если она не испытывает такого же желания, значит, не любит так, как он! Как реагировать на подобные настояния? Тут одно из двух: или уступить и стать его мимолетной подружкой, или с риском потерять его на время прервать контакт. Она выбирает второе; и вскоре Ламбен просит прощения. Симона была права, что не отдалась: мало-помалу он сам начинает заводить речь о свадьбе и, дабы успокоить ее, дает понять, что он берегся от продажных женщин. От него, мол, не подхватишь «самых отвратительных и постыдных болезней». Оригинальная манера домогаться любви. Может быть, он подозревает, что вдова просто-напросто опасается сифилиса? Итак, поклонник намеком заверяет ее, что она ничем не рискует. И заключает несколько двусмысленно: «Будь вы моей супругой, я и тогда не смог бы любить вас больше».

Тон переписки меняется — теперь это излияния неутоленной любви, ведь Ламбен, вынужденный следовать за кардиналом в его поездках, не может и мечтать о стабильной жизни. Мы видим, что в его представлении Симона уже не просто любовница, а подруга сердца. Истинная любовь, которую подобает питать к такой подруге, проявляется в отказе от чувственных притязаний. «Я когда-то прежде любил, — пишет он ей в 1554 году, — но поскольку та любовь была низменной и развратной, она доставляла мне куда больше терзаний, чем радости». Забавный способ толковать молодой женщине о своей любви, намекая, что она желанна ему менее, чем ее предшественницы! Сегодня это выглядело бы как хамство, но тогда было свидетельством уважения: он уже видит в ней не какую-нибудь доступную девку, а достойную почтения возлюбленную. Но еще не супругу.

Чтобы одолеть третий этап завоевания, Симона прибегает к самой старой уловке: возбуждает ревность. Она сообщает, что за ней приударил портной королевы, он просит ее руки. «Я бы желала, чтобы вы сообщили мне свое мнение на этот счет», — прибавляет коварная. Ведь кардинал, чего доброго, проживет еще лет десять или двадцать, что же им, так всю жизнь и хранить целибат? Ламбен в ярости. Он пускает в ход все мыслимые маневры: иронию (дескать, пусть она, если выйдет замуж, велит стереть его инициалы с подаренного им золотого блюда), горькие жалобы, угрозы самоубийства! Она успокаивает его, но несколько суховато; он воскресает. Теперь его черед попасться на удочку: он уже не может отвертеться — заходит речь о брачных узах.

Трудно поверить в любовь двух комедиантов, которые так хорошо владеют всеми правилами этой игры. Несомненно, они очаровали друг друга все-таки искренностью чувств, но этого не хватило, чтобы переломить ход вещей. Служба при кардинале исключала супружество. Между влюбленными начались ссоры, примирения, и в конечном счете переписка оборвалась, причем грубо. Ламбен последовал за кардиналом в Рим. Впоследствии он нашел себе жену более тонкого воспитания.

В этой истории два искушенных знатока, поднаторевших в искусстве обольщения, профессионально играли на всех струнах своей лютни: тут и скромный намек, и откровенное предложение, и пламенное признание, угроза, шантаж, ревность. Для Ламбена представительница слабого пола — все та же вечная Ева, более мужчины искусная в уловках, необходимых для плетения интриги. Но вместе с тем она кажется ему легкой добычей, ведь так уж «повелось», что женщина ни в чем не отказывает своему милому. Ее сопротивление в конце концов вынуждает его признать в ней порядочную женщину — согласно расхожим представлениям эпохи, одну из тех немногих жен, которые не станут наставлять мужу рога. Игра, которую он с ней ведет, нова и достаточно увлекательна, чтобы поддерживать пламя искусственной страсти на протяжении долгой переписки, какой столетием раньше никто не стал бы вести ни со своей любовницей, ни с невестой. Даже если в финале Симону ждало разочарование, она, и потерпев фиаско, сумела заставить себя уважать.

Если посмотреть с этой точки зрения, женщине еще предстояло немало потрудиться, стоя на страже своего достоинства. От Средневековья XVI столетие унаследовало упорный предрассудок насчет сугубой женской похотливости. Разве у Брантома «галантная дама» не утверждает, что огонь, палящий ее, потушить куда труднее, нежели тот, что сжигает ее друга? «Ибо я в два счета остужу его, тут только и нужны четыре-пять капель воды; но моя-то раскаленная печь глубока, мне требуется куда больше влаги, чтобы ее залить». XV и XVI века отмечены злобным женоненавистничеством, в силу которого представления о браке были неразрывно связаны со страхом обзавестись рогами. Считалось непреложным, что соблазнение — суть женской природы.

Поэтому честная женщина, та, которую можно взять в жены, должна быть неопытной. Наивная Аньес из «Школы жен» — это ведь уже идеал XVI века. Брантом повествует о некоем дворянине, который во время первой брачной ночи замечает у своей жены «склонность к легкому извивающемуся шевелению, каковая обыкновенно не присуща новобрачным», и по этому признаку заключает, что он здесь не первый; будучи фаталистом, он ограничивается вздохом: «Ах! Я их уже имею!» (то есть рога) — с тем и «продолжает свой путь». Тот же Брантом подчеркивает, что если мужья «обучают своих жен на их собственном ложе множеству похотливых штук, непристойностей, разных там поворотов и новых способов», они тем самым внушают им желание испробовать все это с другими. Нет никакого резона «развратничать» со своей женой, словно с потаскухой: единственная цель брака — продолжение рода, а отнюдь не «беспутное, непотребное наслаждение». Монтень придерживается того же взгляда. «Семь свободных искусств любви» предлагают этим придирчивым мужьям критерий, за точность коего я бы не поручился: у женщины, пока она девственна, прожилки в глазах красны, а когда она теряет невинность, они становятся голубыми.

Впрочем, понятия эпохи не столь однородны, как-никак мужья понимают, что, если хочешь получать в браке удовольствие, лучше иметь супругу ловкую, знающую толк в «легком извивающемся шевелении». Так что Брантом советует брать в жены такую, что была «немножко шлюхой», но остепенилась: из чистой выйдет гордячка, а грешница покорна из страха, что ей напомнят о ее шалостях; к тому же супруг будет поражен в самое сердце малейшей провинностью жены, что никогда не грешила; а коль скоро так и сяк рогов ему не миновать, уж лучше пусть их наставляет та, которой обладать слаще… Что до Бероальда де Вервиля, он полагает, что женщина стоит больше, чем девица, поскольку уже лишена невинности и приобрела «форму более значительную и совершенную, чем ранее». «Бог создает деву, но женщину из нее делает мужчина».

Если верить Шольеру, изобразившему сцену спора знатных господ о том, что предпочтительнее — брать в жены уродину, обреченную оставаться добродетельной, или красавицу, весьма вероятно непостоянную, это нешуточная дискуссия. Один с пеной у рта настаивает, что наслаждение в браке необходимо, тогда мужчина не пойдет искать его на стороне. А потому нет ничего лучше красивой жены! А коль скоро приходится быть рогоносцем или, по крайней мере, рисковать стать им, так пусть рогами тебя наградит женщина, блистающая красотой, — как бы то ни было, ею можно обладать с наслаждением.

Однако не станем слишком торопиться принять новый взгляд на супружеские услады, которые вдруг так повысились в цене. Диалог персонажей Шольера и в самом деле принимает форму настоящего диспута: второй собеседник занимает прямо противоположную позицию и берет на вооружение испытанный христианский тезис: красота дается лишь на время, не следует основывать на столь преходящем фундаменте вечный союз. Последнее слово останется именно за этим господином, утверждающим, что слишком красивая жена сократит дни своего супруга, побуждая его умножать жертвоприношения на алтарь Венеры, что для организма изнурительно!

ПЕРВАЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — СУПРУГА

Чтобы строить куры молоденькой девушке, надобно сначала заручиться согласием ее родителей. Она, конечно, может тоже сказать свое слово, но его вес невелик, все зависит от власти главы семейства. В архивах герцогского рода де Ла Тремойль сохранились письма, которые предшествовали состоявшемуся 11 марта 1598 года бракосочетанию Шарлотты — Брабантины де Нассау-Бурбон из рода д’Ауренга (к тому времени фамильное имя уже звучит на современный манер: «…из рода герцогов Оранских») и Клода де Ла Тремойля, герцога де Туар. Там содержатся только послания, которые вручались девушке, но ничто не свидетельствует о том, что она писала своему нареченному, да и последний никогда сам к ней не обращался.

К весне 1596 года девице Оранской сравнялось пятнадцать лет, и ее тетушки стали письменно намекать, что душа радуется ее расцветающей красоте. В переводе на более обыденный язык это значило: пора подумать о браке. Первым претендентом на эту партию стал юный, лишь ненамного старше Шарлотты, герцог де Роган. Ему потребовались два посредника. Он потолковал об этом, как мужчина с мужчиной, со своим приятелем Лавалем, дальним родственником девушки. Потом мать Лаваля, как женщина к женщине, накатала ей многословное беспредметное послание от 20 марта 1596 года. Зато краткий постскриптум четко подводил черту: «Мадемуазель, достоинства господина де Рогана таковы, что его ни в малой степени не унизит, если мой сын заверит вас, что он является вашим покорным слугой. Позвольте же ему считать себя таковым и, если вам угодно, уведомить о сем вашего дорогого братца, которого он чтит всем сердцем, в надежде на его милостивое расположение». Дорогой братец — не кто иной, как Генрих Нассауский, а он умеет утверждать свою волю, даром что ему от роду двенадцать.

Согласие Шарлотты здесь — не более чем формальность. Совершенно очевидно, что именно у «дорогого братца» придется просить руки его сестры. Впрочем, он этот план поддержит.

Но они столковались, не приняв в расчет других сестер, кузенов и сводных братьев. И вот 20 июля герцог Бульонский, женатый на старшей сестре Шарлотты, выводит на первый план новую кандидатуру — Клода де Ла Тремойля, тридцатилетнего приближенного Генриха IV. Предложение звучит игриво. Но ведь пишет мужчина, да к тому же тот, кого он предлагает в женихи, — уже известный военачальник. «Вам представляется муж, отпрыск наилучших семейств Франции, как по происхождению, так и по состоянию, иначе говоря, господин де Ла Тремойль. Как только я смогу уведомить его, что вы не связаны с кем-то другим, к вам явится посланец, дабы условиться о месте и времени встречи… Мне-то, конечно, больше вашего не терпится увидеть вас на ложе, дорогая моя сестрица». Здесь тоже просьба о согласии — чистая дань форме: для герцога Бульонского достаточно его собственного благорасположения. Однако речь не заходит о том, чтобы разорвать уже принятые обязательства. Знал ли он, что младший братец уже одобрил сватовство Рогана?

Такой же чистой формальностью является позволение увидеть нареченного, когда договор уже состоялся: они увидятся в день свадьбы. Впрочем, и юный Роган тоже не взял на себя труда навестить Шарлотту, чтобы просить ее руки… Что до взгляда на женщину, лежащего в основе этого послания, он соответствует предрассудкам своего времени. Ей пятнадцать, она хороша собой, следовательно, ей не терпится «увидеть себя на ложе».

Третий акт этой драмы: на сцене появляется Морис Нассауский, старший брат, который своей властью главы семьи утверждает альянс с Ла Тремойлем. Стороны поладили. Младший брат изливает свою досаду, но лишь с глазу на глаз с Роганом. Он шлет девице Оранской письмо, полное упреков (как будто у нее был выбор!), и заверяет в неизменности чувств своего юного протеже, в глаза не видевшего той, кого домогался. Вопрос чести решился без последствий, драки не произошло, хотя холодность между семьями Роганов и Нассау все же возникла.

Однако еще недоставало главного согласия — королевского. Когда Луиза де Колиньи с сыном Генрихом в декабре 1597 снаряжаются в дорогу, чтобы представить Шарлотту ее жениху, им неминуемо приходится сделать крюк, чтобы завернуть в Париж и испросить у монарха позволения выдать замуж девушку, как-никак из рода Бурбон-Монпансье! Генрих IV, для порядка поворчав, что ему ни о чем не сообщили, дает согласие. Жильде Буррон, человек Ла Тремойля, как раз находится в Париже. Он тотчас доносит об этом своему хозяину, делает приятный сюрприз! «Прошу простить меня, ваша милость, если я забегаю вперед, спеша сообщить вам то, от чего вы, полагаю, будете чрезвычайно довольны вашей счастливой судьбой, и я истинно скажу, что портрет, который я вам посылаю, далеко еще не передает всей красоты, что есть в этой принцессе». Этот союз не только почетен, но и невеста прекрасна. Чего еще желать?

Все это, по-видимому, ведет к супружеству, исполненному любви или, по крайней мере, уважения к нормам любовной галантности своего времени. Нам осталось всего одно письмо герцогини де Туар, адресованное ее мужу во время пребывания при дворе. Ласковое, не более того, но с подписью-ребусом из сплетенных букв, которая расшифровывается дословно как «твердость», по сути же означает «верность». Герцог же к подобной сдержанности не стремится: «Сердце мое, я умираю от желания увидеть вас, ибо клянусь тебе, что не ведаю в этом мире наслаждений, которых не делю с вами». Кадрить молодую женщину позволительно, конечно, но сперва надобно жениться на ней.

До брака арсенал обольстителя, ищущего честную супругу, остается ограниченным. Переписка — наиболее очевидный из способов. К тому же она никогда не бывает прямой, требует посредников. Чтобы соблюсти благопристойность, письма жениха передает невесте замужняя женщина. Кузина Лаваля говорит от имени своего сына, он сам — друг претендента. Как в названии фильма: «Кто-то видел мужчину, который видел медведя»… В 1564 году Гаспар де Сайан, дворянин из Дофинэ, дважды вдовец, захотев жениться снова на Луизе де Бурж, прибегнул к содействию ее матери. Чтобы открыться ей в своей страсти, без сомнения уже давно выношенной, он использует отъезд семейства, спасающегося бегством от лионской чумы. В записке к матери Луизы от 12 мая он предлагает свою помощь и не просит взамен ничего, кроме букета из ее сада. Это зашифрованный язык: помощь была отвергнута, но букет подарен. Слово «брак» не произносилось, но Гаспар понял, что он возможен, и 1 июня пишет отцу, прося руки его дочери. Они столковались, а в августе отпраздновали свадьбу. Примечательно, что нежные предварительные переговоры (букет) потребовались для матери, а официальный договор заключался с отцом. То есть возможность брака обсуждалась между женщинами, но его условия определяли мужчины.

Другое оружие любовного завоевания — портрет — появилось в конце XIV века, но распространилось в эпоху Ренессанса. Де Ла Тремойль получил портрет от мадемуазель Оранской, Генрих VI Английский в 1442 году попросил таковой у своей невесты, дочери графа д’Арманьяка, Карл VI Французский послал своих живописцев в Шотландию, в Баварию, в Австрию и в Лотарингию, прежде чем в 1385-м сделать выбор в пользу Изабо Баварской. Портрет Анны Киевской кисти Гольбейна, что хранится в Лувре, был таким же образом заказан в 1539 году Генрихом VIII. Существует также знаменитая картина Рубенса, где ангелы приносят Генриху IV портрет Марии Медичи.

Портрет — часть семейной политики. Ведь, договариваясь о браке на расстоянии, хочется удостовериться в достоинствах своей будущей пары. Указания, данные Генрихом VII эмиссарам, посланным к вдовствующей королеве Неаполя в 1505 году, касаются таких подробностей, что его забота о них могла бы оскорбить стыдливость дамы. Августейшего жениха занимают и пышность ее бюста, и длина перстов. Он поручает своим посланцам «приблизиться к ее устам в той мере, в какой позволяет приличие, дабы составить понятие о природе ее дыхания», ибо портреты не поведают обо всем, «здесь есть пробелы». Конечно, лакуны можно заполнить, если к портрету приложить не столь лестное для оригинала послание вроде того, что австрийский посол в Мадриде присовокупил к изображению дона Карлоса, суженого Анны Австрийской. Он уточняет, что глаза у инфанта не столь широко раскрыты, как на портрете… зато насчет рта можно сказать обратное; одно плечо у него выше другого, и одна нога длиннее второй. Анна Австрийская выйдет за отца Карлоса, Филиппа II. Что до встречи, возможной после того, как родители уже дали согласие, она остается второстепенным обстоятельством. Если же любовь не получила одобрения глав семейств, приходится прибегать к помощи не столь почтенных посредников, вроде братьев и кузин. Друзья в таком деле могут быть полезны, да вот надежны ли они? Луи Гийон вспоминает о злоключении, постигшем некую фрейлину герцогини Урбинской, влюбленную в сиенского дворянина из герцогской свиты. Поскольку «в Италии девушек и женщин любого ранга держат под строжайшим надзором», у нее не оставалось иного средства, как открыться своей подруге. Она настолько расхвалила перед посредницей сего дворянина, что та сочла за благо соблазнить его для себя самой.

Надобно упомянуть и о таких неизбежных в комедии амплуа, как лакей и субретка. Литературу, сказать по правде, питают ситуации, где нарушен установленный ход вещей. Брак, не встречающий препятствий, был бы заключен уже к финалу первого акта. Обольщение же бросает вызов преградам: отказ родителей, присутствие соперника уязвляют тщеславие молодого человека, отпор, который он встречает, несомненно, воздействует на его чувства, укрепляя их. Настойчивость поклонника опирается на суетную жажду победы не менее, чем на любовь, зачастую лишенную основательной почвы и не имеющую в запасе ничего, кроме доброго имени девушки да ее силуэта, мелькнувшего в толпе прихожан церкви или сквозь частую сетку решетчатого оконного переплета.

Чтобы обмануть бдительность родителей, требуется столько хитрости и наглости, сколько претенденту и не снилось. Пролезть к возлюбленной по трубе дымохода удается только в старинных комедиях. Тут-то в дело и вступают лакеи, как говорится у Луизы Лабе в «Споре безумства и любви»: «Всегда нужна пажей гурьба, чтобы следить, кто входит, кто ушел, монетой звонкою служанок подкупать…» Их задача — передавать сообщения, измышлять переодевания, налаживать упомянутые выше контакты со служанками, улещать родителей, пугать соперников. Кастильоне, судя по его «Придворному», раздражают эти тайные маневры. Если служанки соглашаются передавать своим хозяйкам презент, письмецо или сонет, это еще куда ни шло. Но они же сверх того расписывают им достоинства поклонников, лукаво преуменьшают опасность адюльтера, подбивают на постыдные методы вроде снотворных порошков, веревочных лестниц, изготовления ключей!

Такие уловки на грани бесчестия и плутовства ведут к добровольному бегству, к незаконному умыканию, что в конечном счете дискредитирует любовную победу героя в глазах благонамеренных людей, заплативших за место в театре, чтобы посмеяться. «Так обольщение, — пишет современный исследователь средневековой драмы Клод Бенуа-Мориньер, — следуя сомнительными путями, выводит на кривую дорожку; любовная игра становится банальной, низменной и сводится к вульгарному сговору, грязноватому денежному дельцу, обманам и плутням».

ВТОРАЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — ДАМА СЕРДЦА

Любовь в супружестве не исключается, но она может расцвести лишь после свадьбы. Если этого не случится, возможны отклонения, особенно для мужчины: если брак безотраден, муж ищет утешения у дамы сердца. Не обязательно в адюльтере: вошла в моду платоническая любовь, традиция на манер Петрарки изысканно страдать, не ропща на отказ. Добиваться благосклонности женщины — не значит непременно затащить ее в свою постель. Атмосфера галантности, возникнув в Италии, распространяется по всему континенту. Обольщение становится искусством жить, не направленным исключительно к победной цели, но пускаемым в ход ради удовольствия понравиться.

Придворный XVI века — ученик Кастильоне. Будучи слишком молодым, он может сбиваться с пути под властью чувственных соблазнов, ведущих лишь к разочарованиям, но сохраняет любезную обходительность, изящество, достоинство и «прочие благородные качества». Когда же приходит зрелость, он обретает любовь мудрую, управляемую разумом, это позволяет ему избрать ту, чья красота истинна и одухотворенна, в наилучшем случае такая любовь от земной красоты возвышает его до красоты божественной. Кастильоне не разрешает ему никаких наслаждений, кроме самых эфемерных. Он должен довольствоваться «малейшими знаками приязни, больше ценя ее единый взгляд, согретый любовным чувством, нежели возможность всецело овладеть ею». Старому придворному позволительно дойти до поцелуя; молодому это не рекомендуется в силу чрезмерной чувственности, но тот, кто дозрел до любви истинно платонической, уже не находит в поцелуе ничего, кроме «слияния душ». Платонизм, так мило приспособленный к практике, делает из любовного сближения искусство украшения придворного обихода, не имеющее касательства ни к браку, ни к блуду. Ни один европейский двор не обойдется без него.

Эта атмосфера обольщения, что воцарилась при елизаветинском дворе с легкой руки знатных англичан, побывавших в Италии, возмущала английского прозаика Томаса Нэша (1567–1601): «Они без устали расточают улыбки, у них проворный ум, они падки на пустопорожнюю болтовню». Но их единственная цель — любовь, а не брак: «Они затевают рандеву, ведут себя крайне непочтительно. Никто ловчее их не заводит шашней, они, что ни день, горазды всячески любезничать, у них и забавные словечки, и улыбки, и тайные знаки — разные позы, жесты, гримаски, рискованные пари, которые они проигрывают прежде, чем заключить, они обещают носить те или иные цвета, украшают себя букетами или травами, все лишь затем, чтобы почаще создавать предлоги для встреч и дерзко разглагольствовать обо всем и ни о чем».

Здесь не идет речь о завоевании женщин — суть такой галантной стратегии, импортированной с континента, не в стремлении к цели, а в изящной забаве. Руководства по обольщению учат сочинять любовные послания. Елизаветинский двор устанавливает новые порядки, беря уроки у Кастильоне, обучающего искусству платонически умеренной любви.

Эта манера соблазнения, ставшая всеобщей в основе своей предполагает женскую добродетель, которую не подкупить красивыми речами. Кастильоне именно так смотрит на это: «Каждому из нас доводилось видеть благороднейших молодых людей, скромных, рассудительных, храбрых и пригожих, многие годы питающих любовь, не упуская ничего, что могло бы привлечь даму: они расточают подарки, мольбы, слезы, короче, все, что только можно вообразить, и притом напрасно». Это ли называется «ничего не упускать»? Такой перечень кадрежных приемов может показаться удручающе скудным! Но идеальный придворный не станет прибегать к низменным ловушкам и хитростям соблазнителя.

В подобном случае любовное завоевание должно происходить нежно. Обольщать женщину, согласно правилам отдаленно переосмысленной куртуазии, по-прежнему значит объявить себя ее покорным слугой. Излюбленное оружие в такой осаде — взоры, вздохи и музыка. В этом нет ничего оригинального, если не считать крайностей, вызывающих насмешки сатириков. Таков памфлет «Лис, падкий на женщин», где высмеян некий испанец, поднаторевший в фанфаронстве, ловкач, умело играющий голосом и пускающий слезу:

Он все уловки знает наперед:

На сто ладов играет и поет,

То плачет, то умильный скорчит вид,

Девиц морочит, искушает дам,

И льстит, и источает фимиам,

Как лис, свою добычу он когтит.

Клеман Маро сетует на тех, кто обольщает женщин красноречивыми жалобами тем вернее, что к ним присовокупляются более существенные дары. Неимущий поэт грустит о «славном времени», минувшем золотом веке, когда для того, чтобы покорить сердце своей госпожи, хватало букета:

О славное время, Любви бескорыстной пора,

Когда не хотела она ухищрений и трат не ждала,

Хватало цветов, от души поднесенного дара,

Он стоил земного любимой даренного шара,

Лишь сердце на сердце взамен принимает Амур,

А лживые слезы — приманка для суетных дур.

Кастильоне тоже осуждает тех, кто притворно хнычет, хихикая в душе. Что до Луизы Лабе, она приписывает эти новые обычаи Безумию, которое стало ныне спутником Любви: «Выражать свои страсти во вздохах и трепетных фразах, повторяя стократно одно, протестуя, клянясь, расточая обеты той, которую это, быть может, и не занимает, обрученной с другим, кто один у нее на уме».

В среде грубых солдафонов, которую не сумели обтесать ни этикет, возникший в конце XV века, ни рекомендации трактата Кастильоне, геройство, что было основным достоинством куртуазного рыцаря, более не воспринимается как главный критерий успеха, особенно там, где речь идет о платонических отношениях. Теперь страдающий, раненый, проливающий слезы мужчина будит в сердце женщины материнское чувство. Ариосто насмехается над этим в «Неистовом Роланде»: Анжелика, покорившая самых благородных и отважных, в том числе Роланда, в конце концов умудряется втюриться в Медора, последнего из мужланов, только потому, что он ранен, а ей ведомы травы, нужные для его исцеления. Здесь, несомненно, намек на Изольду, что лечила Тристана, но важнее то, что такая психологическая победа вводит в недра грандиозной эпопеи мотив человеческой любви. Впрочем, влюбленным при этом не предлагается занятия более неотложного, чем, подобно мидинеткам, выцарапывать свои инициалы на всех окрестных деревьях (Песнь XIX).

Что касается взоров, этих рожденных близ сердца и стремящихся на волю из очей «живых порывов», они, подобно стрелам, проникают в глаза любимой и вонзаются ей в сердце. Там, как пишет Бальдассаре Кастильоне, «смешавшись с духами иными, природа чья настолько ж эфемерна, их кровь они своею заражают, она же, горячо прихлынув к сердцу, его своим объемлет жаром, чтобы оно в такой же точно лихорадке раскрылось и смогло в себя принять тот образ, что они ему несут». Теперь, стало быть, смертоносные взоры получают объяснение почти медицинское! Впрочем, и женские взгляды столь же опасны, ибо бесконтрольны: Бенедикти в «Сумме греховностей и лекарстве от оных» утверждает, что «женщина, глянув, любого застигнет врасплох, это умышленным может быть или случайным, то есть она и себя, как других, неожиданно взглядом сражает; то ж и мужчина, который глядит на нее». Каждая эпоха в свой черед будет потом искать своего истолкования флюидов взгляда.

Таким образом, куртуазия впадает в манерность, поскольку, перестав служить рыцарям передышкой между двумя демонстрациями доблести, превращается в придворное времяпрепровождение той поры, когда правители мало-помалу склоняются уже не столько к войне, сколько к дипломатии как средству достижения равновесия между нарождающимися государствами. Покорение мужчины женщиной-обольстительницей становится бродячим сюжетом, повторяющимся как в изобразительном искусстве, так и в литературе. Тот, кто капитулирует перед слабым полом, становится объектом всеобщего презрения. Стародавние библейские сюжеты обретают второе рождение (Адам и Ева, Самсон и Дал ил а), то же можно сказать о сюжетах, популярных в древности (Геракл и Омфала) и в Средние века (Вергилий и дочь Августа, Аристотель и Кампаспа), однако возникают и оригинальные мотивы, вроде соблазненного Венерой Вулкана, изображенного в палаццо Скифонойа, у которого «видно, как вырастают груди!» — возмущается Бенедикти. Эпоха тщится возродить античный идеал мужественности как достоинства философа или силы воина, каковые в любом случае позволяют устоять перед соблазном.

При всем страхе перед утратой мужественности одно избегает порочащего осмеяния — музыка, чья роль переосмыслена заново под воздействием неоплатонизма, видевшего в ней гармоническое согласие душ. Подобающе поухаживать, должным образом не потеребив струн инструмента, немыслимо; порукой тому «Повозка с сеном» и «Корабль дураков» Иеронима Босха, представившего нам, словно жуков на булавках, коллекцию кривляк, играющих на лютне, а у Себастьяна Бранта, в другом «Корабле дураков», тот, кто отвергает арфу ради лютни, олицетворяет влюбленного, который отрицает реальность всего, что не материально. Можно вспомнить и такую расхожую тему, как «Торжество смерти», запечатленное Брейгелем (около 1560 года): там чета влюбленных музыкантов незримо отделена от кровавой бойни вокруг них.

В классической иконографии подобная позиция отныне становится воплощением любви. По крайней мере, в ее сентиментальном варианте, там, где речь идет о слиянии душ, а уж приводит ли оно к телесному соитию, не столь важно. На картинках, иллюстрирующих четыре любовных темперамента, флегматик рядом с арфисткой пощипывает струны лютни, между тем как сангвиник верхом на коне умыкает свою пассию. Музыка, особенно струнные инструменты, — это само воплощение гармонии, ведь «без аккорда нет симфонии»: без согласия нет единения. Супружескую гармонию мы видим на картине предположительно 1554 года кисти Яна Сандерса Гемсена, висящей в Королевской художественной галерее (Mauritshuis) в Гааге; гармоническая чета также представлена в «Трех возрастах» Тициана. А Луиза Лабе, та даже видит само происхождение музыки в любви: «Стану ли я отрицать, что Любви измышленье — Музыка? Разве гармония звуков и пенье могут быть чем-то иным, кроме чистой Любви отраженья?» А порукой тому серенады, посвященные дамам (речь идет о первом упоминании этого термина во французском языке). Именно благодаря игре на лютне Никола Гула, камер-юнкера герцога Орлеанского, под окном мадемуазель де Ножан последняя впервые обратила на него внимание.

Символику лютни вразумительно разъясняет нидерландский поэт Якоб Кате: лютнист заставляет резонировать струны оставленного на столе инструмента, на котором никто не играет. Аккорды лютни, столь хорошо знакомые музыкантам, рождают в сердце чувства, не требующие телесных контактов. Здесь, в атмосфере неоплатонизма, в отличие от примеров, оставленных нам Средневековьем, речь идет о переживаниях возвышенных. Некоторые казуисты полагали, что, давая возлюбленной концерт, можно доставить ей невинное наслаждение, но при условии, что его рождает сама музыка, а не любовь того, кто ее исполняет. Однако благочестивый Франциск Сальский, не поддаваясь соблазну таких словесных хитросплетений, считал, что «затевать торг там, где дело касается услад, небезопасно». Но незачем все валить на платонизм. Серенады, будь то утренние или ночные, вовсе не являются образцом небесной чистой музыки: они застают женщину в интимные моменты, подстрекая дать полную волю воображению. Вот что говорил об этом, к примеру, в первой четверти XVI века Антуан Арен: «Женщина, которая спит совершенно нагой, одна в постели, лаская свое тело и испуская ветры, сразу начинает желать любовника, едва заслышит утренние серенады: они вызывают у нее охоту пообжиматься с милым дружком». Любви, отрешившейся от плотских соблазнов, мудрено выжить в эпоху фривольности. Ей угрожает презрение раблезианских Панургов, которым смешны любители «длинных предисловий и подходов, к коим обыкновенно прибегают довольствующиеся созерцанием воздыхатели, заядлые постники, не притрагивающиеся к мясу». Как выразился один из персонажей «Гептамерона» Маргариты Наваррской, те, кто опален огнем настоящей страсти, «не стали бы нам живописать сейчас «Республику» Платона, которая существует только в книге, а в жизни себе не находит места».

Такая путаница, когда якобы платоническую любовь на самом деле питает чувственное желание, происходит в печальной, отчасти вымышленной истории Элизены де Кренн, чья биография стала известной благодаря трудам современных исследователей. В одиннадцать лет выданная замуж за дворянина, которого не знала, не имела с ним «никакого общения, ни малейшей близости», она познала радости первой женщины его жизни, ту роль, о которой говорилось выше: супружескую любовь, «взаимную и обоюдную». Равным образом выпали ей и невинные радости второй — за ней ухаживали знатные господа, почтительно, не вызывая беспокойства у ее супруга, он встревожился лишь тогда, когда сам король пожелал встречи с нею, ибо муж понимал, что «невозможно противостоять такой особе».

Верила ли она, что можно не впасть в адюльтер, когда ведешь такую двойную жизнь? Супруги находились в городе, где у них имелась спорная земля, и вот однажды жена из своего окошка приметила молодого человека, который стоял на противоположной стороне улицы и разглядывал ее. Он был так хорош собой, что глаз не оторвать. Тут она поняла, что, привыкнув «пленять мужчин», сама оказалась во власти его обольстительного взгляда. К вечеру разум убедил ее, что эту зарождающуюся страсть надлежит отринуть. Слишком поздно: она уже перешла в третий разряд женщин. «Вкус к чувственности» пробудился и тревожил ее: образ красавца запечатлелся в памяти. Муж не преминул заметить, что она не в себе, от него не укрылись ее «развратные и бесстыдные взоры».

Прошло дней десять, и голубкам надоело ограничиваться одними страстными переглядываниями. Когда Элизена де Кренн, уже распалившись, навела справки о своем милом, она с досадой узнала, что он низкого происхождения. Но и эта весть запоздала: она уже потеряла власть над своим сердцем. Переезд ни к чему не привел: парень вновь обосновался по соседству. Он-то стремился не более чем к простой интрижке, сам признавался приятелям: «Эта дама от меня без ума. Смотрите, какие призывные взгляды она бросает! Я уверен: если продолжу за ней волочиться, смогу легко добиться своего». От соблазнения посредством глаз он естественным манером перешел к обольщению слуха — к серенаде под окнами красавицы. Согласно традиционной схеме, подстерег ее в церкви, они смогли остаться вдвоем в боковой капелле. Записки и свидания в этом святом месте становятся все чаще, пока не придет черед мужа или суда заняться этим делом вплотную.

Последовательность кадрежных методов здесь, несомненно, классическая: очарования зрения, затем слуха, а там и признания, обмен письмами, использование людных мест для встреч. Но речь идет не о простом приключении наподобие тех, которые Кастильоне считал позволительными для придворных. Платонические отношения с молодым красивым парнем — иллюзия. Он требует от подруги награды за свое служение. С этого момента романный вымысел торжествует над подлинностью автобиографии. Когда муж запирает Элизену в замке, затворница еще может сохранять свою добродетель. На этом заканчивается первая часть повествования. Вторая посвящена вымышленным странствиям влюбленного, третья — романтическому похищению Элизены и погоне за беглецами. Роман кончается смертью обоих любовников. Нас во всем этом может интересовать именно первая часть, где наперекор штампам ощущается искренность, правдивое осознание невозможности сохранить дистанцию там, где в невинную платоническую игру властно вмешивается чувственный соблазн.

ТРЕТЬЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — РАЗВРАТНИЦА

Хотя разница между невинной подругой сердца и любовницей, которая отдается, несомненна, барьер между этими категориями нерушимым не назовешь. Мужчина, разливаясь в серенадах, стремится к вполне определенной цели. Дело женщины — сопротивляться соблазну, доказывая тем самым свою порядочность. И та, что выдерживает это испытание, не всегда склонна ограничиться взамен ролью подруги сердца: зачастую она метит в законные жены.

В нашем представлении эпоха Ренессанса — что-то вроде возвращения в рай чувственности, закрывший свои врата с закатом Античности. Но в самом ли деле потерянный ключ был найден? Приходится сознаться, что кадрежные методы в эту пору, которую принято считать свободной, выглядят бедновато. Когда очевидно, что «крепость падет» при первой же атаке, нет никакой надобности в долгих предисловиях. «Не будем же терять время, — мой ключик, ваш замочек», — как говаривал Панург.

Уже упоминавшийся здесь Дени Ламбен без обиняков просил у кастелянши того, в чем подруга обычно потакает своему милому… а влюбился в нее лишь тогда, когда она ему отказала. Этот случай не назовешь исключением. Байки, распространенные повсеместно, хотя зачастую отнюдь не внушающие безусловного доверия, упорно убеждают, что женщина не только на все согласна, но сама об одном этом и мечтает. «Призываю тому в свидетели доброго приятеля моего Ливе, прокурора из парижского Шатле, который никогда не покладает своего пера, — пишет Бероальд де Вервиль. — Злосчастным образом случилось, что госпожа его супруга, вняв подлым советам, прельстилась одним бойким молодым мавром и пожелала, чтобы он ее покрыл; она призвала его к себе и под предлогом, будто у нее разболелся желудок и, дабы его подлечить, надобно согреться, велела ему лечь на нее». Так объясняется рождение цветного сына, которого законный супруг дамы признал своим, меж тем как она продолжала вздыхать об ушедшем любовнике! Заметим, что, согласно понятиям той эпохи, оправдать рождение младенца-мулата — благое дело, но желание женщины, пренебрегаемой мужем, быть «покрытой», притом выраженное со столь грубой откровенностью, будто речь идет о корове, не может иметь оправдания.

Изобразительное искусство подтверждает, что обольщение стало эротичнее. Если гравюра XV века сосредоточена преимущественно на сценах, так сказать, прелюдии, действие которых часто происходит в «саду любви» (излюбленная тема эпохи), то век XVI более интересуется интимным тет-а-тетом на природе, куда откровеннее ведущим к сближению. В первом случае объект изображения — «некий жест, подкрепленный поступком»: сцены поднесения подарков, трапез, передачи записок, музицирования, игр. Зато для парочек, уединившихся на лоне природы, все благоприятствует «сближению и плотским проявлениям нежности»: можно сплетаться в объятиях, ласкать груди милой, держаться за руки. Поцелуй и объятие приобретают все более явственно эротический характер и все чаще становятся предметом изображения. Женщина даже берет на себя активную роль в отношениях: дарит в знак верности цветок, венок или шляпу. Объятие, в XV веке по большей части одностороннее — мужчина обнимает свою подругу, к XVI столетию выглядит уже взаимным, когда влюбленные изображаются в обнимку бок о бок, лицом к лицу, а то и женщина сама обнимает мужчину.

Она всегда готова взять инициативу на себя, если верить инсинуациям моралистов. В театре комедия разыгрывается не только на подмостках, но и на скамьях, где женщины ерзают, подкладывают под себя подушечки, чтобы вольготнее раскинуться, задевают и толкают соседа плечом, щекочут. Зазывая улыбками и подмигиваниями, они побуждают последовать за ними, войти к ним. Такой упрек вызывает у оксфордского памфлетиста, автора «Школы лжи» Стивена Госсона, посещение елизаветинского театра, этого, по его мнению, нового приюта распутства.

Казалось бы, дело ясное: женщина не только охотно принимает авансы, но напрашивается на них. Что до мужа, ему остается лишь подчиниться обычаям своего времени. Брантом в качестве примера рассказывает, как маркиз де Пескайре, вице-король Сицилии, этак запросто поутру зашел выразить почтение одной даме, в которую был влюблен, она же только-только проснулась. Застав ее в постели, гость тотчас использовал удобный повод. Он «не добился ничего, кроме возможности смотреть на нее, укрытую одной лишь простыней, созерцая даму в свое удовольствие и трогая ее рукою». Это уже немало. К тому же, как знать, может, он бы и довел свой замысел до конца, если бы не вошел муж? Маркиз только и успел, что отдернуть руку, но свою перчатку он оставил на постели, «как нередко случается». Заметив ее, муж вздумал было дуться, жена сетовала на него за это, но они объяснились, без пяти минут рогоносец успокоился… «и никогда еще муж с женой не ладили лучше».

Таким образом, любовное сближение сводится к элементарному: попросите, и вам не откажут. Едва начав развиваться, галантность свелась к тому, чтобы проявлять к даме хоть немного пылких чувств. В начале века и вплоть до прихода к власти Генриха III в мужской одежде стал моден выпуклый гульфик, столь просторный, что он заодно мог служить карманом. Предметы, что побывали там и согрелись, обретали новый волнующий смысл. Не считалось невежливым выкладывать на стол, предлагая даме, «карманные фрукты», успевшие принять температуру окружавшей их там среды: груши, апельсины, чей смысл сексуальных символов усугублялся столь близким контактом с потаенными частями тела. Шалости подобного рода допускались и со стороны дам: они могли засовывать такие подарки под мышку — дозревать, напитываясь пьянящими феромонами, даром что еще неизвестными науке. Столь же дерзко использовали корсаж. Людовик XIII, чья робость в отношении женщин вошла в поговорку, терзался платонической ревностью по поводу мадемуазель д’Отфор. Однажды, пытаясь спрятать от него некую записку, она засунула ее в корсаж. Король не то извлек ее оттуда щипчиками (по версии Тальмана де Рео), не то благоразумно предоставил ей там упокоиться (версия Дрё дю Радье). Но так или иначе, провокация налицо. И подобные маневры сохранились в галантном арсенале, ведь уже на исходе XIX века Мария Башкирцева (1858–1884), стремясь соблазнить Поля де Кассаньяка, похитила у него ключи и спрятала в корсаж. А вернуть их владельцу согласилась не раньше, чем они стали горячими.

Тогдашние руководства по обольщению отвечают вкусам эпохи. Возьмем, например, «Маленькие премудрости и хитрости любви» (1599) — одно из самых неприкрыто циничных сочинений. Тут читателю предлагается «верное средство, как подступиться к женщине и войти в самые укрепленные части ее владений». К примеру, в вечном споре насчет того, с кем лучше затевать амуры — с девушкой, мужней женой или вдовой, книга самым решительным образом отдает предпочтение самой легкой задаче. Девицу морочить не сложно, но, когда дело доходит до заключительного акта, она идет на попятный. Замужняя менее строптива, но сколько времени теряешь, уламывая ее надуть своего супруга! Коль скоро целью любви является наслаждение, всего проще соблазнить вдову, она доставит меньше хлопот.

Здесь первая ступень, которую надобно перешагнуть, — признание, а коль скоро вдова не так требовательна, как девственница, оно может быть куда скромнее. Затем есть смысл, не медля, достигнуть следующей ступени — прикосновения, «и нечего тут изображать робость, она ценится лишь во мнении света». Стремительная атака не дает противнице времени для отпора — следует без церемоний перейти к многократным лобзаниям. Начать с волос, продолжить, занявшись руками, «а если она все это позволит, перейти к устам». Одновременно уже «пора помять ей соски, поцелуи же перенести на глаза, шею, потом и до вымени добраться, вздыхать, со слезами на глазах целовать руки, пожимать их, а там и ногу, сперва у щиколотки, но тут же начать рукой забираться под нижнюю юбку. Вот бастион и взят».

С замужней женщиной возни больше, задача сложнее, но дело тоже стоящее. Прежде всего надо удалить мужа — воспользоваться моментом, когда он при дворе или отбыл в армию, если же нет, увлечь даму в чужой дом или в глубину сада. Адюльтер требует фантазии. Нужно измыслить тайные средства связи: прятать записки, заталкивая их внутрь полой трости, в пироги, в коробочку с засахаренным миндалем, в букет, а то и в камышинку или в вазочку с цветущей гвоздикой! Любовник может также написать милой пару слов на своей собственной руке или пустить стрелу с письмом в окно ее спальни.

Если же он не полагается на собственное красноречие, можно прибегнуть к помощи чужих слов. В Средние века мало ценились скабрезные сочинения, их презирали, однако Ренессанс охотно пускает их в ход как средство для разжигания в дамах любо-страстия. По мнению Брантома, женщина, читавшая «Непристойные сонеты» Аретино («Камасутру» той эпохи), непременно обманет своего мужа. Автор утверждает, что один его знакомый принц заказал выковать кубок с изображениями эротических сцен, который выставляли на стол лишь во время винопития. Он хранил его специально для дам, чтобы отличать стыдливых по их гримаскам или по тому, как они зажмуривали глаза, когда пили. Сотрапезники весьма забавлялись, видя, что бедняжки краснеют, и простодушно любопытствовали, уж не вино ли их так распаляет.

Вид того, о чем, как предполагается, только и помышляет каждая женщина, призван сломить ее сопротивление. Чему порукой та дама, которая, если верить Брантому, после слишком долгого разглядывания игривых картинок крикнула своему слуге: «С меня довольно, не желаю здесь оставаться — скорее в карету и поедем домой, не могу больше выносить этот жар, слишком жжет, надо его остудить». Во все эпохи мы отмечаем ту же посредническую роль изображения, выгоды его использования многочисленны. Можно обратиться к скабрезному, по крайней мере гривуазному, двусмысленному сюжету под якобы невинным предлогом, проверяя таким образом степень сопротивляемости партнерши. Отныне и впредь акт, который ей собираются предложить, уже отпечатан в ее помыслах, а принять идею — значит сделать первый шаг к согласию на ее воплощение. Воображение на все лады распаляет чувства; потом остается лишь сорвать зрелый плод. С тех давних пор японские эстампы остаются гротескной формой изображения половой близости; по крайней мере, их демонстрация позволяет с первого момента исключать недотрог из списка кандидаток на соблазнение.

Вооружившись непомерной уверенностью в победе, мужчина становится предприимчивым. Женщинам того и надо, убеждает он себя. «Если видишь красавицу, — советует Поль Арен, — не церемонься: женщина часто притворно отвергает то, чего на самом деле жаждет». Наперекор вошедшим в моду идеалам гуманизма любовные письма внезапно утрачивают большую часть былой популярности. В споре за благосклонность у дам между священнослужителем и рыцарем — споре, так горячо занимавшем XIII век, — первое место отдавалось священнослужителю, по крайней мере в текстах, сочиняемых преимущественно его же собратьями! Однако Энеа Сильвио Пикколомини уже в XV столетии, когда в Сиену прибывает императорский двор, видит противоположную тенденцию. Студенты, былые любимцы нежного пола, отныне внушают ему лишь пренебрежение, «ибо лязг оружия пленяет сих дам больше, нежели изящество слога».

К XVI веку здесь все определилось. Женщины «любят мужчин-воителей более всех прочих, своей грубой силой те им сугубо по вкусу», — сетует Пикколомини. В иконографии образ мужчины приобретает особую брутальность. «Хрупкую модель в германских странах — констатирует современный историк, — заменил бородатый либо усатый воин с большим мечом, с просторным гульфиком а-ля Панург, в широченных башмаках типа “бычьей морды”». Впрочем, здесь надлежит усматривать не столько знак перемен в общественном устройстве, сколько расширение сферы иконографии. Но, как бы то ни было, образец, предлагаемый на суд женщины, пользуется престижем. Ей ничего иного не остается, как только оценить его.

А потому не стоит удивляться, что в литературе XVI века столь широко распространена тема изнасилования. Золотой век галантности привык к легким победам. Если женщина не уступает при первой же просьбе, мужчина либо забрасывает удочку в другом месте, либо берет силой то, чего ему не дают по доброй воле. Изнасилование — очевидная альтернатива для того, кто не может соблазнить. Представ перед судьей, свидетельствует автор шутливого жизнеописания, мужчина, обвиняемый в изнасиловании, как правило, лицемерно отвечает: «Я настолько уродлив, что мне бы так или сяк ее не получить иначе, чем силком». Для литературы затрепанным сюжетным ходом, одним из «повторяющихся наваждений вымысла», как утверждает современный исследователь, становится изнасилование ради утоления мимолетной похоти или давления на родителей, отказавших искателю руки их дочки.

Циничное представление о том, что женщина, противясь насилию, обманывает сама себя, тогда как ее истинная природа желает иного, — разумеется, наследие Античности. Ей было бы стыдно отдаться без сопротивления, утверждают «Семь свободных искусств любви». Однако это маленькое пособие для обольстителя — единственный источник, где я нашел совет, как раздвинуть ноги неуступчивой девушки: достаточно лишь слегка развести в стороны ее щиколотки (они ведь слабее, чем колени), «а потом резко, с ударом содвинуть, чтобы боль в щиколотках побудила ее забыть о коленях». Золотой век галантности приберегал искусство обольщения для знатных дам, умевших заставить себя уважать. Что до всех прочих, мужчины позволяли себе роскошь сначала насиловать их, потом презирать.

НОВШЕСТВО: ТАНЕЦ

Чтобы упрочить доминирование физической близости в искусстве обольщения, новое время овладело таким мощным оружием, как танец. Это поистине новшество: для Овидия танец — только повод полюбоваться изяществом мужчины или женщины. Танцуя, привлекаешь к себе внимание, но о предлоге для сближения тут речи нет. Античность, по сути, видела в танце не более чем зрелище, часто сакральное. Разумеется, чтобы в нем блеснуть, надо не быть неуклюжими и дурно сложенными, нужна ловкость и подчас уместна нагота. Но о танце как о приеме обольщения и речи нет. Когда бог Гименей втюрился в афинянку, он переоделся девушкой, чтобы участвовать в девичьих плясках; если бы существовали парные танцы, достигнуть сближения было бы гораздо проще. Воздействие танца тем не менее может быть сокрушительно, порукой тому танец Саломеи перед Иродом!

За неимением вразумительных нотных записей мы плохо знаем античную музыку. Но еще Рейхен заметил, что языки с тоновым ударением, подобные греческому или латыни, располагают к монодии, а в лоне языков с силовым ударением вроде германских зародилась мелодия. В эпоху Карла Великого, когда во французском языке утратила значение долгота гласных, появилась более ритмизованная музыка. Сказалась ли такая перемена на судьбах танца? О том, что танец может сыграть роль в любовном сближении, свидетельствует «Рудлиб» (XI век). Племянник главного героя влюбляется во время танцев в девушку, резвую, словно ласточка. «Когда снова сели на свои места, они уже воспылали друг к дружке столь горячо, что пожелали соединиться узами законного брака». Средневековые толкователи Овидия никогда не забывали упомянуть среди мест, удобных для кадрежа, свадебные торжества, ярмарки (среди последних мэтр Элия особенно выделял Сен-Жерменскую), то есть места, где танцуют.

А между тем в Средние века танцы отнюдь не предоставляли парочкам возможности уединиться. Чем же тогда объяснить их столь мощное воздействие? С нашей современной точки зрения трудно оценить эротический эффект танцев старины. Когда уже и XX век настал, сельские жители, не знавшие иных танцев, кроме коллективных, все еще видели в них, как пишет Ив Гильше, «волнующий повод взять женщину за руку». В царстве суровой морали любому самомалейшему контакту цены не было. Благодаря танцам, радовался Жак Амьенский, можно выразить свои помыслы «словами, мимикой, взглядами или посредством пения». Песню, сопровождающую музыку, заводил запевала, но танцующие подхватывали припев. Взгляд в упор, многозначительная игра лица — все это побуждало женщину разделить чувства, подобным образом выражаемые партнером по танцу.

В XVI веке танец эротизируется, позволяя даже обмениваться поцелуями в губы, не говоря уж о потаенных взглядах! «Скачут и прыгают, подбрасывают свою партнершу так высоко, что видно ее ноги, не говоря о прочем», — сетует автор «Корабля дураков». В мавританской пляске, замечает Даниель Керюэль, сразу несколько парней прыгают вокруг одной девушки, изображая соблазнение, она же как бы дает им отпор, выразительно вихляя бедрами, а тому, кто ей понравится, вручает кольцо. Позже это подражание ухаживанию получит большое распространение в Испании и Италии в форме фанданго — парного танца, который Марино в XVII веке уже обвинит в непристойности: «Все, что ни есть блудливого, все, что оскорбляет скромность и способно запятнать невинность и честь, воплощено в этих танцорах. Они поочередно приветствуют друг друга, обмениваются влюбленными взглядами, придают своим бедрам нескромную подвижность, затем сходятся и прижимаются одна к другому, их глаза кажутся полузакрытыми, они, даже танцуя, выглядят так, будто их вот-вот охватит любовный экстаз».

Парные танцы (паваны, аллеманды, вольты и им подобные) возникли в XV–XVI веках. Даже если партнеры разделены и обнять даму нельзя, танец позволяет воспроизводить развитие отношений между полами, он, пишет Морис Дома, служит «для молодых людей единственным узаконенным предлогом сходиться близко и касаться друг друга, изображая влюбленную пару». Отличный способ поладить с девушками, которым так нравится обычай, позволяющий им самим приглашать мужчин на танец! «Итак, вам всем, сгорающим от желания ласкать девушек и дарить им долгие лобзания, я советую усвоить привычку к танцам» — такова рекомендация Арена. Тем более что некоторые па позволяют проявить особенное внимание к подруге: коснуться ее плеча, вплотную сойтись с ней, задеть ногу ногой. Для искусного танцора лучший способ «захомутать» девушку — заказывать менее распространенные танцы: тогда соперникам придется отдохнуть.

Более нравственный, да и более прагматичный Туано Арбо рекомендует молодым людям, стремящимся к браку, овладевать этим искусством потому, что «возлюбленную привлекают живость и изящество, которые проявляются в танце». Это отличный повод для влюбленных показать, вправду ли они «здоровы и хорошо владеют своими членами», в особенности важен поцелуй, венчающий танец, — этот циничный прием позволяет проверить свежесть дыхания партнерши.

Начиная с провансальской вольты, этого предка вальса, ставшего очень популярным в годы царствования Франциска I, входят в моду стремительные танцы пары, сплетенной в объятии. Такой дерзкий танец заставляет юбки взлетать, показывая «кое-что приятное взору, я видывал многих, которые забывались в нем и промеж себя им упивались», как говорит Брантом. Туано Арбо тут прежде всего опасается обмороков: того гляди, «голову вскружит»; он приходит к заключению, что такие танцы пагубны как для чести, так и для здоровья. Церковь также вскоре усмотрит в этом ведьмины пляски, символизирующие совокупление с Сатаной. Так что в XVII веке от них откажутся.

Такие танцы в Новое время обогатили арсенал соблазнения опасным оружием, но в ход оно пошло лишь в городах да при дворе. В сельской же местности вплоть до начала XX столетия были возможны лишь коллективные танцы — в хороводе или вереницей: такие, как бурре или фарандола. При этом танцевали зачастую одни мужчины. Но в конце концов новомодные танцы, пришедшие из города, взбаламутят также и любовное общение поселян.

РАСПУТСТВО И ОБОЛЬЩЕНИЕ

При дворе последних королей династии Валуа, над которым тяготела суровая фигура Екатерины Медичи, распространению игривых обычаев эпохи Ренессанса был положен предел. Однако религиозные войны ввергли Францию в атмосферу насилия, когда верх берут разнузданные инстинкты. Двор, распавшийся в 1589 году после убийства Генриха III, в 1594-м оформился вновь вокруг Габриэль д’Эстре: отныне здесь задавала тон уже не королева-мать, а признанная любовница монарха. Что до приближенных Генриха IV, с ними в столицу проникли грубые манеры, вскоре прозванные «гасконством». Таким образом, при жизни этого «греховодника» у Парижа сложилась настолько скверная репутация, что в 1611 году, почти сразу после его смерти, Пьер де л’Этуаль записывал в дневнике: «Порядочность женщины или девицы, прожившей там какое-то время, была под большим сомнением».

Сексуальная распущенность при дворе Генриха IV не благоприятствовала тонкостям продолжительного любовного сближения, желание здесь выражали напрямик. Никто на это не жаловался. Скажем, Маргарита де Валуа, дочь Генриха II, воспитанная при самом галантном дворе своего времени, испытав превратности союза с Беарнцем (будущим Генрихом IV), и заключенного, и расторгнутого помимо ее воли, высмеивала нравы нового двора, однако не отрицала их преимуществ. Ее «Диалог с вьючным животным», написанный примерно в 1607–1609 годах, — не что иное, как попытка просветить авантажного супруга по части амурной галантности. Но сколько бы она ему ни толковала о «филафтии», утонченном любовании самим собой, и об Антэросе, божестве счастливой любви, он «приносил жертвы молчанию, а не Грациям» и оставался «самым неотесанным гасконцем, когда-либо выходившим из тех мест». Ни Марио Эквикола, ни Леоне Эбрео, ни Марсилио Фичино не могут вспомнить ничего, что говорило бы в его пользу. Сам он защищался от нападок попросту: «Я ж вас люблю, чего здесь философствовать?» Маргарита, она же королева Марго, устав обучать этого мужлана хорошим манерам, признавала, однако, что любовь по-гасконски не лишена осязаемых прелестей!

Хоть XVI век и знал толк в изнасилованиях, он отличал эту стратегию от того длительного служения, коим кавалер обязан почтить уважаемую возлюбленную. В начале этого столетия, когда всеобщим достоянием стало мнение, будто женщины жаждут пасть, мужчины без зазрения совести переходили от одного завоевания к другому. Марконье, влюбившись в мадам д’Аленкур, стал ей служить «весьма долгое время, но не добился ни единой милости». Устав от борьбы, он однажды на охоте нарочно упал с лошади, под этим предлогом вернулся в замок и застал даму врасплох. Без обиняков возвестив ей о своем желании, он взял ее силой, несмотря на сопротивление. Она могла бы закричать, позвать слуг, но из боязни скандала молча перенесла это. Утолив свое желание, бесстыдник пал ниц и, «как бы там ни было, дал ей все мыслимое удовлетворение». Но тщетно. Поскольку оскорбленная женщина угрожает своему обидчику, что велит верным людям его заколоть, тот пускает в ход классический жест — протягивает ей свое оружие: если он должен умереть, пусть лишь ее рука совершит отмщение. Мадам д’Аленкур не Лукреция: она прощает и становится его любовницей.

Искренняя любовь, подобная той, какую Генрих IV на склоне дней своих питал к Шарлотте де Монморанси, сохраняет за собой легкие приметы галантности, упоминания о которых в ту эпоху слишком редки, чтобы обойти их молчанием. Необычайна страсть, которой король воспылал к этой девочке на сорок два года моложе его. Отняв ее у Бассомпьера, он выдает свою любимую замуж за принца Конде, супруга, как будто готового на все закрыть глаза. Но тот, внезапно заревновав, удаляет ее от двора. Когда чета останавливается в Вертёйе, в Пикардии, Шарлотту и ее свекровь приглашает в гости их сосед, владелец замка де Триньи. По дороге туда им выезжает навстречу королевская охота, а среди людей в ливреях оказывается и сам король, переодетый обер-егермейстером, для пущего успеха маскарада с пластырем на глазу! Мадам де Триньи в своем замке подводит гостью к окну, из которого она тотчас же замечает… короля, расположившегося в примыкающем к зданию павильоне. И он «то и дело подносит одну руку к губам, посылая ей что-то вроде воздушных поцелуев, а другую к сердцу, показывая, что оно ранено». Пьер Ленэ, поместивший эту историю в своих «Мемуарах», утверждает, что слышал ее из уст самой принцессы де Конде в пятидесятых годах XVII века. Этот галантный жест был сурово осужден матерью Конде. Она отчитала хозяина дома за попустительство, досталось и самому монарху, привлеченному их ссорой. Конде после этого поспешит укрыться в Брюсселе.

Разговоры о любви — не более чем нудная преамбула, предназначенная лишь для того, чтобы поскорее сорвать плод. «Парнас великолепнейших поэтов сего времени», где собраны шутливые стихи важных персон, свидетельствует об этом торопливом стремлении к заключительному акту и об отказе от бессодержательной галантности. Дезивето, пообещав умереть ради своей красавицы, считает вполне благоразумным отсрочить исполнение этого замысла: Цветы милы ему лишь ради плодов, «цена любви в ответном воздаянье». Малерб предъявляет даме следующее галантное требование: «Решитесь облегчить моих страданий бремя, / Не то я сам решусь и сброшу с плеч его». Здесь нечто большее, чем просто литературный мотив. Недаром принц Конде, рассказывая о своем романе с мадемуазель де Туси, признается, что «ввязался в эту историю, когда Лаваль поведал по секрету о милостях, каких он добился от нее». Иначе говоря, он не взял бы на себя труда влюбиться в женщину, известную своей свирепой добродетелью.

Такая свобода нравов распространилась на все европейские дворы. Отправленная в изгнание мадам д’Ольнуа в 1691 году публикует «Рассказ о путешествии в Испанию». Там описаны мимолетные, хотя не лишенные галантности любовные интрижки. Холостяки вечерами обхаживают замужних дам, переговариваются с ними сквозь жалюзи, пробираются в сад, а то и в спальню, пока муж спит! Что до дам, они тоже не преминут при случае выскользнуть через потайную дверь, завернувшись в плащ, да и постучаться в окно к тому, кто мил. Чтобы высказать свое желание, им достаточно перейти на «ты» — эта граматическая подробность не утратила своего символического смысла, очевидного с первого раза.

В Лондоне столковаться с женщиной тоже ничего не стоило, если верить такому великому проказнику пред лицом Вечности, каким предстает Сэмюэль Пипс. В своем дневнике, писанном между 1660 и 1669 годом, он ведет скрупулезный счет длительным связям и кратким интрижкам. Всего за один день (первый день Великого поста!) он с утра пораньше пошалил с миссис Митчелл, у нее же встретил миссис Мартин («и сделал то, что у меня было на уме»), пообедал с миссис Кнепп, нанес визит миссис Лейн («сотворил с ней то, что у меня было на уме») и с удовольствием рано лег спать.

Вся его тактика — лишь рудименты искусства обольщения: остаться наедине с женщиной, которую он завлекает, в ее доме, где-нибудь в таверне, в рабочем кабинете… Миссис Бэгуэлл казалась ему такой порядочной, что он не осмелился приударить за ней в тот день, когда впервые убедил ее зайти к нему в кабинет; в следующий раз он рискнул ее обнять, в третий — «притиснуть». Надо сказать, что она явилась к нему хлопотать о месте для своего мужа. Бетти Лейн, напротив, охотно пошла ему навстречу — дело было в доме, куда он ее завлек.

Сближение происходит по довольно примитивной схеме: он берет девушку за руку, будто случайно — поверх багажной корзины на сиденье фиакра, сидя с нею рядом в церкви или за столом в таверне. (Некоторые молодые особы, зная об этом популярном маневре, закалывают в рукава булавки, чтобы пресечь всякие поползновения.) Затем можно «потискать», «полапать», сунуть руку под юбку, не прекращая при этом сыпать комплиментами. Все это может обернуться плохо, даже если жертва податлива: однажды в таверне он так схлопотал удар камнем по голове от молодого человека, которого возмутили его заигрывания, так что ему пришлось удирать вместе со своей чересчур доступной пассией через черный ход.

Вряд ли мы станем удивляться, что подобная развязность была в обычае только у мужского пола. Не то чтобы влюбленная женщина той великой эпохи была совсем лишена возможности сделать первый шаг. Но ей приходилось сохранять видимую скромность, быть уклончивой, даже подманивая неопытного юнца или молодого человека низшего сословия. Эта вынужденная сдержанность заставляла женщин проявлять максимум изобретательности, вот почему их тактические маневры отличались наибольшей оригинальностью.

Тристан Л’Эрмит в откровенно автобиографическом романе вспоминает свою бурную юность. Девушка, наставником которой он служил, измышляет тысячу хитростей, чтобы намекнуть ему о своей страсти. Подарить ему кольцо — деликатная задача. Для начала ее камеристка просит учителя показать кольцо, что он носит, чтобы узнать размер его пальца. По этой мерке заказывается самый что ни на есть драгоценный перстень. Чтобы вручить свой подарок, госпожа притворяется, будто уронила перстень, снимая перчатку, и это привлекает внимание молодого человека. Он поднимает его. И тут — сюрприз! «Она сказала мне, что для этого кольца нет лучшей руки, чем моя, и ей угодно, чтобы я сохранил его из любви к ней». Любовь? Это слово, допускающее различные толкования. Ведь кольцо, которое наставник носил на пальце, подарил один приятель, тоже «из любви к нему», то есть по дружбе. Значит, можно притвориться, будто не понимаешь, о чем речь.

Чтобы продвинуться дальше, ей придется во время ужина, который дает ее кузина, попросить его рассказать о приключениях Психеи, а потом закатить сцену ревности, которая подтолкнет его к признанию. Все это классические приемы, тут уж он не может сделать вид, будто ничего не понял. Однако мужчине случается ускользать из сетей хитроумной обольстительницы.

Чтобы заставить мужчину признаться в своих чувствах, но себя не скомпрометировать, женщине требуется безукоризненное владение галантным искусством. Герцогиня де Шатильон, попытавшаяся соблазнить Великого Конде, была искушена в этой игре. Она, пишет Ленэ, с наслаждением «пускала в ход все средства, чтобы поддерживать сей пламень, тем не менее воздерживаясь от того, чтобы подбрасывать слишком много горючей субстанции, ибо избыток оной грозит загасить пламя в зародыше или слишком быстро превратить все в пепел. Она ловко умела привлекать его небольшими милостями и не отталкивать бурными вспышками ревности». Всего труднее смягчить молокососа. Но можно сыграть на его уязвленном тщеславии. Супруга маршала де Ла Ферте в свои сорок три года понимала, рассказывает Бюсси-Рабютен, что юный красавец герцог де Лонгвиль, к которому ее влекло, не станет ухлестывать за ней. Она решила, что «не худо бы самой пойти на кое-какие авансы, это сможет заменить в его глазах недостающие ей прелести». Итак, она назначила ему свидание наедине у себя дома, что само по себе уже могло показаться излишне смелым. «Однако толку от этого вышло мало, ибо юный принц был еще так несведущ в любовных секретах, что все подмигивания и ужимки оставались втуне, он не понимал их значения». А между тем ничего большего, чем ужимки и подмигивания, порядочная женщина позволять себе не должна.

Стало быть, даме пришлось выйти за пределы порядочности. На следующий день, когда герцог предложил ей использовать при своем туалете пудру из Польвиля, которой, по его словам, он и сам пользуется, маршальша подняла крик, громко ужасаясь и утверждая, будто граф де Со утратил мужскую силу именно потому, что пользовался такой пудрой! Подловатый ход. А юный герцог, пока еще наивный, счел необходимым доказать ей, что он-то отнюдь не ослабел. Она дала понять, что не вполне уверена в этом. Он тогда приласкал ее немного, она же, «чтобы еще пуще его воодушевить», стала сопротивляться, одновременно продвигаясь к ложу, на которое и упала. «Там она признала, что причиной слухов насчет несостоятельности графа де Со является его бессилие, а вовсе не пудра из Польвиля, ибо герцог соблаговолил доказать ей это».

Маршальша де Ла Ферте и герцогиня де Шатильон в силу своего возраста и положения могли позволить себе поступки, которые обесчестили бы девушку из народа. Прачка из Амьена, которая в 1659 году вышла замуж за сына сьера Лестока, королевского казначея, в глазах родителей своего мужа могла быть только авантюристкой. Даже если их сын совершеннолетний, подобная разница в общественном положении наводила на мысль о соблазнении, что позволяло расторгнуть брак. Для нас в этой печальной истории всего интереснее доводы адвоката Бийо. «По нынешним временам нет ничего более распространенного и банального, чем соблазнение наследника хорошей семьи, — возглашает он. — Юношей обольщают уловками столь искусными, что они не могут защититься от тех, кто ловит и берет в плен их взгляд, in oculis nubunt». Когда маршальша де Ла Ферте строит глазки, это в порядке вещей, но со стороны прачки тот же образ действий оценивается как преступный, а ее «жеманство» сводится к вульгарным «уловкам» заведомой обманщицы.

Нельзя ли уточнить, что именно имелось в виду под этими «уловками» и «жеманством», хотя хроникеры не вдаются в подробности на сей счет? Поэт Жильбер упоминает в пышных александринах о «тайных упреках и гнева притворного вспышках», призванных уязвить гордость преследуемой соблазнителем добычи. Но ведь на деле набор возможных приемов куда обширнее!

Иная, чтобы нам внушить любовну страсть,

Вздыхает, якобы сердечную напасть

Не в силах превозмочь, и тем удручена,

Тотчас притворный стыд изобразит она;

Как пленница любви, сумеет покраснеть,

Но только чтобы нас завлечь вернее в сеть,

В сердитый спор нас вовлечет другая,

Фальшивый гнев со смехом разыграет,

Презренье выразит лукаво, но укор

Тотчас смягчит ее игривый взор.

Для обольщения пускаются в ход и жесты, имеющие двойственный смысл: поправляя вуаль или шпильку в волосах, можно продемонстрировать белизну кожи, изящество рук. «Для вида, словно бы прическу поправляет, / Меж тем смятенье чувств природных пробуждает». С какой стати отказывать себе в этом? Белая кожа — преимущество француженок, тогда как итальянкам приходится прибегать к помощи белил, дабы «ущерб поправить, солнцем причиненный».

Женский арсенал обольщения остается бедным. Однако он все-таки более разнообразен. Именно женщинам, вынужденным придумывать множество хитростей, чтобы привлечь к себе внимание, суждено обновить искусство кадрежа, едва не загубленное распущенностью нравов. После того как при дворе Генриха IV в моду вошла хвастливая развязность, не кто иной, как женщины, мало-помалу восстановили изящество манер, заново научив мужчин соблазнять их.

ОТ ЛЮБВИ ПО МОДЕ ВЕКА — К ЛЮБВИ ПРЕЦИОЗНОЙ

Обстоятельства благоприятствовали переменам. Женитьба Людовика XIII на испанской инфанте Анне Австрийской привела к возникновению в Париже новых обычаев, сменивших те, что вошли в моду благодаря итальянскому влиянию эпохи Медичи и Кончини. О том, насколько впечатляющим был этот переворот, позволяют судить слова маркизы де Сабле, пораженной «удивительной тонкостью» комедий, стихов, романов, вывезенных из Мадрида и внушающих «самое высокое понятие о галантности, которой испанцы научились у мавров». Испания — вот страна, где «мужчинам позволительно и не зазорно питать нежные чувства к женщинам», совершая под их воздействием «величайшие и прекраснейшие деяния», становясь остроумными, благородными, добродетельными. Это страна, где удел женщин — «принимать от мужчин служение и обожание», не встречать с их стороны ничего обременительного, кроме знаков почтения. Итак, любовная болтовня, которая во Франции могла в лучшем случае служить всего лишь эротической преамбулой, внезапно утратила напряженную целенаправленность?

Молодая королева едва не стала первой жертвой этого различия менталитетов: убежденная, что «благородная галантность» ее родной Испании не предосудительна, она позволяет Бэкингему обольщать ее, что совсем не ко двору в ханжеском королевстве, где дамам никогда не подобает оставаться наедине с мужчиной: в этой Франции, наследнице «греховодника» Генриха IV, тет-а-тет заведомо подозрителен. Когда в 1625 году герцог предстал перед ней в одном из парков Амьена, а сопровождавший королеву паж из скромности ретировался, монархиня, оставшись с Бэкингемом вдвоем за оградой, скрывавшей их от посторонних взглядов, «охваченная, — по словам Ла Порта, ее камердинера, — каким-то слишком страстным волнением», стала звать на помощь. Бэкингем, предположил служитель, «позволил себе такую наглую разнузданность, что пожелал ласкать ее величество». То, что по ту сторону Пиренеев показалось бы довольно невинным, по эту сторону больше не выглядело таковым, хотя в данном случае речь идет о свидетельствах, благоприятных для чести царственной дамы.

Зрелость Людовика XIII, прозванного Целомудренным, годы правления Ришелье, осуждение Теофиля де Вио знаменуют конец целой эпохи. Распущенность нравов хоть и не исчезла вместе с Теофилем, однако вышла из моды. Но сильных страстей, толкающих на безумства, опасаются едва ли не больше, нежели разврата.

В моду входит любовь, избегающая крайностей, будь то чувственных или душевных. Не в пример беспокойным и потаенным страстям, их зрелищным порывам, теперь подобает стремиться к наслаждениям, сохраняя благоразумную умеренность, не грозящую нарушить мир в сердцах и в государстве. Ведь не вздумал же Генрих IV, даром что «оскорбленный и взбешенный мадемуазель де Монморанси», как замечал современник, объявить войну Голландии, где она нашла убежище? «Любовь былых времен, / Она уже не в моде», — с усмешкой замечает в 1653 году Тома Корнель в стихотворении «Любовь по здешней моде». Этот оборот, который произвел сенсационные перемены в умах двух поколений, толковали весьма различно, но в любой из трактовок доминировало легкомысленное непостоянство, сводящее все к обольстительным уловкам, преобладали скорее штампы общественного поведения, нежели проявления индивидуальности. Отныне процветает искусство нравиться всем красоткам, не заставляя их страдать и не обременяя себя самого исключительной страстью к той или этой. Королевский двор в результате стали называть «царством естественного». Так или иначе, именно в этом контексте возродилось искусство «крутить любовь», «строить куры», завоевывать женские сердца лишь ради удовольствия сплетать из них веночки для украшения новой хорошенькой головки. Это поветрие сперва воцаряется в салоне маркизы де Рамбуйе, а затем подчиняет своим правилам весь парижский свет. Благодаря ему в невероятном изобилии сочиняются эффектные фразы, мадригалы, плодятся стихотворные портреты прелестниц, ребусы с легкомысленными разгадками. В литературной игре рождалась особая страна любовных услад со своими законами, лотереями, обычаями. Светские львы и львицы умствуют о девяти новых разновидностях почтения и двенадцати способах вздыхать о любимом предмете на расстоянии, каковые выделяет Сомэз, создатель особого словаря «прециозных» (то есть драгоценных) речений и терминов, имеющих хождение в этой вымышленной стране возвышенных чувств.

Каждый мнит, будто способен изобрести свой собственный любовный шифр наподобие того, который придумали двое влюбленных у Тристана Л’Эрмита: «Ныне посчитают за преступление, если мы осмелимся заговорить друг с другом хотя бы только одними взглядами». Стало быть, нужно прибегнуть к секретному языку, в котором малейшее движение может служить знаком тайного сговора. Кто-то поправляет волосы? Возможно, это надлежит понимать так: «Муки, что я терплю из-за вас, столь же многочисленны, и их так же трудно сосчитать». Мытье рук напоминает о верности, которая кристально чиста и не нуждается в омовении. Взять книгу значит намекнуть: дескать, история нашей любви потребовала бы тома потолще.

В этом же контексте образовался язык цветов, позволяющий без риска отправлять целые послания при условии, что адресату также понятен этот код. Это старинная идея: еще Бонкомпаньо году примерно в 1215-м в знак того, что отношения становятся интимнее, вслед за букетом фиалок шлет своей милой розы. Но его символика пока что в зачаточном состоянии, ей предстоит расцвести пышным цветом именно в прециозной, галантной Франции. Пример тому — «Гирлянда Юлии», врученная герцогом де Монтозье мадемуазель де Рамбуйе. Если рассматривать ее с точки зрения классических толкований смысла некоторых цветов (фиалка — скромность и т. д.), здесь нет следования устоявшемуся словарю: в конечном счете это всего лишь подарок, более оригинальный и пышный, чем обычно.

Зато в «Турецком секретаре» Дювиньо уже представлен настоящий язык цветов, имеющий и свой словарь, и синтаксис. Будучи секретарем посольства в Турции, он приноровился сообщать о своей любви без помощи слов по примеру турок, у которых нет уж совсем никакой возможности свободно поговорить с женщиной. И потому закодированным посланием может служить любой самый пустяковый предмет — фрукты, ветки, духи, ткани, цветы. Порой это становится возможным благодаря игре созвучных слов. Так, слива («erik») несет весть: «Мы охвачены печалью» («eridik»). Таким образом можно составлять и сложные фразы, к примеру: «Я без памяти влюблен в вас. Страдания, что причиняет мне любовь, убивают меня, я почти лишаюсь рассудка. Мое сердце с таким жаром стремится к вам в чаянии спасительного исцеления…» и т. д. Чтобы сообщить все это, достаточно вручить милой зернышко винограда, клочок голубого шелка, сливу, горошину, кусочек сахара и веточку алоэ.

Засим следует целый каталог помыслов с их переводом, составляющим частичное представление о языке цветов. Так, роза скажет: «Я без конца проливаю слезы, но вы смеетесь над моими страданиями», жасмин — «Клянусь вам, что…», фиалка — «Приласкайте меня!» и т. д. Однако эта идея не получила большого распространения, так как была предложена публике в эпоху, более склонную воспринимать устные или письменные признания, чем немые сигналы. Тем не менее надо заметить, что дама могла подарить букет рыцарю, служившему ей.

Этапы, которые надлежит преодолеть в ходе обольщения, и уступки, допустимые со стороны дамы, — все это в высшем обществе Франции было также кодифицировано. Поклонник более не домогался любовного пиршества, речь в крайнем случае могла идти о так называемом «гусике». Таким выражением обозначалось то, что может быть съедобного в дичи, если не трогать самой тушки (то есть лапы, крылышки, голова), а здесь оно применялось по отношению к незначительным предметам, от которых дама может отказаться, не компрометируя себя: к подвязкам, лентам, шнуркам, всему тому, что напоминает о близости, но добродетели не угрожает. И вот теперь «гусиком» станут называть невинные вольности, позволительные между влюбленными без риска разрушить репутацию дамы. Самой смелой из них считался поцелуй в запястье. Славой парижских гостиных станет умение вынуждать придворных солдафонов в промежутках между двумя кровопролитными походами вымаливать «гусиков», обильно подкрепляя просьбы мадригалами.

Однако руководства по обольщению, которые пытаются приспособиться к новомодным любовным стратегиям, довольно несостоятельны. Они все еще ставят на первое место признание, но теперь оно до предела закодировано, строится на хитросплетениях и околичностях. «Школа Купидона» и «Академия комплиментов», появившись на свет почти одновременно в 1632 году, учат: дескать, если так напрямик и выложить девушке, что любишь ее, толку не будет. Чтобы тебя не приняли за невежду, нужно сперва проштудировать любовный словарь. Жильбер, анонимно опубликовавший в 1654 году свое «Искусство нравиться», считает таковое женским оружием: вслед за чередой христианских моралистов, своих прямых предшественников, он зрит в соблазнительнице страшного врага, его ключевое слово «притворство». У мужчины нет никакой надежды избежать сетей, раскинутых обольстительными хищницами, которых автор делит на две категории: одни соблазняют, отказывая в любви, другие — поддаваясь на ухаживания.

Двадцать восемь манер любовного заигрывания, которые различает Донно де Визе, ставя эти различия в зависимость от возраста и общественного положения, сводятся к классическим способам: признание, стихи, подарки, взоры. Исключение составляет один лишь портрет робкого поклонника, не смеющего открыто заявить о сжигающей его страсти, — тут возникает повод несколько развить приемы традиционного искусства: влюбленный то затевает легкий завтрак на лоне природы, пригласив свою красавицу сопутствовать ему, то ведет ее на комедию, непрестанно ищет все новых случаев остаться с нею наедине и находит их, но никак не может выговорить вслух слова, что твердит про себя. Когда двое других любовников уже его опередили, он внезапно становится дерзким от страха, как бы не появился третий. Если она словно в рассеянности позволяет взять ее за руку, он может добрый час разглагольствовать, а поцеловать эту руку не решится. За этим карикатурным изображением просматриваются кое-какие практические советы, видимо адресованные именно подобным недотепам. Что до третьего претендента, здесь автор отделывается одной небрежной фразой: «Она отдастся первому, кто заставит ее поверить, что вправду влюблен».

Тем не менее знаки внимания служат для того, чтобы общепринятым манером «снискать милости своей дамы». Господин де Буассет, молодой придворный советник, употребил их все, приударив за мадемуазель де Ножан. «Его кафтан был лучше некуда, краше ливреи и вообразить нельзя, и никто бы не смог расточать больше любезностей, задавать завтраков и ужинов, заказывать музыки, подносить букетов, перчаток, сластей и лакомств, измышляя для сего разнообразные предлоги», — писал современник. Однако, несмотря на все это, его дела, по-видимому, не продвигались. «Любовь по здешней моде», хоть и пришлась французам по вкусу, не заставила их изменить прежним галантным обычаям.

Подтверждением тому служит одно из тогдашних амурных руководств. Рене Бари, королевский историограф, в 1662 году выпустил серию так называемых «бесед», призванных доказать, что изящное остроумие уместно распространить на все области жизни. Некоторые «беседы» трактуют о галантных материях, предлагая читателю прельстительные сюжеты вроде: «Тирен вздумал приударить за одной весьма красивой девицей, с коей ему ни разу не случилось поговорить» («О дерзком домогательстве»); «Мариль, будучи в некотором роде святошей, не устояла пред красотами его души» («О красноречивом»); «Кавалер, чтобы предстать перед прекрасной дамой, приоделся понаряднее» («О весьма пристойном наряде»). Это чтение разочаровывает, как болтовня, из которой не почерпнешь ничего, кроме сообщения о наглости Тирена, добродетельных склонностях Мариль или необходимости модно одеваться, если хочешь нравиться женщинам. Похоже, цель сочинителя состояла преимущественно в том, чтобы научить девушек отвергать не в меру развязные авансы, не слишком озлобляя своих вздыхателей.

Тем не менее «37-я беседа», озаглавленная «Искусство внушать любовь», выходит за пределы общих мест. Дормион, «старый любезник», будучи в доме Артенисы, «достойной дамы, некогда блиставшей в свете», дает другому ее гостю, некоему Флосилю, «юному сеньору», «несколько советов по амурной части». Поначалу он ограничивается банальностями: дескать, любовь можно внушить, демонстрируя свой добрый нрав, игривость, богатство и щедрость. Однако очень скоро он признает, побуждаемый к тому молодым человеком, что кавалеру «не следует быть пнем», ему подобает предприимчивость. Хозяйка дома останавливает его, приводя в пример себя как образец галантности, полной достоинства. Но Дормион взывает к ее чувству реальности. Он заводит речь о ласках, каковые суть приметы любви: женщины всегда к ним чувствительны.

Разумеется, допуская столь дерзкие поступки, надобно оправдать их прекрасными речами, ведь человека можно винить лишь за те действия, в коих он властен, между тем как прелести юной девы способны помутить рассудок влюбленного. Принесет ли это должный результат? Только при условии, что поклонник проявит настойчивость. Женщины станут бранить вас прилюдно, тут надлежит хранить смущенное молчание, снять шляпу, потупить взор либо, вздыхая, возвести его к небесам, ковырять землю носком сапога, чесать в затылке, кусать свои перчатки! Словом, разыгрывать роль «того, кто устыжен, охвачен смятением, безутешен». Назавтра же, если удастся застать наедине притворщицу, чье целомудрие вы якобы оскорбили своими ласками, можно отважиться на новые любезности, но с таким боязливым и почтительным видом, который ее обезоружит. Таким образом, дерзкие ласки здесь представлены не просто как способ любовного сближения, но как первый шаг в совокупности более сложных маневров обольстителя.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ КАДРЕЖ

Это побуждает нас уделить внимание близким по духу байкам, которые дошли до нас со слов Бюсси-Рабютена, хотя их достоверность сомнительна. Дело происходит в тех парижских салонах, где в силу более глубокого знания человеческой природы усложнялись и оттачивались первоначальные приемы обольщения, формировалась тактика, которая прославит XVII столетие. Соблазнитель этого великого века охотно станет играть еще и на тщеславии дамы. Так, Бюсси, желая обольстить свою кузину де Севинье, сообщит ей, что господин де Севинье изменяет жене со знаменитой куртизанкой Нинон де Ланкло. «Отомстите за себя, моя прекрасная кузина, я бы тогда взял на себя половину мщения, ведь мне ваши интересы так же дороги, как мои собственные». Излишняя напористость поклонника вызвала отказ, но полгода спустя, когда неверный супруг пал на дуэли, веселая вдовушка делала «тысячу авансов» Бюсси, надеясь очаровать его заново. Он же, утомленный тщетной осадой, уже успел втюриться в другую — в мадам де Преси.

Обман со стороны любовника унизительнее, чем измена мужа. Барону де Вильфраншу, чтобы завоевать мадам де Банье, требовалось оттеснить одновременно и ее малообременительного супруга, и обожаемого друга шевалье де Фоссёза. Чтобы преуспеть, достаточно оказалось убедить свою жертву в неверности последнего. С этой целью барон подкупает ее компаньонку, и вот после визита шевалье мадам де Банье обнаруживает в своих покоях портрет красивой женщины. Ревность тотчас подсказывает ей объяснение: изменник выронил из кармана портрет своей любовницы.

Знание женской психологии необходимо для успеха. Поэзия, театр, романы готовы просветить новичка, а уж практический курс он пройдет в салонах. Надобно изучить вкусы той, кого желаешь очаровать, и всячески им льстить. Так Лозен добился, что им увлеклась до безумия кузина короля: он потакал ее любви к придворным острословам. Столько светской публики заманивал к ней, что она получила право считать свой салон соперником Версаля!

Для этих веселых распутников любовь не что иное, как тактика. Говоря о Лозене и кузине короля, Бюсси воздает хвалу этому житейскому примеру: «Вы узрите здесь превосходный урок, полезный для тех, кто хочет всласть пострадать подле своей госпожи; главное же в том, чтобы научиться подлаживаться, угождая ее нраву, вот единственный настоящий путь, следуя коим можно наверняка втереться в милость». Речь идет не о завоевании той, что желанна, а о том, как, ежели такое потребуется, любить ту, что уже завоевана. Придворные, которых изображает автор, решаются воспылать страстью даже раньше, чем пустятся на поиски женщины, связь с которой послужит им к чести. Сойти за галантного кавалера в глазах света настолько важно, что, ежели удастся этого добиться, уже нет особой нужды доводить приключение до победного конца. Так, шевалье де Граммон, ухаживая за мадам д’Олонн, не проявил должного усердия. «Коль скоро он имеет возможность изощряться в острословии, возбуждать в свете толки о том, что он влюблен, да ежели найдется несколько знакомых, чье легковерие льстит его тщеславию, и удастся попортить кровь сопернику, дав понять, что ему оказывают предпочтение, он не даст себе труда идти до конца». И напротив, когда граф де Гиш, среди молодых придворных слывший первым красавцем, уж слишком неуклюже приударил за графиней де Фиеско, друзья не замедлили предостеречь его, что такая «неуспешность» повредит ему в глазах света. И тотчас позаботились, чтобы состоялось свидание наедине!

Хитрость, посредством которой поклонник в таком случае достигает цели, может оказаться для женщины мучительным испытанием. Письмо Бюсси-Рабютена к мадам де Севинье выставляет его всего лишь томимым бездельем любезником, который «этой зимой» решил влюбиться в кого-либо из придворных дам. «А вам не жаль бедных женщин, которые часто ответствуют на притворную любовь неподдельной страстью, иначе говоря, меняют чистое серебро на фальшивую монету?» — вопрошает он. В чеканке этой фальшивой монеты есть тем не менее и определенные правила, и свои этапы. Арсенал тактических приемов, пускаемых в ход, судя по описаниям, богат: надобно «служить» даме, «представлять свидетельства любви», «следовать за ней по пятам», умножая свои «Заботы», свою «Предупредительность» и «Постоянство» (три последних термина в качестве селений, соседствующих друг с другом, представлены на «Карте Нежности», составленной Мадлен де Скюдери, откуда жеманницы и жеманники черпали все эти термины, о чем речь впереди)… Если воспользоваться выражением Лине, женщину подобает обхаживать, «галантизировать». Все начинается с частых визитов. Соблазнение в XVII веке происходит в укромных уголках, даже если места, предназначенного для интимных встреч, в наличии не имеется. Таким образом, кавалер высматривает себе подругу среди дам, бывающих там, куда он «вхож». Если между ним и ею существует родство, на правах члена семьи он может просиживать у нее хоть целыми днями. В том и смысл выбора Бюсси, который счел за благо влюбиться в мадам де Севинье, свою кузину.

В противном случае прежде, чем соблазнять избранницу, приходилось очаровывать ее семейство. Так господин де Ла Гетт, приметив в покоях герцогини Ангулемской некую девицу, был вынужден, чтобы подступиться к ней, прибегнуть к такому обходному маневру. «Стремясь осуществить свое намерение, он, дабы втереться к нам, свел дружбу с моим деверем», — поведала впоследствии его супруга. В первый день господин де Ла Гетт и словом со своей милой перекинуться не мог, лишь ценою частых посещений он в конце концов изыскал возможность побыть часок с глазу на глаз с нею.

Если обольститель, сделав первый шажок к цели, не наталкивается на обескураживающую враждебность, стало быть, пора объясниться. Соблазнение проистекает и словесным путем: на «Карте Нежности» он именуется дорогой «Нежной Почтительности», а первые селения, каковые путнику, вступившему на нее, надобно миновать, зовутся «Красивые Стихи», «Любезное Послание» и «Любовная записка».

Обращаться к деликатной теме надлежало, придерживаясь напыщенного языка эпохи, но без особой оригинальности. К юной особе, встреченной в свете, полагалось приступать так: «Мадемуазель, вот поистине прекрасное и почтенное общество, я весьма рад, что здесь оказался и могу приобщиться к удовольствию, каковое дает сия причастность, и в особенности восхищен тем выпавшим мне счастьем, что позволило столкнуться здесь с вами, дабы созерцать в вашем лице ту, в ком отразились все совершенства, какие только возможно вообразить». Если вам позволили беспрепятственно дойти до конца подобной фразы, это добрый знак.

Порядочной женщине подобает отвечать на ухаживания отказом, таков закон. Тогда надлежит «упорно домогаться», возобновлять свои мольбы изо дня вдень, «сетовать и настаивать», что ваша любовь продлится вечно, даже если вы ни сном ни духом ничего подобного не предполагаете, и прибегать ко вмешательству друзей, чтобы замолвили за вас словечко. Коли игра идет по-крупному, можно пустить в ход и слезы, что считается весьма уместным еще со времен Овидия. Бюсси-Рабютен поучает: «Любой дурак, слезу пуская, / Заткнет за пояс краснобая». Что до писем, они в его глазах суть повседневная и даже еженощная необходимость: «Строчите письма вновь и вновь, / Посланьями живет любовь».

И наконец, надобно позаботиться, чтобы любовь, коли она не была отвергнута, получила признание в глазах членов семейства и его окружения. Об этом стоит подумать, даже если еще не получил согласия. Подобная публичность сближения ныне может показаться несколько странной. Но в те времена роман двоих оборачивался развлечением для всех, и эта забава ценилась. Женщины с этих пор становятся впрямь доступными. В Шантильи принцессу де Конде и таких высокородных дам, как герцогиня де Шатильон или графиня де Турвиль, окружал целый рой фрейлин, бродивших по берегам прудов, в парковых аллеях, на террасах и лужайках. Сообразно своему характеру или прихоти они сбивались в стада либо блуждали поодиночке. Болтали, листали романы, расположившись кто на травке, кто на балконах. И без устали принимали визиты — то самого обожателя, то его посланца, спешащего с галантным подношением: песней, сонетом, элегией. «А коль скоро делишки тех и этих были примерно известны, можно было в них не без приятности вникать, чтобы поразвлечься», — пишет в своих «Мемуарах» Пьер Лене.

ОПАСНЫЕ МОРЯ И НЕИЗВЕДАННЫЕ СТРАНЫ

Подобная публичность кадрежа — главное оружие обольстителя. По сути, именно «свет» обязывает женщину отдаться. Если он привыкает видеть подле нее все того же преданного кавалера, а она с самого начала не дала ему от ворот поворот, от нее самым определенным образом ждут уступки. Она прослыла бы черствой особой, если бы навлекла на себя упрек в том, что позволила влюбленному открыть ей свою страсть, хотя могла его вовремя остановить.

Различие между галантностью и страстью — это, по сути, ключ к пониманию того, как XVII век смотрел на искусство обольщения. Декарт в своем трактате «О страстях души» (1649) развертывает концепции любви, возникшие у христианских моралистов, в частности у Франциска Сальского. Классическая эпоха порывает с двадцатью столетиями платоновского дуализма, признав идею цельной, нераздвоенной любви, «страсти», — итак, отныне признано, что физиологическое смятение, до самых глубин потрясая тело, достигает и души. Поначалу писатели сохраняют в этом вопросе оптимизм: согласно Декарту, страсти все хороши, опасаться надлежит лишь их крайностей. Чтобы их избежать, надобна сила характера героев Корнеля. Да только она не всякому дана — герои Расина тому порукой.

К счастью, цивилизация устояла. Этим объясняется мода на галантность, единственное предназначение которой — умерять разнузданность страсти, не позволяя ей стать опасной. Что, по крайней мере в части умственных понятий, отличает этот век от шестнадцатого, когда все пытались распалить любовь пожарче. Стало быть, теперь женщину, поощряющую галантные ухаживания, осуждают за то, что она позволяет воспылать страсти, которую смогла бы удержать в пристойных рамках.

Итак, упомянутая выше мадам де Банье стала предметом двух различных домогательств — великосветского поклонника барона де Вильфранша, с одной стороны, и страстного любовника шевалье де Фоссёза, с другой. Последний «безрассудно предался неистовству своей страсти» и однажды вечером, когда мужа красавицы задержала игра, рискнул проникнуть в ее спальню. Дама тотчас позвала служанку, но изобличить наглеца не решилась, опасаясь скандала, и ограничилась тем, что попыталась его выпроводить. Но он бросился к ее ногам, твердя, что «страсть помутила его разум» — признание более чем неудобное в эпоху, сделавшую разум своим божеством. В конце концов он все-таки удалился.

При всем том галантная страсть как более утонченное доказательство любви может быть оценена. Потому к Вильфраншу мадам де Банье проявила куда меньше холодности. Тем более что два месяца разлуки обострили ее нежность к нему, и, возвратясь в Париж, она уже не таила своих чувств. Равным образом возросла и любовь будущей мадам де Ла Гетт, когда поклонник, отвергнутый ее отцом, пришел в бурную ярость, ведь «по ней я могла судить, что он любит меня чрезвычайно, необыкновенная любовь довела его до крайности и побудила высказать все, что было на сердце».

Однако все выходит по-иному, если страстный поклонник вместе с тем буржуазен, то есть смешон, и вынужден расплачиваться за это. Кто не знаком с придворными обычаями, тот, стремясь выразить, сколь он воспылал, рискует пустить в ход нелепые, гротескные приемы. Так, некий адвокат, ценимый за свое искусство составлять прошения, имел дерзость приударить за герцогиней де Ла Ферте, дамой весьма знатной, но также и одной из самых знаменитых кокеток своего времени. В один прекрасный день, явившись с визитом, он застал ее больной. Свое недомогание она объяснила тем, что только что приняла лекарство, половина которого еще оставалась в стакане. И тут он допустил отчаянную и неприличную выходку: проглотил остаток настойки, заявив, что он, мол, «не желает, чтобы говорили, что та, кого он любит больше всех на свете, страдала, а он в это время был в добром здравии». Герцогиню подобная экстравагантность рассмешила, тем сильнее, что в состав лекарства входила ртуть, так что ему пришлось промучиться всю ночь и еще двое суток.

Страсть здесь комична, поскольку ухажеру перевалило за пятьдесят, он незавидного рода, слывет импотентом, не ему затевать галантные приключения при дворе. В своей смехотворности он пал так низко, что засел за руководства по обольщению; последнее позволяет нам судить об уровне этих сочинений, советами которых, несомненно, пользовались буржуа, желавшие преуспеть с придворными дамами: «Герцогиня, прочтя книжонку о любезном обхождении, вспомнила, что бедный адвокат уже пытался испытать на ней рецепты, видимо почерпнутые оттуда».

Высокородная дама, считая его мужланом, отдалась ему за двести пистолей. Взамен она наградила его галантной болезнью, от которой он лечился, отнюдь не скрывая этого обстоятельства от публики, ведь как-никак хворь была презентом от герцогини. Повествуя об этом, мемуарист явно отдает свои симпатии придворной даме, продавшейся, словно проститутка. Что до адвоката, он утратил из-за этой истории доверие монарха и должность купеческого старшины, которая должна была приносить ему доход.

Если страсть пугает женщину и заставляет ее сдаться, это доказывает, что такое физиологическое возбуждение может быть делом нешуточным. Порукой тому случай, что произошел в 1675 году в Дании, где некий влюбленный, получив отказ, заболел, у него начались «эпилептические припадки, за коими следовало ослабление умственных способностей, походившее на глупость, каковая так и осталась при нем, хотя со временем от прочих недугов его вылечили, и потому он то и дело позабывал, о чем с ним только что говорили», — читаем в одном труде середины XVIII века. При подобных обстоятельствах безжалостная красавица более чем когда-либо должна была почувствовать себя убийцей. Такой взгляд на эти вещи, став общим местом, превратился в оружие соблазнителя. «Вы хотите моей смерти? — писал Людовик XIV одной из своих возлюбленных. — Так скажите о том напрямик, мадемуазель: ваше желание должно быть и будет удовлетворено». Подобный шантаж мог сыграть свою роль и по отношению к несговорчивому отцу — так, мсье де Ла Гетт в один прекрасный день заявился с пистолетом к родителю, который отказал ему в руке своей дочери, и сказал: «Сударь, я должен получить в жены мадемуазель вашу дочь или умереть. Здесь три пули, вам достаточно лишь спустить курок». Но с отцами то досадно, что они к шантажу этого сорта куда менее чувствительны, нежели дочери: подобный образ действий со стороны предполагаемого зятя — еще одна дополнительная причина для отказа. Что до господина де Ла Гетта, он от этого не умер, и это нанесло ущерб правдоподобию его роли.

Поскольку любовь опасна, надобно избегать страсти, ограничивая ее нежностью. Карта Нежности, которую Мадлен де Скюдери включила в свой роман «Клелия», подсказывает, какие здесь нужны средства. Это искусство деликатного кадрежа романистка постигала при содействии влюбленного в нее господина Пелиссо, которому она назначила шестимесячный испытательный срок. Сгорая от нетерпения, он в один прекрасный день спросил, какого рода другом она его считает, и услышал в ответ, что входит в круг ее «избранных друзей», то есть друзей новоявленных, причем это понятие весьма отлично от статуса «нежного друга». Тогда поклонник поинтересовался, очень ли далеко от новоявленной дружбы до нежной. Можно ли надеяться за некий определенный срок это расстояние одолеть? «Это смотря по тому, какую вы изберете дорогу», — отвечала мадемуазель де Скюдери. Тут-то ей и пришла мысль прочертить возможные пути на карте.

От пункта под названием Новая Дружба отходят три дороги, ведущие ко граду Нежности, также тройному: в Нежность-на-Склонности плывут по реке, что по тем временам считалось всего быстрее, но и по земле можно дойти, минуя десяток селений (Симпатию, Красивые Стихи, Галантное Послание и другие), чтобы прибыть наконец в Нежность-на-Благодарности или Нежность-на-Почтении.

Основная идея в том, что любовь завоевывается медленно, по крайней мере там, где пылкая обоюдная склонность не побуждает влюбленных перескочить промежуточные этапы. Но в этом последнем случае, хоть его и надлежит признать королевской дорогой, трудно остановить течение, грозящее унести вас в опасное море, за которым лежат неведомые страны. Заметим, что три части града Нежности соединяет мост — символическая дамба для сдерживания бурных страстей. По мысли автора, любовь «непременно нуждается в нежности, каковая не позволяет ей стать грубой, жестокой и опрометчивой».

Карта Нежности, едва успев появиться, тотчас снискала огромный успех. В том же 1654 году пышным цветом расцвели целых четыре подражания ей. Французы, увлекшись этой игрой, стали скрупулезно соблюдать все отмеченные этапы. Мольеровские смешные жеманницы недаром бурно протестуют, когда их пытаются соблазнить, пропустив хотя бы один из них!

Эта умственная забава, призванная избежать рискованных крайностей страсти, изменила обычаи — отныне кадрить стали по-другому. Обратимся к свидетельству Терама, персонажа все той же «Клелии» Мадлен де Скюдери. Он исходит из следующего постулата: чтобы внушать любовь, надобно быть не влюбленным, а любезным, иначе говоря, вести себя галантно. Любви подобает быть радостной, что до жалоб, они — удел неудачливого соперника. Ставится под сомнение даже такое испытанное средство, как подарок, «ведь мало чести завоевать сердце красавицы лишь тем, что подкупил множество ее служанок». И разглагольствования излишни — мысль, поразительная для эпохи, превратившей признание в искусство произвести впечатление на свет! Галантный кавалер сам по себе занимателен, «ведь если он, еще и не заявляя открыто о своей любви к даме, которой служит, умеет стать необходимым для ее удовольствия, он тем самым создает положение, когда она без труда убеждается в его чувствах».

Как бы то ни было, он подтверждает, что кокетничать, строить куры — не что иное, как искусство публичное, род салонной игры, цель которой — привлекать сердца, а уж плоды пожинать потом. Надобно быть любезным со всеми женщинами, заставляя каждую поверить, что мог бы полюбить ее. Этот прием, не бросаясь в глаза всему свету, создает вокруг галантного кавалера приятную атмосферу, дающую почувствовать, что он достоин любви. Однако если отвергнуты традиционные способы — слезы, подарки, объяснения, как сделать первый шаг? Здесь требуется ум и жизнерадостный нрав, дабы изобрести какую-нибудь «галантную хитрость», «остроумную шутку», которая заставит даму «тонко ее оценить, посмеявшись с вами заодно». Подобный образ действий поклонника, на которого наводит оторопь трагическая поза, с тех самых пор безусловно вошел в арсенал всякого обольстителя, знающего, что заставлять женщину смеяться — недурной способ привязать ее к себе.

Хотя провокативные соображения этого рода, появившись в романе, не остаются без возражений, спорщики сходятся в одном: для первого шага приятное остроумие — залогуспеха. Великий (XVII) Век, опасаясь крайностей в проявлениях страсти, породил прагматический цинизм, сказавшийся в обиходе XVIII столетия с его чувственной пресыщенностью. Мы наблюдаем его как у «петиметров» (пустых напыщенных дворянчиков) 1670–1680 годов, так и в собраниях любовных историй той же эпохи. Герои романов этих десятилетий, такие, как Тэттл из «Любовью за любовь» англичанина Конгрива, уже выглядят предтечами будущих ловеласов и валь-монов: так, они составляют списки своих побед и показывают их любопытствующим дамам только в обмен на их согласие там фигурировать.

Миф о Дон Жуане — порождение той же эпохи, он возник сначала в Испании в 1630 году, затем в 1640-м проник в Италию, а в 1659-м достиг Франции. Заметим: Дон Жуан — отнюдь не просто «севильский соблазнитель». Чтобы одержать столько побед, сколько их в его пресловутом списке, требуется отменно изощренная техника обольщения. В эпоху, для которой, судя по некоторым книгам, характерен маниакальный страх перед сетями обольстительницы, чьих чар мудрено избежать, хотя в ту же пору девушек, бесправных, связанных, можно сказать, по рукам и ногам, отдавали во власть мужьям, Дон Жуан к женщинам прислушивался, несомненно, льстил им, однако потрудился обнаружить их слабые струнки, чтобы играть на них. Андреа Перуччи изображает его искусником, который наловчился женские недостатки превращать в достоинства: «Коли она горбунья, назову / ее Атлантом красоты, скажу ей, / что держит небо грации она, / взвалив на плечи; если ж хромоножка, / воображу, что это предо мной / она при каждом шаге приседает / затем, что так меня боготворит». Мольеровский Дон Жуан целует руки Шарлотты, которые ей самой кажутся «такими черными, что и сказать нельзя». Хотя отрезвление выйдет довольно брутальным, а брачные обещания — не более чем дань условности, он дарит каждой лоскуток мечты. Говоря о Дон Жуане, я рассматриваю его только в качестве соблазнителя, миф о нем как развратнике, играющем со смертью и бросающем вызов Богу, меня здесь интересует в меньшей степени.

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

Влюбленный, что пера не заострял,

Дал высохнуть чернильнице ненужной,

Подобен воину, что славы возжелал,

А на сраженье вышел безоружным.

Бюсси — Рабютен

Во Франции эпохи классицизма, по крайней мере в той среде, которая была восприимчива к моде в области любовных ухаживаний, письмо — одно из самых излюбленных способов объясниться. Пользуясь военной метафорой, это если не таран, который одним ударом высаживает городские ворота, то подкоп, рытье которого позволяет проникнуть в крепость. «Начиная со второй трети XVI века письмо становится парадигмой любовного жеста», — утверждает Морис Дома.

Начало этой моде положили письмовники, которые публиковались в Италии с самого начала XVI века, а ко второй его половине получили распространение во Франции. «Итальянское влияние, включенное в обиход, стало естественным и даже художественно необходимым. Итак, в данном случае итальянская манера — не что иное, как ухищрение», — пишет Бернар Брей. Первый из подобных сборников (его автор — Тронше), посвященный исключительно любовным письмам, появился в 1569 году и менее чем за полвека пережил тридцать переизданий. Родословную жанра можно вести от Овидиевых «Героид», посланий, приписываемых великим мифическим любовникам, чьи успехи во веки веков неопровержимы. (Помимо этих стихотворных посланий, сохранились четыре сборника вымышленных якобы греческих любовных писем. Однако, хотя подобная практика и могла существовать, ни одно подлинное послание не сохранилось.)

Переписка Элоизы и Абеляра, хотя это, вне всякого сомнения, апокриф, свидетельствует о том, что в Средние века тоже существовал подобный обычай. Что до прочих сборников любовных писем, мудрено определить с точностью, идет ли там речь о литературных образцах или настоящих человеческих документах. Они напоминают последовательный тайный обмен письмами («Получи же этот ответ на твое послание, мой честный друг»; «Берегись, как бы эти строки не попали кому-либо на глаза, ведь писаны они без позволения»). Что касается Бонкомпаньо, он все любовные письма делит на три категории: послания тех, кто уже успел признаться в своей любви, тех, кто пишет, именно чтобы объясниться в ней, и тех, кто пытается завязать любовные отношения с женщиной, которой никогда не видел.

Таким образом, было бы неосмотрительно объявлять письменное признание открытием XVI века. Тем не менее очевидно, что оно приобрело исключительную популярность под влиянием распространившихся в ту пору сборников с образцами эпистолярного красноречия. Эти послания в духе моды отражают эволюцию методов обольщения в соответствии с новыми понятиями о галантности, возникшими в годы правления последних Валуа. Письмовники вроде сборников Парабоско, Паскье или Тронше имели хождение при дворе Генриха III, затем и Генриха IV. Своего зенита эта мода достигла около 1580 года, когда Генрих III поручил Корбеллини, своему чтецу-итальянцу, составление сборников любовных писем в духе его родного края. «Он их сам сочинял как для собственных целей, так и на потребу приятелей, да и писателей из своего окружения подбивал поступать так же», — поясняет историк придворного обихода Жаклин Буше.

Николь Льебо в своих «Горестях замужней женщины» (1587), этой обвинительной речи против мужского двоедушия, уподобляет «вкрадчивые, хитрые посланья» силкам, в которые птицеловы заманивают птиц: дескать, «вы сердце мое, госпожа моя — вы, я полон почтенья, томлюсь от любви». Эти нежные излияния — прелюдия, за которой неизменно следуют символические подношения (кольцо или цепь), слезливые укоры, а разрешается все в лучшем случае брачным предложением. Но едва лишь союз заключен, мужчина чувствует себя хозяином, тут-то и проявляется его истинный характер.

Подобные книжицы оставались в моде вплоть до 1730 года. Позже, всячески осмеянные и не выдержавшие конкуренции с эпистолярными сборниками, чьи сочинители были умами более утонченными, они переиздавались уже лишь для простонародья. Однако такие письма незаменимы в качестве подтверждения честных намерений. Пылкие речи тают в воздухе без следа, а что написано, то может стать доказательством соблазнения в случае, ежели дело примет скверный оборот. Так что такие нескромные свидетельства требуют осторожности: недаром, когда Габриэль д’Эстре стала фавориткой Генриха IV, герцог де Лонгвиль отказался вернуть ей письма, некогда полученные от нее.

Для занимающей нас истории любовной стратегии интересны именно письма-признания, образцы которых публиковались только на потребу мужчин. Подступиться к даме, пребывающей под неусыпным надзором, так трудно, что кавалеру требуется подспорье. Так, юный де Ла Тремойль, в свои девятнадцать лет влюбившись в ровесницу, жену приятеля, также знатного господина, не имеет возможности открыться ей в своей страсти иначе, нежели посредством длинной рифмованной эпистолы, переданной через лакея. Дружба и смекалка помогут ему с честью выпутаться из ситуации, которая могла бы принять трагический оборот. Энеа Сильвио Пикколомини в романе «О двух влюбленных» (1444) изобретает курьезную уловку: письмо, написанное на очень тонкой бумаге, свернутое в трубочку, просовывается внутрь стебля фиалки и без комментариев вручается женщине, которую желаешь обольстить. Письмо — это ведь зачастую единственный способ найти подход к даме.

Объяснение прямое, без околичностей, имело свои образчики. Так, Пьер Дюран предлагает «послание для возлюбленной, которой ты никогда не писал», но ему предшествовали несколько дней страстных воздыханий. Тронше в свой черед тоже состряпал специальное письмецо для того, кто «только влюбился и приступает к любовному преследованию». Девушка, получив подобное письмо, должна ответить отказом: единственно возможный способ подбодрить поклонника — позволить ему обратиться к ее отцу. Это ситуация, которую встречаем у Пюже де ла Серра, который в 1655 году предлагает на выбор четыре кратких образчика письма, в коем кавалер предлагает даме свое служение. В этих вариантах разнится только лексика, меняясь сообразно тому, с большим или меньшим почтением сопряжено пламя объявляемой страсти, — в одном из писем даже отсутствует само слово «любить»! Однако шаблоны всюду те же: непреодолимость любви (мол, красота, честь, достоинства девицы столь велики, что вынуждают молодого человека воспылать к ней, постоянство этого чувства («на веки вечные», «на всю мою жизнь»), потребность не таить свою привязанность от общества («нести ее у всех на глазах», «объявить целому свету») и обещания беззаветного служения (тут не обходится без дежурной формулы «нижайший и покорнейший слуга»). Что до девицы, также располагающей четырьмя образчиками ответа, в любом случае смысл сводится к тому, что она благодарит и всецело полагается на решение своих родителей. Засим надлежит хранить продолжительное молчание, так как письма, следующие за первым, суть не что иное, как назойливое повторение. В подобном случае девушке предписывается снова, с еще большей твердостью, заявить, что она полностью зависит от родительской воли.

Здесь речь идет не просто о литературных образцах, ведь даже прочитать письмо любви женщине, строго говоря, не полагалось. О том свидетельствует, в частности, негоциант Жан Майфер, в «Истории моей жизни» повествующий о своем браке с Мадлен Раво, заключенном в 1636 году. Он имел дерзость письменно обратиться к ней с любовными излияниями. «Она получила мое письмо, но спустя две недели после нашей свадьбы вернула его мне заклеенным — не распечатала, ни одним глазком не взглянула!»

В ту эпоху эпистолярное признание было в обычае даже тогда, когда о браке договаривались родители, а сами молодые люди в глаза друг друга не видели. Об этом легко догадаться по образчику, содержащему описание внешности отправителя! «Я сложен не лучшим образом, но зато у меня добрейшая в мире душа». В том же сборнике находим удивительный ответ юноши на признание девушки, которую он, судя по всему, не видел в лицо. «Я люблю вас, хоть с вами незнаком, и что бы изменилось, если бы я вас уже видел? Ваше письмо столь галантно, что я умираю от желания узнать, кто его автор». Звучит, конечно, абстрактно, однако здесь проявляется примечательная эволюция представлений. С одной стороны, молодой человек, по-видимому, отнюдь не шокирован тем, что незнакомка написала ему первая. С другой — в его ответном послании духовной красоте отдается главенствующая роль, сердечный жар признается чем-то более важным, чем телесные прелести.

Как бы то ни было, в XVII веке любовное послание становится куда вольнее. В первую очередь тому поспособствовали доброхотные сообщники. Так, Катрин Мердрак, когда ее отец отверг сватовство господина де Ла Гетта, заручилась помощью некой вдовы, которая получала от ее возлюбленного письма и передавала их ей в собственные руки. Да и влюбленные перестали бояться вспышек страсти, выражения ее буйной природной силы. Отныне более не имели успеха вычурные послания во вкусе века минувшего, все эти фальшивые жеманные фразы, что попросту брались из письмовников. Они говорили о любви хладнокровной, той, что выбирает слова и оттачивает формулировки своих излияний. Ныне поклонник должен, напротив, уверять: «Никто никогда не любил так, как я люблю вас, я не сумел бы выразить это иначе, чем обычным языком». В противном случае он получил бы в ответ: «Страсти столь бурные, как любовь, всегда несут с собой некое смятение, так что мне в этом деле мудрено поверить мужчине, который так красно говорит», — читаем в «Письмовнике для влюбленных».

В эпоху, когда высший придворный свет и парижские салоны утопали в излишествах галантной вычурности, простота служила не только знаком подлинной страсти. Она — еще и удел буржуа, любовь которых хоть и внушает презрение знатным щеголям, зато не так манерна, слывет чистосердечной. «Поверьте, сударь, любовь буржуа имеет большие преимущества. В ней почитай что непременно находишь природу во всей ее простоте, вот уж чего не сыщешь в большом свете», — учит нас тот же «Письмовник».

Не следует, однако, считать, будто нежная записочка не имела своих отрицательных сторон. Ведь в глазах женщины, которую берут приступом, письменное признание — доказательство робости поклонника. Госпоже д’Олонн, как пишет Бюсси-Рабютен, даме отнюдь не угрюмого нрава, довелось испробовать два разных способа сближения. Мсье де Бёврон дерзко взялся за дело: едва оставшись с ней наедине, тотчас же объяснился, захватив ее врасплох. Герцог де Кандаль, «питавший ко всем женщинам почтение, причем несколько стыдливое», предпочел написать ей. Тот же путь избрал Паже, хотя «был вхож к ней достаточно свободно, чтобы заговорить, если бы только осмелился, но ему не хватило храбрости завести речь, которая, будучи принята неблагосклонно, могла бы повлечь за собой неприятные последствия». Поэтому он прислал письмо, где со всей прямотой сообщал, что любит ее, и предлагал ей две тысячи пистолей.

Надобно принять в расчет и другую опасность: «что написано пером, того не вырубишь топором». Разумеется, амуры — дело отчасти публичное, это классика. Но сие еще не означает, что для кого-либо желательно, чтобы его любовные послания свободно циркулировали среди парижского избранного общества. У Бюсси-Рабютена подобные ситуации нередки. Нескромные свидетельства этого рода пускали гулять по салонам или в дружеском кругу, чтобы похвастаться победой либо отомстить за отказ. Сочинять женские письма самому, чтобы потом заявить, что получил их от друга, который ими похвалялся, — недурной способ поссорить любовников… и занять место недотепы, который якобы разбрасывает свои компрометирующие записочки где ни попадя. Бомарше в «Севильском цирюльнике» вдохновляется подобным сюжетом, а Ретиф де Ла Бретонн подобным манером убрал с дороги неосторожного любовника Виктории Версаль. Маркиза де Мертей в «Опасных связях» придерживается «осторожного правила», посылая письмо, обязательно менять почерк. По свидетельству Шамфора, рекомендовалось при разрыве требовать свои письма обратно. Опасения такого рода оставались неизменными и в XIX веке: запрещая юной девушке переписку с молодым человеком, ссылались именно на эти соображения.

И наконец, привлекательность этих посланий, которые часто списывали с опубликованных образцов, была безнадежно подорвана из-за их банальности. Эти письмовники, переделки более древних пособий, в основном стали подспорьем для чиновников невысокого разбора. Так, в 1745–1746 годах некто Думерг, регент школ аббатства Кон-Минервуа, строчил пламенные письма, безусловно почерпнутые из книги, Франсуазе, дочке каркас-сонского буржуа. Поскольку отец девушки умер, с просьбой о женитьбе он обратился к ее братьям, однако переговоры затянулись, сторонам никак не удавалось сойтись во мнениях насчет приданого. Тем паче что на горизонте маячила партия повыгоднее. Думерг прям и четок: начинает с просьбы к братьям дать ему решительный ответ, предупреждая их, что готов сговориться с теми, кто предложит больше, а в итоге соглашается на шестьсот ливров наличными с некой мамзель Фиту в придачу. Но все это не мешает ему писать Франсуазе, что, мол, «все мои влечения и склонности побуждают меня любить вас всем сердцем, что я и делаю, ныне и на всю мою жизнь!». Согласно трактовке Мари-Клод Фан, это говорит о том, что «становится хорошим тоном камуфлировать брак по расчету под брак по любви».

Сочинение замысловато-красноречивых писем отныне превращается в род ремесла. Любовная корреспонденция великих и малых мира сего становится заботой мастеров этого жанра. Отсюда насмешки над мольеровским господином Журденом, который сперва просит у своего учителя философии совета, как бы ему объясниться маркизе в любви, а потом отвергает все предлагаемые формулировки, предпочтя собственную: «Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви». Сам Людовик XIV не обошелся в подобном вопросе без советчика, эту роль при нем сыграл Данжо, написавший за него все послания к мадемуазель де Лавальер. При этом сочинитель мог не опасаться оплошностей, коль скоро последняя, со своей стороны, также обращалась к его услугам, отвечая королю. Как можно принимать всерьез эти салонные фокусы? Любовное письмо во всех слоях общества стало делом профессионалов. Еще Мерсье в своей «Картине Парижа» вспоминает этих публичных писак, к которым служанки бегали к кладбищу Невинно Убиенных Младенцев, прося составить письмецо с любовным признанием: «Каково здесь, среди источенных червями останков тридцати поколений, от которых не сохранилось ничего, кроме пыльных костей, среди трупного смрада, порой достигающего твоих ноздрей, оскорбляя обоняние, видеть, как одни шныряют по лавкам, скупая модные наряды и ленты, другие диктуют любовные записочки». Кармонтель в одной из своих комедий высмеивает некоего мсье Скромника, Примогильного писца, большого доку в амурных делишках.

Впрочем, и XIX век не перестанет употреблять (порой не без злоупотребления) в своей сердечной практике любовные письма и книжки, где собраны их образцы. Рассматривать еще и эту продукцию детально не буду, коль скоро результаты такого анализа почти не отличались бы от тех, что приведены выше. Специфика любовной переписки после 1900 года изменится оттого, что почтовая открытка станет все успешнее конкурировать с многословным посланием: фразы резко сократятся, стереотипные формулировки, отпечатанные на обороте, облегчая признание, сделают его еще более банальным за счет новых клише большой любви.

ОТ КАРЕТЫ ДО АВТОМОБИЛЯ

Каретные приключения — так Кребийон-сын («Ночь и мгновение») определяет эти ситуации, когда влюбленным, притиснутым друг к дружке в тесном экипаже, кажется, будто они одни на свете, всецело отданные во власть своим безумствам. Несомненно, подобная интрижка не нова, она восходит ко временам изобретения колеса, но именно в классическую эпоху благодаря прогрессу как в искусстве обольщения, так и в изготовлении карет (в особенности надобно отметить появление рессор!) перед соблазнителями открылись новые возможности.

Они не преминули ими воспользоваться. В Париже при Людовике XIII карета подчас одновременно давала приют даже не одной парочке, озабоченной тою же надобностью. В Мадриде конца XVI столетия мужчины подстерегали на Прадо кареты, где ехали женщины, цеплялись за дверцу, бросали им цветы или брызгали духами. «Если же им это позволяли, они входили в кареты прелестниц». В Лондоне интимная обстановка фиакра позволила Сэмюэлю Пипсу набраться дерзости настолько, чтобы взять Бетти Митчелл за руку, притом после упорных, но тщетных ухаживаний. И все сладилось в два счета: она руку отнимает, он завладевает ею вновь весьма решительно, и так мало-помалу ему удается вложить в ее голую, без перчатки ладонь свою «штучку». Еще несколько слабых попыток освободиться, и Бетти окончательно уступает. Триумф, впрочем, не продлился долго. Едва прибыли на место, она сказалась больной, и соблазнителю пришлось потратить еще месяц, чтобы добиться своего.

Экипаж удобен для минутных безумств. Путешествие оставляет за скобками мир и счет времени, в дороге забываешь, чем и как живешь в реальности. Казанова убедился в этом в Лондоне, когда однажды, увлекшись танцами, но особо не стремясь к победам, припозднился в Ренлее. К полуночи кучеру это надоело, и экипаж уехал. Из затруднения Казанову вывела красивая женщина, предложив место в своем экипаже. Кавалер в ответ, игриво представившись, принялся осыпать ее руки поцелуями, потом решился чмокнуть в щечку, в губы, а там и «представил ей недвусмысленное доказательство того пыла, который она разожгла» в нем. Он льстил себя надеждой, что пришелся даме по душе, однако своего имени она назвать не пожелала. Спустя несколько дней он случайно повстречал ее снова, но она притворилась, будто знать его не знает, когда же он имел дерзость напомнить ей о Ренлее, бросила: «Я прекрасно вас помню, но мгновение безумия — не повод для знакомства».

Пипс и Казанова — дамские угодники, они пускают в ход все приемы своего искусства нравиться. Их опыт не может стать всеобщим достоянием. Но в XIX веке фиакр разжигал эротические фантазмы не только у них. Например, на рисунке Е.-Ж. Пигаля мы видим молодую парочку, которая просит кучера «ехать все время прямо», хотя заметно, что сами-то они так и норовят свернуть с прямой стези добродетели. Когда в Руане Леон уговаривает мадам Бовари сесть с ним в фиакр, он ссылается на то, что «в Париже все так делают». Как бы то ни было, кучер все не возьмет в толк ни что творится у него за спиной, ни «что это за страсть — двигаться без передышки». После нескольких напрасных попыток умерить резвость своих пассажиров он покоряется неизбежному и целый день катает их по всему городу: «Он впал в глубокое уныние и чуть не плакал от жажды, от усталости и от тоски». Уж не в их ли честь Леон Ксанроф, автор песни «Фиакр», назвал Леоном кавалера, который, едучи в карете, позабыл снять пенсне, воздавая должное своей красавице?

Флобер, по-видимому, прав: парижские кучера, не в пример провинциальным, были в курсе дела, а то и выступали в роли пособников, приветствуя парочки ироническим замечанием: «Ладно, ребята, вы только, сделайте одолжение, потом переверните подушки». А уж если у кого в распоряжении собственный экипаж, приватность гарантирована. Вот и у Марселя Пруста Сван, пользуясь милостями некоей «маленькой работницы, свежей и пышной, как роза», каждый вечер подкарауливал ее на углу улицы и проводил в ее объятиях всю дорогу до дома Вердюренов, где его ждала Одетта. Вспомним также, что не где-нибудь, а именно в экипаже Одетты он осмелился, снова и снова поправляя орхидеи-каттлеи, благодаря повторным соприкосновениям в первый раз достигнуть вожделенной цели. Что до викторианской Англии, чье показное целомудрие лишь еще больше распаляло воображение ценителей любовных утех, там для этих целей использовался двухколесный кеб, род двухместного фиакра, пассажиры коего «в туманные ночи могли избежать посторонних взглядов так же легко, как если бы они прятались в корзине для салата», — пишет Тернер, автор книги «История любовной тактики». Стоило только войти в подобный экипаж, как самый этот факт уже будил романтические идеи в головах парочек, а видавший виды возница по опыту знал, когда надлежит трусить бодрой рысцой, а когда едва тащиться по теневой стороне улицы.

Современный кинематограф («Эмманюэль», «Лихорадка субботним вечером») показывает, как автомобиль, придя на смену карете и фиакру, унаследовал и эти их функции. Удаленность дискотек от центра придает этому феномену особую актуальность: коль скоро встает проблема, как вернуться домой, возникает повод подвезти случайную партнершу. С момента своего появления автомобиль стал необходим соблазнителю, ибо позволил одновременно и отдалиться от людского скопления, и уединиться в укромном уголке, занявшись выяснением вопроса о возрасте (то бишь совершеннолетии) и социальном статусе партнерши (это определяется быстро). Непременная деталь американской жизни 20-х годов минувшего века с тогдашней откровенностью речей и модой на скорые знакомства, требующей мобильности, авто вскоре стало предметом грез европеянок: Георгиус, гадая, чем он сможет «пронять Мими», верно сообразил в своей песне 1938 года: «Не чем иным, как тачкой». Но все-таки до той поры, когда машина демократизируется настолько, что сможет обогатить расхожий арсенал кадрежа, еще далеко — придется ждать наступления шестидесятых.

Хотя история любовной стратегии и без того богата всевозможными клише, обилие последних особенно бросается в глаза именно по отношению к автомобильной теме. Бог весть почему кадреж в тачке стал, к примеру, излюбленной забавой аргентинцев. Перепутать тормозной рычаг с коленкой пассажирки отнюдь не считается хамством. Постоянно упоминается галантный жест — открывание дверцы перед той, кого только-только закадрил (завтра уже можно будет так не усердствовать, поберечь силы). Столь же регулярно рекомендуют поигрывать ключами от «мерседеса», даже если не владеешь ничем, кроме их связки: молва гласит, что киноактер Жамель Дебуз утаскивал у Гийома Дюрана ключи от его «феррари», чтобы попижонить с ними в ночном клубе. Рекламный клип «Мазды» обыгрывает этот затрепанный прием обольщения, сравнивая шансы молодых людей, которые, облокотясь на стойку, напоказ теребят ключи от «порше», «астон мартина» и «мазды B-Series». На владельце последних, разумеется, и останавливает свой выбор красотка, искавшая, кто бы ее подвез.

А что сказать о пресловутой «помощи при поломке», призванной продемонстрировать добрую волю профессионального «сердцееда», но способной вместо этого дискредитировать самого простодушного любителя? Рассчитывать на подобные вещи — такое же заблуждение, как принимать всерьез байки вроде того, что, дескать, подсаживаешь к себе в автомобиль шведку, путешествующую автостопом, немедленно откидываешь до предела спинку сиденья. Однако до сей поры многие продолжают пресерьезно верить в чудодейственный эффект скорости с открытым верхом. «Не знаю ни одной женщины, которую не опьянил бы ветер, когда он ласкает ее лицо и играет волосами», — пишет автор современного пособия под названием «Как соблазнить любую».

Так или иначе, автомобиль как мощнейшее оружие в арсенале юбочника пал жертвой своего же успеха. Уже невозможно без улыбки вспомнить большущую американскую колымагу из «Лихорадки субботним вечером», куда набилась орава приятелей, каждый из которых в свой черед пускается в погоню за мимолетной победой. Символический заменитель мужской силы, автомобиль тем самым подлежит осмеянию: «Когда хвостик у тебя маленький, машину надо иметь большую», — говорит кролик лису, обойдя его на финишной прямой.

И тем не менее кадреж в автомобиле еще не исчерпал своих ресурсов, нужно лишь немного воображения. В Англии телефонная фирма предлагает регистрировать автомобильные номера своих абонентов, чтобы любитель покадриться, угодив в пробку и скучая, мог послать эсэмэс с номером соседкиной машины: если он там зафиксирован, эта служба анонимно свяжет хозяйку автомобиля и того, кто томится в пробке с ней рядом. Фабрис д’Арк рекомендует легонько въехать бампером в машину девушки, с которой хочешь познакомиться, чтобы обеспечить таким маневром первый контакт, по видимости непредумышленный! Тем не менее по части оригинальных решений в этой области всех заткнула за пояс Аньес Лор: она советует обзавестись английским авто, чей руль, расположенный справа, удобен для того, чтобы, не сходя с места, кадрить женщин, хоть стоящих с тобой в пробке, хоть просто на тротуаре.

Чем дальше от традиции и ближе к современности, тем хитроумнее и противоречивее становятся советы, ведь их потребители принадлежат к разным средам, каждому охотнику — своя дичь. Пятидверная машина служит намеком на серьезность намерений, рождая ассоциации с каникулами в кругу семейства. Есть безусловные приверженцы народного автомобиля, что «делает тебя симпатичным», спортивного с откидным верхом, что создан кружить голову, шикарного седана, который чарует. Некоторые видят недурной ход в том, чтобы, включив отопление, предложить пассажирке сбросить жакет, другим кажется, что подобный намек уж слишком прозрачен. Включить радио на полную громкость, опустить все окна — это дань моде; барочная музыка производит впечатление вызывающей оригинальности, тем паче если, заботясь о своем имидже интеллектуала, забыть на заднем сиденье книгу (к тому же потрепанную).

Не потому ли все эти клише столь устойчивы, что они, по сути, отвечают нашим простейшим психологическим рефлексам? Согласно недавним опросам, 44 % французов находят, что особа противоположного пола особенно соблазнительно смотрится за рулем кабриолета, седану до этих показателей далеко, у него всего 20 % голосов, полноприводный внедорожник набирает 16 %, габаритный специализированный автомобиль — 7 %. Вместе с тем отметим, что мужчин больше прельщает женщина в кабриолете, а женщин — мужчина в седане. Зато сторонников замедленного движения как способа взволновать интересующую вас особу оказалось почти столько же (40 %), сколько поборников бешеных скоростей (45 %).

Глава V

О НОВЫХ СТРАТЕГИЯХ: ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ

Что общего между господином Никола, привыкшим этак простецки хватать девушек за талию и валить на кровать, и господином де Тибуто, возмущенным, что будущий зять выразил желание познакомиться с его дочерью до свадьбы? А есть ли общее между важными дамами, которые раздают девственным крошкам премии за примерное поведение, сетуя, что оставаться добродетельными те смогли бы, только будучи уродинами, — и потрепанными аббатами, которые переодеваются в светскую одежду и спешат в Люксембургский сад кадрить подростков? Век XVIII — эпоха всех мыслимых контрастов. По крайности, в нашем представлении он является таким, ведь столетие, пожелавшее озарить светом разума самые темные уголки души человеческой, оставило нам в наследство такие свидетельства, от каких предшествующие века, может статься, целомудренно отводили взор.

В истории любовных шашней эта эпоха стала поворотной, поскольку сделала обольщение необходимым на всех уровнях. Брак по взаимной склонности, заключаемый даже наперекор противодействию родителей, расчищая себе место под солнцем, мало-помалу навязывает молодому человеку обязанность завоевывать свою супругу. Историки относят этот феномен, существующий с незапамятных времен, но лишенный возможности развернуться под гнетом то Совета Тридцати, то внезапно возродившегося в XVI веке римского права, к XVIII веку с его стремлением к автономизации личности посредством ее связей с социальной группой и семейным кланом. Все это настоятельно побуждает индивида научиться нравиться, а стало быть, обольщать.

Такой угол зрения со всей очевидностью присутствует в разнообразных изданиях «Сада любви», которые одно за другим выходили в свет между 1709 и 1784 годом. Одно из последних, отрекаясь от стародавних строгостей под влиянием моды на браки по любви, напрямик заявляет, что «союзы, заключаемые по доброй воле и без корысти, более прочих угодны Господу, Он чаще освящает их своим благословением, нежели те, что заключаются в расчете на крупный барыш или обилие добра, коим владеют семейства».

В свете считалось хорошим тоном афишировать свою связь с постоянным любовником или любовницей. Если кого-то никто не любит, значит, ему недостает обаяния и тонкости манер. «Моя мать не могла избавиться от необходимости быть кокеткой, — пишет графиня де Тенсен. — Положение красивой и притом великосветской дамы обязывало ее к этому». Возраст перестает быть проблемой благодаря румянам и парикам. Обычай, запрещающий матери какие бы то ни было уловки соблазна с того момента, когда до них дозрела дочь, теперь забыт: у каждой свои обожатели. «Часто случается даже, — замечает графиня де Тенсен, — что кавалер начинает с матери, особенно если речь идет о будущем супружестве». Зато возникает иная проблема: любовников и любовниц надобно подыскивать не абы каких, а приемлемых в глазах света. Придворному не к лицу увлечение буржуазкой, но завоевание неприступной женщины служит к вящей славе соблазнителя. Предав огласке связь с развратным аббатом, можно испортить репутацию, а если он вас к тому же бросит, совсем плохи ваши дела. Неписаные законы, вмешиваясь в область соблазна, молчаливо регулируют происходящее сообразно общественному рангу действующих лиц. Все это ощутимо сказывается на приемах искусства ухаживать и нравиться.

Постижение психологии обоих полов ведет к созданию сложной системы любовных приемов. Соблазнитель эпохи Просвещения научился играть на струнах женской души, словно на музыкальном инструменте, которым овладел виртуозно. Однако у такой виртуозности есть оборотная сторона: мгновенно ослепляя, она скоро надоедает. Искусство оборачивается искусственностью. Настоятельная потребность в непосредственности и свежести чувства может возникать параллельно с самым холодным расчетом. Поэтому стратегия обольщения предписывает опускать ритуализированные знаки внимания, с тем чтобы натуральнее разыграть сердечный порыв. В годы царствования Людовика XV и Людовика XVI наличие столь противоречивых тенденций оставляет в области любовных приключений простор для свободного выбора.

ПУБЛИЧНОСТЬ ЛЮБОВНОГО СБЛИЖЕНИЯ

В приличном обществе, если хочешь должным образом устроить брак своей дочери, надобен глаз да глаз. Семейства с наиболее строгим укладом не допускали даже мысли о том, чтобы позволить жениху увидеться с невестой до свадьбы. В 1749 году, когда переговоры о замужестве его дочери вступили в решающую фазу, господин де Тибуто, имевший в армии чин генерального королевского инспектора, возмутился, что маркиз де Куртоме, его будущий зять, захотел увидеть невесту. Генерал усмотрел в этом признак оскорбительного недоверия: он что же, сомневается в правдивости портрета его дочери, написанного по поручению ее отца?

Ведь все условия брака были обговорены в переписке между мачехой невесты и ее кузиной, матерью жениха. Уж не опасается ли маркиз, что Луиза Роза может иметь иные желания помимо воли ее отца? Девушка, начиная с 13-месячного возраста, росла в заточении в аббатстве Горфонтен. Привезти ее оттуда в Дрё по настоянию маркиза для родителей значило бы «выставить себя на посмешище»!

На худой конец, да и то «из чистой снисходительности», господин де Тибуто дозволяет будущему родственнику посетить ее в обители. Опять же не без упреков и сетований: «Наиболее почтенные союзы — те, что основаны на честности и доверии. Живя вдали, браки только так и заключают, если же обитают по соседству, увидеться можно в церкви или на прогулке, чтобы лишь издали посмотреть друг на друга, тогда никакие формальности не нужны, надо только подписать брачный договор. Но когда предложение уже принято, условия обсудили со всех сторон, все предусмотрено, улажено и признано, что остается лишь поставить свои подписи, вдруг просить встречи — о таком никто слыхом не слыхал».

Стало быть, не каждому дано приударить за своей будущей женой. Мадам де Шанталь (будущая святая Жанна де Шанталь) позволяет своей дочери принять у себя ее суженого, господина де Тулонжона. Но подобное мыслимо лишь потому, что их свадьба — уже дело решенное. «Конечно, я очень довольна тем, что ваши родители и я договорились об этом браке без вашего участия — так устраивают дела люди мудрые», — пишет она жениху дочери, сообщая ему о возможности визита.

Но и в случае брака по сговору семей не все родители проявляют одинаковую непреклонность. Во Франции XVII века, открывшей для себя прелести изысканной галантности, стали принимать во внимание мнение женщин. А они требовали хоть малую толику нежности. Так и вышло, что в 1649 году мадемуазель де Монпансье, кузина Людовика XIV, позволила себе отказать английскому королю. Когда он прибыл в Перонну, где должен был встретиться со своей нареченной, та пожаловалась аббату де Ларивьеру: «Я умираю от желания услышать от него нежные слова, я ведь пока и понятия не имею, что это такое: никто никогда не осмеливался говорить со мной так». — «Увы, — вздохнул аббат, — он способен говорить только об охоте. Чуть зайдет речь о серьезных предметах, прикрывается своим весьма посредственным знанием французского языка. А за столом набрасывается на куски говядины, пренебрегая тонким блюдом, приготовленным из садовых овсянок». — «Таков уж его вкус», — заметила с улыбкой высокородная девица, намекая тем самым, что подобного же типа предпочтения жениха проявляются и в его отношении к ней. Когда их оставляют наедине, он молчит, может так безмолвствовать хоть четверть часа, и ей приходится его подбадривать. Но кто поверит, что сей монарх не осмеливается обратиться к ней с «нежным словцом»? Мадемуазель де Монпансье придется завести с ним беседу прилюдно, лишь тогда ее окружение убедится, что английский король не умеет ухаживать за женщинами.

Коль скоро родители не заинтересованы заключать браки, в которых их дети будут несчастны, малая толика ухаживания приветствуется. Но этот первый шаг к близости требует надзора. Семья сама организует встречу, которая может состояться, к примеру, в приемной монастыря, где воспитывалась невеста; такое место в любом случае мало подходит для любовных излияний. Однако приспособиться можно. Мадам де Сталь-Делоне провела отроческие годы в монастыре Святого Людовика в Руане, ее там лелеяли, поселили в апартаментах аббатисы. В 1705 году, достигнув 13 лет, эта юная особа затеяла галантную интрижку с одним остроумным господином, которого, как она пишет в своих мемуарах, «некие юридические формальности вынудили несколько дней подряд посещать мой монастырь». Этот человек — его звали мсье Брюнель — избегал оставаться с ней наедине, но спросил мадемуазель де Силли, приятельницу девочки, нельзя ли нанести им визит. «Мало-помалу у него вошло в привычку проводить все вечера в нашей приемной, возникло нечто вроде галантного ухаживания, причем его любезности примерно поровну делились между мадемуазель де Силли и мной». Заметив вскоре, что чаша весов склоняется в ее сторону, и тронутая стихами, которые он ей посвящал, девочка-подросток не стала прерывать эту галантную игру, хотя его чувств не разделяла. «Отношения, что нас связывали, продлились до конца его жизни — он умер вскоре после того, как я покинула провинцию», — напишет она в своих «Воспоминаниях».

Как видим, приключение невинное, не ведущее к иной цели, кроме создания атмосферы кокетливой болтовни в столь неподходящем месте, суровость которого смягчает только присутствие молодых девушек. О какой-либо интимности даже речи нет: господин Брюнель в мыслях не имеет увидеться с девицей за спиной ее подруги. Если намечается скорое замужество, девушке в лучшем случае позволяется под надлежащим приглядом оставить обитель, с тем чтобы препроводить ее в родительский дом для представления, после которого ее тотчас же отправляют обратно; там она проводит все время, оставшееся до свадьбы. Именно так Сесиль де Воланж в начале «Опасных связей» готовится покинуть монастырь, чтобы выйти замуж за Жеркура.

Однако романисты предостерегают: путешествия небезопасны. Где, как не на почтовой станции, Манон Леско встретила де Грие? И Сесиль де Воланж, едва переступив порог монастыря, тотчас влюбляется в шевалье Дансени. Так что, пожалуй, можно понять семейство Тибуто, столь упорно не желающее выпустить свою дочь из-под защиты монастырских стен.

Итак, девушка может выйти из монастыря, чтобы немного пожить у родителей и показаться в свете, прежде чем встретится со своим нареченным. Это вовсе не значит, что она остановит на нем свой выбор. Но тогда их окружение, действуя как обширный комплот, заставит будущих супругов влюбиться, пусть даже они сами того не сознают.

Лепренс д’Ардене, юрист и негоциант из Мена, поведал нам эту диковинную историю, случившуюся в 1750 году. Он слышал много хорошего о девицах д’Ассе и, встретив их, почувствовал склонность к младшей. Долгое время он довольствовался тем, что поглядывал на сестер «безо всяких надежд и притязаний» в церкви, на улице или на террасе их дома. Но в дело вмешались его друзья: они, заказав написать портреты старшей, которой полагалось выйти замуж первой, склонили к ней его помыслы. С этого момента общество «занялось ими». В течение нескольких лет друзья расписывали перед ним достоинства мадемуазель д’Ассе, которую в свой черед таким же манером подготавливали ко встрече с этим молодым человеком, «так что за три года до свадьбы мы оба уже прониклись решительным расположением друг к другу, хотя никогда не виделись наедине, да и в обществе сталкивались до крайности редко», — напишет он в своих «Мемуарах». Встреча с глазу на глаз могла стать возможной не иначе как после формального предложения. В свои 26 лет, то есть в 1763 году, молодой человек на него решился. И после того как мадемуазель д’Ассе 12 января 1764-го дала согласие, им было дозволено поговорить 2 февраля на людях. Семейство и вдобавок кюре собрались, чтобы присутствовать при их объяснении! Надо ли говорить, что оно не отличалось надлежащей спонтанностью? Несмотря на ту зачаточную взаимную склонность, которую доброхоты сумели в них пробудить, молодые люди, застыв, молча буравили друг друга глазами. Лед разбил кюре, спросив девушку, готова ли она отдать свое сердце. Она покраснела, присутствующие принялись шутить, и спустя неделю договор был заключен. Теперь можно было приступить к официальным ухаживаниям: Лепренса д’Ардене стали ежедневно принимать в особняке д’Ассе. Но обольщение продолжалось недолго: свадьбу сыграли 13 февраля.

Свидание! Мадам Ролан вспоминает его в своей камере в Консьержери. Ей было 19, когда ее руки попросил 34-летний врач. Встречу назначили в Люксембургском саду, но пошел дождь, и ее отвели на нейтральную территорию — в дом подруги. Ей повезло: она знала, какова цель визита. Два года назад ее уже сводили с тем же претендентом, не предупредив о его далеко идущих намерениях. Манон сохраняла хладнокровие — сама себе дивилась, что ей настолько безразлично, каков будет результат этого демарша. Она стала вышучивать медицину, чем привела претендента в растерянность. «Мы много болтали; я, хоть и не будучи плутовкой, все же немножко пользовалась преимуществами своего положения». Через несколько дней врач сделал предложение, после этого визиты стали позволительны. Однако он появился всего единожды, и, судя по корреспонденции Манон, ее это удивило дней на десять. Видимо, дело сорвалось из-за неуклюжих маневров отца невесты, который пытался навести справки о будущем зяте. А если бы не это, брак, основанный на равнодушии, был бы заключен? Другие свидания, которые ей пришлось испытать в дальнейшем, проходили тем же порядком: визиты становились допустимы только после официального предложения, а их частоту умело регулировали в зависимости от надежд, внушаемых состоянием молодого человека.

В эпоху, сделавшую из драматического жанра всеохватывающую «теологическую сумму», официальное сватовство — не что иное, как представление, которое будущая пара дает как узкому кругу главных заинтересованных лиц, так и кругу более широкому, куда ей предстоит войти. Все эти «зрители» призваны посмотреть, удачно ли подобрана чета, не проявляют ли эти двое подозрительной торопливости, за которой угадывается похоть… Есть ли здесь театральность? Тот же Лепренс д’Арсене характеризует свое первое свидание с будущей женой как «интересную сцену». Не стоит удивляться, что он, готовясь к своей роли, не преминул воспользоваться руководствами по обольщению и сборниками любовных писем. Да, Лепренс признается, что «вызубрил свой урок». Ведь молодые люди оказываются в замкнутом кружке «зрителей», которые изучают каждое их движение. И он с удовольствием отмечает: «Не только наши родные и друзья, но и вся прочая публика от души аплодировала нам». Представление новобрачного семье невесты, по его мнению, — «прелестный водевиль». Театральная лексика тут более чем уместна, к ней прибегают все чаще и чаще. Та же публичность наблюдается не только при самих свадебных торжествах, но и при подписании контракта, да и обязательные визиты на следующий день со счетов не сбросишь.

Пытаться уладить свои любовные дела приватно, ускользнув от этой показухи, — роковая ошибка.

В «Школе отцов» Ретиф де Ла Бретоны изображает подобный пример. Робкий молодой человек, влюбившись в дочку торговца, шлет ей пламенные анонимные письма до тех пор, пока его не настигают ее братья. Здесь осуждается традиционное представление, будто кадреж никого не касается, кроме двоих молодых людей. Предосудительность его писанины («Юноша снова признал, что писал эти письма, и спросил, велика ли его вина. — Да, сударь, — с жаром отвечал Старец, — вы виновны!») подчеркивается как ее анонимностью, так и благоразумием Розы, которая отдала эти послания своим родителям. Общение молодых людей становится возможным лишь с позволения отца и после года отсрочки; впрочем, за этот срок тетка девушки сумела втайне наладить связь между ними. Окружение вмешивается в дело и тогда, когда возникает нужда преодолеть застенчивость воздыхателя: робкого влюбленного «натравливают», девушке расхваливают претендента, так что в конце концов их убеждают пойти прогуляться в Тюильри, но девица, заметим, отправляется туда не иначе как в сопровождении сестры и после того, как поклонник уже три месяца посещал ее дом. Той же сестре, понимающей толк в этих делах, удается разрешить ситуацию: она завлекает молодых людей в темную аллею и вынуждает признаться — если не в чувствах, то, по крайности, в том, что они могут пробудиться. То есть разыгрывается неимоверно замысловатое театральное представление, в котором каждому из главных действующих лиц отведена своя роль.

Роль друзей и родных в таком действе, как соблазнение, отнюдь не фикция. Это они могут послужить гарантами честности намерений поклонника, от них исходят доводы разума, тогда как главными героями движет чувство, и, наконец, у них в этой ситуации нет никакой корысти. Так, Жаннетта Демайи, юная красавица сирота, провела какое-то время в комнате молодого человека, некоего «господина Никола», ни сном ни духом ничего предосудительного в виду не имея, как она потом заявила перед судьей: она замужем за пятидесятилетним торговцем галантереей, а в той комнате оказалась из-за «заговора соседей», убедивших ее, что он ей приходится родным братом. Если бы не это, могла ли она осмелиться на поступок, в иных обстоятельствах заслуживающий всеобщего осуждения?

Судебные архивы Англии, в частности честерские, сохранили нам мимолетные свидетельства таких обольщений с участием посредников. Когда в 1638 году Джиль Ломэкс докучал Анне Дербишир своими домогательствами, нажим со стороны окружения решил дело: молодой человек «побуждал друзей девушки уговорить ее его полюбить и выйти за него замуж, и она в конце концов уступила этим настояниям». Что ж, если речь идет о том, чтобы помочь стеснительному влюбленному объясниться, посредничество законно. Молодые люди, почти не имея привычки общаться с противоположным полом, уже и сами не знали, как выразить свою любовь. Когда родители мадемуазель де Силли прихватили вместе с дочерью ее подругу мадемуазель Делоне и увезли в свой замок, там девушки заметили, что шевалье д’Эрб глаз с них не сводит. Надо думать, влюблен. Но как узнать, в кого из двоих? Им так и не удалось разгадать этот секрет, пока кавалер не набрался храбрости, чтобы объясниться с мадемуазель де Силли.

Однако назойливое вмешательство посредников может быть нестерпимо, и тем нестерпимее, чем авторитетнее эти люди в глазах соблазняемой женщины. Чтобы устоять перед таким нажимом, надо быть дамой опытной, как, к примеру, тридцативосьмилетняя вдова Элизабет Вайзмэн, обладательница двадцати тысяч фунтов, которая закрыла дверь перед Робертом Спенсером, поклонником довольно пронырливым. Он мог рассчитывать на поддержку ее старшего брата и пытался залучиться еще помощью кузена. Улизнуть от такого мудрено. Приняв приглашение брата, позвавшего ее в гости, Элизабет обнаружила там претендента, которого избегала, и собравшиеся тотчас позаботились оставить их наедине. После этой беседы, продлившейся несколько часов, Спенсер, за которого горой стояли брат Элизабет и ее золовка, стал утверждать, что ее рука была ему обещана. Когда же в 1687 году она избрала себе мужа по своему вкусу, Спенсер стал преследовать ее по суду за нарушение брачного обещания.

Так что предусмотрительность требует перво-наперво убедиться в согласии семьи, «дабы вы не потратили зря свое время и усилия на любовь и служение». Очень легко ошибиться, если смотришь на красоту больше, чем на «расположение ее родителей и друзей, которые всегда держат и должны держать волю девушки в своих руках», — рассуждает автор «Сада Любви».

Девушкам же, ищущим «любовника», рекомендовалось ограничиваться пассивными демаршами: проявлять благоразумие и скромность, быть хорошей хозяйкой, «усердно заботиться о своих нарядах, о белье, о порядке в комнате», одеваться сообразно своему рангу, не носить того, что ему противоречит, советует «Наставление для взрослеющих девиц». Когда связь влюбленных признана их кругом, который нашел выбор обоих уместным, далее общение происходит на публике. Поклонник вправе сопровождать свою красавицу вплоть до ее порога, однако в дом входить не должен. Она же там готовит еду, моет посуду, управляется со всеми хозяйственными делами… и выходит на порог, «чтобы иметь удовольствие увидеть своего воздыхателя, который не преминет оставаться на месте». Итак, первейший знак почтения со стороны ухажера — умение ждать. Торопливость девушки, если ей не терпится присоединиться к нему, разумеется, говорит о желании снова его увидеть, но может также означать, что она разделалась с хозяйственными заботами кое-как, пренебрегла ими, а это дурной знак. Уравновесить одно с другим — задача не из легких.

Когда она выходит на порог, где ее поджидает возлюбленный, он может пригласить ее на вечернюю прогулку. Разумеется, она откажется, «чтобы не создалось впечатление, будто она любит гулять по вечерам». Ему надлежит настаивать и, когда она согласится, зайти к ее родителям (последние остаются в доме, но, разумеется, сочувствуют их роману) и попросить позволения сопровождать ее. Опасности ни малейшей: за парочкой приглядывает весь город. Если парень подобным образом провожает свою нареченную к мессе, ему следует воздерживаться от «зубоскальства», то есть сохранять почтительную дистанцию, чтобы своей манерой держаться не дать повода для сплетен. То, что такое общение происходит у всех на глазах, — гарантия девичьей чести.

В этом теоретическом пассаже есть крайности, которые поневоле смешат. Сколько найдется ухажеров, способных терпеливо топтаться перед дверью своей красотки в ожидании, когда она помоет посуду? Самое интересное здесь — уверенность, что общественный пригляд может уследить за девушкой. Действует своего рода публичный барометр, контролирующий состояние четы, это позволяет вовремя окоротить молодого человека, не проявляющего должной деликатности, а также служит ориентиром для других пар, побуждая находить иные формы выражения нежности. Можно вспомнить ссоры Шарлотты и Пьеро в мольеровском «Дон Жуане» — они ведь цапаются потому, что должны отличаться от Томасы и Робена, у которых совсем другая манера проявлять свои чувства. Ведь романические отношения и впрямь принимают различные формы в зависимости от общественного положения и характера каждого из действующих лиц.

Злые языки способны на многое. Скажем, опасаясь их, высокородная девушка отвергает самый что ни на есть безобидный знак почтительного внимания: мадемуазель д’Ассе, уходя из концертной залы, не позволяет своему поклоннику подать ей руку, чтобы помочь спуститься с лестницы. «Я бы и вообразить никогда не мог, что столь естественный и благопристойный жест может ей не понравиться», — вспоминает ее кавалер в своих мемуарах. Позже она ему объяснит, что боялась, как бы у ее матери не возникли подозрения, ведь в то самое утро она отвергла другую партию.

Подозрения? С какой стати, если все вокруг только и делают, что способствуют их союзу? Речь, стало быть, о сомнениях в добродетели дочери: их способен вызвать жест, который можно истолковать как фамильярность, между ними чрезмерную. Знак обычной вежливости, сопряженный, однако, с телесным контактом, становится двусмысленным. Вот и Фауст, встретив Маргариту, предлагает ей опереться на его руку, и она точно так же отказывается; и на этот же самый жест (после года и трех месяцев знакомства!) отваживается Дорлисса из «Школы отцов» Ретифа де Ла Бретонна. И хотя молодой человек рассудку вопреки был этим непомерно взволнован, он отнюдь не поспешил признаться в том. «В общем, все единодушно принимают как должное, — пишет по этому поводу Морис Дома, — что после Возрождения интимные жесты, принятые в процессе любовного ухаживания, стали строже, их диапазон сузился. Представить тому доказательства — это уже другая задача».

В том-то и неудобство любовного сближения на виду у всех: прикосновения здесь возможны разве что украдкой. Гуж де Сессьер хоть и рекомендует следовать за своей пассией на улице, но предупреждает, что труды соблазнения должны быть скромны, незаметны и происходить не где-нибудь, а во время променада в людном парке: «Вы на лице печаль глубокую храните, / И шагом медленным за нею вслед идите, / Лишь прелести ее пусть занимают вас, / От милой взора вы не отводите. / Но иногда от ней с тоскою прочь бегите, / И, выждав лишь чуть-чуть, тотчас назад спешите. / Плутовка взор отвесть не сможет — лишь сильней / Амура чарами ее вы охмурите». Самое большее, на что может рассчитывать обожатель на втором этапе осады, — это возможность облобызать ручку. Засим следуют свидания уже в местах более (хотя и не вполне) уединенных: можно посетить красавицу за туалетом, потом — совместная трапеза, за которой, не без помощи шампанского, «глаза избранницы, и голос, и рука / Доступны станут вам, победа здесь легка. / Пора нанесть удар безжалостному сердцу. / Тут вам послужит все: смятенье, страх, тоска…». Так, может быть, и удастся достигнуть цели. Всего удобнее для этого по-прежнему сельская местность, там на влюбленных не давит окружение, не мешают предрассудки общественной жизни. Можно не бояться ни чужих глаз, ни злых языков, всегда готовых разносить скандальную хронику по салонам. Нет более нужды чтить условности. «Здесь что ни час, то время пасторали».

А ЧТО ПРОИСХОДИТ СРЕДИ ЛЮДЕЙ ПОПРОЩЕ?

Кроме высшего света, есть, однако, и другие слои общества. Там все по-иному: красноречие не играет столь большой роли, зато телесный контакт куда более возможен. Мерсье, склонный к обобщениям, обращает внимание на то, что юные аристократки и дочери богатейших буржуазных семейств воспитываются в монастырях, а горожанки попроще остаются на попечении своих матерей. Ни те, ни другие не имеют ни малейшего повода для «близкого общения» до брака. «Стало быть, только дочери мелких буржуа, ремесленников и простонародья вольны сколько угодно уходить из дому и возвращаться, а следовательно, завязывать любовные отношения по собственному вкусу», — заключает он.

Как же это происходило? Книжки советов по искусству любить были широко распространены, их покупали у торговцев-разносчиков. На поиски по-прежнему рекомендовалось отправляться в места скопления девиц, туда, куда они «сбегаются больше для того, чтобы людей посмотреть и себя показать, чем для иных надобностей»: на празднества, свадьбы, рынки, ярмарки, на представления комедий, на площади и т. п. В качестве зацепки для знакомства предлагается речь, ошеломляющая своей банальностью: «Девушка, ваша красота и приятные манеры — причина, заставившая меня оказаться подле вас; не знаю, не будет ли вам неприятно, что я позволил себе дерзость подойти к вам, но я сделал это, чтобы узнать от вас, кто вам люб, кого вы признаете своим слугой». Заметим к тому же, что в более поздних изданиях вместо обращения «девушка» появляется «мадемуазель», а весь пассаж сокращается на три строчки. При второй встрече, согласно старинным руководствам, ее уже можно называть «мое сердечко», тогда как позднейшие издания более сдержанны: по-прежнему «мадемуазель». В других изданиях этот пассаж повторяется практически без изменений.

За ритуалом знакомства следует долгая болтовня, подспудный смысл которой — выяснение, каковы у ухажера шансы на успех. То есть надо порасспросить, есть ли у нее дружок, и, если она это отрицает, поставить ее слова под сомнение, мол, быть не может, она просто скрывает из скромности! И, само собой, объявить, что молодой человек служить ей готов, но быть слугой ее слуги считает недостойным, в ответ на это она сообщит, что она, со своей стороны, выше того, чтобы быть его служанкой. Он же должен во весь голос весьма темпераментно утверждать, что его слова искренни и идут от сердца. Заверять, что у него добрые намерения, он чтит Господа и не преминет заручиться согласием ее родителей. На двенадцатой странице им позволено поцеловаться. Один раз. Притом эта подробность наличествует только в самом старом издании (1709 года). Прочие издания поцелуя тоже не избежали, но там девица в этот момент протестующе восклицает — двустишие смахивает на поговорку: «О-ля-ля, сей же час прекратите, / Если вздумали что, так молчите!» — или, в другом варианте, еще вразумительней: «Чем шалить, прежде в жены возьмите!» Тогда парень может попросить у девушки ее кольцо, но до обручения она его не даст.

Такова теория, слишком гладкая, чтобы применяться на практике. Судебные архивы освещают эти вопросы куда более колоритно, при всем их буквализме. Отцы, обманутые в своих надеждах на выгодный брак дочери, могут подавать на соблазнителей в суд. Так, в 1660 году в Нью-Хейвене Джейкоб Мерлин был подобным образом обвинен в соблазнении своей соседки Сары Татл. Сара, зайдя к миссис Мерлин одолжить нитки, застала у нее веселящуюся компанию и задержалась. Явившись туда в свой черед, Джейкоб присоединился к собравшимся и стащил у Сары перчатки, предложив вернуть их в обмен на поцелуй. Девушка была не против, и молодые люди в продолжение получаса любезничали на глазах у сотрапезников: он держал Сару за талию, а ее рука обвивала его плечи. Такое откровенное сближение, хотя поводом к нему послужила всего лишь игра, благодаря присутствию свидетелей приобрело вес, став равноценным брачному обещанию. Впрочем, перед судом Сара признает свое согласие, и не Мерлину, а ей придется заплатить штраф за слишком дерзкое поведение.

Воспоминания Жака-Луи Менетра рисуют картину Франции 50-х годов XVIII столетия — эпохи, когда сей помощник торговца стеклом объехал всю страну. Надобно сделать поправку на бахвальство, изрядная доля которого присутствует в россказнях этого «распутника», гордого своими «проказами». Однако пятьдесят два приключения, которыми он насладился до своей свадьбы (не считая мимолетных интрижек и гульбы с продажными женщинами), все же свидетельствуют о легкости любовных завоеваний. С кем он только не шалил — от монахинь до знатных дам, от жен своих патронов до их дочерей. Редкие попытки отпора («сопротивления») победить ничего не стоило. Если какая-нибудь «разыгрывает скромницу», хочет, чтобы за ней капельку поволочились, прежде чем отдаться, достаточно свечку задуть, и она твоя. В общем, создается впечатление, что стоит лишь попросить и получишь желаемое: женщины ведут себя так, будто склонны к этому не менее, чем главное заинтересованное лицо.

О том, каковы были способы ухаживания у крестьян, мы осведомлены куда меньше. Письменные свидетельства исходят от образованных наблюдателей, стало быть, это взгляд извне, что подчас приводит к превратным истолкованиям. Такие рассказчики без малейшей снисходительности живописуют нравы, которые считают вульгарными, но зато оттеняющими их собственную городскую изысканность. Нам же дано лишь попытаться сквозь мелькающие порой в литературных текстах карикатурные изображения разглядеть эти обычаи, интерпретация которых успела стать предметом бурных дискуссий.

Хотя общеизвестно, что в старину образцом возлюбленного считался буколический пастушок, нельзя не признать, что презрение, которое в XII–XVIII веках внушала крестьянская любовь, — факт тогдашней культуры. Понятия об «утонченной любви» предполагали противопоставление «куртуазного» и «мужицкого». Символический антагонизм между словом и жестом приводил к тому, что на высшую ступень безоговорочно ставилось искусство обольщения посредством стихов, красноречивых признаний, писем — всего того, что доступно придворному, ловко владеющему словом. В эпоху Возрождения заигрывать без речей, украдкой наступая на ногу и т. п., считается вульгарным, это пристало лишь неотесанному мужлану, хотя в XV веке такие приемы воспринимались положительно. Луиза Лабе в защитительной речи Меркурия, отстаивающего права Безумства в любовной области, так описывает «глупые и забавные шашни поселян: наступать на носочек ноги; пожимать мизинчик; отпив вина, писать им на краю стола свое имя и имя подружки так, чтобы они сплетались; приглашать ее первой на танец и кружить целый Божий день». Однако два из перечисленных жестов — наступить на ногу и написать инициалы вином — пошли еще от Овидиева «Искусства любви».

В классическую эпоху представление о простонародном заигрывании еще более ухудшается. Его цель — немедленное удовлетворение, без всяких преамбул. Если похоже, что желанная женщина и сама не прочь, почему не обойтись без ухаживаний? Герцогиня де Шеврез, переодевшись поселянкой, чтобы не привлекать к себе внимания в сельской местности, имела в этом смысле поразительный опыт. Остановившись, чтобы перекинуться парой слов с рабочим — прядильщиком шелка, она притворилась, будто он ей по душе, «но этот мужлан, слыхом не слыхавший ни о каких тонкостях, ее без всяких церемоний взял да опрокинул, и говорят, она это стерпела, да и как знать, было ли ей такое впервой». Осторожный Таллеман де Рео, написавший это, оговаривается: он не ручается за истинность рассказа, всего лишь повторяет, что слышал, да и высмеивает он скорее легкомыслие герцогини, чем хамство поселянина. Но не он один отмечает чрезвычайную облегченность сексуальных связей в ту эпоху. В Лангедоке, к примеру, если кто захотел девушку, образ действия, «простейший и потому самый распространенный», состоял в том, чтобы без предупреждения пробраться к ее постели. Если же это невозможно, другой способ — заманить ее к себе под предлогом, что подыскиваешь служанку для некоего третьего лица или хочешь дать ей какое-то поручение. Можно также использовать портниху, что явилась с готовым заказом, или гостиничную прислугу, греющую простыни.

Свидетельства наблюдателей-горожан или «поселян-парвеню» XVIII столетия, фольклористов и путешественников XIX–XX веков создают настолько противоречивую картину, что здесь мудрено подвести окончательный итог. В лучшем случае намечаются некоторые основные штрихи, но и те надлежит прочерчивать с осторожностью, поскольку сопоставляются свидетельства, относящиеся к разным эпохам и регионам. Согласие между полами в крестьянской жизни рождается благодаря более постоянному общению, даже если не всегда ведет к систематическому промискуитету. Поводы встречаться возникают то и дело: паломничества на богомолье, ярмарки, набор штата слуг, праздники. Днем, в поле, можно бегать за пастушками, вечерком приударять за соседками.

Эта товарищеская непринужденность позволяет поддерживать атмосферу лукаво-невинную, на самом же деле насыщенную эротикой, причем без серьезной опасности для чести девушек, коль скоро признания надежно укрыты под жестами ритуализированного обихода; впрочем, этим может и злоупотребить какой-нибудь первый парень на деревне или опытный совратитель. На начальных этапах ухаживания исключительность отношений, по-видимому, не обязательна. Но с того момента, когда возникает близость, подобает иметь дело лишь с одной девушкой и согласие родителей становится весьма желательным. «Чтобы перейти от компанейской фамильярности между разнополыми группами к личным отношениям с индивидом противоположного пола, — резюмирует Фландрен, — требуется время, пример и поддержка приятельского кружка и помощь обычаев». По его мнению, дело не в том, что в повседневной жизни молодежь обоего пола смешивается; он ставит в упрек Жан-Мари Гуэссу легкость, с которой тот принимает на веру свидетельства нетипичные и явно скандальные.

Кокетки имеют возможность подавать парню закодированные сигналы, побуждая объясниться. Уронить, например, свою пряжу или платок, давая этим ухажеру повод поднять упавшее. В Лангедоке во время сбора винограда девушка может также обронить «кисточку» (обрывок виноградной кисти), а парень, заметив это, вправе отщипнуть и съесть ягодку, что надлежит понимать как поцелуй. Некоторые, чтобы завлечь молодого человека, нарочно оставляют одну виноградную кисть висеть на обобранной лозе. Сближению способствуют также коллективные игры вроде «смотринок», распространенные в различных регионах в первое воскресенье поста. «Ведущий» собирает вокруг себя молодых людей брачного возраста и составляет из них пары-однодневки. Если они друг дружке не подойдут, им нужно лишь выпить вместе по чашечке кофе или оттанцевать один танец. «Смотринки» — средство, изобретенное в молодежных компаниях, чтобы обеспечить двоим, если они созданы друг для друга, возможность соединиться; без такого вмешательства коллектива встреча двоих слишком зависела бы от воли случая.

Переход от игры к ухаживанию происходит совершенно естественно, и тут в ход всегда пускаются руки. Так, Луи Симон жалуется на девушку из Ла-Фонтен-Сен-Мартен, что в Нижнем Мэне: она его надула, он (дело было в году примерно 1765-м) узнал, что она «забавлялась» с парнями на постоялом дворе. Ожидания влюбленного были обмануты, отчего ревность, несомненно, вспыхнула с особой силой, однако для самой девушки случившееся было не более чем игрой. Она оправдывалась, говоря, что «парни захватили ее на улице, увели с собой силком, она не смогла вывернуться у них из рук», а ему не надо быть таким непреклонным по отношению к девушкам, а главное, она ведь совершила всего-навсего маленькую оплошность, да и то не по своей воле. «Вывернуться из их рук» — стало быть, лапанье в ее глазах пустяк, ни к чему не обязывающий, тем не менее для влюбленных подобные вещи кажутся нетерпимыми. Девушкам позволительно поддерживать всевозможные связи, даже не помышляя о супружестве: «А если убедятся, что друг другу не подходят, просто не доводят дела до чего посерьезнее», — замечает Анна Фийон, комментировавшая эту историю.

Особое значение придавалось вечеринкам, но свидетельства, которыми мы располагаем на сей счет, разрозненны и относятся к позднейшему времени. Парни могли, собираясь группами, забредать на фермы, где были заневестившиеся девушки. В Вогезах существовал обычай: можно было узнать, какой прием ожидает подобных гостей, по тому, как уложен навоз перед дверями. Если его чисто сгребли в компактную груду, их приход ко двору, если же нет, пусть отправляются своей дорогой. Чтобы показать им, есть ли у них шансы, также имелись особые символические жесты. Так, девушка, уронившая веретено, ждет, чтобы юноша поднял его. В Финляндии был другой обычай: та, что держит при себе пустые ножны, ждет, чтобы парень вложил в них свой нож. Но все это тоже приемы пассивные, действуя так, трудно показать своему избраннику, что сигналы адресованы именно ему.

Лотарингский обряд «препирательства» (le daillement), относимый исследователями к XVI столетию, но бывший еще в ходу в промежутке между двумя войнами прошлого века, — одна из тех вечерних игр, при которых дозволительно скромное заигрывание. Молодые люди, находящиеся за порогом, и девушки, остающиеся внутри жилища, обмениваются игривыми шутками на предмет «любовных торгов»: в ходе продолжительных препирательств они продают друг другу всякие нелепые предметы, которым придается символический смысл. Когда девушек удовлетворяют результаты торгов, они впускают парней в дом, и те принимают участие в вечеринке. Такие словесные игры — не только форма ухаживания, их назначение шире, их ценят и дети, однако подобная игра позволяет выразить чувство, в котором трудно признаться иначе: «Купите с нашей клумбы три букета! Вот маленький жасмин, приятнейший цветок, а я уж полюблю вас на часок; второй букет примите — орхидеи, расцеловал бы вас, да не посмею; фиалки в третьем, и скажу, любя: без памяти я втюрился в тебя!»

Вечеринка, однако, способна выродиться в обжиманья, дерзкие ласки украдкой, которые влекут за собой жалобы в суд: ответчик, мол, «лапал за груди, совал руку под юбки», ответчица «завлекала кокетливыми уловками». Иногда на этой почве завязывались неприятные истории, случаи выхода за рамки дозволенного многочисленны, но «злонамеренности в том нет», — отмечает изучавшая их Арлетта Дофен-Фарж. Конечно, в атмосфере, так густо насыщенной эротикой, кое-кто нарушает неписаные законы чести. Ведь улыбку недолго принять за поощрение, и кому охота обременять себя словесными объяснениями, чтобы это проверить?

Не присутствует ли здесь, в этих скоропалительных случках, наперекор всему некий зародыш любовной игры? Анализ жалоб на совращение, поданных в суд в Лангедоке между 1676 и 1786 годом, дает весьма скудные результаты. Надо отметить, что пострадавшие девушки в большинстве своем служанки и работницы, соблазненные либо своим работодателем, либо кем-то из членов его семейства или лакеев. Многие хозяева при этом обходятся грубым приставанием или прямым насилием, «зачастую пренебрегая правилами настоящего ухаживания». Но некоторые все же снисходят до «более или менее куртуазной преамбулы», до ласк и признаний. Лакеи, слывущие ловкими краснобаями, прибегают к кадрежу охотнее, их примеру следуют сыновья и братья хозяина, а там и он сам, опережая в этом секретарей и приказчиков. Те же, кто считают возможным без этого обойтись, принадлежат к низшим слоям — это землепашцы или ремесленники, «невежественные, неотесанные», двух слов не умеющие связать. Обольщение — привилегия тех, кто не лишен культуры, ведь когда ты образован, тебе ничего не стоит «малость приударить» за своей служаночкой, а уж если она упрямится, взять ее силой.

В чем состоит эта возможность «малость приударить»? Выбор небогат: подарки, обещания жениться (к последнему прибегали только сами работодатели), торопливые уверения. «Вышеназванный Ригаль, в прошлом аббат, ныне студент в Тулузе», объявил Туанетте Патинад, прачке, явившейся с выстиранным бельем, что он уже давно ее любит и, «коль скоро они остались наедине… надобно, чтобы она уступила его плотским желаниям», а засим повалил ее на кровать, да и обрюхатил, гласит обвинение. Другие соблазнители и того расторопнее. «Ну, вот тебе три ливра, я хочу тобой попользоваться», — сказано в другом. Брачные посулы и подарки — две грани той же логики: девичья честь имеет свою цену, свадьба — тоже плата. Когда разница общественного положения слишком существенна, чтобы можно было поверить брачному обещанию, жертва может получить такую добавку к своему приданому, чтобы у будущего жениха отпали все сомнения.

Таким образом, брак, в том числе в сценах соблазнения, остается на примете у действующих лиц как основная цель, истинная или мнимая. При обольщении уместна деликатность, если речь идет не о заведомо случайных интрижках, а о «честных намерениях». Следует различать пресловутую грубость крестьянского мира в отношении мимолетных связей и ту сдержанность, если не робость, которую крестьянин проявляет там, где речь заходит о выборе спутницы жизни. А ведь здесь только ему, мужчине, полагается сделать первый шаг. Когда в 1765 году Анна Шапо влюбилась в Луи Симона, она четыре месяца искала предлог, чтобы привлечь к себе его внимание. В конце концов ей пришлось открыться опытной женщине, которая взяла на себя роль посредницы. Зная, как делаются такие дела, она заговорила вовсе не о любви, а перечислила тех, на чье наследство девушка вправе рассчитывать. Луи Симон вежливо отказался: он успел пережить любовное разочарование, сделавшее его осмотрительным, да к тому же молодому ремесленнику не хотелось связываться с «прислугой».

Анна на том не остановилась и сама перешла в наступление. Она «более не могла сохранять благопристойность, какую девушки обязаны проявлять по отношению к парням», — отмечает Луи в своих воспоминаниях. Она пригласила его прогуляться «к большой Рошели» и во время этой прогулки дала ему понять, что свободна; после этого Луи отважился поцеловать ее на прощание в обе щеки. Но — жест довольно красноречивый — когда она повернулась к нему спиной, он простер ей вслед руку, сжатую в кулак, и тихонько проговорил: «Бедная моя девочка, ты думаешь, я буду с тобой любовь крутить? Тут ты очень ошибаешься». Хоть бы и крутил, мораль была бы спасена, поскольку он после ряда перипетий все-таки на ней женился. Впрочем, на полях своих воспоминаний Луи признается: «Эти слова мне дорого обошлись!»

Ухлестывать за женщиной — задача тем более сложная, что даже самые бойкие говоруны не горазды распространяться о любви. Луи Симон хотя бы прочел несколько романов, бывал в Париже. Своим красноречием он во многом обязан песенкам, что слыхал на Новом мосту. Это отчасти объясняет, почему в своем селении он мог сойти за опасного соблазнителя. Но вот у Мариво поселяне, несмотря на свой хорошо подвешенный язык, в любовных делах скованны, двух слов не свяжут. Таковы Жаклин и Пьер в «Сюрпризе любви»: «Моя милая Жаклин, скажи мне какое-нибудь словечко, чтоб я смекнул, что ты можешь малость потерять разум». — «Ну-ну, Пьер, я ничего этакого не говорю, но чтобы я об этом не думала, так вовсе нет».

Итак, здесь именно грубые жесты свидетельствуют о нежности, по крайней мере в восприятии писателей, которые над этим потешаются. В буржуазной среде, занимающей промежуточное положение между поселянами с их неотесанностью и изысканно-учтивым двором, смесь того и другого придает манерам особый смак. Донно де Визе так описывает маневры юного торговца: «Чтобы показать милой Жаннетте свою любовь, он так сильно пожимал ей руку, что она несколько раз вскрикивала от боли; также он часто не упускал случая наступить ей на ногу, чем причинял немалые мучения». Но в момент прощания он возвышается до мадригала и заявляет, что увидит ее завтра же, «если не умрет от любви раньше».

Есть и другие данные, подтверждающие, что речь идет не только о литературной теме, всем известной по мольеровскому «Дон Жуану» (акт II, сцена III). Свидетель на процессе о соблазнении, рассмотренном в работе Мари-Клод Фан, видел, как двое влюбленных «весело болтали, дергали и теребили друг дружку, и по всей их манере вести себя легко было заметить, что между ними любовь». Ретиф де Ла Бретонн противопоставляет этой грубости манер деликатность, присущую его отцу: в первые годы XVIII столетия в Нитри было принято «грабить почем зря ту, которая нравилась, — парни тащили у девушек все, что только могли: их букеты, кольца, футлярчики и т. п.». Эдм, увлекшись Катрин Готрен, приревновал ее к сопернику, который на выходе с мессы вырвал букет из рук понравившейся девушки. Здесь речь идет о жесте заигрывания, который возбуждает ревность соперника, но не гнев галантного кавалера. Он ответил на эту выходку другим жестом: протянул Катрин свой собственный букет. А та отделила от него белые розы для себя, возвратив алые Эдму.

Подарить цветы — самый общепринятый способ поухаживать, это уже классический признак галантности. Катрин не осталась к нему равнодушной, поскольку этот новый букет она защищала куда бдительнее, чем предыдущий. Ее другой поклонник тотчас это приметил и осознал, раздосадованный, что вторым букетом Катрин дорожит больше, потому что он от Эдма. Здесь обольщение обходится без слов: хотя Эдм до этого уже три раза говорил с Катрин, теперь они узнали друг друга немного ближе. А другой претендент, как только букет был вручен, сразу ретировался, разочарованный. Да и осторожность того требовала: его отец находился неподалеку, самый факт, что сынок положил глаз на девушку без его позволения, мог бы стоить ему суровой выволочки.

Стоит ли доверять Ретифу, который судит селение своего детства, глядя на него уже глазами горожанина? Этот вопрос задаешь себе, встречая похожую байку в «Школе отцов»: для поселянина ухаживание в том, чтобы воровать у девушек красную смородину, для горожанина — предложить горстку своей. Ретиф подчеркивает разницу: «Парни в нашем краю городской галантности не признают». Это «смещение правил поведения, предписанного влюбленным обычаем», представляющее нежность как образ действий горожанина, противоположный природной традиции, небезопасно и приводит к девирилизации практик обольщения в культурных средах, которую, впрочем, не раз подчеркивали исследователи.

Если верить фольклористам XIX века, которых забавляет этот немой кадреж, сельским жителям такая опасность не грозит. На землях департамента Жер ухаживание сводится к двум простым жестам: «Молодой работяга щиплет девушку за руки — вот и все объяснение; некоторое время спустя девушка запросто плюхается к нему на колени, он ее обхватывает — вот и ответное признание. Чтобы зайти дальше, надо подождать согласия родителей, особенно отца юноши». В Беарне, Арманьяке, Каталонии, Провансе, Ницце приглашением к любви служило бросание мелких камешков в окно девушки. В Жиронде влюбленные объяснялись в своей страсти и выражали согласие пожатием рук во время танца, а потом похлопывали друг дружку, подтверждая, что дело у них пошло на лад. В Вандее шлепки и удары кулаком со стороны девушки означают ее благосклонность; надо добавить, что таким манером принято отвечать на любезности ухажеров — щипки и выкручиванье рук.

Поначалу здесь, несомненно, речь идет о том, чтобы привлечь внимание, не прибегая к затруднительным объяснениям и не подвергая себя опасности категорического отказа. Ритуализированность этих примитивных жестов освобождает их от двусмысленности. Они могут выглядеть назойливыми, а то и варварскими в глазах горожан, преувеличивающих их грубость: следует ли верить виконту де Метивье, утвержавшему, что в 1839 году в Ландах он видел любовные «рывки и подергиванья», способные приводить к «вывихам ее локтей и запястий»? Достоверны ли отмеченные доктором Богро в Морване около 1870 года тумаки (со стороны девушек) и выворачиванье рук (со стороны парней)? А выкручиванье пальцев и запястий, шлепки и кулачные удары, которые Марсель Бодуэн в 1906 году якобы наблюдал в Вандее? Преувеличения здесь порой граничат с карикатурой, право же, впору заподозрить этих авторов в том, что нравы крестьян они воспринимают через призму воспоминаний о фарсах Мольера. Они насмехаются над нравами мужланов, не доискиваясь до объяснений, если не считать грубости крестьянской жизни, вынуждающей проверять, достаточно ли силен будущий супруг. Исследователи в аналогичных ситуациях скорее отмечали жесты, выражающие нежность (поцелуи, ласки), нежели щипки да тумаки, и полагают, что обыкновения, описанные фольклористами-современниками, соотносятся с языком танца или служат знаком близких отношений.

На самом деле наряду с такого рода корявыми нежностями в сельском обиходе замечены и проявления настоящей галантности. К примеру, серенада продержалась в нем дольше, чем в городе. В департаменте Луар-Атлантик песня дает парню возможность узнать, что чувствует к нему его милая. «Проснитесь, красавица, встаньте, / Не важно, что ночка темна! / Придите, мы ждем вас на танцы, / Станцуем, на что нам луна?» — поет он под ее окнами. Если девушка в ответ на тот же мотив пропоет, что, дескать, при лунном свете уж больно хорошо (а плясками впотьмах она скомпрометирует себя), это означает отказ. Если же она предложит ему вернуться, когда рассветет (то есть даст понять, что готова выслушать его, но не в потемках), это согласие. Оба ответа определяются тем, что мрак ночи располагает к поступкам, угрожающим чести.

В сельской местности, где все между собой знакомы, отказ может повлечь за собой серьезные распри. Парень рискует прослыть недотепой, девушка — задавакой; если же она согласится слишком быстро, ее сочтут доступной. При подобных обстоятельствах язык символов становится насущной необходимостью. Сдержанность жестов помогает обоим при любом исходе сохранить лицо. Так, в Альпах девушка может положить несколько овсяных зерен в карман претенденту, которого отвергает. А в знак согласия она щедро насыплет ему в суп тертого сыра.

Если дело происходит на берегах Луары, пастушка, которая удерживает свою собаку, тем самым хочет показать, что, если за ней приударят, она не останется равнодушной. А в Бретани девушка из тех же соображений загнет уголок своего передника. Принять подарок — в любом случае знак согласия, притом недвусмысленный. Когда дело доходит до брачного предложения, здесь снова в ход идут кодовые жесты, позволяющие, не задавая отцу невесты прямого вопроса, узнать, каков будет ответ: если надо намекнуть претенденту, что не следует затевать сватовства, можно подать на стол воду вместо вина, не подбрасывать дров в камин, дав пламени затянуться пеплом, разбросать головешки — и он без слов все поймет. Эти жесты, относясь к разным эпохам и регионам, тем ярче свидетельствуют об устойчивости символического языка подобного типа в сельском обиходе.

К тому же горожане, забавляясь зрелищем этих кокетливых тумаков, возможно, понятия не имели о других, куда менее заметных знаках. Так, в Ландах в годы империи прихожане после мессы собирались возле церкви, мужчины и женщины отдельно. Заводила запевал песенку, и молодые люди, выскочив из обеих групп навстречу друг другу, под ее звуки пускались в пляс. Священник и нотариус, глядя на все это, поясняли ошеломленному наблюдателю, для каких пар сейчас решается вопрос о браке: «Они примечали, кто кому пожимал руки, это знак безошибочный». И верно, несколько молодых парочек не замедлили отделиться от прочих, обменялись парой слов, похлопали друг дружку и направились к своим родителям сообщить, что поладили. Как только родительское согласие получено, тотчас зовут нотариуса и кюре, чтобы назначить дату. А наблюдатель, если бы не пояснения, так бы ничего и не приметил.

Так не будем же толковать о неуклюжести или робости в отношениях между полами в сельской среде: нам не понять в достаточной мере смысл дерзостей тех, кто, когда дело принимает серьезный оборот, даже не осмеливается признаться в своих чувствах. Как только первый шаг сделан, начинаются долгие церемонии, в ходе которых возможны добрачные шашни, заходящие более или менее далеко, подчас переступая границы кадрежа как такового.

ОТ ТАКТИКИ К СТРАТЕГИИ

Мадемузель Делоне, дочери неимущего английского художника, возвратившегося к себе на родину, удалось поступить в услужение к герцогине дю Мэн. В 1718-м, будучи на двадцать втором году жизни, она заодно со своей госпожой была уличена в заговоре против регента и вместе с ней заточена в Бастилию. Там-то и завязалась эта интрига, одна из самых диковинных за всю ее жизнь. В нее влюбился крупный тамошний тюремный чиновник, королевский лейтенант Мезонруж. Терзаясь застенчивостью, объясниться не сумел, однако попросил шевалье де Мениля, одного из своих подопечных, сочинить вместо него какие-нибудь галантные стихи, чтобы развлечь узницу. Тот не усмотрел в такой просьбе ничего дурного: галантное сочинительство — не более чем времяпрепровождение, оно не затрагивает сердца. И вот между двумя заключенными, в глаза не видевшими друг друга, при влюбленном содействии их общего тюремщика завязывается нежная переписка!

О романе и речи не было: когда Мезонруж, уступив их просьбе, дал им возможность издали посмотреть друг на друга, оба отнюдь не пришли в восторг; в последующих письмах они иронизируют над своим разочарованием. Переписка наладилась, а они с трудом находят, что бы еще сказать. Тем не менее эта безобидная забава в конце концов приносит свои плоды. Молодые люди начинают увлекаться друг другом. Участие во всем этом тюремщика становится обременительным. И вот уже шевалье, чтобы объясниться с мадемуазель Делоне, тайком взламывает дверь ее камеры. Такое нарушение запрета добавляет ему очарования. Он говорит ей о «серьезной привязанности, доселе скрываемой за легкомысленной болтовней, коль скоро иные письма ему бы не позволили передавать», — как напишет она впоследствии в своих «Мемуарах». Риск, на который он пошел ради свидания с ней, ее убедил. Зная, что времени им отпущено мало, она не протестовала, когда он принялся изливать свои чувства. «В любом другом месте я бы еще долго отказывалась его выслушать и уж тем паче ответить, но здесь, где, добившись встречи, не знаешь, удастся ли еще когда-нибудь увидеться, за час высказываешь то, что при иных обстоятельствах, быть может, не высказала бы и за долгие годы». По прошествии лет анализируя свое тогдашнее поведение, она дает понять, что сознание опасности придало наслаждению любовной беседой особую остроту. Когда они с молодым человеком расстались, она написала ему, что отвергает его любовь, но послание дышало мольбой не отступать. В нем был «решительный отказ, однако высказанный в манере, намекающей, что им надлежит пренебречь: он так и поступил». Тогда мадемуазель Делоне почувствовала себя вправе безоглядно предаться страсти: «Я не ставила никаких препон его намерениям». Но увы, по общественному положению шевалье ее сильно превосходил. Несмотря на все клятвы, он, выйдя из тюрьмы, забыл девушку, с которой там развлекался.

Тогда, в начале XVIII столетия, понятия о любви и обольщении были тронуты этаким характерным идиллическим налетом. Все начиналось со светской забавы, позволительной молодым людям из хороших семей, свободным от социальных утеснений. Кокетливая болтовня — игра, нимало не нарушающая благопристойности, не предполагающая даже, что эти двое должны друг другу нравиться, не ведущая ни к браку, ни к любовному роману, ни к половой связи. Потому-то лейтенант Мезонруж, истинно влюбленный, не увидел в происходящем повода для беспокойства. Однако случайные обстоятельства и авантюрный оттенок этой галантной игры превратили пустую болтовню в обольщение. Еще оставалась возможность сдержать нарождающееся чувство, но мадемуазель Делоне, поверив в искренность шевалье, дает волю страсти, а в оправдание себе вспоминает платоновское толкование андрогина!

В ту пору обольщение — подобие романной интриги. Это она порождает чувство, а не любовь, ища самовыражения, создает интригу. Признание льстит, но ни к чему не обязывает. Оно должно быть выражено остроумно и не в лоб, а с помощью принятых для этого кодов, которые так или иначе надо приспособить к конкретной ситуации. Так, когда Бернарден де Сен-Пьер, арестованный в Варшаве, был отпущен на свободу благодаря вмешательству супруги обер-камергера Литвы, он счел себя обязанным слегка полюбезничать с нею. «Прощайте, мой узник», — обронила она. «Вы дали мне свободу и сами же отняли ее», — отозвался он, обыгрывая куртуазную тему любовной неволи. Ни он, ни она не были влюблены, не проявляли ни малейшей склонности затеять интрижку, хотя бы мимолетную. Признание здесь не более чем форма вежливости. Бернарден даже считает уместным в своем личном дневнике уточнить: «Это было не всерьез!» Но и виртуоз такого галантного пустословия, вошедшего в литературу как «мариво-даж», может испытать самую неподдельную робость, когда надо признаться в истинной страсти. Тот же Бернарден был тогда влюблен в княгиню Марию Мисник, внимания которой он сумел добиться. «Но при одном звуке ее голоса мой мне изменял. В гостях у нее я мог держаться спокойно, но лишь до того момента, когда был вынужден покинуть ее». И все же в конце концов любовь к Марии Мисник не помешала Бернардену приударить за обер-камергершей, причем весьма успешно. Шутливые признания, искренняя любовь и раскованная сексуальность еще могли существовать порознь, независимо друг от друга.

Руководства по обольщению еще со времен Овидия предлагали простые рецепты, рассчитанные на немедленный успех. Литература порой изобретала сценарии посложнее, где влюбленные достигали своей цели лишь после долгих перипетий. Но это до поры до времени оставалось исключением. Однако XVIII век с его театрализацией любви стал отдавать предпочтение таким терпеливым стратегическим маневрам. Знаменитые соблазнители, как вымышленные (Дон Жуан, Вальмон, Ловелас, Версак), так и реальные (Казанова, Ретиф де Ла Бретонн), суть прежде всего актеры до мозга костей, претендующие на роль великих знатоков души человеческой, в особенности женской. Они сделали из любовного завоевания настоящее искусство, научившись играть на ее струнах, как на музыкальном инструменте.

И разумеется, они уподобили его также воинскому искусству: в ту эпоху любовный словарь больше чем когда-либо заимствует выражения из военного лексикона. «Опасные связи» — не что иное, как «изнурительные кампании» и «искусные маневры», ведущие к «капитуляции» мадам де Турвель и «победе», чтобы не сказать «триумфу» Вальмона. Ловелас в «любовной войне», уподобясь саперу, прибегает к «подкопу». Если некогда у Корнеля Химена хотела быть всего лишь «завоеванием» Родриго, то этим она давала понять, что станет его супругой не из любви, а только доставшись ему по праву победителя. И Сид гордо отвечал на это: «Я прихожу сюда не за добычей бранной». Веком позже значение того, что дотоле могло определяться как «бранная добыча», упростилось до банального «любовница».

Этому искусству завязывания интриги со сложной стратегией литература обязана своим исключительным влиянием на эволюцию человеческих взаимоотношений. Ее герои более чем когда-либо стали восприниматься как пример для подражания. По крайней мере, так принято думать. Скажем, молодой Стендаль и не скрывает, что рассматривает Мольера, Лабрюйера и Лакло как наставников в искусстве соблазна. «У любви есть свой церемониал; наши единственные наставники в этой области — романы, которые мы читаем». «Опасные связи» стали для него учебником любовной стратегии. А Луи Симон, вспоминая любовную драму, пережитую в 1765 году, без колебаний сравнивает ее с перипетиями, вычитанными из книг. «Я прочел немало любовных романов, — пишет он, — но ни в одном не нашел истории столь горестной».

Слово «интрига» особенно подходит к мизансценам, которые разыгрывает Вальмон. Это подлинный артист обольщения, который импровизирует перед публикой и, во всех подробностях расписав свои триумфы мадам де Мертей, после падения занавеса выходит раскланиваться. Когда до него доходит, что президентша де Турвель, которую он обольщает, наводит справки о его демаршах, он подыскивает драматическую ситуацию, позволившую ему выставить себя в наилучшем свете, благо в ту эпоху это не составляло труда. На следующий же день он якобы случайно забредает в селение, где как раз описывают мебель бедного семейства, которое не может заплатить подать. Зная, что за ним наблюдает соглядатай, подосланный президентшей, он великодушно погашает долг несчастных. Такой шаг, о котором было доложено мадам де Турвель, побуждает ее уступить домогательствам Вальмона.

В своем отчете, представленном мадам де Мертей, он сам подчеркивает театральность происшествия: «Посреди неумеренных благословений этого семейства я сильно смахивал на героя драмы в сцене развязки». И даже еще добавляет изысканные детали, призванные ублажить только его самого. Он просит поселян, которые рассыпаются в благодарностях, «молить Бога об успехе всех его замыслов», то есть бесчестного соблазнения! Вальмон сам себе публика, это для него еще важнее, чем такие зрители, как шпион президентши или мадам де Мертей. Ловелас Ричардсона тоже считает себя бесподобным комедиантом; что до маркизы де Мертей, она признается, что, «получив в руки это первое оружие, я стала его испытывать. Не довольствуясь тем, что теперь меня было уже не разгадать, я забавлялась, надевая самые разные личины»; она прибегает к слезам, «разыграв эту сцену», в подражание Вольтеровой Заире.

Эта театрализация у Лакло пронизывает все и вся. Вальмон заранее рассчитывает время, когда ему вернуться в дом своей тетушки, чтобы появиться в час трапезы: тогда мадам де Турвель будет сидеть спиной к двери и узнает, что он здесь, по звуку его голоса. На прогулке он выбирает направление с расчетом, чтобы путь преградил ров, сообразив, что перепрыгнуть недотрога не рискнет, то есть разрешит взять ее на руки, а уж тогда «рассчитан-но неловкое движение» позволит ему прижаться грудью к ее груди. Он разыгрывает доктора, чтобы пощупать ей пульс и дотронуться до ее пухлого предплечья. Чтобы вынудить ее у всех на глазах принять его записку, он велит своему егерю сказать, будто это бумага, которую она просила принести. Если все так, пришлось бы признать, что лучший анализ кадрежа дает Дидро в «Парадоксе об актере»: подобно тому как комедиант становится выразительнее, когда перестает быть искренним, любовное признание особенно действенно тогда, когда соблазнитель хладнокровен.

Такие замысловатые подходы — не только измышление романистов. Чтобы обольстить Жюли Довер, Мирабо не стеснялся нагромождать самые немыслимые выдумки. Выдавая себя за любовника принцессы де Ламбаль, близкой подруги королевы, он внушал своей юной честолюбивой пассии несбыточные надежды получить место при этой высокой особе. Ради подкрепления своей лжи он подделал почерк принцессы и организовал на балу в Опере встречу, участницы которой были в масках. Жюли была убеждена, что говорила там с королевой и принцессой: роль первой сыграла графиня де Бюсси, вторую же взял на себя приятель влюбленного обманщика Дюбю де ла Таньрет, юнец женственной наружности. Но тут отец Жюли пригрозил учинить громкий скандал, пришлось родителю Мирабо утихомирить его гнев посредством звонкой монеты.

Не будем удивляться тому, что театральные приемы стали орудием обольщения. Вот что высказал по этому поводу принц де Линь, заскучавший во время одной из великосветских вылазок за город, оказавшись вдали от столичных услад: «Мы здесь, можно сказать, так хорошо устроились, чего же нам не хватает? Зрелищ? Что ж, дадим спектакль сами себе: осталось только распределить роли». И вот давние влюбленные обретают себя в амплуа первого любовника и героини; репетиции позволяли смело вышивать по канве жестов и слов, сочиненных автором. Подобная тактика дважды пускается в ход у Кармонтеля в «Боящемся любить».

Театральные залы в ту пору как никогда часто служат местом кадрежа, не говоря о том, что актрисы и танцовщицы еще долго будут служить придворным подспорьем в их погоне за наслаждениями. В театр приходили и спектакль посмотреть, и себя показать. Как свидетельствует Гуж де Сессьер, действенный способ состоял в том, чтобы, сопровождая туда ту, чьих милостей ищешь, комментировать происходящее на сцене, не упуская ни малейшего повода порассуждать о любви. Когда актеры впечатляют, это легче легкого. Если, скажем, популярная актриса Госен вышибает слезу в роли Химены, чувства, что она изображает, без труда передаются девушке, проникая ей в самое сердце: «Пусть в грудь ее войдет душа Госен». Что до Оперы, она приучает к мысли, что любовь побеждает всегда: «Влюбленный, торопись на эти представленья, / Любовь здесь никогда не знает пораженья».

С женской точки зрения жизнь тоже театр и в нем своя публика. Марианна, героиня Мариво, инстинктивно угадывает это, когда входит в церковь. Все взгляды обращаются к ней: женские полны зависти, в мужских игривость и вожделение. Это самый настоящий зрительный зал: мужчины «откровенно рукоплещут ее очарованию». Тогда и она решает сыграть роль в спектакле — сперва для толпы, затем преимущественно для одного молодого человека. Чтобы «держать в напряжении» этих господ, она угощает их «маленькой демонстрацией своих прелестей». Устремляет взгляд на картины, расположенные так высоко, чтобы зрители могли оценить, как безукоризненны белки ее глаз, как блестит их радужка. Поправляет прическу, под этим предлогом обнажая руку. Это вполне осознанные уловки, и прибегает к ним девушка, которая еще полна решимости сохранять благоразумие: «Благодаря таким хитростям можно заставить всех провозгласить, что выгляжу я обворожительнее всех». Театрализуя кадреж, литература обновляла его уловки. В книгах той поры, как, впрочем, и в любую другую эпоху, описываются мелкие трюки соблазнителей. Желая сорвать поцелуй с уст Клариссы, Ловелас выпрашивает у нее самое невинное обещание, но это лишь предлог, чтобы поцелуем скрепить договор. Принц де Линь шутки ради устроил так, чтобы его сын Людовик оказался занят в тот час, когда должен был встретиться со своей любовницей. А сам занял его место и, когда дама явилась, предложил ей отомстить невеже за такое невнимание; она согласилась. «Когда все это разъяснилось, — пишет он в «Мемуарах», — они оба меня осудили и сочли ужасным человеком». Впрочем, не похоже, чтобы это так уж огорчило шутника.

Однако иные выстраивали замысловатые сюжеты, проявляя немалую изобретательность. Граф Альмавива из «Севильского цирюльника» не только переодевается студентом, чтобы завлечь Розину: студент в свой черед превращается в солдата или в бакалавра, чтобы проникнуть в дом возлюбленной, обманув бдительность ее опекуна. Ловелас — тот предпочитает комедии драму. Похитив Клариссу, он разыгрывает перед трактирщиками роль добродетельного брата, который пытается укрыть свою сестру от преследований соблазнителя, — ход, не лишенный юмора. Он не колеблясь принимает рвотное, лишь бы заманить Клариссу к изголовью мнимого больного, да еще использует кровь голубя, чтобы заставить ее поверить, будто у него лопнул сосуд. Таким образом он вынуждает ее обнаружить свои чувства, которые, как он подозревает, начали уже остывать прежде, чем он добился своей цели. Подобно Вальмону с его показным актом милосердия, он разыгрывает скромность: притворяется, будто хочет скрыть от Клариссы свое состояние, однако устраивает так, чтобы она о нем узнала.

Высший расцвет этой театральности с ее драматическими позами и страстными тирадами пришелся на предромантическую эпоху. Можно ли объясниться в любви, не пав на колени или не вскарабкавшись на балкон? Леди Гамильтон, супруга английского посла в Неаполе, собравшись обольстить адмирала Нельсона, репетировала свою роль, как заправская актриса. Дело происходит 22 сентября 1798 года; Нельсон только что уничтожил французский флот под Абукиром. Его встречают как героя. Адмирал сам описал своей жене эту «волнующую сцену». Прекрасная Эмма бросается к нему, восклицая: «Боже мой, поверить не могу!» — и ни жива ни мертва падает в его объятия. При взгляде из-за кулис этот эпизод — сущая умора. «По правде говоря, — как явствует из мемуаров леди Гамильтон, — я еще на лодке, что везла меня на «Авангард», начала репетировать некоторые драматические позы [театральный прием!], готовясь принять на себя роль трагедийной королевы». Дама до такой степени увлеклась своей пантомимой, что офицер, сопровождавший ее, боялся, как бы она не опрокинула лодку!

Разумеется, вся эта театрализация была не совсем нова. Но ее чрезвычайная распространенность указывает на поворот в истории любовного обольщения. Приемы, которыми пользовался Овидий, требовали оправдания — глубокого чувства. Если кавалер бледен, значит, он страдает от любви к своей красавице; его притворные слезы говорят о том же. Обольстители XVIII века, напротив, прибегали к мизансценам, с этой точки зрения малозначительным. Проглотить рвотное, возвести очи к небесам, проявить милосердие к бедному поселянину — все это не свидетельства любви, которую питают к кому-то, кого хотят обольстить, а лишь способы привлечь внимание к персоне соблазнителя, показать в выгодном свете его или ее достоинства, будь то щедрость, красивые глаза или ранимая душа…

Цель этого — втянуть партнера в игру, заставить его отреагировать, что эффективнее, чем действовать самому, ведь это значит разбить лед его безразличия, предложив ему выигрышную роль. Разбудить в девушке материнский инстинкт, дав ей повод позаботиться о мнимом больном, как делает Ловелас, обманывая Клариссу; польстить мужской склонности к покровительству подобно леди Гамильтон, притворившейся, будто ее судьба в руках Нельсона, — это приемы беспроигрышные. Для Казановы соблазнение состоит в том, чтобы возбудить в женщине жажду любви, не важно, каким способом: хоть показывая ей непристойные эстампы, как это ни примитивно, хоть доводя ее до нужной кондиции посредством угощений, обостряющих чувственность. Когда он примечает в женщине любовь к хорошим винам, это для него важный знак. Подарок, если он его преподносит, призван не продемонстрировать щедрость дарителя, а оказать честь красоте дамы. Театрализация любви — способ поменяться ролями, вынудить объект любовного преследования взять инициативу на себя. Уделяя особое внимание желаниям женщины, обольститель обязывает ее примерить на себя мужское амплуа. Равнодушие, пробуждающее любопытство, и презрение, задевающее самолюбие, могут быть элементами той же стратегии. По словам Шамфора, мужчина, считавший своим долгом «глубокое почтение к женщинам», на вопрос, много ли их у него было, отвечал: «Меньше, чем было бы, если бы я ими пренебрегал».

Если слова любви по-прежнему важны в делах соблазна, их одних уже недостаточно. При сочинении любовного послания искусство не сводится к подбору чувствительных выражений, надобно еще и мизансцену выстроить, здесь высшее достижение принадлежит Вальмону, когда он пишет президентше де Турвель на импровизированном пюпитре из ягодиц Эмилии. Что до обещания жениться, сквозящий тут расчет на наивность девицы разоблачен в гнусной истории Клариссы и Ловеласа. Как могла верить этим посулам Кларисса, которую подвергли преследованиям и насилию, похитили и заперли в борделе, выдав его за дом доброй приятельницы? Ловелас не чета Дон Жуану, добивавшемуся своей цели посредством легкомысленных ухаживаний. Этот — мастер манипулировать. Он выстраивает для своей жертвы замысловатую ловушку, в которой брачное обещание — не более чем пружина, им ничего не стоит пренебречь. Его наслаждение в том, чтобы одурачить свет, непреклонную Клариссу и ее высокомерных родителей. «Благодаря этой машине, пружины которой я так старательно содержал в наилучшем состоянии, я могу получать удовольствие, водя их всех за нос». В его исполнении искусство соблазнителя сводится к беспощадному логическому расчету. «Если я все предусмотрел без ошибок, она явится и падет в мои объятия назло всем ее близким, наперекор ее собственному непреклонному сердцу. Тогда уж полюбуюсь, как все негодяи и негодяйки ее семейства будут у меня в ногах валяться». Конечно, он прикрывает холодный расчет видимостью любви, в которую под конец и сам начинает верить, а оправдания подлостям ищет в отказе родителей девушки, вынудившем его пуститься на уловки. Но за этой любовью, искренней лишь отчасти, за его жаждой отомстить всему женскому полу, за тщеславным стремлением победить самую добродетельную угадывается главное: интеллектуальный азарт исследователя, желающего разобрать на винтики механизм души человеческой.

Вероятно, такое стремление постигнуть механизм любовных взаимоотношений (его можно обнаружить также при анализе произведений Мариво или Бомарше) связано с новыми представлениями о природе чувств, возникшими в XVIII веке, начиная с Декарта, когда было отвергнуто платоновское разделение любви на плотскую и духовную. Никто более не верил в идеальную любовь, ниспосылаемую с небес, в основе наших самых чистых чувств стали вслед за Дидро предполагать нечто идущее от тести-кул. Вот Тифэнь Деларош считает, что любовь рождается от «симпатической материи», каковая разлита вокруг людей, это ее микроскопические частицы, воздействуя на органы наших чувств, вызывают влечение или отвращение. Этот «тонкий незримый пар» можно сравнить с ароматом цветов, с электричеством, источаемым мехом кошки, с бледным сиянием светлячков. Молодые люди богато наделены этой материей и расточают ее в изобилии, так что же удивительного, если они внушают столь бурные страсти? Пожать руку молодой женщине значит вступить в прямой контакт с ее симпатической материей, которая тотчас начнет воздействовать на нервы поклонника. В таком случае повторные рукопожатия, коим, видимо, учит влюбленных сама природа, призваны вызвать усиленное выделение пара подобно тому, как выжимают влажную губку. Эта физиологическая теория, отзвук которой улавливается в нынешней моде на феромоны, отразилась в обиходном словаре и галантных сочинениях. К этой традиции принадлежит и «запах женщины», который Дон Жуан у Да Понте улавливает издали, и вошедшее в обиход именно тогда уподобление страстного порыва электрическому разряду.

Итак, обольстить — это не только завоевать, но и поставить женщину в ситуацию, вынуждающую сдаться на основании причин, доступных анализу с поведенческой или, по крайности, логической точки зрения; при наиболее циничном подходе эти причины могут быть сочтены попросту физическими. Кадреж в XVIII столетии, похоже, стремится возвыситься в ранг точной науки.

ПРЕСЫЩЕННЫЕ СОБЛАЗНИТЕЛИ

Тогдашнюю страсть к игре в обольщение невозможно понять, если не принять в расчет свободу нравов, царившую и в городе, и при дворе. Не убийственна ли мода на непристойности для искусства соблазнять? Если достаточно попросить, чтобы получить желаемое, для чего долгие ухаживания, которые лишь без толку отдаляют неминуемое достижение цели? Или напротив, не надоедает ли сам факт, что никого не нужно завоевывать, ведь охотиться на домашнюю птицу — удовольствие сомнительное? Недаром у Казановы пропадает всякое желание из-за чрезмерной податливости Люси, дочери консьержа в доме графини де Мон-Реаль: «Несмотря на это, я ее почтил, сие было необходимо именно потому, что она не оказала мне ни малейшего сопротивления. Это был мой грех».

Всевозможных ловеласов и вальмонов тоже привлекают недотроги, трудность задачи возбуждает их тщеславие: настоящий разврат — не столько погоня за сексуальными усладами, сколько желание «ловко манипулировать поведенческими и языковыми кодами, доступными лишь посвященным», — говорится в современной работе, посвященной этой теме. Так кадреж становится самоцелью, а не средством достигнуть цели — мимолетной связи или брака. Здесь пролегает психологический, а то и, пожалуй, исторический разлом. «Истинный Казанова, — утверждает Патрик Лемуан, — не женщину желает, он хочет сам стать ей желанным. Переход от эстетического (кадрежа) к этическому (верности) губителен, ибо порождает скуку».

Пресыщенный обольститель испытывает потребность в обновлении. Вальмон хвалится, что знает тысячу способов обесчестить женщину, но он «поклонник новых и более трудных приемов». Опасный развратник Преван, которого маркизе де Мертей вздумалось проучить, попадается в ее сети лишь потому, что она воздвигает множество преград, которые он должен преодолеть на пути к ней: тут и привратник, охраняющий ее апартаменты, и камеристка, которая шпионит, и сторожевой пес у ее дверей… Для нее самое трудное — «изображая сопротивление, помогать ему изо всех сил».

Те же побуждения у Ловеласа: соблазнителю нравится измышлять новые хитрости, «сети», «заговоры». «Такое великолепное поле для интриги и стратегических маневров, в которых, ты ведь знаешь, для меня самая сласть!» — пишет он своему сообщнику. Что до племянника Рамо, герой диалога Дидро гордо отвергает традиционные рецепты передачи любовного послания и норовит выдумывать иные: «У меня более ста приемов, как приступить к обольщению молодой девицы в присутствии ее матери, причем та и не заметит и даже окажется моей пособницей. Едва я вступил на это поприще, как уже отверг все пошлые способы вручения любовных записок; у меня есть десять способов заставить вырывать их у меня из рук, и смею похвастаться, что есть способы и совсем новые».

Надобно признать, что традиционные способы и впрямь смехотворны, а если принять во внимание ироническую приметливость дам, то тем паче.

«Ваша задача — успеть захватить стул рядом с возлюбленным предметом или место за столом напротив, — советует принц де Линь. — Затем — совместный спуск по лестнице; шаль, которой вы позволяете волочиться по полу; мерзкая возня с платком, поскольку карманов у дам нет». Что до многозначительного подталкивания ногой под столом, оно по нынешним временам вызывает лишь сарказмы: «Я прекрасно вижу, что вы меня любите, но незачем из-за этого пачкать мои чулки». Истинный возлюбленный должен быть оригинален.

Процесс обольщения выявляет место человека в обществе. Оно ведь предполагает культуру владения общепонятными знаками, словесными кодами с двойным или тройным смыслом, которые, по замечанию Сары Маза, не только не являются симптомом разложения социума, но, напротив, «служат главнейшим орудием, обеспечивающим его выживание». Распутник — это скорее репутация, нежели накопление большого числа побед. Ретиф, к примеру, преувеличивал количество своих. Господин Симон, председатель суда, с которым водил знакомство Руссо, ценил свой имидж закоренелого юбочника. А между тем сей «великий мастер любовной игры» был карликом, обделенным природой. Но коль скоро он являлся блестящим собеседником и слыл большим остроумцем, дамы из Аннеси «были не прочь иметь его в своей свите, как маленькую обезьянку-сапажу», забавляясь его претензиями на роль сердцееда. «Некая Мадам д’Эпаньи говорила, — замечает Руссо в своей «Исповеди», — что величайшая милость, когда-либо им достигнутая, — это позволение облобызать колено женщины». Но что с того, если успехи у женщин утешали судейского чиновника, компенсируя горечь обделенности? Либертинаж — это не разврат, а образ жизни, суть коего в перманентном обольщении.

История амурной стратегии эпохи Просвещения не исчерпывается стремлением к любовной игре. Некоторым надоедало осаждать неприступные твердыни, в то время как столько других настежь распахивали свои ворота. Были и такие, кто в искусстве любовного сближения видели лишь способ пополнить список своих охотничьих трофеев. Все реакции подобного рода говорят об одном: чрезмерная легкость в отношениях полов может привести к такому же результату, как крайняя суровость запретов.

Хороший пример этой двойственности являет собой Ретиф де Ла Бретонн. В календаре своих побед, который он составил под конец жизни, каждый день отмечен новой интрижкой. Однако критика усматривает здесь немалую долю вымысла. В автобиографии, которую этот автор опубликовал под именем мсье Никола, рассказывается история юного обольстителя, брошенного посреди развратной столицы, но еще не открывшего в себе незаурядных талантов дамского угодника. На путь порока его толкает монах-францисканец, юнцу (ему и двадцати еще нет) даже не приходится искать себе подружек: аббат, опасаясь, как бы Никола не влюбился, сам его «перекармливает женщинами», доставляет ему на потребу все новых девиц. Он тщетно томился в Осере по жене своего патрона? Что ж, его ментор присылает к нему в спальню служанку, с которой он занимается любовью трижды за ночь. Чуть позже некий подмастерье-типограф втягивает его в развратную оргию с четырьмя участниками. Девушки, если послушать Ретифа, падали в его объятия сразу, готовенькие, как библейские печеные жаворонки.

И вот он разом обретает дерзость, заслуживающую виселицы, в отношении легко доступных девушек, но в том, что касается порядочных дам, продолжает проявлять робость, которая иногда сменяется внезапными приступами наглости. В двух случаях обольщение оказывается бесполезным. С Коломбой — потому что ее достаточно было только обнять за талию и поцеловать («Она почти не противилась, и я восторжествовал»). А потом убежать в сад, чтобы снова встретиться с нею за оградой. С мадам Парангон, даром что его ровесницей, — поскольку подле нее он онемел и застыл. Он несколько раз решался потом атаковать, но тотчас раскаивался в содеянном. Например, нагишом, в одной сорочке, пробрался к ней в спальню, пользуясь тем, что муж в отъезде, и ретировался, ни на что не решившись; обнял ее за талию, пытаясь взять силой, но при первых же криках спасовал. Легкость предыдущих побед сделала его робким. Со служанкой Туанеттой он пускал в ход те же ухватки, что с любой потаскушкой или с супругой патрона: он их всех хватал за талию. По всей видимости, других подходов просто не знал. «Этот жест, — признается он, — доставляет мне удовольствия не меньше, чем другому — полное обладание». Туанетта сопротивляется — он не настаивает. Когда же он пробует обольщать незнакомок галантными посланиями, то подписывает их чужим именем и сам же передает, выдавая себя за мальчика на побегушках. (Все эти приключения Ретиф де Ла Бретонн описал в своем сочинении «Мсье Никола».)

Редко когда дерзость и робость соседствовали так тесно. Но это все же не исключение. Манон (Жанна-Мари) Флипон, будущая мадам Ролан, сохранила детское воспоминание об аналогичной сцене, разыгравшейся в мастерской ее отца. Некий гравер, к которому она зачем-то подошла, удержал ее, «взял за руку, будто играя, затащил под стоявший рядом верстак и заставил прикоснуться к некоей в высшей степени странной штучке». Ей стоило немалых усилий высвободить свою руку, которую он отпустил только затем, чтобы «представить на обозрение объект ее испуга». Впрочем, увидев ее смятение, он более не приставал, сцена на том и закончилась. Эпизоды такого сорта банальны, сближение до крайности примитивно, и мужчина, столкнувшись с отказом, отправляется искать удовлетворения в другом месте.

Без сомнения, Ретиф пережил множество приключений, но до чего убоги его желания (он фетишист, помешанный на обуви), примитивны обольстительные жесты (это вечное лапание за талию) и приемы (приставание на улице, проникновение в спальни к тем, кто это позволит). В его случае создается впечатление, что разврат поистине убивает кадреж. Ему нравится быть не субъектом соблазнения, а объектом, он оправдывает эту склонность своим незавидным происхождением, подобно юному Эдмону, герою «Совращеннного поселянина»: «Разум мне говорит, что женщина, которая выше по положению, если полюбит нас, желает все-таки оставаться на высоте, а потому не захочет, чтобы возлюбленный сам преодолевал расстояние, отделяющее его от нее: сближаться мало-помалу и наконец сравняться с ним — это наслаждение она приберегает для одной себя».

Итак, любовь дискредитирована, разврат предпочитает ей дешевую, поверхностную галантность, однако это порой вызывает приступы странной робости. Искренне любящий может, боясь выглядеть смешным, притворяться, будто ищет лишь легкого приключения. Так маркиз де Френуа изо всех сил скрывает свою страсть к графине де Тенсен. «Маленькие знаки внимания» и «любезности» разрушили бы его репутацию, а потому на публике он воздерживался от них. «Ничего не могло быть уморительнее тех усилий, что он прилагал, стараясь придать своим ухаживаниям оттенок наглое — ти», — писала потом маркиза. Но как только эти двое оставались наедине, его тон менялся: «Тогда любовь, к которой более не примешивалось тщеславие, становилась нежной и робкой».

Проблема, как сохранить хорошую мину в глазах общества, возникала и тогда, когда женщина сталкивалась с необходимостью сделать первый шаг (к примеру, имея дело с подростком). Так было, когда двенадцатилетнего Казанову лишила невинности Беттина, которая была на три года старше. На правах дочери доктора Гоцци, у которого он лечился, она регулярно приходила навестить его, лежавшего в постели, причесывала пациента, ласкала и нашла предлог стянуть с него штаны, якобы затем, чтобы обмыть ляжки, которые, по ее утверждению, были грязными. Потом продвинулась дальше. «Ее любопытство доставило мне наслаждение, которое длилось и возрастало до того момента, когда уже не могло стать больше». Благовоспитанный мальчик был уверен, что исправить случившееся возможно только женитьбой, но неопытность завела их обоих в странный круговорот взаимных обид и презрения. Беттина в конце концов отступает перед общепринятыми понятиями о мужских прерогативах. «Подумайте и о том, что, если бы вы сами еще раньше не обольстили меня, я не сделала бы того, в чем ныне раскаиваюсь», — объявила она, как следует из его «Мемуаров». Хотя нравы стали значительно свободнее, предрассудки по-прежнему смешивали карты, мешая искренним проявлениям чувства.

Когда же Казанова, оспаривая Генриетту у венгерского офицера, предоставляет молодой женщине право выбора, он лжет относительно своих чувств. Ему необходимо изображать равнодушие, превращая обольщение в игру, исход которой не важен, отказаться от пламенных признаний в романтическом духе, а между тем для всех троих заинтересованных лиц ставка высока. «Вы понимаете, каково это — сказать женщине при объяснении в любви, которому положено быть безмерно нежным: «Мадам, или он, или я, выбирайте сейчас же!» — Я прекрасно это понимаю. Здесь не было ни нежности, ни пафоса, как изобразили бы в романе; но это правдивая история, притом из самых серьезных». Во всех приведенных случаях тщеславие чинит тягостные препоны желанию, любви, да и просто счастью соединения влюбленных.

Как вновь оживить угасающее желание? Надобно использовать все самомалейшие поводы, превращающие жизнь искателя приключений в бесконечно обновляющуюся охоту, череду засад: разделить ложе двух сестер, во время грозы дать фермерше приют под своим плащом, помочь даме, у которой во время прогулки сломался каблук. В противоположность Ловеласу, сладострастно обдумывавшему мельчайшие детали своих планов, любуясь ими еще до их реализации, Казанова с наслаждением ловит удачу на лету, для него ощущение красивого поворота судьбы еще милее, чем любовная победа.

И легкомыслие венецианца, и неуклюжесть бургундца — только разные способы разрядить обстановку в то роковое мгновение, когда все срывается и уже не избежать осмеяния или отказа. Тогда Казанова смеется, а Ретиф хамит. Но может статься, оба знаменитых соблазнителя ужасно боялись этого момента истины в мире, где жизнь все более смахивала на спектакль.

СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ

Как всякое представление, кадреж нуждается в декорациях. В этом вопросе XVIII столетие придавало месту действия большое значение. Для начала вспомним самое характерное: Казанова устраивал так, чтобы его застали в постели. Ретиф же предпочитал менять мизансцены: насколько однотипной выглядит его стратегия, настолько разнообразен выбор «поля битвы»: парки, лавочки, чердаки. Особняки и замки сулят новые возможности: будуары обеспечивают уединение, потайные лестницы и двери, секретные переходы будто созданы для интриг.

Интимный антураж ванных и туалетных комнат всегда благоприятствует желаниям соблазнителя. Их предназначение четко определено у Ретифа де Ла Бретонна в «Совращенном поселянине»: когда Эдмон заботами его совратителя получает приглашение на вечер танцев в дом некоей молоденькой кокетки, последняя не ограничивается этой «заурядной любезностью». Чтобы ускользнуть от шумной суеты, она увлекает гостя в свой будуар. Это вроде первого этапа, после чего она ведет его в спальню, где, сославшись на жару, сбрасывает платье, меняя его на другое, то есть позволяет ему увидеть ее прелести; однако потрогать не дает. Когда, возвратившись на бал, Эдмон замечает, что девушка вновь скрылась, он уже знает, где ее искать, и безошибочно направляет свои стопы в спальню. Будуар как бы приглашает к любви: само его расположение пробуждает у мадемуазель де Сент-Эдм страсть к шевалье де Горвилю — так явствует из «пьески-пословицы» Кармонтеля под названием «В будуаре».

Близ городских застав появляются (в подражание затейливым загородным особнякам) специально замысленные для прогулок места — именно их посещают знатные дамы, терзаемые греховными искушениями. Парки во французском стиле также становятся излюбленным местом встреч, а при случае и заигрывания. Там вычерченные по линеечке аллеи предоставляют выигрышную сцену для театрализованных светских романов подобно тому, как в конце столетия английские парки, с немалым искусством создающие впечатление дикости, сделаются приютом для любовных утех в ином, более интимном стиле.

В ту пору Париж был щедро оснащен изысканными декорациями для великосветских шашней. Таким местом был, например, сад Тюильри при дворце, воздвигнутом некогда для Екатерины Медичи на месте бывшей черепичной фабрики («тюиль» по-французски «черепица», отсюда и название). На протяжении четырех столетий это место давало искателям любовных утех возможность для встреч, а то и для торопливых уединений. Начиная с царствования Людовика XIII там стало можно прогуливаться всем желающим при условии, что они прилично одеты. По свидетельству Соваля, парк вскоре прослыл «приютом любви». В «Комедии Тюильри» (1635), третий акт которой сочинил сам Корнель, действует юный Атлант, завсегдатай этих мест. Стало быть, потому-то его дядюшка выбирает именно Тюильри для встречи племянника с подосланной им молодой женщиной, которой поручено соблазнить его и тем отвратить от любви, противоречащей матримониальным замыслам дяди.

Самая шикарная манера ухаживать состояла в том, чтобы дать концерт для своей возлюбленной в «Эхе» (так называлась округлая площадка в конце центральной аллеи Тюильри, обнесенная стеной). Если затеять это в часы наплыва публики, у вашей любви будет множество свидетелей. Имелись места и поукромнее, вроде обрамленной двумя террасами лужайки (так называемого «кроличьего садка Реньяра»), что, служа продолжением парка королевы, тянулась до старинных бастионов. Этот укромный уголок, примыкавший к западной оконечности парка, начиная с XVII века считался местом разврата.

Около Садка кадрились, да уже и переходили к завершающему этапу: лабиринт Екатерины Медичи, существовавший там в те поры, «долгое время был отмечен подвигами влюбленных парочек», — пишет Анри Соваль. Если бы его кипарисы могли заговорить, «они поведали бы нам множество милых маленьких приключений, о которых мы понятия не имели». Лабиринт перестал существовать после переустройства территории парка Ленотром в 1664 году. Но обычай от этого не изменился: любовники, в особенности гомосексуалы, продолжали искать в парке мимолетных услад. Так, Бернар Жирардо, арестованный за содомию в 1737 году, привел туда молодого человека (на самом деле тот был доносчиком), которого он закадрил на берегу Сены, и объявил ему: «Есть места, где мы можем себя чувствовать вольготно и без помех поразвлечься».

Причиной подобного предпочтения являлось то, что парк принадлежал королю: производить там аресты было запрещено. Полицейским приходилось выманивать правонарушителей наружу угрозами либо хитростью — предложив, к примеру, пропустить стаканчик в таверне за пределами крепости. Если из-за этого разражался скандал, они проигрывали партию. С конца XVII века Тюильри для «женоподобных кавалерчиков» становится по преимуществу территорией кадрежа. Впрочем, не единственной: скажем, Морис Леве отмечает в этом смысле важную роль Порт-Сен-Мартен, Сен-Жерменской ярмарки, Пале-Рояля, Малого моста, берегов Сены. Однако при Людовике XV именно в Тюильри по вечерам, после восьми часов, сходились любители мальчиков, это продолжалось до той поры, пока полицейский надзор не вынудил их к большей осторожности. Слава этого места достигла провинции: скажем, маркиз де Брессэ, прибыв из Нормандии, тотчас направился туда. Там он был арестован 9 октября 1725 года, когда предложил позабавиться некоему юноше — и надо же, какое невезение: это был лучник, совершавший обход!

Есть свое преимущество в том, что существуют места, заведомо предназначенные для кадрежа: это избавляет от недоразумений — цель встречи, происходящей здесь, очевидна. Соответственно и просьба может быть прямой, да зачастую и грубой.

Так, 24 февраля 1725 года шевалье де Жансон был застигнут в момент, когда предложил одному молодому человеку «снять с него штаны и поиграть с его хозяйством». У «паскудников», как их в то время называли, было свое место собраний: аллеи, прилегающие к подковообразной стене, нижний пруд. Те, кто там прогуливался на склоне дня, искали приключений — отсюда столь откровенная атака. Вот и аббат де Буарено заявляет незнакомцу: «Вы, несомненно, хотите подыскать себе какую-нибудь другую компанию, задумали поразвлечься? Я прекрасно знаю, что в такой час в эти места не приходят с иной целью».

Какой бы то ни было ответ на обращение здесь сам по себе равносилен согласию. Кустарники и подстриженные тисы, что рядами тянулись вдоль берегов Сены, или сады аббатства Фельянов (на месте нынешней улицы Риволи) служили, как свидетельствует Морис Леве, гостеприимным приютом. В ту пору и Жан-Батист, отец де Сада, таким же образом попался на кадреже в Тюильри. Вечером, около половины девятого, он был замечен гуляющим вокруг боскетов (декоративных выступов из ровно подстриженных в виде стенок деревьев) и потом присел на скамейку, окликнул проходящего юношу, приветствовал его и пригласил сесть рядом. Тот повиновался. Это считалось формой согласия, дальнейшее сближение шло напрямик. Хотя граф уже, по собственному признанию, успел помастурбировать, он предложил парню «вставить ему». Хотел отвести его за боскет, но молодой человек (оказавшийся полицейским агентом) уговорил пойти к нему, это, мол, совсем рядом. По его знаку графа де Сада арестовали, но, принимая во внимание его ранг, вскорости отпустили.

В других местах любители клубнички этого сорта вели себя осторожнее. Прежде чем объясниться откровенно, следовало позондировать почву. Так, аббат де Рошфор, в 1704 году выходя на охоту близ парижской мэрии, приставал к лодочникам с оглядкой. Заводил разговоры на безобидные темы, потом приглашал свою жертву зайти к нему в комнату, а на то, чего ожидает в дальнейшем, намекал туманно («развлечься», «как вы наверняка делаете со своими друзьями»), переходя к более вразумительным объяснениям лишь при втором свидании. Да и другие примеры подтверждают, что при знакомстве вне традиционных мест для достижения желаемого полагалось дождаться второго рандеву. Для объяснений имелся свой код, ныне, увы, утраченный, что позволяло не нарываться на грубость. Полицейским ищейкам код был известен. В 1737 году Бернар Жирардо с выразительными ужимками приблизился к одному из них, не чуя опасности, посмотрел ему прямо в лицо и подал «обычный сигнал паскудников», затем продолжил свой путь, оглядываясь, чтобы проверить, следует ли тот за ним.

Но вот настал момент уточнить сексуальную цель встречи. То есть первый жест еще можно было истолковать двояко, — по сути, он был понятен, но по форме безобиден. Теперь же пора предложить искупаться в Сене, чтобы вынудить раздеться, или помочиться — продемонстрировать свою эрекцию. Тому, кто не пожелает понять этих намеков, достаточно лишь продолжить свой путь. А приблизиться и завести беседу — это уже согласие, за которым должны тотчас последовать конкретные предложения. (Повторение первого нейтрального жеста также равносильно приглашению сделать новый шаг. В 1734 году полицейский агент приметил в Люксембургском саду Бернара, мастера париков, тридцати одного года от роду, который выдал себя лишь тем, что встречался на его пути слишком часто, «и всякий раз, снова и снова проходя мимо, приподнимал шляпу». Чтобы он объяснился, потребовалось затащить его в кабаре.)

Возникновение особых мест для кадрежа гомо-сексуалов изменило стиль их сближения. Исчезает страх вызвать возмущение, и отказ не кажется таким оскорбительным. В то же время полицейский надзор мало-помалу порождает недоверие между ними. Во времена Людовика XVI они еще кадрятся в Тюильри, но реже занимаются там любовью. Скорее предпочитают комнатки, которые предлагают дружественные кабаре, расположенные поблизости. Но этот парк наперекор всему остается до наших дней излюбленным местом кадрежа геев, расшифровка нынешних кодов которого дана в книге Ги Окенгема «Ночная птица» (посмертное издание 1998 года).

Что до ухажеров, предпочитающих молодых женщин, они тоже продолжают посещать Тюильри. Те и другие практики здесь соседствуют, не мешая друг другу: на то есть разные аллеи, да и время суток зачастую не совпадает. Слишком лобовые атаки не в чести, влюбленные сохраняют застенчивость. В «Карманных часах любовника» (1789) упоминаются комплименты, которые отпускают вскользь женщине, идущей навстречу, и «внимательные» взгляды, но также не забыт «тот боскет, у коего красавицы прогуливаются с намерением кого-нибудь подцепить». Если Мопассан мимоходом и обращает нежные стихи к молодой матери, которая, сидя на скамье, наблюдает за игрой своего ребенка, при всем том его дерзость ограничивается прикосновением губ ко лбу малыша! В XIX веке влюбленные пристрастятся к прогулкам в летнюю пору под апельсиновыми деревьями. Они будут ходить туда в поисках родственной души. И вот, как только в парк выставляют деревья в кадках, мамаши, имеющие дочерей на выданье, выводят их туда. «Чинно усаживаются на стулья, расставленные со стратегическим расчетом близ главной аллеи», и подстерегают фланирующих холостяков. Эта демонстрация девушек станет так знаменита, что их прогулки в Тюильри войдут в рекламные проспекты! Но отныне место станет маркированным. Для бальзаковских денди «женщина, по воскресеньям посещающая Тюильри, аристократически выражаясь, не имеет цены».

Век XVIII изобрел для кадрежа новое место, обреченное на яркий успех: публичный бал. Первым из подобных институций — и не имевшим себе равных на протяжении двух столетий — был бал в Опере, зарождение которого знаменует конец царствования Людовика XIV. Семейство герцогов Орлеанских, по сути, обосновалось в Пале-Рояле начиная с 1692 года. Когда в 1715-м Филипп Орлеанский стал регентом, двор из Версаля переместился в Париж. Людовик XV, в то время еще ребенок, въехал в столицу 30 декабря того же года. А 31-го, чтобы ознаменовать его прибытие и наступление Нового года, был выпущен ордонанс, разрешающий давать в зале Оперы публичные балы.

Конечно, балы-маскарады существовали уже давно: Людовик XIV любил организовывать их. На этих придворных балах каждый был на виду, все узнавали друг друга. В Опере балы стали повторяться регулярно. В середине XVIII века их давали каждое воскресенье со Дня святого Мартина до Великого поста, прекращая лишь на время поста Рождественского. А в дни карнавала могло быть и два, и даже три бала в неделю. Вскоре три бала в неделю (по средам, субботам и воскресеньям) станут правилом. Бал в Опере — настоящий ночной клуб, открывавший свои двери в одиннадцать вечера и закрывавшийся утром часов в шесть или семь.

Сюда мог сходиться весь город, аристократы и буржуа вперемешку; высокая входная плата (шесть ливров) позволяла избегать нежелательных вторжений. Маска и домино обеспечивали анонимность. По крайней мере, они избавляли от целомудренной сдержанности, хотя завсегдатаи все же хвастались, будто умеют отличать знатных дам по их манерам. Высокопоставленные особы могли здесь забыть о постоянно устремленных на них посторонних взорах, да порой и о своей репутации, недаром молва утверждает, что Мария-Антуанетта и граф де Ферсен встретились именно там, в Опере.

Такой успех побудил устроителей переоборудовать помещение: посредством специального механизма партер мог быть поднят до уровня сцены, два оркестра расположили по двум противоположным углам, к услугам публики были также буфет и ложи для дам и для господ, которые «уважают себя» и расположены не более чем позабавиться зрелищем, достойным сравнения с римскими сатурналиями. По мнению Мерсье, который описал эти балы времен царствования Людовика XVI, их предназначением были откровенные амурные шашни. Тем не менее в те годы посещать их стало престижно, снобы отправлялись туда не столько в чаянии наслаждений, сколько ради пикантной дрожи нарушения запретов. Монах, сбежавший из монастыря, сумев там побывать, чувствовал себя счастливейшим из смертных, однако переодетые священники, напротив, проявляли признаки пресыщенности. «Когда у женщин уже и попросить нечего, становится скучно; а все равно идешь, чтобы завтра говорить, что вчера был на балу и сумел там не задохнуться». Когда набивалось достаточно много народу, в толпе возникали приливы и отливы, но женщины ныряли туда, не боясь давки.

После перерыва в годы революции совершенно бесподобный успех ожидал балы в Опере на всем протяжении XIX века. После пожара 1873 года этим балам пришлось перебраться из так называемого «зала на улице Лепелетье» в Опера Гарнье, где Третьей республике, однако, не удалось возродить искреннее веселье времен монархии и империи. Первый бал, организованный там по случаю карнавала 1877 года, разочаровал критиков — не помогло даже присутствие Штрауса. «Несмотря на пышность декораций, яркий свет и шум толпы, в воздухе сгустилась какая-то скука, неведомая прежним балам на улице Лепелетье», — сетует газета «Тан». Автор объяснял это отменой бесплатных билетов для женщин, отчего на место бережливых небогатых дам заступили красотки слишком легкого нрава. «Создается впечатление, будто главной заботой дирекции было заманить сюда как можно больше молочниц и пастушек Ватто, малюток в масках и в голубых, розоватых или желтых помятых платьицах».

Тем не менее бал остается местом достаточно эффективного кадрежа, если верить забавному перечню расходов, который тогда циркулировал в обществе, — его приписывали одному из светских львов: «Вход — 10 франков; заказанные напитки, экипаж и туалет — 18, 20 франков; ужин у Бребана с долговязой Аделью, встреченной в фойе, — 50 франков; консьержке Адели за то, чтобы разбудила, — 2 франка; оставить на память Адели, расположенной ко мне весьма дружелюбно, — 60 франков». Общая сумма достигла 146,20 франка, включая ошибку в счете и 5 франков, оставленных горничной за то, что отчистила на его одежде пятна… оставленные свечой. Таким образом, 80 % потраченных денег израсходованы на встречу. Дамы, сохранившие достоинство, оказались там в ничтожном меньшинстве, однако имелся безошибочный способ отличить их под маской: похлопать по заду. Не имея привычки к подобным знакам внимания, они гневно вспыхивали, между тем как кокотки только роняли, не оборачиваясь: «Не угодно ли прекратить?»

После отмены привилегий бал в Опере тоже утратил свою: у него сразу появились опасные соперники. Едва наступила термидорианская реакция, в Париже стали множиться публичные балы. Мода на них достигла максимального расцвета в промежутке между 1830 и 1848 годом: Прадо, Тиволи, Валентино, Монтескье, Зал под акациями, не говоря уж о забегаловках на берегу Сены, куда стекалась публика попроще; обольщение здесь происходило более спонтанно и менее корыстно. Бал в Опере был теперь не более чем одним из многих, причем тамошняя обстановка казалась устарелой. В 1903 году он закрыл свои двери.

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ?

Это случилось 1 июля 1730 года в Савойе, вблизи городка Тон. Юный Жан-Жак (ему было двадцать лет) встретил двух дам, совершавших прогулку верхом. Будучи прескверными наездницами, они не могли переправиться через речку. Проявив предупредительность, он взял их лошадей под уздцы и заставил перейти на другой берег, после чего собрался удалиться, «как дурень». Простодушие или робость? Другой бы на его месте использовал ситуацию; и другие молодые особы были бы раздосадованы, что ими пренебрегли. Но благородные девицы де Граффенрид и Галле нашли такую невинность трогательной. Их спаситель пришелся им по душе. Он промок, они должны пригласить его в замок, дать обсохнуть. Как он реагирует? Как подобает галантному мужчине: «Но, мадемуазель, я ведь не имею чести быть знакомым госпоже вашей матушке, что она скажет, если я вдруг появлюсь?» Но это, оказывается, не довод: матери как раз нет дома! Он больше не может разыгрывать простофилю. «Электрический разряд был бы не столь стремителен, как воздействие этих слов на меня».

Рассказывая об этом своем юношеском приключении, Руссо сам первый посмеивается над собственной неловкостью. И слегка привирает. Девушки поддразнивают его, щедро пуская в ход арсенал женского обольщения. Более разбитная предлагает ему взобраться к ней на лошадь, так что он волей-неволей оказался прижат к ее спине. Его сердце бешено заколотилось; она, заметив это, сказала, что и ее собственное несется вскачь от страха, как бы не упасть. «Сама моя поза почти что побуждала меня проверить истинность моих предположений», — признавался Руссо в «Исповеди». Но он не посмел. Когда же они оказались в замке, языки развязались. Но и только. Проходили послеполуденные часы, а он и не пытался ничего предпринять.

Однако стоило ему остаться наедине с той или другой, его замешательство выдавало сильное смятение. Когда речь зашла об обеде, он огорчился, что не подали вина: «Я немножко надеялся на это подспорье, чтобы расхрабриться». Стало быть, все дело было именно в робости. И юноша злился сам на себя. Покончив с трапезой, пошли в сад рвать вишни. Забравшись на дерево, Жан-Жак целыми горстями бросал их в подставленные передники. Он даже осмелился обозреть декольте мадемуазель Галле, думая про себя: «Зачем мои губы не вишни? Как бы я их бросал туда! От всего сердца!» Эта ему нравилась больше. Оказавшись с ним вдвоем, она начинала тяжело дышать и не поднимала глаз; он позволил себе единственную вольность — поцеловал ей руку. О счастье! Отнимая руку, она не выглядела рассерженной. Занавес. Они больше никогда не увидятся.

Приключение не удалось, то-то посмеялись бы Вальмон или Ловелас! Но автор — и это всего страннее — отказывается признать, что сплоховал. Он чистосердечно верит в собственную скромность, хотя «иные скажут, что это моя глупость». Он напирает на то, что помыслы девушек были невинны. Вот и доказательство: их же было двое! Собственное благочинное поведение приводит его в экстаз, он не вменял его себе в обязанность, но это пришло как наитие: «Мы приняли тон, который внушили нам наши сердца». Высокое слово произнесено. Разве невозможно забыть животные поползновения и предаться одному лишь влечению душ? «Мы любили друг друга без тайн и стыда, и нам хотелось вечно любить так». По крайней мере, он старается убедить себя в этом, ведь физическое возбуждение там присутствовало. Это воспоминание становится более драгоценным, чем память о любовной победе. В тот день ему открылось сладострастие высшего порядка, превосходящее то удовольствие, что он бы получил от обольщения, достигшего цели. «Я, быть может, испытал больше наслаждения от этой любви, завершившейся поцелуем руки, чем вам когда-либо выпадало от ваших романов, которые с этого по меньшей мере начинались».

Мы, к сожалению, не располагаем на сей счет версиями девиц де Граффенрид и Галле. Возможно, они и впрямь были столь невинны, как утверждает Жан-Жак. Однако две юные девы, гуляющие без сопровождения и приводящие в свой замок промокшего молодого человека, сердце которого стучит будто полковой барабан, призывающий атаковать, немного фривольны для простушек. Скорее похоже на то, что подобная ситуация и неуклюжесть их «пленника» позабавили этих шалуний. В эпоху, которая довела до предельной изощренности науку амурных стратегий, сама наивность парадоксальным образом стала оружием соблазна. Но Руссо здесь желает выступить как антисоблазнитель, как антипод Вальмона или Ловеласа. Он мог бы продемонстрировать действенность неуклюжести как любовной тактики. Но предпочитает утверждать, что его цели благороднее, да и сладострастнее.

Здесь-то и заключается существенное новшество. Ведь использование неловкости как средства достигнуть вожделенной цели отнюдь не назовешь беспрецедентным приемом. Тип робкого воздыхателя, который соблазняет, отрекаясь от своей лучезарной и победоносной мужественности, — старинная тема, каждая эпоха ее обыгрывает на свой манер. Согласно классической схеме, мужчина стремится выступать в роли покровителя, он обольщает так же, как охотится или сражается, — показывает свою силу. Но наряду с неотразимостью продубленных ветром моряков и обожженных солнцем воинов Овидий ведает и непостижимую притягательность болезненных, бледных, изможденных бессонницей воздыхателей. Согласно представлениям римлян о любовном безумии, все это признаки терзаний, переживаемых в честь возлюбленной.

Изощренность техники обольщения пробуждает недоверие — тем трогательней неуклюжесть поклонника. Приемы такого рода были известны еще Корнелю, порукой тому «Комедия Тюильри» (1635). Аглант, преследуемый авансами соседки, которую не любит, пытается уклониться от скучного разговора, ссылаясь на свою застенчивость. Флорина же, напротив, усматривает здесь доказательство любви. «Рассудочных бесед всегда фальшивый строй / Претит влюбленному, он с раненой душой / В смятенье мечется, но хоть мятежны сны, / Его томящие, слова его честны» (акт III, сцена 3). Если вспомнить Руссо, разница в том, что Аглант, в отличие от него, не гордится своей неловкостью, а, напротив, видит в ней лишь признак своей незаинтересованности.

Искренность, неловкость, слабость воздействуют тем сильнее на фоне ломания пресыщенных обольстителей, ошеломленных такими предпочтениями партнерш, которые будто и не знают правил их игры. У Мариво в «Двойном непостоянстве» Фламиния порывает со всеми тонкостями амурного обихода, найдя сердечное обновление во встрече с простодушным Арлекином: «Сказать по чести, принц прав: у этих маленьких людей в любви такой подход, что устоять невозможно».

Притворная наивность оборачивается парадоксальной хитростью соблазнителя. Мари Шарпийон разыгрывает перед Казановой кающуюся обольстительницу, но сам-то он разве не пытался влюбить ее в себя, именно для этого отказываясь приударить за ней? Вальмон использует аналогичное оружие против президентши де Турвель, и Фламиния советует то же Лизетте, мечтающей очаровать Арлекина: никакого кокетства, гримасок, ни одного легкомысленного или опрометчивого жеста, ни малейшей аффектации в поведении: наплевать на все милые небрежности, нежности, ужимки, остерегаться лукавых взоров, беспечных или заносчивых поз, вызывающих острот, дерзких выходок, наигранного тона. «Надобно, если угодно, не давать никакой воли всем этим приятностям». Так что же остается? Все эти бесчисленные кадрежные ухватки следует заместить искренностью, столь же незамутненною, как само слово, каким ее обозначают.

Это недоверие проявилось в «Саде честной любви» (до нас дошло несколько его изданий, следовавших друг за другом на протяжении столетия). Старейшее из них датировано 1709 годом, в него включен наряду с прочим короткий эпистолярный трактат, выдержанный в традициях секретарской переписки века минувшего. В более позднем издании 1784 года этих писем уже нет. Зато здесь публикуется образчик письма, призванного принудить адресата к молчанию: «Сударь, для влюбленного Вы слишком красноречивы, та чрезвычайная страсть, которую Вы якобы питаете ко мне, способна выражаться лишь беспомощным языком; это вселяет в меня уверенность, что на сочинение прекрасного письма, присылкой коего оказали мне честь, Вы потратили больше времени, нежели на терзания любви, каковою, по Вашим словам, Вы ко мне воспылали».

Дополнительный шаг в освоении темы делает Жан-Жак своим приведенным выше примером. Отказ от кадрежа не только оборачивается источником соблазна, но и сам соблазн осмысляется на новом уровне, открывая путь к высшему сладострастию, к наслаждению не тела, а сердца. Отказ при этом абсолютен, ведь речь идет о воздержании не только от видимых проявлений любовной осады, но еще и от самих приключений, которые становятся возможны в итоге.

Этот миф о «вознагражденной добродетели», если похитить у Ричардсона подзаголовок его «Памелы», воплощается в празднике розы, «изобретенном» в 1766 году графиней де Жанлис. Сара Маза усматривает в нем идею «антиобольщения»: та, что устояла перед соблазнами, осталась девственницей, обольстительна самой своею добродетелью — или, если выразиться прозаичнее, тем приданым, которым ее одаривают важные дамы, блуждающие по собственным землям, безрассудно ища в деревнях пастушек, похожих на тех, кого видишь в Комической Опере. Зато карикатуристы на сей счет не заблуждались. У Кармонтеля благотворительница опасается, что ее скромница, которой придется вручить награду за выдающееся целомудрие, окажется «страшна, как смертный грех», разу нее нет любовника. Она тревожно расспрашивает об этом кюре, которому поручено произвести отбор кандидаток: «Они все дурнушки, не так ли, милый пастор?» — «Можно сказать, что их украшает очарование добродетели». — «Ах! Я так и знала, это наверняка жуткие уродины!» В принципе предполагалось, что девушка, заслужившая награду, сможет выйти за того, кого любит, а не искать богатого мужа, который взял бы ее бесприданницей. Но не было ли это на деле всего лишь заменой личной прелести привлекательностью приданого и самой добродетели — ценности, на которую общество того времени напирало весьма старательно?

Таким образом, борьба с традициями обольщения имела и политический аспект. Это было реакцией на отклонение, свойственное нравам предыдущей эпохи, когда любовное завоевание, наряду с войной и охотой, воспринималось как одно из развлечений знатных сеньоров. Разве Дидро не связывал к тому же галантность с монархией? В стране с деспотическим правлением галантности нет, поскольку и мужчины не свободны, и женщины не могут проявлять свою власть. Но выяснилось, что и при демократии галантности нет места, ибо теперь мужчины слишком добродетельны, а их манеры «жестки и грубы». А вот «при таком правлении, когда один занимается делами всех, — замечает Дидро в статье «Галантность», написанной для «Энциклопедии», — праздные граждане куда больше посвящают себя общественной жизни, у женщин здесь больше свободы, мужчины приобретают умение нравиться им, и мало-помалу формируется то искусство, которое можно назвать искусством галантного обхождения».

Добродетельный протест против испорченности нравов, внезапно вспыхнувший в тогдашнем обществе, возник отнюдь не во имя любви. Мыслители отдавали предпочтение браку без страсти, уподобляясь в том гуингмам, этим лошадям-философам из «Путешествий Гулливера». Таков брак Юлии с господином де Вольмаром в романе Руссо. Таков, без сомнения, лучший вариант для какой-нибудь из награжденных скромниц, заслужившей свободу выбирать себе партию по вкусу, но лишенной возможности когда-либо узнать, вправду ли парень, милый сердцу, но не посчитавший нужным приударить за ней до ее обогащения, готов теперь жениться не только ради денег. И по всей видимости, на такой же брак решилась юная Манон Флипон, боявшаяся, как бы не совершить выбор под влиянием одного лишь зова плоти.

Эта последняя, которой предстоит прославиться под именем мадам Ролан, хорошо чувствовала связь между обольщением и властью. Она не пожелала, уподобясь монарху, иметь вокруг себя «двор». «Я ненавижу любезников настолько же, насколько презираю рабов», — пишет она в своих «Мемуарах», созданных в дни ее заточения. Если она и признает за собой желание нравиться, то лишь в силу того шарма, который придают ей чистота и строгость ее принципов. То есть ценности, отрицающие фривольность «старого режима», который она осуждала уже в 17 лет, в пору, «когда добродетель уважают меньше, чем талант». Об этом она писала своей подруге Софи: «Оба пола взаимно портят друг друга своим желанием нравиться, которое всегда опасно, если потворствует слишком легкомысленной манере общения, подогреваемого тщеславием и располагающего к крайней фривольности». Вскормленная мечтаниями о Римской республике, она всем сердцем желала, чтобы нравы изменились.

Для этих мужчин и женщин, что сделали революцию, обольщение — ловушка, сеть, в которую нас заманивает мир. Оно маскирует правду индивидуальности подобно тому, как галантная дама, «восседая на престоле целомудрия, несет в себе свою дерзость». Поэтому, когда заходит речь о выборе мужа, Манон без колебаний объявляет, что «внешность ей абсолютно безразлична, право на ее интерес имеют только характер, чувства, образ мысли, лишь они могут побудить ее решиться». Она и сама не претендует на то, чтобы «пленить его только своими прелестями». Она рассчитывает, что Провидение и благоразумие родителей избавят ее от дважды вдового негоцианта или провинциального врача, который по возрасту почти вдвое старше нее. Но разум запрещает ей отвергнуть их по причине одного лишь физического неприятия: «Никогда внешность не будет для меня решающим обстоятельством».

Буржуазия, без ума влюбленная в добродетель, проливавшая слезы над «Новой Элоизой», отвергла регламентированную социумом комедию любовного сближения во имя искренности. Вслед за Дидро она полагала, что средоточие всех наших бед в том, что естественное состояние человека искажено вторжением в его внешний и внутренний обиход всяческой искусственности и фальши. «Тогда его поиск счастья будет устремлен к прозрачности сердец, простоте, правде, причем с одновременными попытками вывести из игры тело, как свое собственное, так и чужое», — пишет Доминик Годино. Но возможно ли это, желательно ли? Ведь в сердца можно проникать посредством речей, не так ли? Разве мы не рискуем, как в «Опасных связях», обмануться, когда перед нами разыгрывают комедию искренности? Как бы то ни было, потребность в чистосердечной открытости присуща не только девушкам, ищущим ответа на вопрос, сколь они сильны по части обольщения. Это еще и политическая ставка поколения, желающего порвать с лицемерием «старого режима». Шарль-Луи Руссо, депутат от Тоннера и автор «Эссе о воспитании и гражданском и политическом существовании женщин согласно Французской конституции» (1790), тоже ополчается на родителей, которые, заботясь об удачном замужестве дочери, подстрекают ее к кокетству, учат приемам, какими можно привлечь взоры мужчин и возбудить их желания. Скомпрометированный развратным веком, «кадреж», даже с самыми благими намерениями, представляется в ту эпоху чем-то чуждым республиканским добродетелям.

ОБОЛЬЩЕНИЕ ПО-ЖЕНСКИ

Женщина, первой открывающая свои чувства, во все времена считалась распутной. «Та, что способна об этом просить одного, никому не откажет», — изрекает персонаж Корнеля. Эта концепция остается неизменной и в XVIII веке. Конечно, распутство перестало считаться преступлением, однако мужчина, к которому обратились с подобной просьбой, избавлен от обязанности быть щепетильным. «Ныне, — рассуждает Мерсье, — некоторые женщины от безделья, из любопытства, а главное, из самолюбия не отказывают себе в праве атаковать первыми. Но установления природы из-за этого не перестанут быть нерушимыми; мужчины имеют право на отказ, или же все сводится к мимолетной интрижке». Так и юный принц де Линь, любви которого домогались «негодницы из Оперы», без малейшего стеснения разрушал их «прожекты», отнюдь не отказываясь попользоваться их милостями. «Не любя этого рода положений, — писал он, — я полагал, что они — тот единственный случай, когда позволительно быть скорее плутом, нежели простофилей».

Коль скоро молодые люди, становясь объектом откровенных домогательств, приходят в растерянность, женский кадреж волей-неволей должен оставаться лимитированным. Но девушки, чье общественное положение выше, чем у их возлюбленных, все-таки должны помочь им перейти Рубикон. Так, в 1730 году в Херфордшире Джеймс Перри подвергся форменной осаде со стороны некоей богатой наследницы по имени Партенисса, которой он демонстрировал игру на спинете. Сначала она пыталась его раззадорить во время обеда оскорбительными замечаниями в адрес жителей его родного города. Когда же разговор пошел в повышенных тонах, девица дошла до того, что швырнула ему в голову кувшин с сидром к немалому изумлению своей матери, которая при сем присутствовала. Несмотря на чувство, которое он к ней питал, его гордость самца была задета — Джеймс решил, что ноги его больше не будет у нее в доме. Тогда уже мать Партениссы послала к нему дочку с извинениями и просьбой возвратиться. Его отказ стал поводом для сближения: пытаясь увлечь молодого человека за собой, девушка положила ему руку на плечо, он же воспользовался этим, чтобы стремительно заключить ее в объятия.

Тем не менее ей пришлось пустить в ход все хитрости мужского кадрежа, чтобы дело продвинулось дальше. Показать ему картинку на библейский сюжет «Лаван, ищущий своих идолов», чтобы подсказать: мол, Рахиль, сидящая на идолах своего родителя, не могла встать, потому что с ней было то, «что бывает у женщин», — он же притворился наивным простачком. Затянуть карточную игру настолько, что ее мать вышла из-за стола и громко хлопнула входной дверью, чтобы соседи подумали, будто Джеймс ушел. В ту ночь он остался с ней, но ограничился тем, что уснул, сжимая ее в объятиях. Пришлось ей осведомиться, как ему нравится маленький бутончик, проросший на ее бюсте. Тогда он отважился на более определенную ласку и на первый поцелуй. И снова не кому-нибудь, а все ей же пришлось сыграть пьеску на клавесине, чтобы дать ему за это время собраться с духом. Уф! На сей раз он наконец отважился поведать ей о своей страсти. Тут уж она поиграла с ним дня два-три, прежде чем призналась в своей. Все это произошло 1 мая 1731 года. Им потребуются еще три года, прежде чем тайно пожениться (совместно прочитав текст церемонии, позаимствованный из церковной книги, причем мать еще умудрилась потерять кольцо). И лишь тогда их союз был должным образом увенчан: «Нет нужды объяснять читателю, что произошло с нами после церемонии бракосочетания, но прежде, чем вернулась старая дама в сопровождении служанки, я овладел всем, чего могла желать моя душа».

Хитрости Партениссы — из мужского арсенала: двусмысленный физический контакт, тенденциозный комментарий к безобидной гравюре, якобы запертая дверь и даже фальшивая брачная церемония, идея которой принадлежала ей. Необузданность, которую она проявляет, и преимущественное право на разрыв, которым в ответ пользуется он, показывают, что отношения полов могут радикально перемениться из-за различия в общественном положении.

Итак, граница между полами начинает расплываться в Европе эпохи Просвещения, научившейся анализировать их взаимоотношения при свете разума? Нет смысла и дальше держаться за привычные образы охотника и добычи или, напротив, Евы-совратительницы: по меньшей мере, надлежит все это осмыслить. На вопрос, почему мужчины ухлестывают за женщинами, а не наоборот, можно ответить, что «естественно обращаться с просьбой к тому, кто всегда склонен согласиться». Но и это мнение, приведенное Дидро, доказывает, что старые клише более недостаточны. При всем том, если философ объявляет естественной галантность, «это разнообразие энергических либо деликатных средств, которые страсть внушает хоть самцу, хоть самке, жаждущим снискать то предпочтение, что ведет к самому нежному, самому значительному и общему для всех наслаждению», то он указывает на ее несходство с кокетством, побуждающим эту страсть подделывать. Итак, если бы человек мог жить в «грубом и диком» состоянии, то и тогда «самые влюбленные смогли бы преодолеть дистанцию, отделяющую мужчину от женщины». А следовательно, для него нет никакой естественности в том, чтобы предоставлять право на первый шаг исключительно самцу.

Однако если в природе этот первый шаг — простое выражение желания, не является ли девирилизацией замена грубого сближения льстивым соблазнением? XVIII век ставил этот вопрос, но первым, кто теоретически осмыслил эту нейтрализацию полов в обольщении, стал Кьеркегор. Молодые женщины, как заявляет Иоганнес в «Дневнике обольстителя», питают особое расположение к робким мужчинам, в отношении которых они чувствуют свое превосходство. «Смятение, отнимающее у мужчины его мужскую значительность, сводит на нет различие полов». Но если эта робость неподдельна, молодой человек обрекает себя на жестокость со стороны той, кого хочет обольстить. Лишь притворное смятение оказывается действенным приемом в тот момент, когда эта маска спадает. Таким образом, возвращение от мнимого женоподобия к победительной мужественности — наилучшая тактика.

Эту идею развивали впоследствии сначала Ален Роже, затем Фредерик Моннейрон. «Сердцееды» XVIII столетия — Казанова, Ловелас, Вальмон — ни в чем не уступают Дон Жуану, чьи победоносные свершения относятся к веку XVII, но между ними и им есть важное различие: увеличение числа завоеваний уже не является их заветной целью. Они, как подчеркивает Ален Роже, перешли от «этики количества» к «эстетике качества». Их легкомысленное распутство доходит до предела при столкновении с женщиной исключительного склада: таковы несбывшиеся любовные ожидания Ловеласа, надежда Вальмона снова завоевать маркизу де Мертей — это приключения особой важности, как для Казановы — история с Генриеттой.

Ален Роже скрупулезно анализирует случаи применения в целях обольщения, начиная с XVIII века, качеств и приемов, воспринимаемых как женские (добродетель, благочестие, нежность, письма, слезы), а также появление в произведениях романистов черт сексуальной двойственности обольстителя. Так он подтверждает свою идею, что последний стремится идентифицировать себя с объектом соблазнения, при этом, следовательно, утрачивая мужественность. Даже если обладание остается целью соблазнения, его средства, по мнению этого автора, женственны. «Средства и цели взаимно исключают друг друга», — объясняет он, поскольку для обладания необходимо возвратить себе мужественную роль. Отсюда презрение, которое наиболее радикально настроенные личности (как тот же Кьеркегор) питают к результату обольщения. Другие, подобно Казанове или Дон Жуану, отказываются от обладания одной женщиной, без конца переходя от связи к связи, что позволяет им непрестанно возобновлять игру соблазнения. Что до Вальмона и Ловеласа, их ошибка в том, что они хотят выйти из этой игры через обладание.

В этой перспективе история возрастающей изнеженности обольстителя пройдет ряд этапов, начиная с фигуры денди XIX века, который соблазняет постольку, поскольку берет женщину себе за образец: таковы байроновский Дон Жуан, герои Бальзака, Барбе д’Орвильи и Стендаля. Эстетский «конец века» продолжит эту линию, рискнув довести тему обольстительности в женской манере до таких крайностей, как искушения гомосексуальности и гермафродитизма в образах Сперелли у д’Аннунцио, уайльдовского Дориана Грея или Таммуза у Пеладана. Конечным результатом здесь явится «лесбиян» (определение Алена Роже из его работы «Ереси вожделения»), который соблазняет, давая в полной мере выразиться женской стороне своей натуры и уподобляясь «западне», успокаивающей свою «добычу».

Может быть, следовало бы с другой меркой подойти к интерпретации произведений, которые, несмотря на весь свой успех, являют нам лишь одну романическую грань истории любовных сближений эпохи Просвещения. Изображенные их авторами тончайшие ухищрения куда как далеки от той грубости, которой эти отношения были отмечены за полтора века до того, и этот отпечаток отнюдь не стерся. Женщины, бесспорно, сыграли первостепенную роль, взяв на себя функции полиции нравов. Но, усмотрев здесь торжество женственных ценностей над грубым мужским желанием, мы впали бы в тот же сексистский предрассудок. «Образцовый республиканец мужествен и крепок» — такова модель руссоистского происхождения, внесшая свою лепту в этот предрассудок, который на заре XIX столетия породит новый всплеск мачизма.

Глава VI

КОДИФИКАЦИЯ ЛЮБОВНОГО СБЛИЖЕНИЯ: XIX ВЕК

«Цунами сентиментальности» — так Шортер определяет переворот, произведенный романтизмом в умонастроении общества. По нынешним временам это утверждение обретает новые нюансы, ведь теперь мы знаем, как важна в образовании цунами роль подземных толчков. Разумеется, романтическая любовь не становится в одночасье критерием брачного выбора, однако брак по расчету заключается теперь с уважительной, хоть и формальной, оглядкой на представления о взаимности чувств: прежде чем получить невесту из рук ее родителей, жениху полагается за ней поухаживать. Тем паче что она, жизни не зная, воспринимает ее лишь через призму романов, полных экзальтированных порывов, которые и она надеется пережить. Ей грозит участь разочарованной Эммы Бовари — такие дамы являют собой дичь, о которой соблазнители, будь то новички или тертые сердцееды, могут только мечтать.

Ведь романтизм многолик, и один из новых типов, порожденных этим умонастроением, — денди, отвергнувший унаследованные от XVIII столетия приемы обольщения, которые были действенны преимущественно в отношении неопытных жертв. Правила любовного завоевания зависят от социальных моделей: отныне придворный, искушенный в любовных битвах, становится менее привлекательным, нежели воин, овеянный славой наполеоновских походов, мундир престижнее шелковых нарядов; к тому же буржуа, желая и в этих делах сохранять солидность, изобретают новые ритуалы любовного сближения, осваивают коды, помогающие преодолевать собственную застенчивость, благо XVIII век накопил таковых бесчисленное множество.

Урбанизация тоже поставила свои условия. «Кадреж, — напоминает Кинцеле, — родился в городской среде. Именно здесь он обрел разумные основания». В городах юношество, оторвавшись от своих корней, уходивших в среду, где браки заключались по родительскому сговору, должно было устраиваться по-своему. И вот календарные обычаи (традиционные ночные бдения, праздники) утрачивают былое значение — найти повод для встречи теперь несложно и без них. Уломать девушку можно где и когда угодно, тем паче что давление общины теперь гораздо слабее. В этих условиях представление о единственном, раз и навсегда заключаемом союзе мало-помалу сменяет модель «серийной моногамии»: партнерша предполагается по-прежнему одна, но со временем ее место может занять другая; на целую жизнь подчас приходится несколько таких замещений. Эта смена менталитета и породила кадреж в современном понимании.

МУЖЧИНЫ: ДЕРЗОСТЬ И ФИАСКО

Революция возродила в несколько модернизированном виде модель мужественного обольстителя-патриота; он оттеснил ставший карикатурным образ благоухающего мускусом и сосущего конфетки придворного. Такой сдвиг в представлениях об идеале мужчины не замедлил сказаться и на манере обольщать. Революционная армия даже в тылу пробудила особое тщеславие мужчины-француза.

Молодежь основала на этом перевороте в сфере ценностей свой миф. «При монархическом правлении, — пишет Андре Рок, — уважение зиждилось на благородстве предков по мужской линии; отныне же смотрят только на заслуги, на завоевания молодых». Для женщин привлекательность мундира, величие отваги, бросающей вызов смерти, лихие гусарские ухватки в любви стали важнее сложных стратегических приемов Казановы или Вальмона. Это увлечение грубой мужественностью совпало с модой на панталоны в обтяжку, «одновременно сексуальной и практичной, поскольку она позволяла дамам с первого взгляда оценивать то, что могло их заинтересовать», — утверждает Йолен де Лабинь. Масштаб этих перемен был огромен, порукой тому свидетельство Бальзака: «Увлечение женщин военными приобретает лихорадочный характер». Быстрота наступления развязки и краткость любовных связей неизбежны по причине мобильности солдатского житья. «Таким образом, сердца, подобно полкам, стали вести бродячую жизнь». Никогда еще женщины так не рисковали, ведь их подстегивала «уверенность, что тайна их страсти будет погребена на поле сражения». Одно лишь очертание эполета уже навевало на дев безудержные грезы; все, что блестело, казалось чарующим, будь то алмазы или бенгальский огонь. Мундир — огромное преимущество, Фредерик де Карей вспоминает, как он позволил ему, молодому неимущему офицеру, явиться на бал, не потратившись на перемену одежды, и пускать парижанкам пыль в глаза, выдавая себя за шведского лейтенанта!

В гарнизонах завоеванных стран солдаты завершали свои боевые подвиги на чужих подушках, а назавтра цинично хвалились этими победами. Стендаль, полк которого был расквартирован в Италии, приводит в дневнике эти развязные россказни товарищей; так, его приятель Першерон поделился «самым простым способом», как «насадить на шомпол порядочную женщину». «Когда она приляжет, вы ее чмокайте, лапайте и все такое; она и войдет во вкус». А если вздумает сопротивляться? Тогда нужно как бы невзначай надавить ей левым локтем на горло, будто вы ее душите. Она станет отталкивать ваш локоть руками, тут-то и забудет прикрывать самое стратегически значимое место своей анатомии. Пользуясь этим моментом, хватайте своего живчика, зажимайте между указательным и большим пальцем и «спокойно вводите его в ее устройство». Заметим, что офицеру на чужбине кажется порядочной та женщина, которая допускает дерзкие прикосновения, но до полового акта ее можно довести только силком. Взять город или женщину — это два лица победы. «В искусстве овладевать женщиной я могу применить все то, что знаю об искусстве выигрывать сражения и завоевывать города», — писал Стендаль в дневнике.

Это несколько искусственное вздувание цен на героических вояк, усугубившее и без того пылкое обожание английских авторов вроде Байрона, в то же время оборачивалось проблемой для тех, кто не был увенчан бранной славой, в особенности трудно пришлось после 1815 года молодым людям, лишенным лавров наполеоновского воинства. Растущее значение буржуазии, допущение женщин в те области деятельности, что прежде казались исключительно мужскими, равенство, которого начали требовать некоторые из них, вынуждало заново обдумывать отношения между полами, а следовательно, правила любовного сближения.

Разумеется, термины из воинского словаря по-прежнему использовались в некоторых руководствах по обольщению: «Вы, тот, кто уповает на славнейшую из побед — покорение женщины, да будет для вас примером образ воина; у вас обоих победы и поражения складываются из одинаковых факторов». В «Красном и черном» Жюльен Сорель недаром разглядывает мадам де Реналь «как противника, с которым придется сразиться», и ведет «дневник осады», когда ухаживает за маршальшей де Фервак. Но ведь не у каждого плечи достаточно широки для эполетов.

Наряду с приемами завоевателей, для более робких кавалеров требовалось свое искусство обольщения. Да и самым дерзким оно могло сгодиться в иных обстоятельствах: делить мужчин на категории, исходя из такого свойства, как наглость, было бы явным упрощением. Мимолетные интрижки, где уместен лихой гусарский наскок, отнюдь не исключают продолжительной осады, когда речь заходит о попытке соблазнить женщину своей жизни: тут и самый бравый становится робким. Стендаль, коллекционер приемов любовной стратегии, на практике был довольно беспомощен: Жюльен Сорель своими колебаниями обязан, видимо, именно ему. Он не любит мадам де Реналь, обольщает ее только затем, чтобы не презирать себя за слабость. Ирония судьбы: восторжествовать над ней ему помогает все та же слабость, когда он в слезах падает к ее ногам. «Но даже и в самые сладостные мгновения этот человек, жертва своей нелепой гордыни, пытался разыгрывать покорителя женских сердец и прилагал невероятные старания испортить все, что в нем было привлекательного». Для малодушных, стыдящихся самих себя, обольщать значит сыграть важную роль, позволяющую обрести самоуверенность. «И какую роль? Роль человека, привыкшего быть неотразимым в глазах женщин».

Такое же двойственное поведение было свойственно Делакруа. В 1822 году, гостя на каникулах у своего брата, молодой художник бойко приударял за Лизеттой, которую не находил особенно красивой: так, несколько «сальностей», которые ее «щекотали», да поцелуй, похищенный у нее в темном коридоре. Он мог также «рискнуть подхватить сифилис» с натурщицей или потискать на лестнице гризетку.

В иные моменты дерзость покидала художника. Так, его соседка Фанни отнюдь не была образцом свирепой добродетели. Она быстро смекнула, чего ему надо, когда они встретились у ворот: он добрый час докучал ей болтовней, только бы иметь повод войти в дом с ней вместе! «Ставя ногу на первую ступеньку лестницы, я еще не знал, что мне говорить, что делать, однако предчувствовал, что сейчас случится что-то решающее». Последовала молчаливая атака — манера робких ухажеров: он обхватил ее за талию, поцеловал, она не противилась. Но увлечь ее в свою комнату он не осмелился. «Должен ли я был зайти еще дальше?» Нет, он дает себе слово увидеться с ней завтра. Но на следующий день Фанни делает вид, что не замечает его. Он решается на крайнюю дерзость — оставляет свою дверь открытой. А она не приходит. Момент опьянения упущен, теперь она не испытывает к этому недотепе ничего, кроме презрения.

У Делакруа речь идет об особой черте характера, которую он в своем дневнике сам хладнокровно анализирует: свойственное ему почтение к женской чистоте заставляет его бояться отпора, между тем как «утомленный развратник» добивается куда большего успеха. С возрастом эта застенчивость парализовала его все сильнее даже в таких случаях, каких он прежде умел не упускать. Последовав за приглянувшейся работницей, он ищет и находит «все мыслимые подходы» к ней. Но в тот момент, когда осталось лишь приступить к делу, он изобретает для себя «самые смехотворные затруднения». Он ждет «первую встречную», но, «когда какая-нибудь подвернется, это его чуть ли не злит, раздражает надобность действовать, это его болезнь, сущий рак».

Романтизм так высоко расположил планку великой любви, что молодые люди почувствовали себя недостойными сего мистического опыта. «Неведомый Бог, Бог, который сильнее нас, овладел нами и нашими судьбами» — так писала Мари д’Агу о своей встрече с Листом. Как, имея подобные притязания, согласиться сбавить их? Столь высокие запросы женщин замораживали мужские поползновения. В своей работе 1805 года Эскироль обвинил романы в том, что они, внушая девушкам «понятие о воображаемом совершенстве, которое они жаждут обрести, но обречены на отчаяние, ибо нигде его не находят», вызывают у читательниц предрасположенность «ко всевозможным нервным срывам, к душевному расстройству». Если в классическую эпоху образование вовсе не подготавливало девушек к половой жизни, то ханжество XIX века оставляло их в полнейшем неведении любви как она есть. Анн-Мари Сон исследовала проявления последствий подобных запретов в сфере девичьего образования по протоколам судебных заседаний той эпохи. Они представляли себе любовь исключительно как душевную экзальтацию.

Впрочем, и мужчины недалеко от них ушли. В романе Мюссе «Исповедь сына века» Дежене упрекает Октава в том, что он воображает любовь, «какой описывают ее романисты и поэты». Их мифическое представление о любви приписывает разного рода приключениям чрезвычайно возвышенный характер. «Искать в повседневной действительности любви, подобной этим вечным и чистейшим образцам, то же самое, что искать на городской площади женщин, столь же красивых, как Венера, или требовать, чтобы соловьи распевали симфонии Бетховена».

Такая мера взаимной требовательности и поражения, к которым это приводило, охлаждали самых пылких. Типичным примером здесь может послужить меланхолия Жан-Жака Ампера, сына знаменитого ученого; она была настолько характерна, что его друг Делеклюз увидел в ней знамение времени, «славное, крепкое романтическое безумие», как представляли его в эпоху первой Реставрации. Он выковал в своей душе образ идеала, отвративший его от реальных женщин. В 1820-м случай свел его с мадам Рекамье, которая была на двадцать три года старше; хватило одного визита — он влюбился. Зато ему потребовалось два с половиной года, чтобы отважиться на объяснение, — мизансцена получилась зрелищная. Сама Жюльетта даже не подозревала о его страсти, полагая, что молодой человек увлечен ее племянницей, а он вдруг разрыдался и припал к ее ногам. Сент-Бев, описавший эту сцену, несомненно, усугубил романтический налет. Ампер о вспыхнувшем в его груди чувстве к мадам Рекамье записал сдержаннее: «1822. Признание. Впервые очарован». Любовница Шатобриана удивилась и сразу ограничила эти отношения сферой чисто сентиментальной. Ампер не заставил себя упрашивать. Он, что ни день, приходил повидать ее, засиживался допоздна, романтически созерцал с ней вместе луну, касался ее рук, клал ей голову на колени и продолжал писать ей пламенные письма.

Связь осталась платонической, хотя 10 мая 1824 года он получил право на вторую попытку. Четыре года спустя после «солнечного удара», поразившего его, он наконец смог сжать ее в своих объятиях. «Я с неистовой жадностью целовал ее руки. Я постиг разницу между наслаждением духовным и чувственным… Выглядел же я при всем том совершенно обалдевшим». Преувеличенная пылкость этих двух сцен — характерная примета идеализированной любви робкого молодого человека, но такая манера обольщения не отвечает критериям моды. Эта его неспособность объясниться проявится снова, когда пять лет спустя ему покажется, что он влюблен в мадемуазель де Жюсьё.

Жюльетта Рекамье, хоть и не отдалась, позволяла больше, чем в любую другую эпоху допускалось для порядочной женщины. Она заставляет вспомнить тех дам, что принимали чистое поклонение рыцарей, зная, что те не станут добиваться от них ничего такого, что было бы противно чести. Сам того не зная, Ампер в своих ухаживаниях действовал согласно предписаниям романтической литературы; сцена признания будто взята у Мюрже из «Романа всех женщин» (1854) — это слово в слово объяснение Антони с графиней Малани. Та же искренность, слезы, театральные излияния, надрывные жалобы — таковы новейшие приемы обольщения.

НОВЫЕ ЛЮБОВНЫЕ РИТУАЛЫ

Признание — момент рискованный. Так что письмо по-прежнему имеет преимущества, ибо смятение чувств снова считается доказательством любви. Когда она вселяет в вас робость, трудно выступать «своим собственным адвокатом», а потому «единственное безошибочное средство — доверить свои помыслы бумаге — предлагает «Письмовник для влюбленных». Послание должно быть проникнуто экзальтацией во всех ее мыслимых проявлениях». Оно омыто слезами влюбленного, полно трогательных жалоб, подсказанных печалью и нежностью, пленительный отблеск надежды окрашивает стиль, и чувство наиболее страстное, высказываясь вкупе с почтением, должно проникать в самое сердце: «Кто же тут останется безучастным?» «Легкий лазоревый листок» — вестник страсти, коей он пропитан! Главное, пропитан слезами, если, конечно, автор послания, подобно Родольфу из «Мадам Бовари», не капнул на него с этой целью водой.

В противоположность остроумно составленному посланию XVIII века, романтическое письмо должно быть трогательным. Его простота — свидетельство искренности: «Письмовник для влюбленных» предписывал пользоваться для подобной корреспонденции бумагой, украшенной цветочками и другими рисунками, а эпоха романтизма сделала любовное письмо демократичным. Чтобы писать, как Вальмон, нужен изрядный опыт, а искренность доступна любому сердцу. Скажем, моряк, как «всякий мужчина, не желающий пользоваться этим вычурным языком, каким обычно составляют любовные письма», без обиняков предложит милой выйти за него замуж, а за прямоту извинится в таких выражениях: «Если я пренебрег слащавыми фразами, к которым почти всегда прибегают влюбленные, не судите из-за этого дурно о моем характере: вам надобно скорее признать, что моя искренность не происходит ни от жесткости, ни от грубости и что всегда вернее ждать добра от людей, которые не хотят скрывать свои недостатки под благолепной маской, зачастую лживой».

Но письмо — не единственный способ передачи признания, которое более не просится на уста. Век XIX, а затем и XX открыли, как замечает Сесиль Дофен, «целый арсенал замысловатых ритуалов, помогающих преодолеть замешательство, страх, волнение». Самое элегантное из них — стихи: так, Виктор Гюго в 1819 году открывает свое сердце Адели, передав ей сложенный лист бумаги, о содержании которого она тотчас догадалась, поскольку развернула его лишь тогда, когда он ушел. Но не всем же доступны возможности Виктора Гюго!

Язык цветов особенно богат: от полыни, означающей горькую кручину, до ветреницы (фривольная любовь); помимо семи сортов роз и четырех разновидностей гвоздик, можно выбрать прострел, таволгу или желтый зеленчук, несущие сообщение о простодушии, кокетстве либо заботах. Присланный букет расшифровывали, как любовную записку. Блисмон приводит такой пример: молочай, сол-нцегляд, подсолнух, бересклет, птичье молоко, незабудка и тысячелистник читаются так: «Я потерял покой, мои глаза не видят ничего, кроме вас, ваш образ запечатлен в моем сердце, моя нежность чиста, полюбите меня, как я вас люблю, или исцелите меня». Некоторые цветы трудно бывает найти? Что ж, достаточно написать их названия на листке, вложенном в букет. Предусмотреть такую возможность было весьма разумно, поскольку я насчитал у Блисмона не менее пятисот восьмидесяти двух цветов, в том числе одних только роз девятнадцать сортов! В этом лексиконе чувств учтены сто пятьдесят пять нюансов, начиная от «Каждый день я обнаруживаю в вас новые достоинства» (поленка виргинская) и кончая «Вы заставляете себя ждать» (кринитария льнолистная).

Конец XIX столетия не уладил проблемы, зато умножал коды, изобретал новые шифры — языки вееров, туфель, почтовых марок, духов, игральных карт, драгоценных камней, перчаток. Как бы то ни было, все эти манерности редко получали практическое применение в области любовных отношений. Шифры имеют смысл, если они понятны обоюдно, а их множественность запутывает разгадку сообщения. Если бы понимать их с лету было необходимо, свет для девушки, только вступившей в него, обернулся бы вавилонской неразберихой, в которой малейший жест непоправимо компрометировал бы ее доброе имя.

Скажем, тот же язык вееров неимоверно сложен. Раскрыть три пластинки, держа веер у губ, значит «я вас люблю». Кавалер, берущий веер левой рукой, делает предложение, которое считается принятым, если дама так же возьмет свой. Похлопать веером по своей левой руке — это призыв к любви; считать его пластинки — предложение поговорить. Число раскрытых пластинок соответствует числу дней, предшествующих свиданию, а постукивая по вееру, можно сообщить и его час (ночной — если постукивать указательным пальцем, вечерний — мизинцем).

Не будем, однако, на основании всех этих сложностей заключать, будто речь всегда будет идти только об игре ума. Быстрое распространение подобных кодов с 1900 года обеспечивает, например, почтовая открытка. Скажем, на карточке с картинкой, демонстрирующей возможности языка вееров, читаем совет: «Моя дорогая Маргарита, посылаю открытку, которую ты просила купить для тебя. Она весьма оригинальна, и тебе отныне надо, будучи в свете, повнимательнее держать свой веер. Нежно целую». Иронический жест? Со стороны отправительницы — да, несомненно. Но для той, кому это было послано по ее просьбе, как знать? На другом экземпляре подчеркнуто истолкование гелиотропа («Я вас люблю»). Признание? Скромный ответ? Нежное подмигиванье? Язык сердечек предназначался для галантного послания: «Если вы меня любите жарко, пришлите мне сердце на белой ленте; если любите немножко — на голубой». Действительно, были такие маленькие газовые ленточки с прикрепленными к ним четырьмя сердечками; оставалось лишь выбрать подходящие. Что до почтовых марок, их приклеивали косо, этот наклон символизировал сердечную склонность. Такая манера окольным способом сообщать о снедающем вас любовном пламени была отражена в руководствах по обольщению, особенно когда речь идет о романе с замужней женщиной, где скромность обязательна!

Кодификация коснулась также и мест, где было принято объясняться в любви. Повести туда девушку — это уже наполовину признание: сам факт совместного посещения таких мест говорит о намерениях пары. Для парижан этой цели служил Тюильри, но общеизвестные места подобного рода были рассеяны по всей Франции. В Фулькрэ (Мозель) таковой считалась новая дорога, которую местный кюре прозвал «дорогой дьявола»: там молодые люди назначали свидания, когда хотели объясниться в любви. Сходную роль играли некоторые праздники: святого Валентина, учрежденный в XIV веке и завоевавший особенную популярность в XIX, Первое мая, к XIX уже начинавшее устаревать, но затем получившее вторую жизнь как праздник ландыша; но самые пламенные признания приурочивали ко Дню святой Екатерины.

Авторы руководств по обольщению как только не изощрялись, чтобы помочь робким влюбленным. Вот, к примеру, диковинный совет: затеять магнетический сеанс и пригласить на него ту, которую любишь. Воздыхатель, загипнотизированный своим сообщником, который спросит, в кого он влюблен, назовет имя, пребывая якобы в гипнотическом трансе. Тут двойное преимущество: первый шаг сделан, искренность гарантирована. «Ваша красавица, удивленная, зардеется, не зная, как скрыть замешательство, но признание будет высказано, и вам не придется испытать на себе ее отговорки, колебания, все то смятение, что обыкновенно влечет за собой первое признание». Таков совет руководства «Искусство ухаживания». А вот напутствие ироническое: то же руководство рекомендует притвориться парикмахером, чтобы напихать слов любви в папильотки своей милой!

Или еще — решение экстремальное, наказ самому себе Жюльена Сореля из «Красного и черного»: «Как только часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весь день сделать вечером (взять за руку мадам де Реналь), иначе иду к себе, и пулю в лоб». Это придает ему решимости сделать первый шаг.

Некоторым не суждено никогда одолеть этот барьер. Самый известный пример такого рода — история философа Амьеля, дневник которого без утайки рассказывает о треволнениях его юности. Он мечтает о женитьбе, создает образ идеальной жены, прикидывает, к какой религиозной конфессии она должна принадлежать, к какому общественному классу. Но его чувства оледеняет «вечная диспропорция между жизнью вымечтанной и реальной». Когда одна учительница привязалась к нему, а он обнаружил это, из нескромного любопытства заглянув в ее письмо, которое должен был запечатать, своевременность открытия его насмерть перепугала и он решил больше с ней не видеться. Тут надобно отметить, что он, одолеваемый ночными поллюциями, считал, что ему угрожают безумие, импотенция и слепота. «Я рискую никогда не стать мужчиной, отцом, никогда и не предложить себя никому в мужья, ведь это значило бы обмануть женщину».

БРАЧНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ;

СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ

Здесь речь идет о крайнем случае. А в общем для тех, кто не вхож ни в какой светский круг, лишен воображения и не имеет знакомых гипнотизеров, остается такое средство, как газетные объявления. Урбанизация благоприятствует их распространению так же, как умножению брачных агентств, возникших одновременно с ними. В XVIII веке появилось множество газет и выросло число кафе, адресами которых можно было пользоваться как обратными (тогдашняя почта не принимала корреспонденции «до востребования»); это облегчило положение тех, кто хотел, чтобы его призыв оставался скромным и анонимным.

Риск в этом случае сводится к минимуму. Формула «Wanted a wife» («Требуется жена»), появившаяся, к примеру, 12 мая 1797 года в «Морнинг кроникл» рядом с объявлениями типа «Wanted а servant» («Требуется прислуга») или «Wanted a house» («Требуется дом»), низводила любовную связь до уровня деловой операции: предложения службы или сделки. Но вскоре обнаружилось, что возможности этого способа не беспредельны. Большое количество предложений делает людей чрезмерно требовательными. Анонимность не обязывает к искренности, так что и разочарований много. Краткость сообщений предполагает объективную информацию, за которой не разглядеть глубинной личностной специфики: «Вдова без детей, изысканная, католичка, 56 лет, очень хорошо сохранившаяся, красивая женщина, владеющая 6 000 000 фр. выйдет за пенсионера, с детьми или без, близкого по возрасту, имеющего годовой пенсион не менее 180 000 фр. или капиталиста». На перспективы наследства намекают в осторожной форме: «Девица 30 лет, 100 000 фр. приданого и с надеждами». (Приведенные здесь и ниже примеры взяты из разных номеров французской «Брачной газеты».) Что же касается искренности, достаточно уточнить, скажем, что вдова, в августе 1882-го имеющая 56 лет от роду, за несколько месяцев до того давала себе 58. Еще одна «красивая вдова» с тем же набором достоинств, которой был 41 год в августе 1882-го, к январю 1885-го забывает постареть, да и ее десятилетняя дочь почему-то не подросла, хотя некоторые детали в объявлении все же поменялись: «изысканная» превратилась в «очень изысканную», а «католичка» в «музыкантшу»!

Брачные агентства выпускали собственные газеты, такие, как «Мадам Дюк» в Марселе или «Королева Востока» в Лионе. Забота о своей репутации побуждала их к целомудренной осмотрительности. Фирма «Дюк» занималась разведенными лишь при условии, что у них можно обнаружить какие-либо выгодные преимущества, уравновешивающие этот недостаток. Фирма «Восток» отсеивала «порочных и бесчестных». Но в газетах неспециализированных вопросы такого рода не ставились. Фигурировать там заведомо значило, что автору объявления трудно показаться с открытым лицом. Однако девушки «с пятном» имели шанс и отмыться при условии, что у них «имелось приданое» и даже — ведь не все обременяют себя заботой о благопристойности — «старые родители, чье состояние превышает 40 000 фр.». Частота употребления термина «пятно» — заставляет предположить, что речь идет об удобном способе загладить ошибку юности. А вот искавшие сироту или незаконнорожденную, по-видимому, не желали обременять себя семейством жены; к тому же, возможно, они собирались обосноваться в колониях.

Условия здесь рыночные — мера за меру. Расчет на некие весы, чаши которых в идеале должны уравновеситься: «с соответствующим приданым», «подходящего возраста», «желательно той же конфессии», — все это прямые предшественники современной формулы «того же профиля». Такая-то девушка ищет мужчину, «гармонирующего с ней по стилю жизни». Объявления, где уточняется, что «достоинства важнее приданого», встречаются редко. По правде говоря, с миллионом и 56 лет — достоинство. Некоторые предложения, даром что под скромным покровом анонимности, довольно развязны. Порукой тому предосторожности вроде: «Абсолютно серьезно!»; «Отвечу только на письма бесхитростные и с подписью или священнику, выбранному в качестве посредника» (стало быть, такое уточнение не лишнее?).

Шли столетия, и характер объявлений менялся. Особого упоминания в истории кадрежа заслуживают те, что стала публиковать «Либерасьон» — газета, которая, начиная с 1974 года, революционизировала этот жанр. Бесплатные и анонимные (имя не сообщалось даже редакции), отринувшие любой контроль, эти объявления ориентируются на «дух». «Либе» — только это удерживает их от предосудительных крайностей. Специальный номер, выходивший по субботам, отводил страницу для объявлений сердечного свойства.

Возможность получать ответы «до востребования» облегчает задачу. Тон объявлений становится откровенным, вольным до грубости, что не мешает проявляться порой реальному отчаянию: «Молодой человек ищет молодых людей, желат. парней, чтобы заняться любовью, скорее, я подыхаю». Шутливость также приветствуется, если в меру («чтобы позаниматься юмором, а то, чего доброго, и амурами»), а можно и романтики подпустить: «Я бы желал отдать тебе всю ту нежность, которую уже не могу больше складировать у себя на чердаке». Но основной тон задают экспрессивно-брутальные предложения из области фан-тазмов, подчас ошеломляющих; не исключено и вполне внятное сообщение, что за любовь придется платить: «Ищу парня при хороших средствах, способного помочь мне материально». Обращение на «ты» — примета изысканного стиля: «Ты лесбиянка, феминистка». Редакции импонирует откровенность объявлений, она подбадривает их авторов, если же они все-таки напускают туману, дело не обходится без ее уничижительных комментариев: «Что за собачья белиберда! Тогда уж лучше бы напрямик: «Требуются громадные члены», это, по крайней мере, ясно».

В условиях несовпадения между свободой нравов и некоторыми строгостями закона и морали эти объявления служат предохранительным клапаном для всех тех, кто в области кадрежа чувствует себя отверженным, по своим психологическим, физическим или социальным данным не отвечающим обольстительному стандарту: для застенчивых («я хоть и красивый малый, а такой робкий, совсем не умею кадриться»), для низкорослых, полных, пожилых, для иностранцев, для гомосексуалов, садомазохистов и прочих извращенцев. Но все же редакция, приняв во внимание жалобы читателей и самих авторов объявлений, решила цензурировать откровенные предложения проституток и педофилов.

Ощущение причастности к некоей общности посреди кипучего мира, разделяемое носителями новаторского духа, позволило высказывать открыто желания, которые прежде замалчивались. В этом смысле объявления «Либерасьон» внесли свою лепту в новое понимание любовных встреч, направленных не столько на создание супружеской пары, сколько на личностную самореализацию. Таким образом, любое желание становится законным при условии, что люди решаются его осуществить. Тот, кто публикует такое объявление, сколь бы его позиция ни отрицала всяческий романтизм, разделяет старинную веру в возможность найти родственную душу, способную назло всем умственным постулатам откликнуться на глубинные потребности его существа, на его сексуальные фантазии. Впрочем, разочарования здесь возможны не меньшие, чем это случается у идеалистов.

Но вот появилось интернет-сообщество. «Интернет мгновенно создает интимную близость между вами и людьми абсолютно незнакомыми, разделяющими с вами одно киберпространство», — утверждают его теоретики. Специализированные сайты тоже обеспечивают самый широкий набор преимуществ: множественность откликов, анонимность и свободу самовыражения, опосредованность, облегчающую признания даже для самых робких и закомплексованных, быстрый ответ, пикантность неизведанного, возможность виртуального соприкосновения с тем или той, чьи устремления в точности совпадают с вашими.

Неудобств тоже становится меньше: растет требовательность к партнерам, учитывается опасность попадания пальцем в небо, увеличивается соблазн привилегированных виртуальных взаимоотношений. Даже в случае неудачи объявления учат лучше понимать и выражать свои собственные желания и позволяют одиноким не опасаться быть выведенными за штат. В мифический культ спонтанности, который так вошел в моду на закате XX века, эти объявления также внесли некоторый вклад. «Каковы бы ни были свойственные вам приемы сближения, они прежде всего должны отвечать вашей природе. В этой области нет места особым уловкам», — констатирует Жюди Куриански.

К тому же социологи отмечают разницу в средах, к которым принадлежат авторы объявлений, — она явственно проявляется в выборе газеты: «кадреж-ные объявления», что публикует «Либерасьон», рассчитаны совсем не на тех, к кому обращены брачные объявления «Французского охотника». В этом последнем их чаще всего печатают служащие обоего пола, к «Нувель обсерватер» обращаются все больше мужчины свободных профессий, а из женщин — преподавательницы. Руководители промышленных и коммерческих предприятий представлены в двух газетах, притом мужчины — в «Нувель обсерватер», а женщины во «Французском охотнике». Среди ученых высшего слоя женщины склонны к безбрачию, мужчины — наоборот; что до рабочих, они со своими объявлениями прибегают к помощи того же «Французского охотника», чего не скажешь о работницах.

Ритуализация любовного сближения, стремление укрыться под маской анонимности — все это может навести на мысль, что искусство обольщения, достигшее такой утонченности в XVIII веке, с тех пор сильно обеднело. Однако робость и страх отказа говорят о таком уважении к женщине, какого не знали былые века. Ее согласие стало необходимо: даже если родители условились о свадьбе, дело молодого человека — пробудить в ней любовь, свое право на которую она отныне отстаивает с полной уверенностью.

ЖЕНЩИНЫ: АНГЕЛЫ, ПРИЗРАКИ ИЛИ ЧИСТЫЕ ДУШИ

Этот страх перед женщиной рожден ее идеализацией, хотя последняя вышла из моды во Франции вместе с куртуазной любовью. А между тем рыцарь переживал в связи с этим радостную экзальтацию, весьма далекую от романтического отчаяния. Редко когда женщина и любовь бывали так тесно связаны с религией и мистическим представлением о благодати. Скептик Ампер через несколько дней после своего признания Жюльетте Рекамье испытывает религиозные порывы, неудержимые и неотделимые от его любви: «Всю ночь я грезил о двух вещах: о моих новых религиозных идеях и о мадам Рекамье». Любовь здесь обретает духовные потребности, делающие недостижимой ее плотское осуществление, ибо отныне ее задача — очистить душу влюбленного.

Итак, любовь, понимаемая в самом священном смысле слова, заимствует свой словарь и свои ритуалы у религии: признание, исповедь, смиряющее предназначение страданий, надежда на воздаяние. «Именно женщина, — пишет Ален Корбен, — здесь наделена духовным авторитетом: оправдание морального выбора остается за ней». В этом просматривается, конечно, наследие христианства, но сюда примешиваются также традиции неоплатонизма и Просвещения, не говоря уже о выводах психиатрии: складывается двойственный образ женщины-ангела и искусительницы, дочери то ли Евы, то ли Марии. В своем ангелоподобном качестве она призвана возвышать мужчину, помогая ему подняться над собой, — ради этого ей подобает забыть о плотских соблазнах. Искусство обольщения от всего этого отнюдь не становится проще. Ведь если так, влюбленному придется оставить связь без завершения. Зато этим возвышенным предлогом, как ширмой, можно прикрыть не столь лестное обстоятельство — «вавилонизм» (сей деликатный синоним импотенции во французский язык ввел Стендаль).

Как соблазнять женщин, если они «ближе к ангельской природе, нежели мужчины»? Религия парадоксальным образом становится орудием из кадрежного арсенала не без риска для продолжения связи. Бальзаковский персонаж Арман де Монриво, ища, в каких словах ему выразить свою любовь к герцогине де Ланже из одноименного романа, не находит ничего умнее, как прибегнуть к уподоблениям столь благочестивым, после которых что-либо поконкретнее в будущем исключается. Поскольку она извиняется, что заставила его ждать, он отвечает следующей репликой: «Я охотно ждал бы целую вечность, если бы надеялся, что божество так же прекрасно, как вы; но комплименты вашей красоте слишком ничтожны и уже не могут тронуть вас; вас можно только боготворить. Позвольте же мне поцеловать край вашего шарфа».

Как после этого рассчитывать снискать милости, которые сам же разом отмел? Страсть столь эфемерная не может разрешиться иначе чем насилием: отсюда похищение герцогини, помыслы о ее наказании, от которых он потом отрекается, и смена ролей: теперь влюбляется герцогиня, он же отныне презирает ее. Послания, состряпанные «Новым письмовником для влюбленных» 1819 года, изобилуют схожими напыщенными фразами, возносящими женщину в ранг божества: «Мадемуазель, я не в силах более противиться властительному чувству, поработившему меня с того мгновения, когда я узрел ваши божественные прелести. Отдохновение, счастье, покой — все скрылось от меня, лишь только мне явились ваши небесные черты».

Так зародилось обыкновение говорить о «родственных душах», во Франции называемых «душами-сестрами», ставшее штампом, кочующим из одного объявления в другое. Данное словосочетание следует понимать буквально. Ангелы пола не имеют, их союз чист, он соединяет души. Счастлив тот, кто здесь, на земле, угадает это родство, которое в полной мере раскроется после смерти! «Все души изначально подобраны под пару, но разобщены грехопадением, их задача — соединиться вновь, преодолев во имя этого все необходимые испытания» — так Гийе подытоживает свидетельства духов умерших, в контакт с которыми вступали медиумы, начиная со Сведенборга! А если кто-то из нас сочетался браком с неподходящим партнером? Ничего страшного: на небесах каждый обретет свою душу-сестру. Здесь, на земле, лишь редким счастливцам выпадает подобная встреча, но никто не запрещает искать ее, и эта безумная надежда может стать неодолимой потребностью.

Уверенность, что ты нашел свою единственную, облегчает первый шаг, разумеется, лишь при условии, что другая сторона ее разделяет. Именно это произошло в 1839 году с Гарибальди и Анитой Ривейро да Сильвой. Обоих пронзило ощущение, будто они узнают друг друга, хотя никогда прежде не виделись: стало быть, это души заговорили между собой. «Мы оба замерли в молчаливом экстазе, глядя друг на друга, словно встретились не впервые, каждый искал в чертах другого чего-то, что помогло бы прояснить это смутное воспоминание». И никакой надобности в долгих беседах. «Tu dever esser mia» («Ты должна быть моей»), — сказал он ей по-итальянски, на языке, которого она не знала. Но ток пошел («В своей дерзости я был не лишен магнетизма»): прекрасная бразильянка последовала за ним в Италию. Ей предстояло стать вдохновительницей Рисорджименто.

Такая «электрическая» страсть, высмеянная Луи де Фюнесом в комедии «Жандарм женится», становится лейтмотивом всевозможных описаний встречи двоих для XIX века, открывшего разом и любовь с первого взгляда (пресловутый «солнечный удар»), и электричество, как некую сказочную фею. Эпоха Просвещения знала героинь, «наэлектризованных» своим увлечением подобно тому, как кошачий мех передает статический заряд янтарю, и толковали этот термин в сугубо сексуальном смысле. Отныне же электризуются не тела, а души. Так, в 1815 году Берлиоз испытал подобное при встрече с неприступной Эстеллой. «Увидев ее, я почувствовал электрический удар; я любил ее, и все тут, иначе не скажешь. Голова у меня закружилась, и это головокружение не прекращалось». Таким же образом Мари д’Агу шарахнуло током при виде подписи Листа в конце письма. Мария Башкирцева тоже ощущает «удар током», когда некий мужчина, вальсируя, касается ее руки, и героиня бальзаковской «Старой девы» вспоминает «эту электрическую искру, проскочившую невесть откуда».

Но разве «удар молнии» (так по-французски зовется то, что у нас с легкой руки Бунина именуется «солнечным ударом». — Примеч. переводчика) — не самый естественный источник этой энергии? Этот термин — предромантическое измышление, в таком смысле он был впервые использован в 1813 году Этьенном де Жуй, однако примеры любви, сражающей, подобно молнии, с первого взгляда, в литературе встречались и ранее. Достаточно вспомнить «Федру»: «Я, глядя на него, краснела и бледнела, / То пламень, то озноб мое терзали тело». Но бурные проявления страсти тогда осуждались. Согласно картезианскому миропониманию, это не более чем возбуждение животных начал, передающееся душе, место пребывания коей — шишковидная железа. То есть здесь нет ничего возвышенного. А взгляд романтический усматривает здесь небесное знамение встречи двух родственных душ. Оно свидетельствует о силе и даже, может статься, всепроникающей энергии любви.

Стендаль связывает вспыхнувшую в постреволюционной Франции эпидемию «солнечных ударов» с исчезновением галантности. Добродетельные женщины, тяготясь жизнью, в которой нет места любви, и незаметно для себя создавая в фантазии идеальный образ возлюбленного, более прочих подвержены этому. «То, что романы XVII в. называли внезапной вспышкой, решающей судьбу героя, происходит от невозможности долго вести оборону. Любящая женщина слишком счастлива чувством, которое она испытывает, чтобы быть в состоянии искусно притвориться; благоразумие ей надоедает, она пренебрегает всякой осторожностью и слепо отдается счастью любви. Недоверие делает внезапную вспышку невозможной». А коль скоро «солнечный удар» порождается скукой добродетельного существования, объектом внезапной страсти часто оказывается негодяй.

Симптомы этого драгоценного переживания, которые может продемонстрировать обольститель, самые впечатляющие: потрясение, сердцебиение, голова в огне, дрожь, краска ланит, бледность. Как тут молодой девушке остаться равнодушной? Ведь ей даруется власть, прежде невиданная. Романтическому соблазнителю остается лишь научиться все это имитировать. Ради этого он может позаимствовать кое-какие трюки комедиантов. К примеру, так натренировать глазную мускулатуру, чтобы при надобности стимулировать появление слезы. Изобразить трепет — и подавно детская игра: достаточно несколько секунд постоять в неустойчивой позе. Нога от напряжения начнет дрожать, и эта дрожь не замедлит передаться всему телу. Морис Алуа утверждает, что «похитил этот секрет у одного из наших знаменитейших трагиков. Актер отводил левую ногу назад, упирал в пол не всей подошвой, а только пальцами и переносил на них вес своего тела; он достигал этой позой такого эффекта, как если бы все его существо сотрясало сильнейшее душевное волнение». В книге «Искусство ухаживания» тот же автор повторил этот совет в 1838 году, заодно сообщив нам, что этот актер — не кто иной, как, извините, Тальма. Симон Блокель предпочитал задерживать дыхание до тех пор, пока слезы не навернутся на глаза. Этот процесс ускоряется, если искоса посмотреть на источник света. Может быть, способ и действенный, но вряд ли изящный. Этому «старинному профессиональному трюку» всегда учат будущих лицедеев (источники света для них — прожектора), и при кадреже он применим, если вы не боитесь пристально смотреть на солнце.

Ну а побледнеть, покраснеть, увидев ее? Нет ничего проще. Бледность, по мнению женщин, «верное свидетельство страданий, причиняемых сильным желанием», — убеждает Алуа. Она легко достигается: стоит уколоть себя булавкой, потыкать ножиком десну или обжечь кончики пальцев. Острая боль тут же вызовет бледность. Но использовать этот прием стоит лишь как последнее средство. От умения краснеть пользы меньше, это годится разве что для демонстрации вспышек ревности. Чтобы побагроветь, достаточно задержать дыхание.

А если понадобится эффектно выйти из игры? Лишитесь чувств! «Обмороки имеют то приятное свойство, что не причиняют ни малейшей боли, не утомляют, их можно повторять в свое удовольствие: даже если вы ими злоупотребите, вреда не будет». Чтобы изо рта пошла пена, достаточно некоторое время не глотать слюну, поднакопить ее. Глаза должны блуждать, переходя с одного предмета на другой, а потом с ужасающим выражением остановиться на той, что спровоцировала у вас это состояние. «Бледность при обмороках не столь уж необходима; остановившиеся глаза, открытый рот, неподвижность во всех членах смогут ее заменить». А самый важный ход — нервический припадок: он позволит разразиться монологом. «Мизансцену организовать легче легкого, можно даже рискнуть и дать первое представление без единой репетиции», — поучает тот же автор.

И тут не добились успеха? Остается самоубийство. Средство радикальное, только желательно вовремя остановиться. По большей части бывает достаточно одной лишь угрозы. Но, так или иначе, некий молодой человек, не сумев пронять непреклонного отца любимой, достиг вожделенной цели, засунув пистолет себе в рот и прострелив щеку. Но поскольку тут есть риск раздробить себе челюсть, мы бы не рекомендовали прибегать к подобным крайностям. Так что «от черной булавки до дуэльного пистолета» использовать можно все мыслимые приемы самоубийства, но «пусть это будет всего лишь простая видимость», — напутствует Блокель.

Шантажировать самоубийством — прием старинный. К примеру, принц Уэльский (будущий Георг IV) в 1784 году прибегнул к его помощи, чтобы соблазнить миссис Фитцгерберт. Получив чисто случайно кинжальную рану на боку, он приказал известить ее и заставил поверить в попытку самоубийства. При виде его окровавленного тела она наконец уступила. А потом их брак был объявлен недействительным. Романтики вообще злоупотребляли этим приемом. Некая приятельница Мари Лафарж столкнулась с подобным же шантажом — назойливый поклонник грозился пустить себе пулю в лоб. Маневр удался: ко всеобщему изумлению их свадьба состоялась несколько месяцев спустя! Берлиоз в истории с Гарриет Смитсон действовал таким же образом. Когда она его упрекнула, что он не любит ее, он у нее на глазах проглотил несколько шариков опиума. «Ужасные крики Генриетты!., предельное отчаяние!., мой язвительный смех!., желание выжить, пробудившееся при виде этих бурных протестов любви!..» Тогда он принял ипекакуану — рвотный корень подействовал, он трое суток проболел, зато женился на любимой. Что же это было — реальное отчаяние или притворство? Не может не показаться странным, что у страстного влюбленного в нужный момент под рукой нашлись и яд, и рвотное.

Цинизм Мориса Алуа дает нам понятие о состоянии духовного здоровья населения Франции, которое в области чувства вот уже целое поколение не получало грозовых метеосводок. Разыгрывая безумную страсть, мужчины сохраняли хладнокровие. Глупо до смешного: «Есть там кто-нибудь, чтобы обратить внимание?» — тревожится персонаж стендалевского «Катехизиса повесы». Всему этому обучаются — писанию огненных метафорических писем, нанизыванию вычурных бесконечно длинных фраз, лихорадочной экспрессивности; «засим побренчите на гитаре, спойте ночной романс — победа вам обеспечена», — советует Блокель. В письмах не следует скупиться на восклицательные и вопросительные знаки и многоточия: «…все это суть способы некоторым образом подчеркнуть, что вас обуревают страсти, — поясняет он же, — на сердце молоденьких девиц это производит большое впечатление. Любовное письмо без восклицательных знаков — все равно что актриса без румян».

На протяжении столетия экзальтированным натурам встреча влюбленных казалась таинством, отмеченным волей небес. Судьба или Провидение сводят вместе две души, призванные заключить мистический союз; они не вправе упустить столь экстраординарный случай. Убедить в этом ту, которую хочешь соблазнить, — такой же метод кадрежа, как любой другой. Родольф в «Мадам Бовари» прибегает к нему без малейших угрызений, когда во время достопамятной беседы на сельскохозяйственной выставке толкует Эмме о том, что их неодолимое влечение друг к другу проистекает из таинственных глубин некоего прошлого существования.

Кое-кто и впрямь чувствует так. Ален-Фурнье, живя на полном пансионе в лицее в Лаканале, однажды решил воспользоваться праздничным днем — Вознесение пришлось на среду 1 июня 1905 года, — чтобы посетить Салон в Гран-Пале. Девушка, спускавшаяся по ступеням дворца, поразила его: он тотчас понял, что это женщина его жизни. Как всякий школяр, он был не силен в тактике обольщения — только и смог, что последовать за нею до бульвара Сен-Жермен. Ежедневно, как только позволяло расписание его занятий, он отправлялся дежурить у ее дома. Десятого числа чудесное видение, выглянув в окно, заметило его и улыбнулось. Назавтра он дошел за ней до храма Сен-Жермен-де-Пре и, когда после службы она вышла оттуда, осмелился заговорить. Она сухо, как и положено, одернула его, но потом смягчилась и сама увлекла его на берег Сены, где они долго разговаривали. Уходя, она дважды обернулась. И все. Но импульс к созданию одного из шедевров XX столетия был дан: Ивонна де Кьеврекур станет потом Ивонной де Гале, героиней романа «Большой Мольн».

Приключение не столь заурядно, как может показаться. Его начало и конец — среда 1-го и воскресенье 11 июня — для такого пламенного христианина, как Ален-Фурнье, даты далеко не безразличные: ведь он увидел девушку на Вознесение и заговорил с ней в день Пятидесятницы. Таковы факты, их не подвергнешь сомнению, зато можно думать, что день, когда Христос вознесся на небо, и день, когда Дух Святой снизошел на апостолов, были открыты для «чуда» этой встречи. И праздновать ее годовщину Ален-Фурнье будет отныне не 1 июня, согласно фиксированной дате, а на Вознесение, которое приходится на разные дни. Ибо в его сознании пережитое осталось приключением, относящимся к области духа.

К тому же здесь случай предстал в безукоризненном оформлении, будто в раме. Девушка, которая выходит из Салона и обитает на бульваре Сен-Жермен, заведомо из хорошей семьи. И наконец, эти события развивались согласно схеме предыдущей важной для будущего писателя встречи, которая имела место в 1903 году: повторение спустя два года сходных обстоятельств (да еще и совпадение имен!) казалось знаком свыше. Такая вера в предопределенность, с одной стороны, придала юноше храбрости, чтобы последовать за незнакомкой и подойти к ней, с другой — сковала его леденящим сознанием долга, повелевающего оставаться на высоте своего предназначения.

Потребность увидеть и полюбить живое воплощение небесного лика влечет за собой неожиданные последствия. Легко ли походить на невоплощенный дух? В 20-х годах XIX века верхом обольстительности стали бледность, худоба, туманный блуждающий взор. Вожделенная «morbidezza» («благородная бледность»), придающая сходство с потусторонним видением, достигалась ценой упорного умерщвления плоти, которое заодно служило залогом благочестия женщины. Княгиня Бельджойозо обыгрывала оба аспекта неотразимости — мистический и замогильный. Приходя к ней с визитом, «ее обыкновенно заставали в часовне, коленопреклоненной на молитвенной подушечке, в оранжевом луче, падающем от готического витража, в окружении пыльных фолиантов, а у ног ее покоился череп», — пишет биограф Мари д’Агу. Сама Мари находит это доведенное до совершенства искусство смешным: «Бледная, тощая, костлявая, с горящими глазами, она играла на своем сходстве с бесплотной тенью или кошмарным видением». Некоторые использовали этот род обольщения вполне сознательно. Одна юная особа, желая испытать чувства своего поклонника, выдавала себя за чахоточную: «Я хотела проверить, насколько глубокое впечатление это произведет на него». Верно и то, что он всякий раз падал в слезах к ее ногам и предлагал умереть вместе.

Успех «Дамы с камелиями» привел к тому, что образ красавицы, трогательно угасающей от туберкулеза, вошел в моду. Особенно охотно эту роль примеряли на себя дамы сверхчувствительные и скованные застенчивостью. Фредерик Сулье не без иронии изображает, какие труды во имя обольщения предпринимает стареющая вдова с наклонностями к романтической мечтательности, бледная от вечного сидения взаперти. Когда приятельница, застав ее в разгаре дня распростертой на козетке при свете фарфорового ночника, с тревогой спрашивает: «Вы занемогли?», та отвечает: «Нет, я жду его». Ее тактика достойна вампира. Обронить платок, который он из вежливости поднимет, обеспечив тем самым возможность соприкосновения. Осведомиться о вкусах своей добычи и, каковы бы они ни были, объявить, что разделяет все эти пристрастия. Чуть не силком вырвать обещание нового рандеву под предлогом, что она хочет показать ему альбом. Когда же визитер явится к ней, он найдет ее в осмотрительно подготовленной для этого случая полутьме. «Это женщина в длинном белом пеньюаре, на ней черные гагатовые браслеты и такое же колье с крестом, который тонет в глубоком вырезе. Она страдает, изнывает, томится; неопытный мальчик растает и проникнется жалостью». Она пожимает ему руку. Если это для него в новинку, он решит, что нет иного выхода, кроме как ее соблазнить; если же он почует ловушку и захочет удрать, она переходит в наступление и вцепляется, как может, — обычно виснет у гостя на шее, и «если эта женщина не совсем страшилище, его 18 лет довершат остальное».

Мужчины с не меньшим рвением культивируют новый имидж — внешность живого мертвеца. Так юный Лист с его ореолом одиночества, сопровождаемый к тому же молвой, будто он готовится стать священником, соблазняет графиню д’Агу. «Высокого роста, исключительно хрупкий, с бледным лицом и большими зелеными, как морская глубь, глазами, где мелькали стремительные вспышки, будто луч, в котором загорается волна, черты страдальческие и исполненные мощи, выражение отрешенное, тревожное, словно у привидения, когда раздается бой часов, возвещая, что пора вернуться в царство теней». Таким она увидела его на концерте. Как друг дома, он озадачивал ее то мрачной и злой миной, то сардоническими замечаниями, то внезапными трогательными порывами. Однажды от язвительных слов молодого пианиста на глаза графини навернулись слезы. Прекрасный повод для признания, романтичнее не придумаешь. «Внезапно упав к моим ногам, обняв мои колени, он голосом, которого я и поныне не могу забыть, стал умолять о прощении, устремив на меня глубокий, страдальческий взор. Это прощение, дарованное в жарком объятии, было взрывом любви, признанием, взаимной клятвой любить друг друга, любить безраздельно, без меры и конца, на этой земле и на небесах, в вечности!..» «Робость и опасение показаться смешным вынуждали его к сарказ-мам, которыми он сдерживал свою страсть, вдруг вырвавшуюся наружу, едва он дал себе волю». В предвидении мучительного первого шага держать свою страсть в узде, пока она не станет неодолимой, — это способ придать отваги самому робкому влюбленному.

ЦИНИЗМ И РОМАНТИЗМ

Бояться слишком возвышенных притязаний значит отступать перед необходимостью большой траты сил. Экзальтированный человек искусства — фигура романтическая, но к ней понятие романтизма не сводится. Робкий влюбленный по большей части буржуа, человек солидный, к любви относящийся не столько со страстью, сколько опасливо или цинично. Не желая иметь ничего общего с аристократическим легкомыслием, новые финансовые и коммерческие элиты предпочитали серьезные разговоры салонному острословию, благо последнему их никто не научил. Эти люди утратили искусство болтать с женщинами. По крайней мере, они сетовали на это. Любовь и галантность исчезли во Франции; «женщины стали для мужчин всего лишь чем-то вроде антракта в ряду прочих удовольствий — поводом чуть помедлить между верховой прогулкой по лесу и ужином в парижском кафе», — писала Стефани де Лонгвиль. В лучшем случае за ними еще могли приударить, как положено, какие-нибудь обломки старого режима: престарелые дядюшки выступали в роли первых любовников, в то время как их племянники «кроме политики и геометрии, и поговорить ни о чем не умели».

Молодые люди и сами предпочитали оставаться в своей компании. «Несомненно одно, что во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы и — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом», — пишет в «Исповеди сына века» Альфред де Мюссе. Все страсти обращены преимущественно к политике. Мишле опасается, что скоро это будут уже не два пола, а два племени. «Наполеоновская система воспитания, — напоминает Пьер Моро, — при которой обучение мальчиков и девочек происходит в разных направлениях, подготавливает почву для будущих раздоров и неизбежных недоразумений. Она вынуждает два пола жить в двух мирах, не знающих друг друга».

Эти «добрачные мужские кружки», где парни варятся в собственном соку, спорят и курят, сложились поначалу в городах: всякого рода клубы, объединения, научные общества приохотили их к мужским застольям, характерным для той эпохи. Жизнь в коллеже, потом в конторе выработала у мужчин привычку обходиться без женского общества. Затем благодаря появлению велосипеда, сократившего расстояния, та же эволюция коснется сельской местности: молодые люди оставили обычай предпраздничных бдений ради вечеров в кабаре. Религиозные братства, рекрутские наборы, так называемые «похороны холостой жизни» тоже внесут свой вклад в становление замкнутых мужских сообществ.

Этим общественным разломом объясняется особый успех, которым стали пользоваться руководства по обольщению. Молодые люди, отрешенные от традиций галантности, должны были всему учиться заново с тех пор, как приобрели «эту фламандскую манеру вместо угождения нашим красавицам пускать им в лицо клубы дыма, не умея поговорить с ними ни о чем, кроме охоты и лошадей», — замечает автор «Искусства ухаживания». Девицы из хороших семей со своей стороны, по-видимому, были еще менее готовы к общению с молодыми людьми. Оно могло происходить исключительно на публике и под бдительным присмотром компаньонки. Разговоры — только под контролем, письма попадали в руки девушки не раньше, чем их прочитывали старшие… Этой молодежи позволяли перекинуться словом не иначе как в видах заключения брака, а если все же хотелось испытать большую любовь, надо было сперва научиться понимать друг друга.

Как пережить любовную историю тем, кто даже заигрывать не умеет? Выстраивание мизансцены берут на себя родители. Пресловутое цунами сентиментальности — это прежде всего лицемерие широчайшего охвата. В 1830 году «девушке на выданье» не полагалось знать, что родительское решение насчет ее судьбы созрело лет десять назад: ведь следовало считаться с модой на брак по сердечной склонности. Итак, молодому человеку дозволялось обольщать свою суженую. И вот он покидает свой жокей-клуб, отправляется на бал, где на все танцы приглашает только ее, во время прогулок по лесу, гарцуя верхом, кружит возле ее коляски, «короче, шесть месяцев подряд он упражняется в том безупречном лицемерии, которое нам вдалбливают силой с колыбели до брачного контракта», — замечает Анна Мари в очерке «Девица на выданье». Будучи приглашен в загородный дом родителей невесты, жених исправно влюбляется, парочке дают поворковать «месяца три — чуть больше или немножко меньше», и к финалу девушка тоже начинает думать, что влюблена, пишет современница. Вогнав обольщение в столь жесткие рамки, его таким образом заставили служить матримониальной политике старшего поколения.

Некоторые руководства по соблазнению провозглашают это открыто: когда вы добились того, что стали вхожи в дом, вы уже «на пороге Гименея». Время, которое вы посвящаете девушке, знаки внимания, предупредительность теперь позволят преобразить в любовь «то почтение, каковое она питает к тому, кого ее родители предназначили ей в мужья». По видимости это может сойти за чувствительность во вкусе времени: галантное обхождение, умильные речи, взоры, а «если потребуется», и краска ланит. Однако, хотя родители направляют дочерний выбор, они уже не навязывают его в приказном порядке. Что до девушек, у них заметна даже тенденция ненавидеть тех, кого им велят полюбить… если вообще их замечают! Так, Полина де Брольи с большим запозданием узнает, что в 1906 году сидела в конце стола рядом с возможным претендентом на свою руку, хотя ни слова ему не сказала, очарованная краснобаем, который что-то в этот момент вещал. И еще, что турист, якобы случайно встреченный во время их пребывания в Риме, также заручился согласием ее родителей на это знакомство.

В эту эпоху, когда добродетельные буржуа только и делают, что долдонят о морали, а поэты воспевают неземную любовь, руководства по обольщению проповедуют, в сущности, парадоксальный цинизм. «Часто меняйте своих идолов, но никогда — божество, у моей секты символ веры таков», — на первых же страницах возвещает Алуа, «апостол непостоянства». Его «Искусство ухаживания» — сборник советов, как соблазнять замужних, он учит обманывать женщину, чтобы лечь с ней, а отнюдь не домогаться брака. Когда вера в любовь утрачена, нравственных запретов более не остается.

«Человеческая комедия» буквально кишит такими беспардонными охотниками за наслаждением. Для них-то «солнечный удар» сводится к физическому возбуждению, которое объясняется животным магнетизмом, но для их жертв это все еще потрясение душ, отмеченных печатью Рока. Когда де Марсе встречает «златоокую девушку», от удивления на нее нападает ужасающий припадок чиханья. «Я часто вызывал эффект наподобие этого, род животного магнетизма, который становится весьма могущественным, если взаимное влечение соответственно заострено», — комментирует молодой человек. Но каждая черта этой девушки, казалось, кричала: «Вот и ты, мой идеал, герой моих помыслов, моих дневных и ночных грез».

Равным образом и предостережения против соблазнителей стали цениться, как никогда. Малейший подарок, принятый от мужчины, уже представлял угрозу девичьей чести. «Все начинается с какого-нибудь букета роз, — предупреждает «Новый письмовник для влюбленных», — с нежного аллегорического романса, корзиночки с фруктами или марципанами, которые несут весть о страсти, неизменно почтительной». Но стоит лишь согласиться принять эти дары, как внутри обнаружится надушенная записка.

Какие средства в распоряжении этих бесстыдных охотников? Когда гонишься за легкой добычей, какую являют собой неопытные девушки, хорошим оружием является литература. Подсовываешь девчонке, свежевыпущенной из пансиона, какой-нибудь любовный роман. Затем достаточно лишь спросить, как он ей понравился, и порассуждать о нем, «сокрушаясь об участи двух влюбленных, которых судьбе было угодно подвергнуть стольким терзаниям. Это правило тем надежнее, что герои всех романов неизменно страдают». Книжка Жоликера, откуда взята эта рекомендация, многократно переиздавалась между 1840 и 1863 годом, она современница «Мадам Бовари» (1857), романа, показавшего, каковы могут быть последствия чтения для сверхчувствительной провинциалки. И конкурс Академии моральных и политических наук на тему «Влияние литературы и театра на современные нравы» состоялся в тот же период, в 1856-м.

Стендаль в «Катехизисе повесы» собрал немало советов, которые и сам рассчитывал применить на практике, а его герои часто делают это вместо него.

Его заметки, писанные в 1803 году, но опубликованные только в 1909-м, содержат рекомендации, и поныне переходящие из одного руководства в другое. Обольщение посредством юмора, к примеру. «Забавляйте женщину, и вы получите ее. Как именно забавлять? Занимательными россказнями, которые наводили бы ее на лестные или полезные размышления о самой себе». Или вот превосходный способ для салонов, где «надобно участвовать во всех удовольствиях дам, без конца доставляя им новые». И без стеснения поднимать на смех соперника или кого-либо, чей престиж пошатнулся. Это вызовет всеобщее веселье. А вот Жоликер соблазняет женщину, муж которой глуповат, подбив последнего на неуклюжий демарш при свидетелях: «Будьте уверены, что с этого дня вы сильно продвинетесь в своих ухаживаниях».

Выходки не вполне уместные и даже неприличные имели в ту пору немалый успех. Так, Марсель в «Сценах из жизни богемы» Мюрже, не ища более подобающего повода для знакомства с девушкой, выходящей из фиакра, спрашивает: «Прошу прощения, мадам, вы, случайно, не находили моего носового платка?» У Кьеркегора в «Дневнике обольстителя» герой, желая во время дождя предложить Корделии свой зонтик, прибегает к следующей остроумной формулировке: «Может быть, вы могли бы мне сказать, что сталось с той юной особой, которая мгновение назад высунула свою мордашку из дверей парадного, видимо опечаленная отсутствием зонтика? Мы, мой зонтик и я, как раз искали ее». И вот она уже обезоружена, поскольку смеется. С гризетками, которым наскучили обычные мужские заигрыванья, только при содействии юмора можно рассчитывать на успех. К примеру, записка с приглашением на вечеринку скорее понравится, если будет выдержана в шутовском стиле вроде: «Там будут бисквиты из Реймса и никто не станет играть на флажолете».

Второй свой метод Стендаль почерпнул у военных: женщину надо уязвить. Если она не отдалась от скуки, отдастся из тщеславия: «Сегодня проявляйте внимание и заботу, завтра — равнодушие: вернейшая тактика». А когда откроешь его же «О любви», разом угадываешь и автора, не только место действия! «Имея дело с большинством молодых испанок, не чуждых любовных утех, вам, если хотите быть любимым, достаточно чистосердечно и скромно демонстрировать, что в вашем сердце нет никакого влечения к хозяйке дома. Этой полезной максимой я обязан милейшему генералу Лассалю». Соображения о том, как важно «уязвить ее самолюбие», находим и в целом ряде других сочинений того времени — у Рессона, Жоликера, Сент-Альбена: «Встарь мужчины грозились наложить на себя руки, клялись бежать в далекие края или отомстить, все эти прекрасные клятвы смягчили не одну жестокосердную. Но эта тактика устарела: ныне просто-напросто клянутся скоро утешиться или угрожают гордячке обратить свои взоры на ее врагиню и порой бывают вознаграждены за такие колкости тем, чего не смогли заслужить любовью». Самый циничный из авторов, Жоликер, полагает даже, что «наилучший способ влюбить в себя женщину, которой домогаешься, это самому не любить ее».

Вариант, со времен «Красного и черного» известный как «русский способ», предполагает ухаживанье за подругой женщины, к которой вожделеешь. Это можно было бы вслед за Полем Бурже назвать также «бильярдной тактикой», поскольку здесь «целят в белое, чтобы поразить красное». Русская же она потому, что Жюльена Сореля научил этому князь Коразов, увидев, как маленький аббат терзается из-за пренебрежения Матильды. При этом следует воздерживаться от проявлений интереса ко второй — то есть истинной — мишени. Для Жюльена Сореля необходимость скрывать свою страсть к Матильде и вечер за вечером переписывать пламенные послания к маршалыпе де Фервак — усилие почти титаническое, но его жертва вознаграждена!

Однако было бы опасно считать такую тактику универсальной. Уязвлять самолюбие имеет смысл, когда имеешь дело с кокеткой, слишком уверенной в собственной неотразимости. Тогда нужно действовать наперекор тому, чего она на этом основании ждет: разыгрывать безразличие, восхвалять брюнеток, если она блондинка, и т. п. Но если нужно соблазнить женщину чувствительную, тут, напротив, следует пропеть романс… и потом пустить слезу. Что до ханжи, мнящей себя неприступной, она падет, не отдавая себе в этом отчета, надо лишь подыграть ей. Соблазняя ее, необходимо внимательно следить за тем, что говоришь. «Ханжа простит дело, но слово — никогда. Если вы добились от нее милостей и хотите ей об этом напомнить, скажите так: «Вы дали мне доказательство своей благосклонности». Придерживайтесь сглаженной лексики, опасайтесь шокировать ее: любовь лучше именовать «почтением», а сердце — «душой». Это все советы Мориса Алуа.

В методики обольщения, выходившие в XIX веке, стали вводить преамбулу, которая и поныне остается необходимой: классификацию женских типов. Ведь не охотятся с одним и тем же снаряжением на все разновидности дичи. Распознавать, какова та добыча, которую ты выслеживаешь, учатся в салонах, таково их предназначение — здесь женщин загоняют, прежде чем протрубить победный сигнал в будуаре. Знание света — гарантия успеха.

Надобно выяснить прежде всего, кто прежние любовники ващей дичи. Если же она девственница, проследить, с кем она беседует охотнее всего. По существу, как полагает Бурже, «каждая женщина любит лишь одного-единственного мужчину»: тот самый пресловутый идеал, который она выковала для себя по образцу героев прочитанных книг. Она часто меняет возлюбленных, но лишь потому, что замечает несходство тех, кого она, как ей казалось, любила, с мечтой, которую не выпускает из виду. Изучив мужчин, которые ее окружают, можно определить «с математической точностью, на каком этапе своего существования она находится», — пишет Бурже, и приноровить к этому «направление, интенсивность, форму и скорость любовного преследования».

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЖЕРТВЫ

Мы все толкуем о цинизме, хотя здесь вернее было бы говорить о шизофрении, о раздвоении сознания. Речь не идет о том, чтобы со всеми женщинами применять одну и ту же тактику, но на практике мужчины только и различают что два женских типа: недостижимый идеал и легкая добыча. Границы между куртизанкой, любовницей и замужней женщиной более не идут в расчет. Теперь репутация становится единственным неумолимым критерием, достаточно пустяка, чтобы потерять ее. Мужчины, пресмыкаясь перед заледенелыми девственницами, не имеют ни капли жалости к тем, кто имел несчастье прослыть «доступными». Горький опыт такого рода выпал на долю Клемане Бадер. Выйдя замуж в 18 лет, она вскоре, покинутая супругом и несчастная, оказалась в городке Вандоме под таким приглядом, какого и вообразить не могла. Ее окна выходили на парковую аллею. Однажды некий прохожий бесцеремонно уставился на нее.

Она взгляда не отвела. «Это было моей ошибкой, ибо я его поощрила». Женщина, будь она юной девушкой или мужней женой, позабыв вовремя потупить взор, уже одним этим могла себя скомпрометировать. Ее муж, мелкий рантье, в это время развлекался в Париже, и ухажер, взбодрившись от одного ее взгляда, тотчас перешел в наступление. Это был военный врач, чье подразделение размещалось в Вандоме, один из тех молодых людей, что, подобно Стендалю, получили хорошее воспитание и уважали женщин. Но жизнь в полку хоть кого сделает предприимчивым, особенно если чувствуешь, что ситуация благоприятствует.

Надо признать, что Клемане была неосторожна. Можно ли ночью, в темноте, ложиться спать при открытом окне, зная, что тебя домогаются и путь свободен? «Проснувшись среди ночи, я с изумлением обнаружила в гостиной на первом этаже, где было открыто окно, выходящее в парк, этого молодого человека: будучи высок ростом, он вместо того, чтобы, по обыкновению, пройти мимо, перепрыгнул через подоконник и очутился передо мной». Она, конечно, возмутилась и прогнала его. Но уже назавтра получила записку с сообщением, что он возвратится нынче же вечером, пройдя через сады. Сказано — сделано: вот он уже здесь. О том, каким образом он проник в дом на сей раз, ничего не говорится. Однако хозяйке, предупрежденной о его намерениях, было бы легко не допустить такого вторжения. Даже если Клемане укоряла его за бесцеремонность, заклинала более не повторять подобных попыток и снова выставила за дверь, кое-какие вопросы здесь все-таки возникают. Как бы то ни было, нахал мог вполне искренне вообразить, что добыча ему подвернулась довольно покладистая.

Неприятности, которые засим последовали, подтверждают такое впечатление: у Клемане была репутация легкомысленной особы, и она ничего не делала, чтобы разубедить в этом своих соседей. Злые языки обвиняли ее в том, что она совратила учителя игры на фортепьяно, который занимался с ее сыном; когда в городке мимоходом остановился полк, между створками ее жалюзи, как цветочные бутоны, торчали любовные записки; она позволяла кузену своего мужа целовать ее, думая (так ли уж чистосердечно?), что у парижан такой обычай. После всего сказанного нелегко поверить в ее невинность… на основе одного лишь ее свидетельства. Хоть она и обвиняет своего супруга, что он ее совсем забросил и расставлял ей ловушки нарочно, чтобы оправдать собственные шалости, весь город принял сторону мужа. Последний в конце концов поселил ее в Париже, где она попыталась жить литературным трудом и так назойливо осаждала писателей и газетных редакторов, что вконец утратила уважение, став мишенью насмешек даже для лицеистов.

Столь многочисленные невзгоды, постигшие Клемане, и такое единодушное осуждение говорят о том, что она нарушала неписаные правила поведения порядочной женщины. В своей жизни, как эмоциональной, так и профессиональной, она стала жертвой предрассудков своего времени. Но ее бунт не относился к этой области. В ней не было ничего от феминистки, она не требовала для женщин равных с мужчинами прав на непристойное поведение. Если поверить в ее искренность, волей-неволей приходится заключить, что всему виной несусветная наивность. Можно ли быть до такой степени не в курсе принятых в обществе стереотипов, так дразнить тех, кого хлебом не корми, а только дай наброситься на подвернувшуюся жертву, если они заподозрят, что эта цитадель может пасть?

В ту же эпоху еще одна женщина стала жертвой собственной репутации. Мари Капель принадлежала к финансовым кругам, к одному из тех семейств, что владели особняками на Шоссе-д’Антен. Несколько капель королевской крови, хоть и просочившейся незаконно, и великолепное воспитание позволяли бы ей рассчитывать на блестящую партию, если бы в 1836 году она, двадцатилетняя, не осиротела, притом получив скудное наследство. Тем не менее она вращалась в свете, а правила благопристойности не слишком соблюдала, как по причине плохого их знания, так и в силу своего независимого характера. Она имела дерзость заявить, что «принадлежит себе», поскольку не имеет родителей! А ведь ее тетки и дед пеклись о своей кровиночке.

Ее первое приключение, если бы она лучше повела дело, могло бы окончиться благопристойным браком. За ней самым что ни на есть банальным образом увязался в Тюильри мужчина приятной наружности, который и в последующие дни, куда бы она ни пошла, оказывался на ее пути. Места этих встреч были выбраны не случайно. За Тюильри, где происходил традиционный парад девиц на выданье, последовал Лувр — культурное место, посещение которого должно было убедить каждого из двоих, что он имеет дело с человеком образованным. Сближение происходило сдержанно. «Когда я улыбалась, он тотчас улыбался в ответ; если я была печальна, он участливо расспрашивал меня о причине!» Мало-помалу она привыкла к его присутствию. В церкви он молился рядом с нею, подавал ей святую воду, при этом — верх дерзости — их перчатки на миг соприкасались, затем он, словно в экстазе, подносил свою руку к губам. Молчаливое обольщение затягивалось, выражаясь в подобающих знаках внимания. Стремясь показать, как он чувствителен даже к малейшим деталям, молодой человек втыкал в свою бутоньерку те же цветы, какие она покупала для своей тетушки. О любви Мари ни разу не проронила ни слова — все это разгоняло ее скуку и льстило тщеславию, не более.

Разумеется, в 1863 году молодая девушка нигде не показывалась одна. Но ведь происходящее не выходило за рамки приличия, сами дерзости были столь романтичны! Ее английская гувернантка не видела ничего дурного: «У нее на родине юные мисс начинают с таких же романов, чтобы потом выйти замуж». Шли дни, недели, по-прежнему в молчании. Пора было переходить к следующему этапу. И вот в один прекрасный день поклонник осмелился через посредство цветочницы передать девушке букет белых роз и письмецо, которое она распечатала, оставшись одна в своей комнате. Признание состоялось: итак, любовь. Страстная и вечная.

Тут следовало начать ловкую игру. Благоразумная девица тотчас бы пошла к своей матери, показала записку и спросила совета. Но Мари была сиротой, а заговорить об этом со своей теткой не пожелала. Безотчетно она поняла, что отвечать не следует — даже взглядом. Чтобы избежать встречи, она решила не выходить из дому. Но допустила неосторожность: появилась в окне с розой у пояса — доказательством, что подарок был принят. Торжествующий вид молодого человека задел ее. Она порвала с ним всякие сношения. И он исчез. Прошло три дня. Он более не появлялся.

Лет сто назад приключение тем бы и кончилось. Но Мари много читала, а эта ситуация так походила на роман, который она жадно проглотила! Не сознавая этого, она пережила то, что у Стендаля зовется «кристаллизацией» чувства: в разлуке легкое увлечение преобразовалось в любовь. «Как только он перестал меня любить, мне показалось, что я люблю его». Минула неделя, и вот он снова под ее окном, печальный, понурый. Тут-то все и рухнуло. Из страха потерять его девушка совершила непоправимое: написала ему. Однако по видимости это ничего не изменило. Он продолжал следовать за ней в десяти шагах, только теперь время от времени подбрасывал записочки. На концертах в Тюильри оба с трепетом внимали одним и тем же ариям; дома она, когда пела, открывала окно, чтобы он мог слышать ее голос…

На каникулах все это забылось: вдали от Парижа Мари не испытывала ни малейшей печали от разлуки с ним. Влюбленной она была лишь в те несколько дней, когда почувствовала себя покинутой. Когда ее тетка проведала об этой истории, она, считая, что племянница обесчещена, попыталась устроить их брак. Но поклонник, узнав, что его обожаемая — всего-навсего сирота-бесприданница, отрекся от своей «вечной любви»… к немалому облегчению Мари.

Второе приключение, также кончившись ничем, тем не менее довершило крах и ее репутации, и иллюзий: в 23 года, опасаясь остаться старой девой, она предоставляет своему окружению устроить ее судьбу. Ей предлагают одного за другим супрефекта 38 лет, 26-летнего сына почтмейстера и, наконец, литейщика 28 лет, на которого она соглашается. Таким образом мадемуазель Капель становится Мари Лафарж, не догадываясь, что этого мелкого промышленника, оказавшегося на грани разорения, привлекло ее наследство, слишком скудное для благополучного брака, к которому она стремилась. Оказавшись в жалкой лачуге, кишащей крысами, Мари впадает в отчаяние. Как добрая хозяюшка, она избавляется от крыс посредством мышьяка и готовит пироги для своего супруга. Но не перепутала ли она одно с другим? Суд предположил именно это. Осужденная как отравительница, она двенадцать лет спустя умрет от подхваченного в тюрьме туберкулеза. Однако похоже, что она была невиновна.

Клемане и Мари были выброшены из жизни, став жертвами своей репутации и системы воспитания. Лишенные советов и руководства близких, они оказались беззащитны, как домашние птицы, на которых открыли настоящую охоту. Ведь насчитывалось множество признаков, по которым узнавали доступную женщину, способную стерпеть, если к ней подкатятся запросто, и отдаться, не тратя времени на галантные преамбулы. Чтобы прослыть таковой, достаточно было закурить на людях, выйти на улицу без шляпки, зайти одной в кафе, позволять себе сальные шутки, смеяться вместе с молодыми людьми, а то и просто подняться по приставной лестнице, ведь при этом можно увидеть ее бедра! Репутации Полины де Брольи, представительницы весьма уважаемого семейства, повредило даже то, что она знала о легкомысленном поведении сестер Наполеона и позволила окружающим догадаться, что не сохраняет на сей счет девственного неведения.

Одного неосторожного шага было довольно, чтобы загубить все шансы женщины на добропорядочную жизнь, притом даже в простонародной среде, где для того, чтобы восполнить ущерб, нанесенный чести, требовалось немалое приданое. Простое непонимание современных реалий могло толкнуть девушку на путь легкомысленных похождений, а там и преступления, как случилось с некоей Луизой Шардон. В 1894 году, будучи ученицей торговки текстилем, она поддалась уговорам и согласилась съездить из Сент-Этьенна в Лион вместе с приятелем своего брата. Они узнали, что там только что убили президента Карно, и им вздумалось «посмотреть на события». Луиза была уверена, что вернется не позже одиннадцати вечера, и никто ее не разубедил. Продолжительность пути изумила девушку: одиннадцать пробило, только когда они подъехали к Лиону! О том, чтобы вернуться в тот же день, уже не могло быть речи, и они сняли комнату в гостинице. А на следующий день, поскольку в Сент-Этьенне ее объявили в розыск, она была арестована и брошена в тюрьму как бродяжка. Это стало началом череды прискорбных перипетий, выбраться из их лабиринта ей так и не удалось: переходя от одного любовника к другому, она связалась с проходимцем, который с целью ограбления убил ее дядю, и ее сообщничество в этом злодеянии несомненно.

Во второй половине столетия в моду вошел флирт, это давало женщине несколько больше свободы, но в глазах тех, кто придерживался воззрений, принятых старшим поколением французов, ее репутация при этом все же страдала. Так угодила в ловушку, по сути, невинного, но дурно понятого французским сердцеедом флирта Мария Башкирцева, художница-украинка, разъезжавшая со своей матушкой по всем модным уголкам Европы. Это случилось в 1877 году в Неаполе. Александр де Лардерель, предприимчивый дамский угодник, по-своему истолковал авансы молоденькой иностранки: решил, что имеет дело с разбитной особой. После вечера, на котором было немало выпито, он стал ухлестывать за ней во французской манере — предложил ей руку для прогулки, нашептывал нежные речи, целовал ручку, уселся у ее ног, склонив голову к ней на колени. Приметив, что ей это нравится, он возомнил сверх меры и отпустил несколько рискованных намеков, затем, коль скоро девушка молчала, перешел к предложениям, которые она сочла за благо недослышать. «А хотите, — сказал он, как записывает художница в дневнике, — мы с вами полюбим друг друга? (Следующие несколько слов я, к сожалению, не разобрала, но смысл был ясен и так.) Полюбим часа два, а потом вместе покончим с собой?»

Разочарованный ее отказом, виконт пожаловался своему приятелю. А между тем это она теперь его преследует, подначивая взглядами, улыбками, двусмысленными замечаниями. А во время карнавала притворяется, будто ошиблась дверью. «Никуда не денешься: это я его домогаюсь», — констатирует она. И чувствует себя униженной: «Быть вынужденной докучать мужчинам! Мир поистине докатился до крайнего убожества — и тот, что уже знаком, и тот, что мне предстоит открывать».

Почему этот роман оказался так испорчен? Потому что для француза, мыслящего по старинке, женщины делились на две категории — порядочных мужних жен и любовниц. Коль скоро поведение Марии убедило его в ее доступности, он не стал с нею церемониться. А натолкнувшись на отпор, он тотчас перевел ее в другой разряд и принес извинения: «В этом мире одно из двух, то есть я хочу сказать, что второго и быть не может: когда ухаживаешь за благородной девицей, это значит, что мечтаешь сделать ее своей супругой». Но Мария принадлежит уже к следующему поколению, к молодежи, освоившей флирт. Она не ищет ни брака, ни похождений, но ценит момент чувственного удовольствия в общении с приятным собеседником. Слишком раскованная для своего времени, она снова и снова переживает оскорбительные недоразумения: там, где ей видится не более чем флирт, мужчины все норовят превратить ее либо в свою любовницу, либо в жену. Единственным прибежищем в разочарованиях служит для нее живопись, и в возрасте 26 лет она умирает от туберкулеза.

ОТ УХАЖЕРСТВА НА ФРАНЦУЗСКИЙ МАНЕР К УЛИЧНЫМ ПРИСТАВАНИЯМ

Однако не все женщины годятся на роль жертв. Иная дичь и сама натренирована получше, и умеет охранять свои угодья от охотников. Опытная женщина не поддастся уловкам вроде обмороков и притворных слез. В высшем свете ухаживания все еще допустимы лишь после обручения и притом не допускают никакой фамильярности: садиться рядом на одно сиденье запрещено, обращения «мсье» и «мадемуазель» обязательны. А за пределами этого официального ухаживания надлежит опасаться господ со слишком безукоризненными манерами: изысканная учтивость этакого покорного слуги, с которой поклонник подступает к женщине, — не более чем средство затащить ее в постель. Такое «ухажерство на французский манер» — своего рода противоположность английскому флирту, допускающему больше смелости в обхождении, но в конечном счете более уважительному по отношению к женской чести.

Чтобы пустить в ход искусство безукоризненной галантности, надобен пропуск: к женщине не подступишься, пока ты ей не представлен. Но когда этот этап пройден, любые дерзости можно оправдать учтивостью и услужливостью. Статус поклонника предполагает неустанную ежесекундную внимательность. Любую ситуацию можно использовать как повод для куртуазного жеста. Во время прогулки даме сердца предлагают перенести ее на руках через ручеек, поднимают ее оброненную перчатку или платочек. Если собирается дождь, предлагают укрыться «в этом райском уголочке», как поется у Брассенса. «Она не сможет спрятаться под ваш зонтик, не опершись на вашу руку, а тут и нежные пожатия, и прочие любезности пойдут своим чередом, так что по большей части дело на том не кончится».

Если за девушками присматривают в оба, к матерям подступиться легче. Для молодых провинциалов, не обремененных щепетильностью, обольщение — волшебная отмычка, открывающая путь в высшее общество. Бальзаковский герой не в пример герою Стендаля, соблазнявшему неопытных женщин, тем не менее разделяет со своим предшественником преимущества пользования «трамплином-канапе». Так Люсьен де Рюбампре, Валентен, Растиньяк, де Марсе с женской помощью одолевают ступени лестницы, ведущей к вершинам мужской власти. Их жертвы, зачастую ничего не имея против, вводят их в салоны, где они могут в полной мере продемонстрировать свои таланты. Метод молодого честолюбца, желающего заложить основы своего успеха, состоит в том, чтобы соблазнить богатую наследницу или, обольстив важную даму, жениться на ее дочери. Те, кому, как Валентену или Рюбампре, это не удается, обречены на поражение и смерть.

Речь здесь идет не только о романных персонажах. Скажем, Фредерик де Карей в своих мемуарах вспоминает, как в 1837 году познакомился с неким Сен-Жоржем, который, «держась за юбку», получил место консула в Рио-де-Жанейро. Он такого рода карьеризма не одобрял, однако на свой манер и сам пустил в ход те же средства. Блестящий танцор, превосходный партнер в котильоне, он бдительно следил за тем, чтобы приглашать только самых элегантных дам, настоящих «львиц», ибо считал, что это «в случае успеха — единственный способ легко обеспечить себе место в парижском высшем свете». Он признавал только тех женщин, которые сами на виду и могут «вводить в салоны тех, кому оказывают предпочтение, создавая тем самым очаровательное окружение для избранных обоего пола, которые туда вхожи». Следовательно, он гнался за благородной добычей, однако цель этой погони скрыть не мог. Верно и то, что парижский свет не давал неимущему молодому человеку иных возможностей раскрыться. Золотое правило: никогда не строить куры девушке с завидным приданым. Это навлекло бы на него нежелательное внимание ее семьи, которая, наведя справки, выяснила бы, каково истинное положение бойкого честолюбца.

За пределами великосветских гостиных имелось немало общепризнанных охотничьих угодий, где было позволительно откровенно идти на сближение. В частности, по Итальянскому бульвару и городским садам бродили целые вереницы «женщин, уродливых и хорошеньких, которые пришли сюда не иначе как с целью присмотреть кого-то, кокетливо себя показать, дождаться назначенного свидания или раскритиковать весь свет», как свидетельствует «Искусство ухаживния». С ними можно заговаривать, не будучи им представленным.

Тем не менее все и там было не столь уж легко. Среди этих кокеток попадалось много искушенных, видавших виды особ. Надо было выбрать одну, сесть с ней рядом, состроив озабоченную или усталую мину. «Чтобы заинтересовать таких дам, надо сделать вид, будто они вас не занимают». Заговорить на какую-нибудь невинную тему, исподволь прощупывая почву. Если она ответит, хотя бы односложно, заведите беседу, можете толковать о модных театральных постановках, об Опере, об изящных искусствах… но главное — ни слова о политике!

Все искусство состоит в том, чтобы женщину скомпрометировать, самому же выйти сухим из воды. Мужчине надлежит быть осмотрительным, писать как можно меньше, а если что дарить, то в крайнем случае — прядь своих волос. «Подарки могут укрепить дружбу, но любовь они убивают». Зато от женщины, напротив, следует добиться письма или получить в подарок перстень, тогда ее честь окажется в его руках. В конечном счете нужно устроить все так, чтобы инициативу сближения перевалить на нее, «взять над ней верх, чтобы ею руководить», а самому держаться настороже, оставляя за собой возможность без всяких осложнений «покинуть ее, как только вам вздумается», — предлагает Жоликер.

Но в этой маленькой игре у дамы бойкой и бывалой тоже есть свое оружие. Ответить на любовное письмо — значит опорочить себя, но можно ведь так ответить, чтобы отбить у адресата охоту кому-либо это показать, предлагает Сент-Альбен. «Я получила от вас письмо, прочесть которое меня побудило одно лишь презрение». Он просит о рандеву? Какое бесстыдство! Надо отказать, но так, будто готова согласиться: «Где же и каким образом я могла бы увидеться с вами? Ведь не (здесь можно перечислить несколько мест из числа тех, куда всего чаще ходят в таких случаях, когда готовы сдаться). Вы сами видите, сударь, что непреодолимые обстоятельства в полном согласии с моими намерениями препятствуют тому, чтобы ваша просьба была удовлетворена». И сударь остается с носом.

Между ловкими молодыми людьми игра ведется без правил, запрещенных ударов нет. В «Сценах из жизни богемы» Шонар на маскараде, переодевшись маркизом де Мондором, соблазняет гризетку звенящими в кармане монетами, изготовленными при помощи пробойника из простого куска металла. Условные знаки продолжают играть свою роль, удивляя тех, кто неожиданно сталкивается с ними. Так, Мария Башкирцева едва не лишилась чувств от гнева, когда толстый пруссак сжал ей руку, выставив вперед большой палец. Она тотчас поняла, что ей предлагается. Что до Клодины, персонажа Колетт, за ней увязался на улице «очень видный господин», который, поравнявшись с ней, ущипнул ее за ягодицу. Она тотчас же треснула его зонтиком. Лека потом скажет ей, что это реакция задаваки, и разразится следующим наставлением: «Не будь гордячкой, не ходи с кислой миной, не выставляйся, не будь жестокой; позволь приударять за тобой, и даже тем, кто тебе не по нраву, отвечай так, чтобы не ранить; не запрещай даже говорить тебе самые рискованные вещи и не спеши злиться, если тебя ущипнут или легонько пощекочут; ты же не святая, обета целомудрия не давала».

Во времена Третьей республики и впрямь вошли в обиход предложения самые прямые — до такой степени, что некоторые стали считать романтические ухаживания смехотворными. Утверждали, будто самый остроумный мужчина в этой роли выглядит, как «первый встречный болван, и губит свой шанс на успех». К тому же все эти маневры бесполезны: женщина сама мигом смекает, чего от нее ждут. Если она не расположена согласиться, настаивать нет смысла. А если наоборот, тем паче не стоит труда вымаливать ее согласие. «Она сама даст тебе понять, отчетливо и с живостью, что с восторгом уступит», — пишет Анри Шабрилла в брошюре «15 уроков любви».

По правде говоря, девушки, когда рисковали выходить из-под домашнего надзора, и впрямь особой неприступностью не отличались. Так, в 1883 году один клерк повстречал на улице Риволи женщину, которая ему понравилась, и попросил позволения последовать за ней. «Боже мой, — отвечала она, — о чем речь? Улица принадлежит всем». Кончилось тем, что она дала ему свою визитную карточку, и назавтра он уже заявился к ней. «Прощаясь, я притянул ее к себе, поцеловал, и она не воспротивилась». Два дня спустя, «видя, что я ей по сердцу, я дал понять, что жажду ее милостей». И незамедлительно их получил. Другие свидетельства также подтверждают эффективность подобного образа действия. Как-то раз одна портниха в Тюильри читала книжку, сидя на берегу пруда, как вдруг незнакомец преподнес ей коробку конфет. Слово за слово, и она стала любовницей этого нахала. А некая пятнадцатилетняя работница в Морбиане после весьма незначительного сопротивления уступила цирковому акробату, которого поначалу согласилась только поцеловать. Свидетельства ясно говорят о девичьей доступности, объясняемой любопытством и желанием. «Он меня все мял и настаивал, ну я и поддалась», — простодушно заявляет клиентка, соблазненная продавцом обуви.

«Уличный соблазнитель» остается все же нечастой фигурой — в судебных делах, изученных Анн-Мари Сон, подобные случаи составляют всего 4 процента. Этот персонаж встречается в кафе и ресторанах (тринадцать дел), на улице (двенадцать дел), на бегах (четыре случая). Речь идет о феномене преимущественно городском (восемнадцать досье на двадцать девять). В больших городах общественные места столь многолюдны и обширны, что там мудрено, как в деревне, наткнуться на своего соседа. Вечерние прогулки по городу дают повод встретиться взглядами. «Нет рассудительных людей в семнадцать лет / Среди шлифующих усердно эспланаду» (перевод Б. Лившица), — в начале «Романа» Артюра Рембо поэт видит девушку, которая, проходя мимо под руку с отцом, украдкой оглядывается на него. Классическими местами таких встреч были и остаются поныне каретный двор Мирабо в Экс-ан-Провансе, Английский променад в Ницце, Елисейские Поля и Большие бульвары в Париже.

Если женщина, согласно мужским представлениям, только и мечтает, как бы отдаться, с какой стати неистово домогаться ее? Необъяснимое очарование всегда могущественнее самых изощренных способов обольщения. По мнению Поля Бурже, шик, свойственный профессиональному любовнику, «проистекает от чего-то вроде звериной грации, которой не учатся и не учат», и от природной восприимчивости, так же тонко реагирующей, как чувствительные усики насекомых. Человек из народа скорее преуспеет в любви, нежели буржуа, коль скоро с ним можно не опасаться осложнений (к примеру, каменщик — это «тот, кто уйдет, и больше его не увидишь»), да и возможны такие соображения, как удобство (связь с лакеем). Для чего все эти стратегии сближения, без толку пускаемые в ход «высокоученым беднягой Ловеласом», этим академиком галантности?

Француз так называемой Прекрасной эпохи — не что иное, как охотник за юбками, одержимый навязчивым стремлением завершить интригу коитусом. Ему не дают покоя игривые сюжеты вроде пьес Фейдо и Лабиша. Любовные объявления той поры призваны через газету назначать наперекор супружескому надзору тайные свидания замужним женщинам. Вот пример из публикаций «Пари-флирт»: «А.З. Невозможно, дорогой, все следят за мной, я даже не вольна больше ходить в церковь. «Пари-флирт» читаю тайком. Крепко целую тебя. Старая карга вернулась». Любовники обмениваются записками, засунутыми в книги: «Аманда, возьмите условленную книгу, и вы найдете на странице 100. Отвечайте тем же способом. Тысячу раз обожаю. Поль».

Переживая такую постромантическую реакцию, французское общество могло бы утратить искусство обольщения. Однако эту традицию поддержало явственно проявившееся в то же время стремление поощрять браки по любви. Такой брак, хоть и существовал всегда, — идея республиканская. После поражения во франко-прусской войне, которое кое-кто приписывал бракам по родительскому расчету, вызвавшим у нации оскудение страсти, политики, священнослужители, врачи, моралисты призывали граждан жениться по обоюдной склонности, дабы возродить былую французскую отвагу. Первые проблески женской эмансипации обеспечили девушкам чуть больше независимости. К тому же обязательное обучение положило конец суровому воспитанию в стенах монастыря, откуда их выпускали только затем, чтобы выдать замуж. При подобном повороте событий в ход снова пошли стратегии сближения и кодификация выражения чувств. Разумеется, тектонические сдвиги такого рода не столь заметны, чтобы изо дня в день потрясать французское общество, особенно важные семейства, в домашней политике которых расчет на приданое и страх перед мезальянсом еще оправдывали прежнюю практику.

Эта эволюция в области любовных взаимоотношений оставила свой след в административных, нотариальных, юридических и частных архивах, что явствует из результатов изысканий Анн-Мари Сон. На первые годы Третьей республики приходится особенно много досье подобного рода. Они, судя по всему, подтверждают угасание традиции брака по родительскому сговору, коль скоро лишь полтора процента женщин признают, что это их случай: такая низкая цифра, без сомнения, объясняется стыдливой скрытностью ответчиков, да и лихой произвольностью моральных оценок, присущей многим из составителей этих досье. В некоторых регионах (в Бретани, Пиренеях, Лозере) в силу различных причин оставались очажки сопротивления этой тенденции. Но крайности (случаи, когда девушку выдавали замуж наперекор ее воле) уже редки. Предпочитали прибегать к более мягким средствам — советам и подстроенным встречам, а бывало, что и сами главные действующие лица просили о посредничестве. Во всех таких случаях молодой человек должен был уделить своей суженой малую толику галантного внимания, поскольку ее согласие на брак уже стало необходимо.

Что до сближений, происходивших свободно, они, конечно, довольно тривиальны: в двух случаях из трех молодой человек влюблялся в соседку, приятельницу или товарку по работе. Третий же случай — это знакомство на балу, на каком-нибудь семейном торжестве вроде свадьбы или крещения, а также в гостях, в кино, на загородной прогулке или в дни общественных праздников. Но и здесь надлежало завоевать молодую женщину без расчета на пробуждение ее чувственности, поскольку целью оставался достойный брак.

БАЛ

Ухаживания во французском стиле в XIX веке неотделимы от такого явления, как бал, подсказавший любовному обольщению его особый язык и служивший ему декорацией. Это было место поднадзорных встреч молодежи, которые если и не завершались обязательным браком, то никогда не исключали его априори. В этом смысле бал можно назвать «парадными смотринами» XIX века.

В отличие от танцевальных площадок классической эпохи, здесь молодые люди, приглашая дам на танец, свободны в своем выборе — в пределах правил, установленных для балов, куда приглашались только избранные. Поскольку танец с давних пор воспринимался как средство обольщения, этикет традиционно ограничивал сферу его возможностей. В XVIII столетии пары составлял распорядитель церемонии, сообразуясь при этом не с симпатиями и антипатиями, а с замысловатым этикетом, учитывающим преимущественно ранг. Не было и речи о том, чтобы согласиться на танец с тем, для кого светское увеселение значит больше, нежели святость ритуала. То был повод продемонстрировать свои превосходные манеры в коллективном парадном шествии, для того только и предназначенном. Кадрили будут поддерживать эту традицию вплоть до начала XX века.

Но уже в XIX веке все стало меняться, как только бал превратился в светское событие и быстрые парные танцы стали вытеснять танцы групповые. Молодая девушка лет от 16 до 20 именно здесь осуществляла свое вхождение в свет, теперь ей как можно скорее, желательно в том же году, полагалось вступить в брак. Повременить с этим два-три сезона еще возможно, если она юна и свежа; но если это затянется, у нее сложится репутация особы, которую поделом обходят стороной.

Жоанни-Деберн различает пять разновидностей бала. Все они служили местом кадрежа, но его цели были различны. На самый престижный, торжественный бал, организованный в особняке великосветского семейства или посольства, допускалась лишь избранная публика, представители коей стремились подыскать для своих чад пару из той же среды. Парадная форма одежды полагалась неукоснительно. Некоторые тогдашние определения можно использовать и ныне: в частности, «белый бал», куда приглашались только холостяки и незамужние. Девушки должны были являться в белых платьях, а юноши вдевали в бутоньерку белый цветок, что символизировало их одинокое положение.

На светском балу тоже собирались кавалеры близкого круга, впрочем, не всегда состоятельные: студенты, офицеры, люди из одной провинции, слуги из богатого дома. В отличие от «великосветских», бал этой категории — удовольствие платное, но цель он преследует ту же, да и атмосферу его участники стараются создать похожую.

Общедоступный бал открыт почти для всех, хотя некоторые оговорки касательно допуска туда все же оставались. Во Франции подобные развлечения вошли в обиход при Людовике XV. Традиции некоторых из них продержались до наших дней, как бал Воксхолла (1767) или Ренлей (1771) в Англии. На самые знаменитые парижские (Мабиль, Бюлье, Элизе-Монмартр) мелкая буржуазия собиралась также в видах брачного союза: там можно было рассчитывать на респектабельные встречи. Если туда и удавалось порой проскользнуть женщинам не слишком добродетельным, то присутствия настоящих уличных девок надзор полиции позволял избежать.

Что до народных балов, ограничения права на вход там были весьма слабы, поэтому публика туда допускалась непритязательная: то были еженедельные танцы под аккордеон для обитателей ближнего квартала, затевавшиеся в кафе, часто по соседству с площадью Бастилии или с Монмартром, или сборища, приуроченные к особым датам, например к 14 июля или ко Дню святой Екатерины. Там надо было на каждый танец оплачивать жетон: хозяин брал положенную мзду с каждой пары.

Ответвлением народного бала можно считать «бал проходимцев», где собиралось всякое отребье — хулиганы и сутенеры кишели там, но попадались иной раз и буржуа, приходившие, чтобы на время забавы ради слиться с этим сбродом, рискуя утратить кошелек или заработать удар ножом в брюхо. Встречи, которых ищут на подобных балах, обычно не рассчитаны на продолжительность.

Несмотря на такие существенные различия, сам процесс бального кадрежа во всех случаях сходен, хотя в любом случае правила сближения тем сложнее, чем выше общественное положение обоих. Процесс распадается на три фазы: возникновение пары, обольщение, консолидация. Первая фаза проходит прилюдно и под присмотром кого-либо из ближайшего окружения девиц, которые редко являются на бал одни. На великосветском балу девушку обычно сопровождает мать, если бал народный, это скорее компаньонка или подруги по работе, а на светских балах за происходящим надзирают организаторы, ответственные за моральную атмосферу.

На великосветском балу молодежь разного пола держалась врозь, сходясь только на время танца, как того требовали строгие правила. Девушки сидели вдоль стен, молодые люди стояли возле окон или в дверных проемах. Общение тех и других было четко кодифицировано сообразно учебникам хороших манер и тому подобным руководствам, рекомендованным для девиц. В своих основных чертах требования этого рода литературы мало изменились со времен Реставрации вплоть до Третьей республики, достаточно сравнить, например, пособие «Учтивость и обычаи света» (1839) и «Гид светской женщины» маркизы де Помпейан (1898).

В начале вечера всем раздавали программки. Сверившись с ними, танцоры приглашали девушек (только тех, кому ранее уже были представлены): кавалер подходил с поклоном и просил оставить для него тот или иной танец. Для этого существовала жестко фиксированная формула: «Могу ли я надеяться, мадам, что вы соблаговолите оказать мне честь, уделив мне следующий вальс (или, к примеру, четвертый шотландский танец)?» Но «если бы мужчина попросил доставить ему удовольствие, потанцевав с ним, это прозвучало бы неприлично: в таких фразах уместным считалось лишь слово честь», — утверждает Эрманс Дюфо де ла Жоншер.

Не глядя в глаза приглашающему, девушка выражала согласие простой формулой: «С удовольствием, мсье». Отказать она не могла — правила это запрещали, уладив таким образом все проблемы с мужской робостью! В крайнем случае она могла заявить, что танец уже обещан, но тогда теряла право принять приглашение другого, ей оставалось только просидеть у стены весь этот танец, а то и весь вечер, если, отказывая, она сослалась на усталость. Верил отвергнутый кавалер надуманной отговорке или нет, но его самолюбие было надежно защищено. Все танцы не могли быть обещаны, разве что речь шла о богатой невесте, желанной для многих: тогда сама девушка могла определить свою «котировку», заглянув в бальную книжку. А распорядитель церемонии или дирижер оркестра перед каждым танцем предлагал кавалерам выбирать партнершу. Однако для человека светского свобода маневра в этой ситуации была ограничена: он был обязан потанцевать с дамами из семейства, дающего бал, потом с теми, что ранее приглашали его на свои праздничные приемы, с родственницами вышестоящих лиц, еще с несколькими особами, которых укажет ему хозяин дома, и только после этого получал возможность пригласить ту, что по сердцу, «если ему не покажется более предпочтительным передохнуть», — уточняет Дюфо де ла Жоншер.

Не могло быть и речи о том, чтобы пытаться затеять идиллию без согласия семейства. Порядочной девушке не подобало более трех раз танцевать с одним и тем же кавалером. Любое нарушение запятнало бы доброе имя обоих: о молодом человеке скажут, что он «себя компрометирует», о девушке — что она «выставляет себя напоказ». В результате и у того, и у другой станет меньше шансов заключить добропорядочный брак.

Учебники хороших манер должны были предписывать строгие правила. Однако и художественная, и мемуарная литература тех лет позволяет догадаться, что на практике послаблений было больше. Случалось, девушка вычеркивала имя, уже вписанное в бальную книжку, чтобы заменить кавалера другим, поинтереснее, что до первого, его потом убеждали, будто он перепутал танцы. Если отвергнутый устраивал скандал, он ставил себя в смешное положение. Некоторые па котильона позволяли дамам приглашать кавалеров: это можно было сделать, выбирая одного из них в «большом круге», передвинув подушку, на которую преклоняли колена мужчины, претендующие на танец («подушка»), стирая образ того, кто не по душе, с зеркала, в котором он появился («зеркало»). Поскольку котильон может длиться целый час (если у ведущего, от чьих импровизаций зависят фигуры танца, хватит вдохновения), у пар появляется время, чтобы пообщаться без чужих ушей. Среди докучной принужденности вечера это момент облегчения, когда девушкам дается возможность проявлять свои предпочтения, это «род кратковременного брака», который, по воспоминаниям Полины де Панж, «внушает семьям немалую озабоченность».

Подобный ритуал приглашения для застенчивых юношей истинное сокровище. На народных балах, где все гораздо вольнее, их подчас совсем парализует нерешительность. Об этих муках рассказал Анри Видаль, мелкий торговец из Больё (Вар), в 1901 году арестованный за агрессивные приставания к молодым женщинам. Он так и не решился пригласить хотя бы одну, опасаясь отказа и боясь, что приятели поднимут его на смех, если он попросит его с какой-нибудь из них познакомить. «Я боялся выглядеть нескромным и неуклюжим», — жаловался он. Это не оправдывает актов насилия, до которых докатился этот малый, но во многом объясняет их.

Обольщение происходит во время танца. Здесь тоже все будто нарочно устроено так, чтобы не было нужды в изощренных приемах. На своем первом балу девушки открывают для себя не любовь, а всего лишь мужчину. Можно себе представить эти юные создания, которые только что вырвались из монастыря: они приучены держаться в тени, их оберегали от любого контакта с противоположным полом, заключив в душные рамки противоестественного ханжества. И вот их внезапно выталкивают в ярко освещенную залу с обнаженными плечами и грудью, едва прикрытой глубоким декольте, мужчины из плоти и крови, речистые и дерзкие, обнимают их и получают право, пока длится танец, нашептывать на ушко все, что заблагорассудится! Много ли надо, чтобы вскружить им голову, да так, что сердце падает и рассудок мутится?

Вскружить голову — в этих словах нет преувеличения, они просто точны с тех пор, как появился вальс. Стоит вспомнить хотя бы, как вальсирует Эмма Бовари с виконтом «в обтягивавшем грудь очень открытом жилете». Они сами вертелись, и все вертелось вокруг них, «словно диск на оси /…/ все ускоряя темп, виконт увлек ее в самый конец залы, и там она, запыхавшись и чуть не упав, на мгновение склонила голову ему на грудь. А затем, все еще кружа ее, но уже не так быстро, он доставил ее на место; она запрокинула голову, прислонилась к стене и прикрыла рукой глаза». Когда потом Родольф улещает Эмму на сельскохозяйственной выставке, ей мерещится, будто от его волос исходит тот же запах ванили и лимона, что у ее давнего кавалера: «ей мнилось теперь, что она все еще кружится при блеске люстр, в объятиях виконта». Мнимая близость этих впечатлений подтолкнет ее к падению.

Вальс, зародившийся в германских землях, к тому времени уже успел опьянить гетевского Вертера. Но современный тип вальса, когда кавалеры и дамы кружатся, обнимая друг друга, получил распространение в 1815 году, после Венского конгресса. Поборники романтизма мгновенно признали его: разве он в сравнении с чинными классическими менуэтами не символизировал пылкую несдержанность страсти? Мадам де Жанлис была шокирована при виде полуодетой особы, которую молодой человек прижимал к груди так пламенно, что недолго и потерять голову. «Вот что такое вальс!» Кадрежные руководства тех лет уподобляли «сладостное смятение», вызываемое вальсом, опьянению от скорости, которым любой соблазнитель не преминет воспользоваться, будь то в экипаже или на качелях. Наиболее осмотрительные девицы уклонялись от него. Новые ритмы, вошедшие в обиход в XIX веке, тоже чистое подстрекательство к преступлению: в польке, мазурке, шотландском танце такая же порывистость, та же свобода передвижений изолированной пары, затерянной в общем вихревом коловращении.

Хотя эти новые пляски и не навлекли на себя таких громов и молний, как вальс, виконт де Бриё Сен-Лоран объединяет их с последним, предавая общей анафеме: «Чистейшая из девушек между двумя причастиями предается объятиям первых встречных — офицеров, студентов, светских щеголей и т. д.». Та, что танцует польку, уже не вполне девственна, обличает он. И прибавляет, что она не лучше тех «подростков, которых эти добрые христианские дамы норовят просвещать, лишая наивности»! В издании 1868 года заметно, как антигерманские настроения, сгустившиеся вокруг, еще более подогревают ненависть автора: «Зло проникает к нам из Германии», она, дескать, стала «самой аморальной из всех христианских стран».

В книгах о правилах поведения делаются попытки свести к минимуму эти опасности: считается обязательным танцевать в перчатках, держа шляпу в руке, не сжимая свою партнершу, избегая лишних жестов. Дама тоже должна быть «обременена» носовым платком и веером; беря партнершу за руку, позволительно касаться только пальцев, причем ее ладонь должна быть полусжатой, говорить же надобно достаточно громко, чтобы ближайшие пары слышали, и в любом случае надлежит воздерживаться от разговоров, танцуя вальс или польку. Как только танец кончается, надлежит сразу отпустить руку и талию дамы: что допустимо между партнерами в танце, в прочих обстоятельствах неприлично.

Если все эти предписания не исполнялись буквально, кадреж на балу происходил совершенно естественно: рука кавалера ложилась на талию дамы, прикосновение вызывало телесную дрожь, и можно было шепнуть на ушко слова, которых никто не подслушает. Мария Башкирцева, танцуя с влюбленным, но робким графом Мержеевским, чтобы помочь ему угадать ее желание, легонько задела своими волосами его щеку.

Вальс стал примечательной вехой в истории мужчины и женщины. Молодые люди, встречаясь на балах, получили возможность ближе узнавать друг друга, каждый чувствовал тело другого, все это побуждало к поиску новых взаимоотношений полов. Всякий вальс — приключение; техничность танцоров состояла в том, чтобы «находить взаимодополни-тельность», нащупывать «динамику, рассчитанную на стиль обоих партнеров», — пишет Реми Эсс. Если мужчина и является в танце ведущим, внутри пары все-таки зарождается потаенное обоюдное согласие, чему способствует именно телесный контакт, вызывающий раздражение у блюстителей благочиния. Само это головокружение, сугубо частное и вместе с тем всеобщее, является бесспорным новшеством. «Европейская революция в парном танце — это прежде всего транс группы, основа которой — пара. Пара пьянеет в толпе, разделяющей ее транс».

Вечер, проведенный на балу, может быть важен как повод для встречи. Но в полной мере процесс обольщения разворачивается на следующий день. Здесь уже наступает та самая фаза, что, по мнению Стендаля, особо необходима для созревания страсти, — «кристаллизация» желания, которое наметилось при первой встрече. Подобный аналитический подход противоречит романтической идее «солнечного удара», с первого взгляда ведущего к слиянию сердец. Нет, любовная кристаллизация, подобно той, что происходит в соляных копях, требует времени. Она невозможна, если слишком частые встречи мешают воображению завершить свою работу: неустанное посещение светских раутов препятствует рождению страсти.

Осознавали это современники или нет, но балы, умножая поводы для встреч и служа им обрамлением, исполняли также функцию подобной помехи, не давая сильному чувству сосредоточиться на одной персоне. Запуская процесс обольщения, балы сами же его тормозили.

Обязательность на всем протяжении вечера менять кавалеров умеряла эффект этого будоражащего открытия противоположного пола, телесного контакта с ним, пьянящего кружения. Девушка вскоре понимала, что источник ее смятения — не какой-то определенный мужчина, а скорее вальс, сама атмосфера бала. К тому же родительский надзор и общественные условности исключали возможность каких бы то ни было отклонений от установленного ритуала. Правило, согласно которому девушка заранее распределяла между кавалерами свои танцы, предохраняло от назойливости внезапно воспылавшего поклонника, способной разрушить ее репутацию. По сути, чинность бала явилась ответом высшего света на неистовства салонных соблазнителей романтической эпохи, которые завоевывали неискушенные сердца, пользуясь кто престижем военного мундира, кто авантажной наружностью.

Золотой век бала совпал с быстрым ростом крупной буржуазии. Затем война и кризис 1929 года так подкосили бал, что он едва выжил. Отныне у молодежи появились другие места для кадрежа, и она уже без энтузиазма приносила жертвы бальному ритуалу, лишь бы «обставить свою жизнь»: так, не имея вкуса, идут на распродажу, чтобы обставить свою комнату мебелью. Верить, будто, именно танцуя, встретишь женщину по душе, все равно что надеяться застать в Лурде чудо исцеления, «которого все так ждут, — саркастически замечает Эмиль Фенуйе, — что оно в конце концов является».

РЕВОЛЮЦИЯ ФЛИРТА

В свои 16 лет Катрин Поцци записывает в дневник определение того, благодаря чему в обществе ее находят приятной наперекор физическому убожеству, которое она оценивает, нисколько себя не щадя. Эта девушка тонкий психолог, чутье подсказывает ей, что весь секрет в ее умении подладиться к собеседнику. Со спортсменом она говорит о спорте, с серьезными людьми толкует о морали. «С престарелыми господами в ход идет галантность, с господами помоложе — шутки и разговоры о театре, иногда флирт, это уж как получится». Чувствительная и образованная девушка быстро поняла разницу между галантностью на французский манер и флиртом в американском духе: эти пристрастия — вопрос смены поколений. Ни то, ни другое по большому счету ни к чему не обязывает: простая учтивость, принятая в обществе, удовольствие слегка пококетничать, чтобы убедиться, что можешь нравиться («уже» — для нее, «еще» — для престарелых господ). Что до природы флирта, это игровое проявление чувственности, принимающее форму кадрежа, не предполагая, однако, ни любви, ни желания. Спустя пять лет та же Катрин оставит в дневнике следующую запись: «Флиртую. В частности, с Андре Бурде — в иные минуты я его почти ненавижу, но по вечерам, расслабившись, подзадориваю, дразню мимолетными касаниями, с удовольствием презирая себя».

Этимологически слово «флирт» — английская версия сходного французского выражения, модного в классическую эпоху, и также, может быть, восходит к позднейшей легенде о некоей Флеретте, возлюбленной молодого Генриха Наваррского, будущего Генриха IV. Но, начиная с романтической эпохи, пришло осознание фундаментальных различий между французской и англосаксонской традицией любовного сближения. Алексис де Токвиль усматривает связь между протестантизмом и свободой, которой там пользовались девушки, а также принимает в расчет демократические обычаи народов, привыкших к самоуправлению. Ипполит Тэн, со своей стороны, отмечает, что в Англии девушки берут инициативу сближения на себя («дичь» становится «охотником») и что «молодежь обоего пола свободно видится и навещает друг друга без присмотра».

Жених и невеста действительно уже имели тогда возможность узнать друг друга, прежде чем принести супружеские обеты. Девушка свободно могла навещать своего возлюбленного, присутствие родителей не считалось обязательным, доходило даже до ласк и поцелуев, однако приличия соблюдались, общественное мнение имело вес. Согласно Тэну, суть различия зиждется на чувстве долга, которое в Англии еще крепко, тогда как французам присуще в лучшем случае чувство чести. Только первое строго и надежно. Католицизм приучил французов к мысли, что плоть слаба, вот они и не доверяют своим дочерям. Лишь монастырское затворничество да раздельное обучение могут уберечь их добродетель. Вот и Токвиль находит, что протестантизм внушает девушкам стойкость разума, они вооружены против соблазнов и потому более свободны, чем католички.

Такая свобода свойственна всем протестантским странам. Фредерик де Карей, влюбившись в голландку, осознал это, когда поговорил с матерью своей суженой. «Я слышала, — сказала она, — что во Франции, чтобы получить руку дочери, ухаживают за ее мамашей. В Голландии ухаживать надо за самой девушкой. Здесь матери остается только сказать «Да», у нас же ее роль сводится к «Нет», если она видит в предлагаемом браке условия, неприемлемые с точки зрения престижа или особенностей семейства». Слегка удивленный, но более обрадованный, француз принялся ухаживать «на голландский манер», пользуясь возможностью безо всяких помех видеться с милой ежедневно.

По свидетельству того же де Карей, в царствование Луи-Филиппа французов очень прельщала свобода американских нравов. Сен-Жерменское предместье и Шоссе-д’Антен в ту пору давали приют высокопоставленным американским семействам, выброшенным с родины событиями 1830 года. Вследствие этих пертурбаций в «наивысшем свете» образовалась «американская группировка», где удовольствие не считалось чем-то предосудительным. Свобода, царившая там, «привлекала нас больше, чем преувеличенная благовоспитанность, навязанная знатным девушкам нашими французскими обычаями». Да французы в ту пору и редко устраивали приемы. Крупные функционеры, рекрутированные «из обломков Первой империи», были еще не способны вести светскую жизнь. Времена, когда финансовая элита станет устраивать праздники, достойные аристократического предместья, наступят позже.

Таким образом, Франция уже видела примеры относительной независимости девушек, а у влюбленных она вызывала особую зависть. Эдмон Абу вспоминает, какое замешательство он, сверх меры застенчивый уроженец Страсбурга, испытывал, не смея объясниться с девушкой без одобрения родителей. «В Англии, полюбив Эдду, я бы сначала должен был завоевать ее сердце, а уж потом с ней вместе пойти к ее родителям и просить их согласия. А во Франции было бы дурно заговорить о браке с девушкой, не заручившись прежде одобрением ее родителей». Он подчинился французским обычаям, и ему было отказано в руке любимой; девушке, которая тем не менее отвечала на его чувства, даже не сообщили об этом сватовстве. Представление о раскованности и предприимчивости англосаксонских девиц распространилось, став общим местом. Мсье Дюк, основавший в 1876 году в Марселе брачное агентство, ссылается на это, как на общеизвестный факт: «У нас общественные установления, служащие защитой семейной чести, не столь прогрессивны, как в Англии, где девушки пользуются полной свободой; это сковывает нас, мешая прямиком идти к цели; сколько молодых людей из-за этого так и не вступают в брак по причине недостатка времени, связей и решительности!»

Во второй половине столетия развитие транспортных средств способствовало путешествиям и созданию интернационального общества богачей, не слишком чувствительного к вдохновлявшему Тэна понятию «долга». В этом кругу, имеющем много свободного времени, для обольщения открылись новые просторы. Флирт стал излюбленной забавой богачей, отдыхающих и путешествующих: он захлестнул такие ныне мифические в этом отношении места, как пакетботы, казино, бальнеологические и термальные курорты, Восточный экспресс, зрительные залы (которые несколько позже, когда сменится поколение, весьма кстати станут темными). «Для наших нынешних богатых бездельников на водах, во время игры и прочих развлечений, в отелях высокого класса и даже в некоторых санаториях флирт положительно играет доминирующую роль и при всех нюансах составляет основное занятие изрядной части, если не большинства постояльцев», — пишет Огюст Форель.

Сначала новая мода расцвела в трансатлантических вояжах. «Пакетбот — истинный микрокосм, он представляет пассажиру картину жизни в редуцированном виде. Это делает его самым предпочтительным местом для сентиментальных похождений, где перед вояжером открываются эфемерные удовольствия выборочной близости», — замечает Корбен. В 1876 году капитан Берар усматривал в этом способ времяпрепровождения, при котором флиртующим, «так сказать, перепадает малая толика амурных заигрываний».

Малая толика — и ничего больше. Флирт обновил взгляд на отношения между мужчиной и женщиной: двусмысленная игра, желание внушить любовь, ее не испытывая, без малейшего риска и без завтрашнего дня. Сближение физическое, зачастую даже без слов. Оно происходит как игра рук, взглядов, умело дозированных прикосновений. Искусство такого обольщения, ни к чему не ведущего, в том, чтобы, стремясь возбудить желание, создать иллюзию, будто все возможно. «Скользнуть сперва взглядом, потом коснуться ладонью, задеть сначала одежду, потом осмелиться дотронуться до кожи, сжать руку, а там и обнять — вот и весь смак подобных предприятий», — пишет Андре Рок. Эта игра неутоленного желания строится только на взглядах и прикосновениях. «Многие мужчины и женщины, опытные во флирте, при таких обстоятельствах упорно избегают проронить хоть слово, чтобы себя не выдать; им нравится это взаимное возбуждение половой чувственности, столь незавершенное, что дальше некуда», — замечает Юг Лагранж.

Флирт учит сдерживать свои сексуальные порывы, в этом смысле его можно бы уподобить кампаниям по пропаганде целомудрия, что проводились в Америке XIX века. Возбуждение, достигаемое посредством допустимой интимности без риска утратить честь, должно оставаться под контролем, дабы ни в коем случае не преступить последний барьер до брака. Недаром флирт появился в эпоху, когда предметом рефлексии стал инстинкт продолжения рода, в то время как предшественников интересовали любовные переживания. Теперь же с легкой руки Эскироля и Шопенгауэра в этих переживаниях приучились видеть излюбленную еще Дидро «тестикулярную основу». И все, вплоть до Фрейда с его теорией сублимации, сходились на том, что этот инстинкт надлежит подавлять.

При всех своих различиях галантность и флирт — вполне сопоставимые свидетельства эволюции нравов. Они совпали по времени с появлением робких проблесков эмансипации женщины: ее мнение стали принимать в расчет, она позволяет себе некоторые авансы и даже, вступая в брак по родительскому сговору, хочет прежде влюбиться в своего мужа. И как ни затруднительно установить в этом случае причинно-следственную связь, отмечен неоспоримый факт — именно тогда в женской популяции начались физиологические изменения: возраст первых менструаций (16 с половиной лет в 1850 году) к 1990-му понизился до 12 с половиной, то есть за четверть столетия он уменьшился на год. Любительницы флирта созревали раньше, чем романтические девы дней былых. Что же удивительного, если они и рисковать начинали рано: Мария Башкирцева в пятнадцать лет, Катрин Поцци — в шестнадцать? Средний возраст первого брака, по крайней мере для девушек, тоже уменьшился со времен Третьей республики: с 26 лет в XIX веке он к 1900 году снизился до 24, а в 1972 году составлял уже 22 с половиной. Девушек, так рано достигающих зрелости, и завлекать стали по-другому, иначе, чем встарь.

Мария Башкирцева принялась копить свои невинные приключения в 1874 году, когда гостила в Спа; ей было пятнадцать. Ей нравилось возбуждать желание, излишние дерзости, как и робость мужчин, ее раздражали, она ввязывалась в затруднительные ситуации. Самым напористым из ее воздыхателей оказался барон Шарль Жерике д’Эрвинен. Он начал с двусмысленных жестов, повторение которых становилось подозрительным: брал девушку за руку, трогал ее шляпку, во время разговора похлопывал по плечу. Потом его выходки стали более дерзкими, что вызывало у нее различные реакции. Возмущение, когда ему вздумалось снять с нее шляпку: «Маленький паршивец, что за манеры!» Волнение, когда он сжевал огрызок съеденной ею груши. Через неделю после того, как был ей представлен, он пожелал продвинуться поближе к цели. Предложил Марии опереться на его руку, а когда она это сделала, схватил ее за руку так, что ей пришлось вырваться. Она находила его отвратительным, циничным: «Он только и делает, что старается дотронуться до моей ноги, пожать руку или даже поцеловать, придвинуться совсем близко, уставившись мне в глаза, и все это выглядит так профессионально.»

Ход событий стал неуправляемым, так что матери пришлось вмешаться. Сначала она урезонивала свою дочь, требуя, чтобы та больше не позволяла себе таких интимностей с чужим мужчиной. Потом пыталась усовестить Жерике, который угрожал объявить о своей страсти прилюдно. Однажды он даже осмелился в шутку приподнять подол Марии концом своей трости, что навлекло на него выговор ее матери. За ухаживанием, поначалу пристойным, последовала череда игривых дерзостей, дошло уже до подарка — веера. Мария, хоть и была взволнована, стала избегать его, и отъезд барона положил конец этому неуклюжему прологу несостоявшейся идиллии.

В свои пятнадцать лет, взбудораженная открытием мира мужчин, Мария флиртовала с поразительной беспечностью: она любила нравиться, но не беря на себя никаких обязательств; ценила маленькие интимности, но развитие чувств ее пугало. Вместе с тем она оделила благосклонностью и, не отдавая себе в том отчета, обольстила одного за другим пятерых разных мужчин. Жерике считал, что некоторые вольности ему разрешены, но, когда мать девушки призвала его вести себя приличнее, он, не искушенный в классических манерах ухаживания, оказался обезоружен. Что с того? Стоило ему скрыться из виду, как Мария думать о нем забыла. Но как бы то ни было, в реакциях барона чувствуется мужская растерянность перед этим новым типом женщины: Мария, по большей части дразня дерзких, к робким была безжалостна.

Активная роль женщины во флирте — настоящий переворот по сравнению с традициями галантности. За несколько десятилетий, если не лет мужчина утратил прерогативу, которой обладал на протяжении тысячелетий, — исключительное право на первый шаг. Мария Башкирцева способна потрепать графа Мержеевского по щеке, чтобы сообщить о своем желании, — в глазах людей предыдущего поколения это был бы жест шлюхи. К тому же мужчина, сталкиваясь с женским вожделением, теряет привилегию куда более значительную — инициатора, ее наставника в этой области. Он имеет дело уже не с наивной цыпочкой, в которой призван разбудить желание, а с партнершей, которая, хоть и не разбирается в этом лучше него, может быть требовательной. Итак, если не считать профессиональных соблазнителей, молодой человек оказывается теперь не более раскованным, чем та, кого он хочет завоевать. В лучшем случае он набрался кое-каких навыков в веселых домах, но искусству обольщения там не учат. От него ждут, чтобы он выступил в роли, которая ему неведома.

Отчасти кризис мужской самоидентификации связан с тем, что оказалась поставлена под сомнение издревле нерушимая власть мужчины. «Это время (досуг) занимают галантные похождения, флирт, эротика, и тут мужское умение держаться подвергается испытанию, коль скоро ныне, когда мы открыли чувственность, в женщинах пробудилось вожделение». Доминирование самца в обществе поколеблено. Относительная свобода, предоставленная молодым людям в этой игре, где девичья честь не подвергается ущербу, — явление обоюдоострое. Будучи разрешен, флирт обретает черты обязательности. «На этой узкой полоске свободы приходится подтверждать свое мужское достоинство, — пишет Андре Рок. — Если подросток не флиртует, над ним нависает смутное сомнение в его мужественности».

Итак, перед нами новый ритуал любовного сближения, причем такой, учиться которому нет надобности. Анри Шабрилла высмеивает это шутовское заигрывание, доктор Богро издевается над провинциальными потугами на флирт, именуя их разновидностью кулачного боя. Но разве кто-нибудь учил этих молодых людей ценить нежность ласк и волнение плоти, рождаемое легким мимолетным касанием? Кто-нибудь им объяснил, что, когда женщина, кажется, открывается тебе, нужно все-таки умерять свои порывы? Тот, кому неведомы эти культурные коды, подобен поселянину, поневоле сводящему свои обольстительные уловки к тычкам да щипкам.

Во Франции насаждение флирта оборачивается пустой иллюзией: в скетче Леона Мишо д’Юмиака «Мисс Черри, преподаватель флирта» демонстрация этого факта доведена до абсурда. Героиня пьески тщится научить французов «пристойному флирту», но те только хихикают («Ах уж эти англичане! Только они способны вообразить подобные вещи») и упорно ищут во флирте еще один способ обольщения. Коль скоро это сатирическая комедия, мнимый холостяк, само собой, в качестве партнерши обретает собственную жену, так что обоим приходится схитрить, и они сводят счеты под видом флирта, Когда мисс узнает, какие узы связывают ее учеников, она приходит в восторг: никогда еще не удавалось заставить двух супругов флиртовать друг с другом — какую рекламу это создаст ей! Но ее методы тривиальны, к тому же под пером французского писателя флирт смахивает на галантное ухажерство: невинная болтовня, пение, легкий ужин. Ни следа той утонченной чувственности, которой отныне ждут от мужчин.

Литература желания пока что остается исключительно мужской, и писатели ничего не смыслят во флирте. Они выводят на сцену юных англичанок или американок, путешествующих по Франции и досаждающих будоражащими провокациями французам, к таким фокусам не привыкшим. Дивясь, как доступны эти иностранки, те воображают, будто они торопят их перейти к первым лобзаниям. Когда же девушка покидает их, не пытаясь на себе женить, изумление этих простаков доходит до последнего предела. Поль Бурже замечает с тем же недоумением: «Флирт — это бледная акварель любви». Он посмеивается над этим обычаем, однако предвидит в нем опасности для влюбленного француза. Дескать, оставаясь платоническим, флирт не представляет никакого интереса, а сменив характер, влечет за собой все терзания страсти. Это игра, где победителю ничего не перепадет, зато проигравший рискует потерять многое. Если же говорить о женщине, она только и может, что запятнать себя: роза, даже будучи еще не раскрывшимся бутоном на кусте, если ее «полапали» (имеется в виду флирт, далеко зашедший, хоть и без обладания), хуже той, что завяла после того, как ее сорвали (то есть женщины, что отдалась).

Бурже выражает абсолютное пренебрежение к мужчине, который «трется», «касается», «ныряет», позволяя себе «целовать руку повыше локотка, слишком долго похлопывать по ладошке, если ее не убирают, ухватить стопу в расшитом башмачке и шелковом чулочке, поставленную на табурет, коситься на прелестный бюст и нагибать голову, чтобы получше разглядеть контуры»: тактика, обреченная на поражение, приносящая лишь «смутные ребяческие услады», отнимая все шансы на победоносный финал. «Всякая ласка, не ведущая к цели, уменьшает вашу власть над женщиной». Такова реакция французского самца, не признающего любви без полового завершения. Мода на флирт шла вразрез с подобным взглядом на вещи. Флиртующей девушке грозила серьезная опасность оказаться обесчещенной слишком предприимчивым поклонником. Коль скоро законы не обязывают соблазнителя «исправить нанесенный ущерб», маркиза де Помпейан утверждала, что такие «мальчишеские обыкновения и вольности в духе англичанок и американок» недопустимы.

Это, впрочем, не более чем опасения моралистки. Катрин Поцци в 21 год затеяла дружеский флирт с Жаком Мише, которого она «имела глупость» завлекать. Этого хватило, чтобы убедить его, что он ее любит и пользуется взаимностью. «Мы, что ни день, звоним друг другу, нервно и нетерпеливо стремясь к новой встрече». Однако чувства Катрин куда более смутны. К этому «другу-брату, простому и обаятельному», она находит в себе лишь что-то вроде нежности. Тем не менее флирт мог бы завести их весьма далеко: она жаждала оказаться в его объятиях, «рискуя дойти до настоящих безумств». Но Жак, получивший хорошее воспитание, попросил ее руки. Катрин отказала, ужаснувшись при мысли, что это «заключит ее в рамки, из которых никогда уже не выйти».

То же недоразумение стало основой успеха романа Марселя Прево «Полудевы» (1894). Тридцатилетний автор, выросший в атмосфере флирта, сумел описать этих женщин, отвергающих дилемму — быть девственницей или потаскухой. Но должны ли любительницы флирта признать верным свое отражение в этом зеркале? Прево реагирует на изображаемое явление как мужчина, видя в таком раскрепощении тела равнодушие к собственной репутации.

Катрин Поцци, которая никогда не отказывалась ни от флирта, ни от своей чести, этим оскорбилась. Роман показался ей не слишком правдоподобным: сама не имея ничего общего с Аньес, она не встречала таких молодых особ, что, «не брыкаясь, позволяют насиловать себя, предлагая пригожим господам, сумевшим понравиться, свое тело так же легко, как предлагают кусок хлеба или коробок спичек». Если этот тип женщин и существует во Франции, он возможен только среди дам полусвета или просто кокоток.

Таким образом, пространство маневра скудно. Катрин, флиртуя с секретарем своего отца, сама себя корит за «непростительное легкомыслие». Но она не в силах удержаться, так влечет девушку эта игра с огнем, а ведь есть риск, что служанка застанет ее «в крайне компрометирующей, самой что ни на есть недвусмысленной позе». Компрометирующей потому, что они чужие: Катрин сожалеет, что он ей не брат или кузен — в этом случае их игры считались бы вполне невинными. Им в ту пору 16 и 25 лет, тем не менее в ее представлении речь идет именно о флирте: соприкосновение тел, пусть игровое, пробуждает чувственность, которая была бы не менее взбудоражена, будь молодой человек ее близким родственником. Она в этом не заблуждается: далее, как нетрудно заметить, в ее дневнике недаром попадаются вырванные страницы, относящиеся к началу ее увлечения флиртом.

Девушки из хороших семей в те годы еще умели соблюдать требования респектабельности, не смешивать флирт с распущенностью. Женщина, предаваясь флирту, не допускала, чтобы он принял неприличные формы. Для нее это была единственная возможность проявить свою чувственность, не шокируя мужчин и не теряя доброго имени. Парням же приходилось туго, им было труднее обрести равновесие в новых условиях. Флирт ощущался как переворот, подмена естественного порядка вещей: «В спаривании, то есть в соединении двух отдельно взятых сексуальных существ, наиболее активен мужчина, самец, проявляющий инициативу», — пишет Огюст Форель. Примитивные народности, равно как и животные, чтут этот закон. В ходе истории ухаживание заняло место схваток между самцами. Но в Европе XIX века мужчина чаще становится объектом домогательств, чем женщина, и «последняя в конце концов превосходит его в искусстве флирта, то есть сексуального завоевания».

Без сомнения, не случаен тот факт, что именно в конце XIX века появились новые модели мужской самоидентификации. Гомосексуалист (это слово появилось в 1891 году), по-прежнему считаясь нарушителем закона и изгоем респектабельного общества, в творческой среде воспринимается лучше. Спортсмен может проявлять мужественность иным способом, нежели в области секса, и свой состязательный инстинкт утоляет, не прибегая к умножению любовных побед. При всей разности обе эти модели сходны в одном: они обеспечивают мужчине его идентичность независимо от взаимоотношений с противоположным полом.

Флирт тоже внес свою лепту в формирование новой мужской идентичности. К тому времени, когда первая генерация его приверженцев сошла со сцены, он встроился в пределы общей традиции любовного завоевания между первым шагом устаревшей галантности и обязательным заключительным этапом — соитием. Флирт, откровенно выражая желание, исключает его исполнение. Но в Прекрасную эпоху, то есть в промежуток от Франко-прусской до Первой мировой войны, проявления этого желания достигают таких высот, какие шокировали бы мисс Черри. От беглого взора, «призывного и робко влюбленного», «мимолетного прикосновения, неощутимого и по видимости случайного», мы в этом плане дошли до «лапанья, расцениваемого как непристойное», если не до «сексуальных возбуждений, способных даже приводить к оргазму». Ведь легкое, но повторяющееся трение одежд «о половой член возбудимого танцора» может вызвать эякуляцию, напоминает Форель. В таких ответвлениях флирта нет должной деликатности, они достойны дешевых кокеток из кабаре. Поэтому Форель рекомендует ограничивать его замечаниями, слегка окрашенными чувственностью, тонкими намеками с сексуальным оттенком. Итак, вот и флирт приспособился к истинно французскому искусству элегантной гривуазной шутливости, которой галлы кичатся еще со времен Вольтера.

Что до заключительного этапа, он со временем тоже реинтегрировался в национальный обиход. Игровой флирт, разом исключающий и брак, и сексуальные отношения, был упразднен росчерком пера. Жаф и Сальдо настоятельно указывали на опасности этого «наслаждения любовным завоеванием, за которым нет ни любви, ни вожделения»: один из двоих всегда оставляет там свое сердце. Форель признавал флирт нормальным явлением, если он происходит в русле завязывания отношений, но как самоцель это симптом извращения сексуальной жизни. Так, встроившись в традицию французской галантности, флирт послужил переходом от сближения на вербальном уровне к сексуальному исходу.

Таким образом, флирт начал внушать страх, ведь женщины не всегда готовы уступать так уж легко. Та же Катрин Поцци спустя пятнадцать лет после начала своих подростковых флиртов едва не стала его зачарованной жертвой. Это случилось с ней в доме ее друзей из семейства Самазёйль. Желая развлечь гостью, Рене без определенных намерений приударил за ней. Легкие прикосновения, несколько туров вальса, когда партнеры прижимались друг к другу: они «играли в желание». В спальне, куда он последовал за ней, приключение могло бы завершиться, но она не решалась зайти так далеко, а тут еще подруга, застав их, воспользовалась поводом, чтобы поцеловать Катрин. Та едва избегла финальной развязки. «Сама не знаю, — радостно повествует она, — кому из них я могла бы уступить, но это было очень, очень близко». Подобный флирт, не рассчитанный на то, чтобы развиться до уровня сексуальных отношений, разбудил беспредметное желание, которое не сосредоточилось персонально на Рене или на подруге, но могло быть использовано как тем, так и другой, а чего доброго, и любым из гостей. Вот в чем опасность.

МИШЕНЬ МУЖСКОГО ПОЛА

Стало быть, кадрить мужчину ничуть не проще, чем соблазнять женщину. Мишень мужского пола привлекает индивидов двух типов, к которым все приучены относиться настороженно: роковую женщину и гомосексуала. И тот и другая, каждый по-своему, ставят под сомнение мужественность своей добычи. Конец века еще знал, «как плачевна судьба любящей женщины», о чем писал Бальзак: «Не имея возможности действовать подобно мужчинам, она принуждена покорно ждать».

Порукой тому следующая история, разыгравшаяся в 1895 году между известными поэтами. Пьер Луис просил руки Мари де Эредиа. Однако его соперник Анри де Ренье имел больше шансов добиться согласия ее отца, которому он обещал уладить его дела с кредиторами — тот проигрался. Оскорбленная тем, что ее хотят сделать ставкой в денежном вопросе, Мари тотчас отдала предпочтение Луису и нашла самый радикальный способ сломить сопротивление родителя: стать любовницей своего избранника. Она пошла к юному поэту и предложила ему себя. Не тут-то было — он тотчас к ней охладел: автор «Песен Билитис», хоть и пропах адской серой, был шокирован и отверг бесстыдницу!

Засим последовал длительный процесс обольщения, в котором он оказался дичью, причем сбитой с толку. В ресторане Мари пронзила его мученическим взором и, подкрепляя впечатление, толкнула ножкой под столом. Пьер, уклоняясь, подогнул свои ноги под стул. «Но дело на том не кончилось, уходя, я получил еще конвульсивное рукопожатие, трагический взгляд и даже подергивание губ, право слово, исполненное весьма недурно». Ему пришлось отклонить несколько приглашений из опасения оказаться в пределах досягаемости ее левой ноги, когда же он бывал на приемах у Эредиа, она усаживалась на канапе так близко, что почти к нему на колени. Отбросив колебания, она теперь и прилюдно могла делать ему знаки ногой — велико же было смущение поэта! Два года столь упорной осады принесли свои плоды: Мари завоевала-таки Пьера Луиса и в октябре 1897-го от него забеременела. Но замуж тем не менее она выйдет за Анри де Ренье.

Девичья дерзость способна расхолаживать не меньше, чем мужская трусость. Причиной тому — долгие века чинного воспитания. Начиная с XVI столетия девушек учили держать глаза потупленными, а вот Робер де Блуа (XIII век), напротив, рекомендовал им смотреть прямо перед собой и здороваться с встречными, однако на мужчинах взгляда подолгу не задерживать. У Доно де Визе, драматурга XVII века, только старуха и куртизанка позволяют себе зазывно глядеть на мужчин. Святоша не осмеливается поднять глаза даже на своего любовника. Учебники хороших манер XIX века это предписание отменили, признав, что «взгляд — могущественное оружие добродетельного кокетства». Тут можно было бы прибавить: единственное оружие. Его преимущество — двусмысленность: он привлекает внимание, но в случае отказа или чересчур бурной реакции позволяет изобразить полнейшую невинность.

К тому же, закидывая крючок таким манером, женщине подобает сохранять скромность. Наиболее экспрессивен взгляд искоса, менее дерзкий, но более красноречивый, «то, что обычно называют «строить глазки», — можно прочесть в тогдашних пособиях. Злоупотребляя этим приемом, недолго вызвать комический эффект. «Эти робкие влюбленные, которые мнят, будто выглядят очень соблазнительно, когда томно вращают глазами, возбуждают смех там, где надеются внушить страсть», — сокрушается Сент-Альбен. Для хорошо воспитанной девушки и это — уже бесстыдство. Ведь женские глаза слишком исполнены чувственности, подобно очам Кармен, «сладострастным и жестоким», их призыв невозможно истолковать двояко! Одним-единственным взглядом девушка может погубить себя — ее сочтут легко доступной.

При всем том XIX век зачарован образом предприимчивой красотки. Романтическая обольстительница — это уже не тот, прежний тип, который от Евы до маркизы де Мертей, по сути, почти не эволюционировал, менялись только варианты сближения. Теперь же на сцене появляется роковая женщина, соединившая в своем арсенале приемы пассивного обольщения и маневры хищницы. Примером этого рода может служить Кармен. Две сцены, где она выступает в подобном качестве, соблазняя повествователя и дона Хосе, строятся по единой модели. Сперва общепринятая пассивная манера, создающая у мужчины впечатление, что здесь его, может быть, ждет победа. Букетик в волосах, необычный наряд (она в черном в час, когда другие женщины одеты по французской моде, а на работу отправляется в красной короткой юбке) — все это привлекает внимание. Ее движения, покачивание бедер при ходьбе — вызов, адресованный всем и каждому. Но это не значит, что она ждет, когда мужчина проявит инициативу. Она сама делает первый шаг, особенно если видит, что ее приемы не эффективны: дон Хосе — единственный, кто не пялит на нее глаза, его-то ей и захотелось соблазнить.

То своеобразное активное обольщение, которое она пускает в ход, — это образ действий мужчины. Она садится рядом с повествователем; она сама направляется к дону Хосе. В обоих случаях она заговаривает первой, на вполне невинную тему. Но как только контакт установлен, она снова прибегает к женскому типу соблазнения — провокации. Позволяет мантилье соскользнуть на плечи, чтобы он увидел ее волосы и глаза, — так было с повествователем; над доном Хосе она насмехается и бросает ему цветок, который держала в зубах. В этом случае высвечивается особо нарушение традиционной иерархии мужского и женского начал: дерзкая цыганка приравнивает шомпол ружья к вязальной спице кружевниц и, завлекая дона Хосе, называет его «сердце мое», как сказал бы мужчина, заигрывая с женщиной.

Здесь, разумеется, мы имеем дело с романическим мифом, который проецируется на экзотический (Кармен, Андалузия) или античный (Саломея) фон. На французской почве роковая соблазнительница приобретает черты лоретки, великосветской львицы или дамы полусвета. Но к концу века эти категории женщин теряют свою былую монополию на дерзость. Да и надо отметить, что стыдливость, доведенная до крайности, придает открытой лодыжке ошеломляющую силу воздействия. Шелест ткани, и тот наводит на мысли о запретном. Потому-то Виктор Лека советует женщинам с особым тщанием заботиться о нижнем белье: «Шуршанье шелка, щекочущий шелест, полный очарования шорох интимного, сокрытого от глаз белья — вот что более всего нравится мужчине». Появление велосипеда расширило возможности демонстрации своего тела, и дамы полусвета сумели использовать это преимущество. Катрин Поцци, отчасти забавляясь, но и слегка негодуя, смотрела, как они «проезжают, затянутые в яркие костюмы, в панталонах, оттопыренных на бедрах». Спортивный костюм позволил им «превратить велосипед в орудие своего кокетства, а подчас и возмутительного бесстыдства».

Таким образом, аксессуары туалета становятся поводом для любовной игры. У перчаток возникает собственный тайный язык, его коды сохранились в литературе: уронить одну означает одобрение, две — любовное признание. А вывернув их наизнанку, дама дает понять, что роману пришел конец. Тихое поглаживание своих перчаток можно перевести как: «Я бы хотела быть рядом с вами». Важнейшее орудие кадрежа — веер. Под его прикрытием ведутся нескромные разговоры; его взмахом хозяйка посылает волну аромата своих духов; веер можно также уронить, а пока предупредительный мужчина его поднимает, успеть сунуть записочку к нему в шляпу; имеются и свои секретные ритуалы для веера, кокетки до них весьма охочи. Полина де Брольи благодаря вееру прельстила своего будущего мужа. Вечно окруженная роем молодых людей («стаей мальков»), она узнала от подруги, что некий робкий молодой человек не решается приблизиться к ней. Поэтому она на балу бросила своеобразный вызов: предложив своим обожателям расписаться на ее веере. Веер вернулся к ней с пятнадцатью подписями, среди которых была одна незнакомая — подпись Жана де Панжа. Она осведомилась, кто это, и сама подошла к нему поговорить. Вскоре она стала графиней де Панж.

Но все эти примеры остаются в жалком меньшинстве по сравнению с активностью другой разновидности любителей целиться в мишень мужеска пола — гомосексуалов. XIX столетие оставило нам рассказы главных действующих лиц подобных историй, позволяющих понять изнутри то, что веком раньше отражалось только извне, в рапортах полицейских осведомителей. По мере распространения писсуаров и бань-парилок эти места, где мужчин не разделяет ни присутствие особ иного пола, ни одежда, стали служить для кадрежа. Сближение здесь облегчено, взаимопонимание достигается быстрее. Когда туда приходят вдвоем, риск отказа или скандала сводится к минимуму. Речь идет о свиданиях завсегдатаев. Первоначальные отношения завязываются где-нибудь в общественном месте или в казарме. Там ввиду грозящих кар сближения происходят постепенно и с большими околичностями.

Военная служба сверх чаяний обеспечивает желающему того интимную близость с молодыми людьми своего пола. Такой парень, если он при деньгах, после вечера, посвященного обильным возлияниям, уединяется в дортуаре с неимущим унтер-офицером. Товарищи по казарме валяются, мертвецки пьяные. Юный доброволец присаживается на кровать унтер-офицера, выбрав уголок потемнее. «Пользуясь нашим возбуждением от выпитого вина и всего того шума, которого мы только что наделали», он расточает приятелю, «как бы шутя, нежнейшие ласки и самые льстивые речи». Потом, склонившись над ним, заключает его в объятия и, целуя в лицо, забирается руками ему под рубашку. Этот эпизод описан в письме-исповеди одного из читателей, адресованном Эмилю Золя.

Когда гомосексуал впервые приступает к кадрежу в незнакомой ему среде, он должен действовать с предельной осмотрительностью. Преимущественное финансовое и общественное положение — один из факторов, защищающих его от неприятностей. Даже если этот аспект обойден молчанием, все равно уступчивость того унтер-офицера хотя бы отчасти объяснялась выгодами, что она ему сулила. Шутливая атмосфера и опьянение — два других фактора: если бы ласки шокировали его, обольститель с легкостью объяснил бы все воздействием алкоголя и шалостью. Собственная сексуальная неопределенность также может сыграть на руку обольстителю: усомнившись в его мужественности, партнер легче пойдет ему навстречу. В рассматриваемом случае рассказчик сам охотно признавал женственность своего характера. И унтер-офицер, оставаясь его любовником, пока у того не закончился срок службы, нисколько не опасался, что его собственная мужественность может быть поставлена под сомнение тем, кого он называл «моя женушка». Вот и «графиня», персонаж, известный в парижском преступном мире времен Второй империи, будучи сыном лакея и служанки, своей женственной красотой привлек их господина, который и совершил над ним обряд инициации. Маркиз говорил с ним, «совсем как с девушкой», и в конце концов поселил его в своих апартаментах под видом «кокетливой лоретки». Здесь активный партнер тоже подбадривает себя сознанием, что не утратил возможности пережить гетеросексуальную любовную связь.

Тактика, основанная не столько на кадреже, сколько на вульгарном приставании, состоит в демонстрации своей готовности к половому акту, то есть в обнажении гениталий. Дерзость подобного жеста, отвергающего какие-либо околичности, становится возможна лишь на расстоянии, иначе есть риск навлечь на себя слишком жесткий отпор. Так, в 1893 году некий молодой человек, после нескольких лет колебаний решившись попытать счастья, произвел подобного рода акцию в Венсенском лесу, когда мимо проезжал велосипедист, который, как ему померещилось, смотрел на него с вожделением. Велосипедист равнодушно проехал мимо, а эксгибициониста задержал возмущенный дорожный рабочий. Этот парадоксальный тип кадрежа, когда пытаются возбудить желание посредством обнажения плоти, — старинная техника, некогда принадлежавшая к арсеналу женских приемов обольщения, между тем как юный пассивный гей не ищет применения тому органу, который он демонстрирует.

В то время как женский флирт утверждает равенство между мужчиной и женщиной в области любовной инициативы, в гомосексуальных контактах отношения доминирования остаются важными во всем, начиная с возраста и общественного положения. Статистики насчитали на двести сорок шесть откровенных геев восемьдесят школьников, как можно предположить, в основном жертв. Остальные в большинстве принадлежат скорее к простонародью, не считая нескольких рантье и одного архитектора. Наиболее часто встречаются представители профессий, приучающих к подчинению: двадцать три лакея, восемнадцать официантов из кафе, шестнадцать журналистов и столько же фабричных рабочих.

Существует старая гипотеза, согласно которой гомосексуальность и, если взять шире, все маргинальные явления в области половых пристрастий могли бы рассматриваться в качестве «лабораторий симуляции норм, сфера приложения которых мало-помалу расширяется, захватывая все более значительное пространство сексуальных отношений». По-моему, эта гипотеза требует уточнений, по крайней мере в том, что касается XIX века и такой области, как кадреж. Рассматривая конкретные примеры, с полной очевидностью обнаруживаешь: подобное происходит по схемам женского обольщения, что призвано подбадривать активного партнера. Сильное общественное осуждение образа действий гомосексуалов увеличивает для них риск неудачи и делает отказ еще более унизительным, да и санкции возможны. Все это, по-видимому, тоже благоприятствует доминированию того из двоих, кто старше, состоятельнее или приходится своему партнеру начальником. Такое положение противоречит принципу равенства, который в общем и целом присущ современному кадрежу.

Справедливость данной гипотезы, видимо, подтверждает и сравнение с Античностью, когда греческие педофилы, обольщая свободных подростков, пускали в ход те же методы, какие римляне затем станут использовать по отношению к вольноотпущенницам. Мне представляется, что так же и адаптация англосаксонского флирта к французской традиции ухаживания на заре XX столетия может многое объяснить в эволюции тактики любовного сближения.

Глава VII

ОТ ФЛИРТА К КАДРЕЖУ: XX ВЕК

В тот самый момент, когда Моник, героиня модного в двадцатых годах романа Виктора Маргеритта «Холостячка», собралась сесть в такси, туда забрался какой-то мужчина. Последовали извинения. Он галантно посторонился, пропуская ее вперед. Но что-то в поведении этой девушки из хорошей семьи пробудило в нем охотничий инстинкт. Она только что застала своего жениха с другой. Незнакомец «почуял, что дело пахнет чудесным приключением, и, ни секунды не теряя, властно уселся с ней рядом». Моник, как положено, угрожает позвать на помощь, но «неуловимый диссонанс» в ее голосе побуждает мужчину не отступать. Она сдается, позволяет ему остаться рядом, но, когда он пускает в ход руки, дает ему пощечину. Соблазнитель в ярости: чего это она выламывается? Он насилует ее, и, когда она уступает его объятиям, «в потемках ее плоти встает смутная заря, в полном согласии с этим внезапным напором пробуждается неумолимое тщеславие». Продолжение смахивает на «киноужастик»: она следует за ним в пивнушку, потом в гостиницу. Для него — одним воспоминанием больше; для нее — переход к совсем другой жизни.

Францию шокировала эта ключевая сцена «Холостячки», когда Моник Лербье разносит в щепки условности общества, от лицемерия которого ее тошнит. Само это общество почувствовало, что его нравы необратимо меняются. «Революция, потрясшая галантные обычаи, на протяжении столетия породила самые примечательные перемены в наших нравах, — восторгается в 1924 году весьма приверженный к классике Эмиль Фенуйе. — Ведь и в самом деле, смею сказать, труды сближения восхитительно упростились». Упростились? Да, конечно, но только для той сочувственно изображенной в «Холостячке» прослойки молодежи, которая разом сбросила с себя вериги войны.

Для молодых людей, да и для девушек тоже, кадреж стал грубым, откровенно сексуальным. Так, Мишель, другая героиня «Холостячки», изобрела неотразимый способ, как подать парню знак, что она его хочет: она просит одолжить ей носовой платок, а когда возвращает, сама засовывает его в карман панталон владельца, «забираясь туда поглубже, до заветного места». Эта сценка происходит в театре. Счастливый избранник, пользуясь темнотой зрительного зала, откликается на призыв тут же, во время представления: обхватывает ее лодыжку, пробирается выше, к колену, и «продолжает свой путь» вплоть до «таинственного плода», который он ласкает до оргазма. В финале сцены он «смело встречает взгляд партнерши. И читает в нем только естественное приятельское дружелюбие. Ничего не произошло». Между тем она собирается выйти за другого, и тот, кто так охотно пошел ей навстречу, пришел сюда ради другой, за которой ухлестывает одновременно, нимало тем не смущаясь. Легкость сближения в первую очередь способствует незамедлительному наслаждению и избавляет от чувства вины, что сводит кадреж к недвусмысленному выражению желания.

ГОДЫ БЕСПЕЧНЫХ БЕЗУМСТВ

Такие перемены в поведении послевоенной молодежи объяснимы: речь идет о поколении, пережившем тяжелейшие травмы. Юношам, вырванным из семейного круга и принужденным смотреть в лицо смерти, естественно приобрести дерзкие манеры. Лишенные женского общества, долго жившие в условиях, мало пригодных для обольщения даже с точки зрения простой гигиены, они могли иметь лишь мимолетные контакты с противоположным полом: во время отпуска кто-нибудь из так называемых «крестных», что шефствовали над фронтовиками, медсестра (в случае ранения), деревенская бакалейщица. Близость смерти сводила на нет моральную щепетильность. Солдат может забыть свою жену и втюриться в военную «крестную» или затеять флирт с деревенской девкой, не считая, что предает далекую невесту. И медсестра ему ближе: она живет одной жизнью с ним, подвергается тем же опасностям, так же хочет выстоять в борьбе со смертью.

Вот ей-то плевать, что ему «всю морду расквасили». Когда же приходит пора возвратиться к мирной жизни, оказывается, что он разучился ладить с социумом. Так, Базиль, парень из сельской корсиканской семьи, в 1921 году вернулся на родину, чтобы развестись с женой и жениться на своей военной «крестной». (Этот пример и атмосферу тех лет вспоминает Фабьенна Каста-Розас.)

Девушки же, которые, пока не разразилась война, шагу не смели ступить без компаньонки, завоевали себе свободу, пока их отец, брат или жених были на фронте. Им пришлось работать, многие завербовались в качестве медсестер. Они узнали, почем фунт лиха, в них появилась дерзость, какой не было у их матерей. Некоторые жили одни и не теряли из-за этого всеобщего уважения. «В промежутке между двумя войнами девушки наконец эмансипировались: сдавали экзамены на бакалавра, выходили из дому одни, отправлялись в горы кататься на лыжах. Браки, построенные как комбинация родительских замыслов, становились все большей редкостью», — вспоминает графиня де Панж, родившаяся в 1888 году.

Женщины отказались от корсетов и турнюров, остригли волосы и укоротили юбки. Некоторые даже надели брюки, и эта одежда, более не позволявшая чьим-либо предприимчиваым рукам находить свой путь, придала им уверенности. Мода утверждала образцы вызывающего поведения, которое юбка сделала бы неприличным. «Вот она какая, наша холостячка, — пишет Маргеритт. — Оставив за плечами двойное воспитание — и сверх того войну! — она вынесла из этого жажду эмансипации, которая томит стольких женщин, ее сестер».

Для тех же, замечает Фенуйе, кто, напротив, решается отбросить стыдливость, мода на короткие юбки равносильна предложению проверить, «если можно так выразиться, носят ли они под платьем нижнее белье». Пуховка для пудры, тюбик красной губной помады превратили в индивидуализированный кадреж пассивную имперсональную обольстительность наряда. Пристально глядя на мужчину, подправить свой макияж — это недвусмысленный призыв, ведь тем самым женщина дает понять, что только ради него хочет быть красивой.

Учебники теперь тоже рекомендовали женщинам в своих желаниях идти до конца. Времена изменились: если в 1917 году Калипсо предостерегает от напористого мужчины, которому подавай обладание («обволакивающая нежность флирта ему не подходит»), то мадам Атена в 1926-м напрямик советует отдаться: «Подобает любить всем сердцем, но этого мало, надо дарить счастье, которого любовник вправе желать».

Париж — город, где все эти дерзкие новшества расцветали пышным цветом. Американцы, которые там селились, бежали от пуританства, как Хемингуэй в 1920 году или Генри Миллер в 1930-м. Сюрреализм и дадаизм усомнились в прежних ценностях и призывали к любовным безумствам. В городе появлялись новые места, удобные для кадрежа. Открылся дансинг — подражание Америке. В погребках, оборудованных во время войны, чтобы было где отсиживаться, разместились бары, атмосфера там была особая, замкнутая. Наконец, кинотеатры, где темнота способствует дерзким жестам. Симона де Бовуар вспоминает, как в 1924 году она в свои 16 лет, сопровождаемая тетушкой, впервые открыла для себя кинематограф. Она не поняла, почему чьи-то руки лапали ее на всем протяжении сеанса и с какой стати после окончания фильма этот мужчина со смехом показывал на нее приятелю.

Кадрежу благоприятствуют такие «проходные места», куда второй раз не пойдешь или, если вернешься, не рискуешь встретить снова все тех же людей, знакомых, близких. С одной стороны, здесь приходится объясняться быстро, ведь обольстить надо за один вечер. С другой стороны, в случае неудачи легко избежать новых встреч. Робость пропадает там, где можно не бояться, что осрамишься на глазах у близких.

Сюда надлежит прибавить все места наслаждений и распутства, в которые обольстителю удастся затащить свою добычу. «Кабачок для любительниц природы, — описывает эти злачные места профессор Аксиа, — Монмартр для хохотушек, Редут для авантюристок, Чрево Парижа для мерзавок, а еще не забудем предместье, популярное среди любителей особой голубизны». Обставляя свою холостяцкую квартирку, также принимали во внимание эту психологическую задачу. Тут требовался профессиональный подход! Предусматривались три комнаты, приспособленные для различных ситуаций: гостиная по моде времен Людовика XV для гостьи, которая еще колеблется, для более решительной — будуар в мавританском стиле, а тех, кто так заждался, что невтерпеж, приглашали в спальню современного типа. В такой «комнате для совокуплений» жгли «возбуждающие благовония» на основе ладана, мускуса, мирры, камфоры, чабреца и тмина.

Однако было бы заблуждением абсолютизировать эту вспышку гедонизма, масштабы которой охотно преувеличивают романы той поры, кинематограф, рекомендательная литература. Чрезмерная свобода парализует чувства. Некоторые представители сильного пола, напуганные укороченными юбками, уже не испытывали сладостной дрожи при виде сапожка, мелькнувшего из-под подола. «Мы, мужчины, усталые, зачастую томимые отвращением, изредка очарованные, стали еще равнодушнее, судим обо всем жестко и без горячности, почти всегда готовы пройти испытание на незамутненность разума. Чувства более не вносят в него своей смуты», — констатирует Фенуйе. Что до девушек, многие с большим трудом выносили «постоянную одержимость сексом», восхваляемую рекламой, песнями, газетами. «Посреди всего этого им приходилось оставаться чистыми, но уже без неведения, ибо, став свободнее, они теперь подвергались большей опасности. Живя в окружении подспудных намеков на то, в чем им было отказано, они более или менее ясно понимали все», — пишет Клара Мальро.

Для женщины, которая не может заявить о своем желании, это настоящая пытка. Не всем свойственна дерзость холостячки, героини одноименного романа, и не каждой дано безнаказанно следовать рекомендациям мадам Атена. Та же Клара Мальро поневоле беспомощно смотрела, как выдыхаются ее отношения с человеком, которого она любила и который любил ее, потому что ни у кого из двоих не хватило смелости перейти к делу. «Я так хотела бы сказать ему, что нет нужды спрашивать меня о том, чего я жду всем своим телом, но как заговорить об этом с мужчиной, который тебя даже больше не целует?» И она заключает: «Это все была моя девчоночья глупость, но он-то мужчина». Свобода никогда не бывает достижимой для всех, и самые распущенные эпохи одновременно являются самыми мрачными и жесткими для тех, кто застенчив.

Случалось и того хуже. Переоценивая дерзость, исходя из теоретической посылки, что женщина всегда самоочевидным образом согласна, недолго оправдать насилие, причем вполне сознательное. Тогда выходит, что принять во внимание отказ — не более чем признак слабости: «Подкрепите слова жестами, будьте смелы — задирайте юбку, вам будут благодарны за это, а если спасуете, вашу сдержанность расценят как бессилие». Твердость мужчины призвана избавить женщину от угрызений: она сможет думать, что уступила насилию. Конечно, это лицемерие: так складываются отношения между хозяином и рабой. «Вспомните, господа любовники, что у женщины за плечами века рабства, она расположена покориться вашей воле, если чувствует, что вы решительны, непреклонны. Многие женщины без ума от грубых манер», — советует Аксиа. Как зачастую бывает, торжество свободных нравов тоже не обходится без жертв.

Однако у мужчин возникло противоположное впечатление, как подмечает Фенуйе: это женщины побуждают их к сексу, чтобы «устроить свою судьбу». Они прямо-таки одержимы «капканом канапе». «Вправду забеременеть нет надобности, ведь крайние средства далеко не всегда самые действенные, достаточно бывает просто сообщить об этом, чтобы сломить даже самого крепкого мужчину». Пригласить молодого человека к себе, устроить так, чтобы вас застал притворно негодующий отец, который ворвется и разыграет благородную сцену обманутого доверия, но прежде помедлит, чтобы дать дочери время раздеться, — такова излюбленная тактика наглых охотниц за женихами. Но при новых отношениях между полами этот прием уже не срабатывал.

По мнению Фенуйе, старый трюк, наследие прошлого, не смог пережить войну. Теперь, чтобы заполучить мужа, требовались маневры потоньше: сначала принимать все его предложения с улыбкой, чтобы стать необходимой, затем под предлогом безотлагательной поездки заставить его какое-то время попоститься. Однако «если он легко найдет вам замену, вы останетесь ни с чем», поэтому из осторожности желательно создать пустоту вокруг мужчины, которого задумали подцепить на крючок. По возвращении надо изменить образ действия, то и дело оказывая ему легкое сопротивление. «И тут, быть может, вы впервые покажетесь ему достойной жертвы». Тогда молодой человек, «осознав, как он нуждается в своей прелестной капризнице, попросит ее руки».

В ту эпоху Европа открыла для себя «дейтинг» (производное от «to date» — назначать свидание), появившийся в двадцатые годы в Соединенных Штатах. Развитие индустрии развлечений и распространение всевозможных мер, обеспечивающих комфортабельный досуг, вызвали к жизни новые формы гедонистической погони за наслаждениями. «Потребление явилось источником распущенности, способной освободить средний класс от оков пуританской морали», — пишет Юг Лагранж. Современные средства связи облегчали задачу. Приглянувшись друг другу где бы то ни было, хоть в кафе, хоть в кампусе, достаточно обменяться номерами телефонов, чтобы встретиться потом в боулинге, в дансинге, в модном ресторанчике и затеять милый флирт без расчета на продолжительные отношения, не говоря уж о браке. Перед серьезными девушками встает вопрос, допустим ли для них прощальный поцелуй. Автомобиль, позволяющий одновременно и удалиться, и затвориться от всех, также стал важным фактором в становлении этой обновленной формы флирта.

Эти неформализованные связи, избавленные от всех матримониальных сложностей, оказались соблазнительны для молодежи, не знавшей строгих довоенных ограничений; период студенчества продлевал для нее беззаботную отроческую пору. Что-то от галантности сохранялось: за угощение платил молодой человек. Но теперь дело обходилось без надзора дуэньи. В университете организовывались dating-parties, в ходе которых каждый мог определить градус своей популярности. Приобрели необычайную важность внешний вид, равно как и «котировка»: индекс, который высчитывался по числу назначенных свиданий.

Dating положил начало новому типу любовного завоевания, возможно отчасти повлиявшему на специфическую эволюцию глаголов «встречаться», «ходить» (в смысле — с кем-то). Если кому-то еще требовалась интимная обстановка (в автомобиле, в уютном дансинге…), он уже не к себе домой заманивал свою пассию — да и не всегда это было возможно, — а вел ее в какое-нибудь людное (хотя бы отчасти) место, где скромный, без особого вызова флирт никого не шокировал.

МАГНЕТИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ

Начиная с XVIII века, то есть со времени появления теории животного магнетизма и открытия электричества, любовную страсть стали подверстывать туда же. В любви усматривали теперь, как, к примеру, Пенелопа Фицджеральд, частный случай закона полярности, «взаимного притяжения и отталкивания», или закона всемирного тяготения, подобно Мелвиллу Пэндлтону, или «элементарной физики несходных атомов», как полагал Паоло Мантегацца. С открытием радиоактивности и в этой области распахнулись новые метафорические горизонты. В 1920-х не оставалось уже ни малейшего сомнения: любовь порождают магнетические, если не радиоактивные волны, испускаемые глазами (гипнотическая сила), мыслью (телепатия) или всем телом (аура). Некоторые методики обучали, как сознательно использовать все это с целью обольщения.

Мадам Вино, выпустившая между 1914 и 1918 годом пять таких руководств под псевдонимом Калипсо, верила в гипнотическую чарующую силу, в ток симпатии, в колдовские чары. Нервическая женщина особенно чувствительна к «магнетическим токам, которые можно ловко направлять на нее всего лишь взглядом, медленно притягивая ее нежными словами и ласкающим бормотанием на низких нотах». Отыскав слабое место той или того, кому хотите понравиться, вы добьетесь желаемого. Достаточно лишь «с напряженной силой устремить взор прямо в глаза»: это «магнетическое притяжение», секрет американских миллиардерш, заставит «упасть в ваши объятия» кого угодно, мужчину или женщину, будь то ради наслаждения, чтобы удовлетворить ваше тщеславие или добиться выгоды. Настойчивый взгляд в сочетании с нежным пожатием рук не что иное, как «послание, передаваемое телепатически» посредством лучей, испускаемых глазами. Самые чистые ласки (продолжительное рукопожатие, к примеру) производят «перевозбуждение спинного мозга». А все, вместе взятое, вызывает встряску, «которая гальванизирует всю интимную основу ее существа; в этот момент страсть зародится в ней».

Конечно, не все влюбленные — факиры. И что с того? Немного поупражняйся, и эта власть будет тебе дана. Десять — пятнадцать раз в день надо, стоя перед зеркалом, смотреть себе прямо в глаза, не потупляя взор. После этого достаточно лишь, неторопливо беседуя, устремить неподвижный взгляд на любимое существо в упор, чтобы передать ему «магический флюид», «незримые волны», «победный флюид». Если жертва медленно проведет ладонью по лбу, как будто у нее заболела голова, значит, флюид начинает действовать.

В 1915 году некая Жермен предлагает сходный метод, чтобы выработать «силу и своеобразие взгляда». Утреннее упражнение: надлежит четверть часа, сосредоточившись, упорно смотреть в глаза своему отражению, мало-помалу удлиняя этот срок, пока не достигнете 20 минут. Через месяц вы готовы к атаке. Встретив любимое существо, можно уставиться на него (или на нее), с силой твердя про себя: «Я люблю вас». Разумеется, приличие требует, поравнявшись с предметом страсти, отвести взгляд, но, если изо дня в день повторять этот прием, в конце концов на вас обратят внимание, а почувствовав, что вы домогаетесь сближения и не слишком назойливы, с вами начнут здороваться. Первоначальный контакт достигнут, теперь можно и объясниться, но избегая штампов (даром что автору это плохо удается).

Несколько иным словарем пользуется в своих рассуждениях Жаго: у него слабость к современной псевдонаучной лексике. Дескать, женская прелесть, это «постоянное излучение», проистекает из «физиологической радиоактивности», производимой вибрацией каждого атома тела красавицы. Он тоже выдумал упражнения для выработки «чарующего взгляда», соответствующего «принципу гипнотизма». При общении с глазу на глаз все, что вы говорите, сопровождая свою речь «прямым взглядом в упор», отпечатывается глубоко в памяти объекта завоевания, поскольку такой взгляд ослабляет «остроту его суждения и силу воли». Упражнения, вырабатывающие четкость артикуляции, помогут дополнить впечатление, уже достигнутое посредством взгляда, а здоровый образ жизни (рациональное питание, обильное содержание кислорода в крови и равномерность кровообращения) подкрепит успех. Привычка к вашему присутствию обернется потребностью, а мощное излучение обеспечит такую зависимость, что она просто физически «не сможет обходиться без вас».

Достижения прогресса между тем множатся, надобность выглядеть современными обязывает: от идеи телепатии приходит пора перейти к телеграфии. Волны, что транслирует мозг обольстителя, впечатляюще пронизывают мозг жертвы. «Если эти волны регулярно испускаются в течение долгого времени, — убеждает читателя Ж. Флам-бард, — им, сколь бы они ни были слабы, удастся вызвать впечатление достаточно сильное, чтобы пораженное им лицо испытало потребность любить вас, любой ценой сблизиться с вами; вам же останется лишь подождать». Эта разновидность электромагнитных волн действеннее беспроволочного телеграфа, ибо наш мозг куда восприимчивее. К тому же их можно передавать на расстоянии посредством фотографии. Самое лучшее время для этого наступает, когда пора ложиться спать. Надо только сосредоточиться и повторять: «Мой дух проникает в ваше сознание, вы восхищаетесь мной, вы не можете противиться чувству восхищения, которое я вам внушаю». Повторяйте это в течение месяца каждый вечер по часу, если же хотите соблазнить американку, не забывайте о разнице часовых поясов. После этого можно переходить к домогательствам «более конкретным». Тогда уже она сама станет добиваться вашего расположения. Вот вам и весь секрет сердцеедов и сердцеедок.

Другие авторы рекомендовали методы попроще, но столь же наивные. К примеру, произнося: «Смогу ли я иметь удовольствие увидеть вас в такой-то день и час?», по мнению Жато, надлежит в ту же самую минуту вообразить себе это свидание и просиять от счастья, которое оно вам принесет. Вибрации, которые при этом будут от вас исходить, передадутся обольщаемому существу и вызовут в его сознании приятные, соблазнительные ассоциации.

Любопытно отметить, что такой общий интерес к оккультизму, к таинственным силам совпал со взрывом популярности кинематографа. Соблазнение — своего рода маленький киносеанс для себя и преследуемой дичи. Жаго говорит о «психопроекции», Калипсо уподобляет воздействие любовного обольщения гипнозу большого экрана: «Усыпите ее доверие в магических сферах, где развертываются, словно в постоянно обновляющемся кинозрелище, страстные восторги, чарующие фразы, нежная череда многочисленных проявлений пылкой дружбы».

Каждая эпоха рождает своих актеров и актрис, служащих живым воплощением присущих ей канонов обольстительности. Промежуток между двумя войнами отмечен триумфальным успехом женщины-вамп — типа, диаметрально противоположного образу той лучезарно сияющей звезды, которую после Второй мировой энергично распропагандирует американский кинематограф. Немое кино напирало на визуальные эффекты — экзотические костюмы, преувеличенно экспансивные жесты, томные позы. Как реакция на все это, после Первой мировой войны возникла новая мода — обыгрывать взгляд. Макияж увеличивал глаза, их обводили темными кругами, чтобы оттенить блеск белков, еще более выразительный в те моменты, когда очи устремлялись к небесам. Теда Бара смертоносно стреляла глазами, Мюзидора славилась бархатистостью взгляда, что позволило обеим претендовать на звание «вамп», ибо они буквально сводили зрителей с ума.

Калипсо уже описала их в разделе, посвященном «нервической» обольстительнице, самой опасной по своей неотразимости: «Глаза лихорадочно сверкают, поступь лунатическая, движения порывисты, все в ней выдает нарушение психического равновесия». Кинематограф тоже был затронут модой на телепатию: актеры «хорошо понимали экспрессивную власть взгляда, эту тонкую телепатию зрения, они пользовались этим, чтобы разнообразить и усиливать свою игру», — писал один из кинокритиков того времени. Обольщение — это искусство, актеры служат ему образцами. Если в 1880-х молодые люди рыдали, как Тальма, а сто лет спустя передергивали плечами, как Альдо Маччоне, в 1930-м они смотрели, как Пьер Френе.

Роковая женщина, сладострастная, порочная или обманчиво невинная, разрушительница-вамп ввела в моду прямой пронизывающий взгляд, в то время как классический театр и кинематограф 1900-х все еще обязывали женщину во время любовных сцен опускать очи долу. Впрочем, у вамп не было монополии на опасную игру глаз — достаточно вспомнить завораживающий взгляд Рудольфо Валентино, который начиная с «Шейха» (1922) вплоть до своей смерти в 1926-м околдовывал женщин всего света.

ОТ ТАНГО К ХИП-ХОПУ

Если вальс стал символом романтической экзальтации, вскружившим голову и примерным девочкам, и всевозможным мадам бовари, разочарованным в своем браке, танцы, вошедшие в обиход после Первой мировой войны, имели скорее касательство к плотскому возбуждению. Танго, появившееся в 1880-х в Буэнос-Айресе и Монтевидео, в начале нового века достигнув Европы, вызвало скандал. Тела танцующих оказались в столь близком контакте, что чувства партнера стали вполне явны; прерывистый ритм танго тоже пошатнул традицию, требовавшую скользящих движений. Катрин Поцци вспоминает, как в феврале 1904-го танцевала танго с художником Лотом: «Мы долго смотрели в глаза друг другу, потом я танцевала — цыганка проснулась во мне, мое тело пробудилось, Лот что-то мне говорил, но я даже не вспомню что». Тогда танго еще не затронуло никого, кроме самой раскованной части верхушки богемы. В 1920-х оно проникло во все слои парижского населения. Андре Мальро, танцуя танго, очаровал свою будущую жену Клару, позже в своих мемуарах она описала это странное ощущение: «Центр тяжести моего тела сместился, и от этого я внезапно стала чужда себе самой». Танго — это потеря себя, раздвоение личности или души, отчуждаемой от тела, оправдание услад, которые дарят друг другу словно за скобками.

Услады эти весьма определенны. Моник, героиня «Холостячки», два года спустя после своего разрыва с семьей начинает появляться всюду в обществе звезды мюзик-холла Никетгы. Подруга так ревнива, что позволяет ей танцевать исключительно с мужчинами. Она не предвидела, что «в конце концов от этих легких повторных соприкосновений может возникнуть какой-то нечаянный электрический контакт». Тем, кто, сам того не желая, «включил ток», оказался Бриско: во время «равномерного раскачивания», этой «симуляции, откровенно напоминающей о половом акте», Моник чувствует, что от прикосновений ее тела партнер напрягается. «Она зажмурилась и прильнула к нему еще теснее. Сжимая объятия, они извивались, чуть не сливаясь воедино. Их пальцы сплелись, ладонь льнула к ладони, в воображении вдруг мелькнула картина: они оба нагишом». После этого танго оба посматривали друг на друга несколько ошарашенно. Танго, «яванский» (жава, особенно его вариант, прозванный «самое оно», когда руки кладут на ягодицы) — это танцы, дающие столько свободы телам, что в словах уже нет надобности. Они выражали желание с грубой прямотой, их язык был для многих непривычен. Тридцать лет спустя подобная же сцена появляется у Бориса Виана в романе «Сколопендр и планктон». Однако там несвоевременная эрекция не столько волнует, сколько смущает персонажа. Антиох, прижав к себе Зизани, вынужден ослабить объятия, «поскольку она прильнула щекой к его щеке, и тут у Антиоха возникло весьма отчетливое предчувствие, что его трусы не выдержат напора». Когда музыка умолкла, ему удалось спастись от конфуза, осторожно засунув правую руку в карман брюк. Переглядывание и телесный контакт суть преамбула к признанию, за которым следует приглашение выпить по рюмочке, да и пойти посидеть в автомобиле. Марсель Сегаль в своих воспоминаниях так описывает возвращение из дансинга: во время пути рука легонько трогает твою коленку; если ты затем откажешься зайти к молодому человеку, значит, задавака, если же оттолкнешь его позже, в момент, когда он станет валить тебя на диван, — стерва. Если же позволишь довести дело до конца, ты «славная девчонка, в доску своя, простецкая милашка», с тобой можно распрощаться, небрежно бросив: «Я тебе позвоню».

Теперь, как никогда, хороший танцор располагает самыми завидными преимуществами, он ценится даже больше, чем краснобай. После Второй мировой войны стремительные танцы с акробатическими трюками, такие, как би-боп, завоевавший Сен-Жермен-де-Пре, или рок-н-ролл, в пятидесятых взявший верх, ввели в обиход красноречие тела. Именно благодаря танцу актер Кристиан Казадесус стал троглодитским Дон Жуаном. «Надо признать, что Кристиан, танцующий с одной из своих намеченных жертв, являет (пардон, являл) собой зрелище похотливое и способное ужаснуть ту, что еще не грешила», — пишет Борис Виан.

Танец, ставший вершиной кадрежа в 1960-х, — slow, медленный танец, он не требовал особого искусства, тем самым избавляя от разорительных трат на уроки танцев, зато предполагал тесный контакт — щека к щеке, оставляя женщину беззащитной перед дерзостями партнера. В скетче Ги Бедо и Софи Домье «Кадреж» (1972) описаны помыслы танцующих во время томного slow. Они не обмениваются ни единым словом. Диалог сводится к жестам: можно покусывать за ухо, колупать пальцем спину партнерши, целоваться. Мужчина рассчитывает таким способом возбудить ее («Похоже, они это обожают, сучки!») или на худой конец позондировать почву, определить ситуацию недвусмысленно («Если она не закатит мне оплеуху, значит, у меня есть шансы»). Но для женщины здесь речь идет о мучительных нападениях, внушающих опасение, как бы не нарваться на опасного психопата: «Он сделал мне больно, этот дурак»; «Ой! Да он совсем распоясался, этот малый!», «Ну и везет мне! Надо же было напороться на садиста!». Что до единственного вполне недвусмысленного жеста, то есть поцелуя, он вызывает следующий немудреный комментарий: «Фу, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость!»

Начиная с 1960-х возникает реакция на это модное отклонение танца в сторону корриды (чего стоит хотя бы одно «разить наповал»!). Парный танец пал жертвой женской эмансипации. Появление твиста знаменует победу индивидуальных танцев над коллективными. Отныне, чтобы выйти на танцевальную площадку и всласть подергаться в ритме, нет надобности ни добиваться приглашения, ни иметь партнера. В лучшем случае молодые люди обмениваются знаками, чтобы встретиться на площадке; еще чаще парень проявляет инициативу, пристраиваясь напротив девушки, которая танцует одна. Если она на него не реагирует, коловращение толпы уносит танцора дальше, так что нет надобности говорить ему что-то обидное, чтобы отстал.

Танец больше не должен обеспечивать все функции кадрежа, ведь у влюбленных есть теперь и другие поводы, чтобы встречаться, разговаривать, касаться друг друга. В этом смысле важность танца обратно пропорциональна сексуальной свободе: когда необходимо держаться в рамках строжайшего целомудрия, вальс опьяняет, но, когда уже все смешалось, нет нужды «бесноваться в разнузданном роке, чтобы подержаться за руки», — пишет Йолен де Лабинь. Хотя некоторые могли сожалеть о «трении двух полов о третий» во время slow, дающем возможность «свести серьезное знакомство» и поругать моду диско как «настоящее бедствие для тех, кому нужно наладить контакт», — сокрушается Клод Эден.

В западной традиции образ одинокого танцора не столь значим. Между тем в других культурах (русской, африканской) мужчина танцем возвещает о своей мужественности. Запад, напротив, хранит мифы о танцующих соблазнительницах, будь то Саломея или Мата Хари. Риск же девирилизации должен быть преодолен посредством заимствования у африканских культур новых танцев (таких, как хип-хоп) или усвоения новых обычаев (таких, как танец-вызов). А вот на народных балах (по случаю 14 июля или устраиваемых в целях рекламы) парный танец, напротив, продолжал обеспечивать молодым людям первоначальный контакт. Но он оставался только прелюдией к кадрежу, а не сеансом кадрежа как такового, описанным в скетче Ги Бедо.

СВОБОДА, РАВЕНСТВО, КАДРЕЖ

«Когда-то в давние года / Влюблялись — и тогда / Чтоб доказать свой пыл и жар / Вручали сердце в дар / Сегодня это всё ей-ей / Похоже на обмен» (перевод М.Яснова). Когда Борис Виан в «Жалобах на прогресс» (1955) перечисляет послевоенные перемены, он начинает с гибели прежних канонов любовного сближения. Мир изменился, и всего явственнее это проявилось в отношениях полов. Формирование общества потребления, вторжение технологии в повседневную жизнь — решающий этап для освобождения женщины. В него-то и метит Борис Виан. Перечень подарков, необходимых для того, чтобы заключить женщину в свои объятия, указывает на приоритет тех самых хозяйственных предметов, которым предстоит избавить ее от домашнего рабства: «электровилка, / бельесушилка, / сокодавилка, / сервиз и поднос, / кухня, духовка, / ванна, кладовка, / вся меблировка / и к ней пылесос». Лучший способ доказать, что любишь, — освободить возлюбленную от тяжкого бремени забот. О том, чтобы разделить их с ней, речи пока еще нет.

Современный кадреж отчасти связан с обществом потребления в том смысле, что оно поставило мужчину и женщину в равное положение, а следовательно, более не обязывает одного соблазнять, другую — играть роль дичи. И то же произошло во всех областях. В политике — с введением равного избирательного права (1944), в законодательстве — с отменой зависимости жены от мужа (1965), в половых отношениях — с появлением противозачаточных таблеток (1955). Некогда жених, согласно символическому ритуалу, «принимал» дочь из рук ее отца. Ее желание поскорее выйти замуж было в ту пору нетерпением узницы, заждавшейся своего освободителя. С упразднением отцовской власти картина изменилась: взять замуж свободную девушку — значит, напротив, ограничить ее независимость! Обольщение при этом должно происходить между равными, то есть нежно.

Закрытие домов терпимости (1946) лишило мужчин весьма ценимого ими места, где можно было пройти инициацию. Ведь до окончания войны в Алжире парни еще обучались азам соития с проститутками, но для юного девственника куда сложнее в одиночку ловить их на улице, чем прокатиться с приятелями из полка в специальное заведение. Вследствие этого «молодые самцы до известной степени утратили превосходство по части опыта», — пишет Лагранж. В том, что привлекательность образа «мачо» поблекла на исходе XX века, отчасти повинна отмена этой сексуальной привилегии.

Прежде инициация происходила без участия противоположного пола — в учебных заведениях, на военной службе, в профессиональной жизни. Молодой человек выносил из этого опыта успокоительное представление о собственной зрелости. И вот мало-помалу застолья становились смешанными, «отныне, если парни затворялись в своем узком кружке, это вызывало подозрение, что они подавляют естественные желания, а такое поведение — признак слабости», — замечает Андре Рок, изучавший эволюцию представлений о мужественности на протяжении двух столетий; он считает, что произошел существенный слом. «Когда-то парни знали, что, обольщая девушек, им надлежит выражать свое желание завуалированно и, уважая эротический жар, скрывать его». Обольщение было сферой запрета, подлежащего нарушению, и опасности, которой следовало пренебречь: беря инициативу на себя, мужчина защищался от риска самому стать жертвой соблазнительницы. Но с тех пор как сексуальное воспитание ввели в школе (вопрос об этом рассматривался начиная с 1947 года), общество признало законность желания, умеряемого чувством ответственности. Отношение юноши к проблеме секса, то есть к девушкам, при этом не могло не измениться. Такая дисциплина желания привела к тому, что страх перед импотенцией стал для многих навязчивой идеей.

Места, где собирается молодежь обоего пола, множатся, стародавние поводы для встреч (соседство по лестничной клетке, народные балы, семейные праздники) значительно реже отмечаются как фактор формирования пар. Отныне речь идет в основном о местах учебы (школах, университетах), развлечений (то есть о кабаре, подвальчиках и кабачках, дансингах, дискотеках), работы (в конторах преимущественно упоминаются их «чувствительные точки» — автомат для разлива кофе, ксерокс, столовая), отдыха (знакомятся чаще всего в бассейнах, летних клубах, на пляже, на выставках). Ничего особенно нового здесь нет: свидание у автомата для разлива кофе — современный вариант старинной встречи у колодца. Но беспрепятственность встреч и упрощенность ритуала сближения меняют условия задачи. Место знакомства зачастую само по себе служит свидетельством общности интересов (спорт, культура) и представляет великолепные поводы для того, чтобы завести беседу с незнакомкой (или незнакомцем), причем избежав удручающих банальностей.

Хотя Народный фронт настоял на введении с 1936 года оплаченных отпусков, война приостановила распространение этой практики. Зато вторая половина XX столетия — пора триумфального расцвета массового туризма и индустрии досуга, который испокон веков способствовал кадрежу. Пляж, где зной, обнаженные тела, атмосфера сладостного безделья благоприятствуют пробуждению желаний, с этой точки зрения описан многократно. Здесь тон задают экранные персонажи: Альдо Маччоне, расхаживающий по песку, приосанившись, чтобы зад, локти, прижатые к телу, и мускулатура плеч выступали рельефнее («Приключение есть приключение», 1972), Ролан Жиро, подступающий к девушкам, напрямик осведомляясь у каждой, не угодно ли ей отправиться с ним в номера («Да здравствуют женщины», 1984), вызывающие плавки Франка Дюбоска («Кемпинг», 2006) и Кристиана Клавье («Загорелые», 1978), продемонстрированные на том же фоне. Здесь разворачивается парад современной любви, где самец, уподобляясь голубю, надувается, как только может: если он и не достигнет цели, то хоть покрасуется.

При желании погоню за наслаждениями можно ускорить, на то существуют летние клубы, которые зачастую точнее было бы назвать клубами свиданий. «Некоторые курортные города или поселки, — пишет исследователь, — благодаря таким клубам в буквальном смысле заслужили репутацию мест легкого общения с противоположным полом, отчего, само собой, число лиц, именно ради этого стремящихся туда, только возросло». По этой причине аббревиатура «НСПЦ» («Национальное сообщество природно-спортивных центров») в связи с этим игриво расшифровывалась как: «Нам стоит перепихнуться, цыпочка».

Особое место в истории кадрежа занимает Средиземноморский клуб, созданный в 1950 году: он дал богатую пищу воображению. Этот клуб отступил от обычных правил, освободив своих клиентов, в особенности женщин, от бремени общественных условностей: отдыхающие оплачивают свое пребывание в клубе, но после этого деньги им более не требуются; жить там можно инкогнито, унификация костюмов (набедренные повязки, купальники) упраздняет социальное неравенство… Анонимность делает любовные шашни безопасными; в клубном «Алфавитном справочнике» это подчеркивается не без юмора на двух последних буквах «Икс» и «Игрек»: «Ты и я у моря, на пляжном песке. Мадемуазель X и мсье Y — и все, точка. Вот оно, счастье, у которого нет имени».

Таким образом, «любезные члены» клуба по прибытии сюда должны отрешиться от всех комплексов и предрассудков. «Здесь я могу быть сама собой, — признается одна из отдыхающих. — У меня ощущение, что благодаря клубу я проветрилась. Не подумай, что здесь я веду себя хуже, чем дома, просто я не чувствую себя пленницей чего бы то ни было». Социологи отмечали, что особенно беззаботны там девушки: парни, которые в своем понимании женской свободы не пошли дальше представления о неприступной роковой женщине, никак не возьмут в толк, что «девушка может быть одновременно свободной и честной».

Клуб вскоре приобрел сомнительную репутацию: девушка, побывавшая там, рисковала прослыть распутницей. Борьбу за то, чтобы обеспечить себе имидж заведения для спортивного отдыха, клуб проиграл, люди воспринимали его под другим углом зрения: как место, где можно «побегать за девчонками». Устроителями он воспринимался как греза о потерянном рае, где допустима «кристально чистая свобода отношений между парнями и девушками». Наплыв клиентов, которые «только и думали что о киске», нарушил первоначальный замысел. «Добрые намерения» стали меняться, бамбуковые хижины украсились картинами со сценами охоты, пробуждающими агрессивную чувственность; появилась и вполне выразительная символика, так, например, полотенце, висящее на двери, означало: «Не беспокоить».

Будучи феноменом социальным, Средиземноморский клуб кончил тем, что ввел в свой внутренний обиход учебники по кадрежу. К тому же появление в курортных отелях и на пляжах специальных молодцов спортивного вида, чьей профессиональной обязанностью стало развлечение публики (их теперь называют аниматорами), отвлекло на себя все дамские симпатии, как свидетельствовали рекламные проспекты тех лет. И вот уже холостякам приходится терпеливо дожидаться своей очереди, уповая, что аниматоры рано или поздно наскучат и перестанут разить красоток с первого взгляда. А пока выискивать тех бедняжек, за кем эти сердцееды не ухлестывают, и тонко им льстить: «Ну, вам-то такие простаки не по нраву, вы — совсем из другого теста».

Еще можно, притворясь довольным и благодарным клиентом, закадрить хозяйку гостиницы, утомленную придирками постояльцев. Если у вас нет ни красоты, ни особого ума, стоит принять позу равнодушного одиночки: «И что я здесь делаю, зачем меня, индивидуалиста, сюда занесло?» Можно также выдумать себе баснословную биографию (проверять никто не станет). Хоть разного рода Тарзаны и подпортили репутацию клуба, именно в его добродушно-ребячливой атмосфере на свет проклюнулся кадреж по-республикански — свободный, не отягощенный комплексами, согретый эгалитарными иллюзиями этого братства набедренных повязок.

Другой важной площадкой, где после войны разыгрывается театр кадрежа, стали «surprise-party» (в просторечии «сюрпарт»), род суаре, пришедший в 50-х на смену «дейтингу». Разница в том, что теперь молодежь вместо того, чтобы стремиться в людные места, собирается в доме у кого-либо из приятелей и затевает танцы. Ничего общего с балами прошлого века: здесь юношество само организует прием, выбирает музыку… и дело обходится без дуэний. Виниловые пластинки и усовершенствование бытовой аппаратуры для работы с ними обеспечили возможность таких перемен.

Еще через десять лет появилась вечеринка, выдержанная в несколько ином стиле, — «бум», потом она сделалась шумнее и стала именоваться «сверхбумом», за ней последовали «скват» (от английского «squat» — «самовольный въезд в пустующий дом»); отдающая предпочтение саунд-трекам в стиле «техно», «тарахтелка» («Teuf», от французского звукоподражания, воспроизводящего тарахтение заводящегося автомобиля), переходящая в мега-или гигатарахтелку; надобно здесь упомянуть и такие разновидности того же явления, как «chouille» (что-то вроде сабантуя), «riboule» (посмехушка) и «bamboula» (от названия одного из негритянских барабанов). Отличаясь в деталях, все они не нарушали сути этой традиции праздника исключительно молодежного. Его приметы — игры, преимущественно требующие телесного контакта, приглушенный свет и алкоголь, немало способствующий флирту, каковой, если позволяет возраст, приобретает затем более конкретные формы в соседней комнате. Если же нет, парни ограничиваются шуточками мачистского толка, срывают с девушек шейные платки, сыплют им в волосы конфетти или древесные опилки.

Борис Виан в романе «Сколопендр и планктон» изобразил, как для кадрежа используется «surpart». Надо прийти туда поздно, когда праздник в разгаре, и перво-наперво определить, какие девушки свободны. «Девушка свободна, если она хорошенькая». Корчить из себя умника бесполезно: «Те, которые что-нибудь смыслят, уже замужем. Предложите ей с вами выпить. И все дела». Но тут важно действовать не абы как. Надо прихватить бутылку, спрятать ее в карман брюк, но так, чтобы горлышко торчало, и с видом заговорщика попросить ту, которую хочешь закадрить, сбегать за стаканом, если же до нее не доходит, шепнуть: «На двоих нам одного хватит».

Затем парень вслед за намеченной добычей проскальзывает в комнату, куда она в конце концов отправляется в поисках стакана. Выпивая, он проливает напиток на свой галстук, она помогает его промокнуть, для этого ему необходимо сесть, а тут уж легкого толчка хватает, чтобы заставить ее плюхнуться на колени молодого человека. «Примечание: речь идет исключительно о благопристойных «surprise-party», где блудят попарно, в отдельных комнатах, изолированных от танцевального зала по меньшей мере занавеской».

В этом-то контексте и зародился кадреж — не как практика, а как термин, который, будучи четко отделен от понятия «обольщение», позволит порассуждать о природе обоих этих явлений.

КАДРЕЖ ИЛИ ОБОЛЬЩЕНИЕ?

«Я вот уже целый час кадрюсь на Монмартре». Так в 1953 году это слово получило официальный статус в литературе, хотя для героя-повествователя из книги Альбера Симонена «кадриться» — значит прогуливаться, бесцельно шататься, не имея намерения встретить свободную девушку. А вот Жан-Пьер Моки осовременивает Тарзана: его орава друзей развлекается, приставая к девушкам на Елисейских Полях, а чтобы определить, кому из них «подсекать очередную рыбку», они мечут кости. В Льеже традиция, происхождение которой неизвестно, призывает молодых безработных под предлогом, будто там производится набор мастеров кадрежа, собираться на канале Альбера, чтобы бегать за девушками. Как бы там ни было, своим широким распространением этот термин обязан кинематографу, в особенности «Мастерам кадрежа» того же Моки (1959; по-русски иногда название фильма ошибочно переводится буквально: «Тральщики»). Одно время с его нынешним толкованием конкурировало другое, модное в 1960-х, согласно которому «кадриться» — значит «бродяжничать, слоняться по людным местам, по улицам», разумеется загрывая с женщинами (или с мужчинами, если речь идет о женщинах, но это встречается реже), «донимать их галантными приглашениями; приставать на ходу».

Начиная с 1950-х годов стали различать два типа любовного сближения в зависимости от его целей, используемых средств и грубости формы: обольщение в расчете на долговременную связь, играющее на чувствах, и кадреж, направленный на немедленное удовлетворение сексуальной потребности. Однако разграничение этих явлений зачастую выглядит недостаточно точным, а то и лицемерным. Смысл слова «кадреж» к тому же выдыхается, порукой тому словосочетание «грубый кадреж», которое иногда пускают в ход для его усиления. Главное отличие состоит в том, что цель кадрежа — секс, и только. «Кадрить — значит, не важно кого. Женщину, представительницу пола. «Авось перепадет», — скажет в этом случае мужчина, если будет искренен и прям». По определению Йолен де Лабинь, тот, кто кадрит, хочет поиметь женщину, а тот, кто соблазняет, — завоевать ее. Один идет на самое трудное, чтобы насладиться победой, другой — на самое легкое, чтобы пополнить свой список. Молодежь это различие все еще улавливает.

«Чтобы женщину обольстить, требуется больше времени и денег: надо ее сводить в ресторан, в кино, в театр, в Оперу, дарить ей подарки, преподносить цветы. А чтобы закадрить девушку, ее достаточно увидеть всего один раз, ну, или, допустим, несколько, но всегда ненадолго: постель — и все». Так объяснял эти вещи некто Растиньяк, 26 лет, юзер интернет-форума Dragueur.net, что примерно значит «Кадрежник».

В основе этого поведенческого противопоставления лежит различие в отношении ко времени и к бытию. Обольщение терпеливо, кадреж скоропалителен и экономен. Обольстителем движет смятение души, он жаждет в объятиях женщины забыть о пустоте своего существования. А кто кадрится, тому «достаточно поблудить между двумя рюмочками со служанкой из бара напротив», — уточняет де Лабинь. Он, приударяя за всеми женщинами, делает ставку на число.

Первым следствием такого разграничения является придание новой значимости обольщению, которое в христианской традиции ассоциируется с обманом, — это представление берет начало от Сатаны-соблазнителя и Евы-искусительницы. Даже Жан Бодрийяр еще не свободен от такого недоверия: «Обольщать значит умереть как реальность и воспроизвести самого себя в качестве приманки». Но отныне, продолжает он, обольщение стало необходимо для заключения браков, коль скоро их устройство больше не является делом семей. Забота о сохранении института брака обязывает делать различие между обольщением «с добрыми намерениями» и подлым обманом. Введенное в институционные рамки, обольщение обретает характер ритуала, тогда как пол — явление природное.

Как бы то ни было, поскольку брак больше не является единственной целью, то и обман не оборачивается такой драмой, как в старину. Короче говоря, отсутствие осязаемых последствий связи делает кадреж не столь драматичным. После войны беззаботность в сексуальных отношениях стала проявлением свободы, потребность в которой назрела. Вошли в моду плейбои и американские солдаты, эти «миллионеры в форме». Их никто не корил за их любовные победы. В сен-жерменских кабаре ценились вызывающие манеры. Дамы в вечерних платьях «обожают, когда славная грязная пятерня лапает их атласности», — говорит персонаж Марка Дольница, заверяя, что с герцогинями он на «ты» и «звонко шлепает их по заду», тогда как герой Алибера, присюсюкивая, напевает-нашептывает щеголихам, приходящим поякшаться со сбродом, «самую чудовищную похабщину». Феминистская реакция на все это окажется более чем запоздалой.

Здесь мы снова возвращаемся к теме сексуальной революции: противозачаточные таблетки и пенициллин сделали 1960–1970 годы, вплоть до появления СПИДа, единственной эпохой, когда случайная связь при условии некоторых предосторожностей могла обойтись без печальных и необратимых последствий. Если бы не это, кадреж в его нынешнем понимании не мог бы так широко войти в молодежный обиход. Филипп Ариес говорит в этой связи, что сексуальность «отстоялась» до прозрачности, оставив в осадке «продолжение рода и любовь в старом смысле слова и избавившись от сентиментальных включений, некогда приближавших эти связи к дружбе». Экспрессия глубоких импульсов позволяет «упоенно растворяться в переживаемом мгновении подобно тому, как вечность растворяется в оргазме».

Для кадрежа наступило благословенное время, он стал синонимом беспечности, молодости, современности. Любовь, встарь облекавшая в моральные одежды наготу галантных приключений во французском духе, оказалась всего-навсего лицемерной ветошью, в жизни ее обрекали на комплекс неполноценности, а в литературе она прослыла безнадежно устаревшей темой. Вся эта эпоха была полна готовности покориться тому, что Мишель Фуко назвал «суровой монархией секса». Альберт Эллис, оправдывая сексуальность, клеймил воздержание: соблазнять можно, лишь будучи «исполненным глубинной убежденности, что при условии обоюдного согласия половые контакты уместны и хороши почти в любых обстоятельствах». Ценились здоровое тело, ликование плоти, спонтанные проявления естественных инстинктов.

Это были годы Джеймса Бонда: «Казино “Рояль”» выходит в свет в 1953 году, первые фильмы на этот сюжет появляются в 1962-м. Затем в 1965-м — серия шпионских романов Жерара де Вилье о князе Малко Линге, а несколько ранее, в 1949-м, Сан-Антонио тиражируют образ неотразимого сердцееда и искателя приключений. Их партнерши — очаровательная идиотка, пышнотелая взбалмошная блондиночка, тип податливой женщины-объекта, уступающей малейшему поползновению мужчины. В конечном счете это эпоха мини-юбки, стрингов, брюк в обтяжку, выставляющих напоказ физические прелести: они предстают перед любителем кадрежа с той же простотой, с какой мясник демонстрирует покупателю тушу, выложенную на стол для разделки. Это пора неформальных поселений, где практиковалась полная разнузданность нравов, время расцвета секс-шопов, порнографии в киосках — всего, что до предела опошляет секс. Законодательная власть тогда же упраздняет наказания за супружескую измену, гомосексуализм, аборты. На протяжении двух десятилетий можно было считать кадреж и незамедлительное удовлетворение желания самыми естественными, невинными вещами.

Наступившие затем «годы СПИДа», начиная с 1985—1990-го, не были, впрочем, таким изгнанием из райского сада наслаждений, какое некоторые желали бы в них видеть. По мнению Джефа Кинцеле, профессиональный кадреж приелся и перестал котироваться. А тут еще гроза юбок, принимающий себя за Джеймса Бонда или Светлейшего (домашнее прозвище князя Малко Линге), вдруг обернулся потенциальным переносчиком вируса. В моду вошел ответственный подход к сексуальным проблемам, тот самый «safe sex» («безопасный секс»), клинический аспект которого способен остудить любой пыл. Ален Криф в своем «Кадреже» выводит на сцену героиню-американку, сторонницу этой новой моды. Дело происходит на дискотеке. Девушка подходит к бару, где разглагольствует обольститель старой школы. После знакомства, которое сводится к обмену именами и нескольким замечаниям о том о сем, она напрямик переходит к главному: «Are you clean?» («Вы чисты»?) Парень ее не понимает: вроде бы он мыл сегодня уши. Она же невиннейшим образом сует ему под нос свой тест на ВИЧ: «Неге is ту test! I`m clean!» («Вот мой тест! Я чистая!») У молодого человека тут же пропадает вся прыть: теста у него нет, и он ссылается на необходимость им запастись как на предлог, чтобы улизнуть. «Никаких проблем!» — отпускает его красавица. Раз он признает безопасный секс, то она — всегда пожалуйста.

Коль скоро искренность в выражении желания разрушает тайну обольщения, безопасный секс может породить в этой сфере более тонкие подходы. В том, чтобы объявить: «У меня они есть» (презервативы) или «Я сдавал кровь» (подразумевается: «Я регулярно прохожу тест»), преимущество двойное: это убеждает в отсутствии вируса, вместе с тем изящно намекая на определенного рода намерения.

Стало быть, не только появление новой болезни, передаваемой половым путем, отрезвило тех, кого еще недавно пьянил кадреж. Поскольку предрассудки живучи, кадреж остался мужской прерогативой, женщина в нем снова — объект. Феминизм почуял в этом угрозу. Кадрежник — «мародер, рыщущий в поисках сексуальной добычи», — стал для феминисток козлом отпущения и предметом насмешек, а смех может быть смертоносным для деятельности, пружина которой — тщеславие. Убийственна репутация «соблазнителя, который мелко плавает, поскольку прибегает к банальным трюкам», или «потаскушки мужского пола». Эмансипированная женщина в лучшем случае требует активного участия в том, что происходит между нею и партнером, она может первая повести атаку на мужчин, назначить им «свидание в эрогенной зоне». В худшем же случае она, зажав под мышкой «Второй пол» Симоны де Бовуар, развязывает войну полов. Между двумя этими заштампованными крайностями, к счастью, еще находится место для мирного союза между мужчиной и женщиной. Поколение 1980—1990-х держится в сторонке от эксцессов на этой почве. Оно совершило свою собственную «бархатную революцию», не презирая ни секса, ни любви, однако изменило место последней в сближении девушек и парней. Прежде о любви заговаривали затем, чтобы успешно завершить осаду. «В наши дни чувственность обгоняет чувство», — констатируют Дегрез и Амори. В любви объясняются не иначе как для того, чтобы «сохранить отношения», если все в них идет хорошо.

Таким образом, кадрежник становится фигурой до такой степени «отжившей», что даже реанимирует романтический миф о пруклятом герое — таком, как рисует его Ален Сораль. Согласно его трактовке кадрежник — не просто мужчина, имеющий успех, нет, погоня за женщинами — его основное занятие. Эта непрерывная деятельность рождена фрустрацией: «Через посредство женщин кадрежник подспудно ищет лишь одного — урвать частицу подлинного бытия, которой ему недостает, чтобы почувствовать себя причастным этому миру и наконец получить возможность существовать».

Философское измерение здесь сочетается с психоаналитическим, поскольку кадреж — свидетельство тоски по материнскому началу, наследие несчастливого детства. И наконец, наблюдается политическое измерение, ибо кадрежник чувствует себя обделенным, изгоем: традиционное соблазнение не для него, это «социальная привилегия», связанная с властью отца, с деньгами, шиком, достоинством… Облеченная магическим очарованием, пусть даже иллюзорным, как блеск маскарада. А что такое кадреж? «Трезвая, трудоемкая практика неудачника (неимущего или деклассированного), который тщится возвыситься через женщин и за их счет».

Проклятый кадреж — весьма оригинальная или уж в крайнем случае нетипичная метаморфоза межсексуального сближения, коль скоро здесь отвергаются все образцы. Дон Жуан, испанский гранд, уверенный в себе краснобай не годится, ведь кадрежник беден и неврастеничен, ему приходится симулировать естественную непринужденность отпрысков хороших семей, внушающих ему злобную зависть. Не годится и Казанова, влюбленный во всех женщин. Кадрежник, напротив, презирает этих «завлекательных шлюх, которых надо наказать за то, что они шлюхи». Никогда еще кадреж не выражал столь последовательного неприятия обольщения, он свелся к одному лишь бунтарскому акту в мире, где секс, однако, весьма опошлился: трахнуть незнакомку — все равно что поиметь среду, из которой она вышла, и так, «переходя от победы к победе, оттрахать целый свет». За сорок лет своего существования кадреж, противопоставляемый обольщению, поменял несколько весьма непохожих друг на друга лиц. Это было неизбежно, учитывая, что понятие ново, еще не получило вполне точного определения, а уже функционирует в быстро меняющемся мире.

НОВЫЕ ЖЕНЩИНЫ

«Практически все мужчины обожают, чтобы женщина делала им открыто, искренне и недвусмысленно дружеские авансы: сама подошла бы на улице, дала свой номер телефона, попросила о свидании, звонила, когда почувствует себя одинокой, сбрасывала с себя одежду и раздевала партнера, оставшись с ним наедине». Если Альберт Эллис в 1963 году может утверждать это так безапелляционно, то лишь потому, что подобное поведение было редкостью. Встретить женщину, которая так дарит себя, — это было для мужчины чем-то из области фантазмов. Лорен Бэколл в фильме «Иметь и не иметь» (1944) весь мир шокировала тем, что, не опуская глаз, обратилась к группе мужчин и попросила огонька. Реплика «У кого-нибудь найдется спичка?» стала знаменитой.

Словоупотребление само по себе красноречиво: как бы женщина ни была дерзка, она не кадрит, а заигрывает, пристает. Отличный тому пример — переводы Эллиса на французский. Выражение «to pick up» передается как «заигрывать», «приставать» к мужчине, «подцеплять на крючок», но нигде, ни разу не употреблен глагол «кадрить», пестрящий в аналогичном контексте в подобных изданиях, адресованных мужскому полу. Также примечателен сам факт, что женская версия во Франции прождала перевода лишних пять лет. Даже в 1968-м общество все еще неблагосклонно к женщине, которая кадрит. Тем не менее во второй половине столетия дамам дали возможность переломить ситуацию. В метрополиях активный кадреж становится для них необходимостью. Так, Николь Ариана жила весьма интенсивной жизнью чувств, пока не прехала в Нью-Йорк, где внезапно заметила, что парни вроде бы и не интересуются ею. Стало быть, она решила сама пойти им навстречу. «Подобно многим женщинам, я считала, что кадрят мужчин проститутки». Ее приемы все еще оставались завуалированными: требовалось действовать скромно, чтобы парень пребывал в убеждении, будто первый шаг сделал сам. Слово, улыбка, взгляд — классическое оружие женщины. С другой стороны, для нее решительно пойти на сближение, может быть, и проще, чем для мужчины, чья репутация кадрежника вынуждает воспринимать его дерзость настороженно. Николь Ариана советует не носить лифчика и в лифте как бы невзначай прислоняться к мужчине, хотя со стороны противоположного пола такого рода действия отдавали бы хамством. Тем не менее ее рекомендации вполне приемлемы, и более внятная инициатива в этом случае все же предоставляется мужчине.

Таким образом, учебники сохраняют сдержанность, которая не может шокировать читателя. Зато воспоминания сорокалетних, собранные посредством анкетирования и опубликованные в 2002-м, свидетельствуют о крайней дерзости девчонок в 1970-1980-е годы. Пьер, которому в 1980-м было лет семь-восемь, вспоминает одну соседку, которая все трогала его и наконец подбила заняться сексом. А вот что говорит Марсель, в 1976-м десятилетний: одна девочка на каникулах просила, чтобы он ее подрочил. Ромен, которому тогда же было двенадцать, рассказал, как сестры в присутствии гостей теребили его член. Если же верить свидетельствам людей постарше, к 1940-м годам возникло и новое явление — инициация словом со стороны мужчины, зрелой женщины, подруги матери, проститутки. Анна Вяземски в «Девушке» (2007) вспоминает киносъемку в 1965-м, во время которой она вынудила к половому акту парня, в то время как он готов был ограничиться скромным флиртом. Тогда ее внезапная дерзость ошеломила молодого человека. Эпизод отчасти объясняется специфической беззаботностью каникулярной поры и воздействием среды киношников, в которую погрузилась эта девушка из хорошей семьи.

По-видимому, переломным моментом в этом отношении надлежит считать 1970-е годы — эпоху наступления феминизма, провозгласившего равенство полов в сфере кадрежа. Мужчины и сами вынуждены были признать его, даже если претендовали на то, чтобы сохранить инициативу за собой. «Сейчас 1981 год, — пишет Фабрис д’Арк. — Порядок вещей изменился. Женщины поняли, что имеют право на такую же сексуальную свободу, как мужчины. Они желают ее не меньше, чем мы, и в наши дни берут на себя ответственность за это желание. Но правила игры остаются прежними. Первый шаг за вами».

Это легко сказать, но трудно осуществить перед лицом женщины, осознавшей свои новые права. Некоторые, впрочем, принимали в расчет робость мужчин, «слегка напуганных напористыми стратегиями поколения феминисток». Женщинам отныне волей-неволей надо было «стать актрисами в своей эмоциональной жизни», — отмечает Патрисия Касте. Кой черт, немножко инициативы: «Вы же этого хотели, хотели освободиться. У парня, может быть, робкий, сдержанный характер, вам надо произвести на него впечатление». Инициатива пока что умеренная: похитить у него поцелуй и его же потом третировать как повесу; попадаться, будто случайно, у него на пути; одолжить кассету, чтобы иметь повод потом вернуть ее. Короче, «предоставить судьбе сделать свое дело». Однако возможно и взять его «наскоком», «по-гусарски». Затасканные трюки в женском исполнении обретают оригинальность. Кто, если не женщина, рискнет, прося прикурить, уставиться прямо в глаза своей жертве: «Мы вроде бы уже где-то встречались, молодой человек?» Реакция окажется грубой? Тогда можно отговориться, заявив, что речь шла всего лишь о пари, заключенном с приятелями.

Некоторые мужчины, возмущенные утратой своих прерогатив, вообразили, что это разыгрывается новый вариант войны полов. Джон Грей представляет, будто они явились с двух разных планет, им друг друга не понять. Марсиане и венерианки должны научиться этому, если они не хотят расстаться навсегда. Аурелия Бриак, напротив, утверждает, что начиная с 1980 года ощутила, как маятник качнулся назад. Тот же вопрос относительно женщин был задан целому ряду именитых мужчин: «Не кажется ли вам, что они изменились за последние пять или более лет?» Большинство из спрошенных заявили, что «в известном смысле замечается возврат к норме», «феминизм стал гораздо тоньше и действенней», «то, что зовется феминистским течением, ныне выглядит немножко ретро».

Восьмидесятые годы воспринимаются как переходный период. Освобожденная от «чрезмерной замкнутости», от чинных семейных прогулок, женщина стала предпочитать походы с подругами в кабачки, «чтобы потанцевать, послушать музыку и выработать свой стиль общения с мужчинами», — пишет Волиери аль Воло. Что, на мужской взгляд, не обязательно побуждает ее брать на себя инициативу сближения: тех, кто ищет серьезных отношений, еще удерживает страх показаться чересчур развязными.

Так что же делать? Газеты и специализированные руководства с осторожными оговорками все же решаются советовать женщинам овладевать активными приемами обольщения. Воздействие словом — мужская прерогатива, пользуясь ею, надлежит прибегать одновременно к традиционному девичьему оружию — улыбкам и обворожительным взглядам. За обедом, в конторе, в кабачке, где бы вы ни приметили добычу, не колеблясь, подходите как можно ближе. Попросите друга, чтобы он вас представил, или сами напрямик обратитесь к прекрасному незнакомцу с просьбой поднести вам выпить. Да не скупитесь на чарующие улыбки и пристальные взгляды.

В зависимости от того, где происходит дело, ваши жесты могут быть более или менее откровенными. В кабачке допустимо обнять парня за талию, в кафе — взять за руку, в дружеском кругу взрыв общего смеха может стать поводом, чтобы положить ему руку на плечо. Что до чувственных игр, они служат предлогом для всевозможных прикосновений: так, морфопсихологическая консультация позволяет осмотреть его большой палец и на основании увиденного польстить, определив у него исключительные сексуальные возможности; можно сыграть «в доктора», использовав его солнечный удар, судорогу в ноге или печеночный приступ для того, чтобы помассировать ему висок, икру или ладонь; биллиард требует крепче держать кий; во время электронных игр, вынуждающих склоняться поближе к экрану, можно прислониться грудью к его плечу. Некоторые хитрости предлагаются и в руководствах, предназначенных для парней, и в тех, что адресованы девушкам, это добрый знак в отношении равенства полов: спросить, как называется книга, которую он (или она) читает, прогуливая собаку, захватить фотоаппарат или камеру, чтобы, встретив предмет обольщения, вынудить его попозировать. Девушка даже может, направив на мужчину объектив, напрямик попросить, чтобы он ей улыбнулся.

Кадрежница способна измыслить сценарии, достойные Вальмона. В кафе она находит, что содовая отдает жидкостью для мытья посуды, чтобы заставить своего соседа попробовать ее. Согласится он или нет, она тут же заказывает другой напиток, предлагая ему стакан. Тогда можно потолковать о вкусах, ее и его, кто что предпочитает. Реплики, вульгарные в мужских устах, в женских становятся забавной шуткой: «Здесь слишком жарко. Не стоит ли нам пойти принять душ?»; «Сыграем в скрабл у меня дома?»; «Помнишь Жан-Эдуара и Лоану? Ну вот, у меня наверху тоже имеется бассейн». Смещение традиционных ориентиров в этом случае вызывает комический эффект, помогая провести лобовую атаку словно бы шутя. Такая смена ролей рассчитана на то, чтобы удивить и тем понравиться, но в рекомендательной литературе подобные советы все же редки.

Старые штампованные приемы, напротив, долговечны. В этой связи часто вспоминают пристрастие девушек к оккультным наукам, даром что в этом предрассудке есть доля сексизма. Женщины могут вопрошать руны, затевать соревнования по таро, научиться гадать на картах, чтобы выведать интимные тайны парня, заняться хиромантией, чтобы иметь повод подержать его за руку, или попытать удачи в колдовстве, исследуя его ауру. Если принять как должное, что женщина может взять инициативу на себя, не нанося ущерба ни своему доброму имени, ни мужественности партнера, то надо учесть все же, что для последнего риск поражения в любовном завоевании остается важным подстегивающим фактором: «Надо соблазнять самому, если девушка все берет на себя, это не так прекрасно, ведь ты тогда ничем не рискуешь», — как сказал один юный участник опроса.

Таким образом, на добрую сотню приемов, занесенных Лайзой Сюссман в ее список, если оставить в стороне туманные рассуждения о мужских вкусах и способах поддерживать стабильный контакт, наберется девяносто девять вариантов пассивного обольщения, которые можно свести к четырем или пяти способам заставить мужчину приударить за вами: попросить об услуге, запастись чем-либо, что привлечет его внимание, тщательно заботиться о своей наружности, манере держаться, обстановке встречи. Два совета касаются использования провоцирующих случайностей: давки, когда толпа вынуждает вас прижаться друг к другу, прикосновений, вызванных тряской в транспорте, и т. п. Активному же кадрежу посвящены всего десять рекомендаций, в том числе упомянутый выше трюк с кинокамерой, откровенные жесты, насвистывание классических мотивов, завязывание разговора.

Итак, женщина в большинстве случаев (90 %) остается в пределах своей традиционной роли. Ей советуют научиться краснеть при мысли о чем-нибудь возбуждающем и не скупиться на чувственные жесты: наматывать на пальчик прядь волос, проводить кончиком языка по губам, теребить мочку уха, поглаживать свой затылок. Она привлечет к себе внимание звуком голоса, ароматом духов, глубоким вырезом, «взглядом лани». Некоторые жесты и позы действуют как «микровызовы», начиная с манеры садиться, раздвинув ноги или зажав ладони между стиснутыми бедрами (что символизирует проникновение), и кончая намекающим на мастурбацию потиранием «неидентифициро-ванного фаллического объекта», к примеру бокала или бутылки. Чтобы подтолкнуть обольщаемого к галантному жесту, женщина может спустить колесо своего велосипеда, проезжая мимо сада интересующего ее мужчины; далее только и требуется, что изобразить беспомощную неумелость, разумеется даже не взглянув на него. «В принципе секунд через пятнадцать он должен уже появиться со словами вроде: “Не могу ли я чем-нибудь помочь?”» Все эти советы взяты из соответствующих учебников XXI века. Хотя женщины и отвоевали для себя право на кадреж, общественному сознанию предстоит еще довольно долгий путь, чтобы они могли пользоваться им, сворачивая с торной дороги общих мест.

…И НОВЫЕ МУЖЧИНЫ

«Ныне настали времена дурно воспитанных девиц, которые больше не позволяют заманивать их в сети, уже не мямлят, не смея двух слов связать, а что думают, то и говорят», — отмечает Аурелия Бриак. Из-за этого «самцы дезориентированы», ибо не приучены «принимать девушек такими, как они есть», и в растерянности задаются вопросом, «как подступиться к этим неведомым созданиям, которые более не походят на своих мамаш…». И вот женщины принимаются выбирать тех, кто им нравится, а «всех прочих посылают куда подальше». У них уже не хватает терпения «слушать банальный треп, переносить дурацкие выходки, ждать телефонного звонка». Они даже ставят под вопрос само искусство обольщения, не связывая его больше с мужским умением разглагольствовать: «Существует естественное обаяние, это касается и мужчин. А все маневры направлены лишь на то, чтобы замаскировать его отсутствие».

Освобождение женщины заставляет подвергнуть сомнению саму природу мужской стратегии любовного завоевания, коль скоро ее старинные рецепты больше не отвечают требованиям времени. Значит ли это, что феминизм лишил мужчин отваги, совершив переворот в тысячелетиями сложившихся отношениях полов? Оглянувшись назад, убеждаешься, что это общее место требует уточнения. Ведь кризис мужской идентичности — феномен не новый, он был отмечен еще на заре прошлого века, в годы первой волны феминизма. И что характерно, именно пресловутые «настоящие мужчины» вечно сожалеют о том минувшем времени, когда их хамство могло сойти за мужественность. Постепенная эмансипация женщины вынудила их в свой черед учиться обольщению; заметим, кстати, недавнюю примечательную эволюцию этого понятия: обольстить женщину ныне означает не злоупотребить ее наивностью, чтобы чуть не силой вырвать согласие, а завоевать ее убеждением и знаками внимания. Кому-кому, а женщинам на это сетовать не приходится.

В чем же специфика кризиса мужской идентичности 1970-2000-х годов и каковы его последствия в отношении кадрежа? Тут в первую очередь можно вспомнить утрату невинности в сфере информации: отныне девочка с малых лет знает, чем рискует. Ее учат избегать назойливых незнакомцев. «Вот почему кадрежники, вынужденные пускаться на самые разнообразные уловки, чтобы достичь цели, из тех же соображений должны проявлять куда большую открытость, чтобы внушить доверие», — отмечает Жюди Куриански. Но чем они откровеннее, тем очевиднее их цель, вызывающая настороженность: сближение с самого начала выглядит предосудительным. Стало быть, приходится покончить с классическим образом Дон Жуана. «Подступая к Другому, я оказываюсь вне закона. Не будучи представлен, я представляю себя сам», — пишут Паскаль Брюкнер и Ален Финкелькро. Слишком откровенное соблазнение воспринимается как агрессия: «Мужчине для начала необходимо дождаться момента, когда он перестанет внушать опасение». Он должен, «начиная, снискать себе оправдание в том постыдном факте, что начинает». Вот почему многие уклоняются от подобных встреч, предпочитая находить себе партнеров в местах, где любовному сближению предшествуют иные отношения, связанные с общими профессиональными, игровыми, культурными, политическими интересами. Там есть надежда, что дружеская связь перерастет в роман.

Паскаль Брюкнер и Ален Финкелькро проанализировали, начиная с 1977 года, новые правила игры-обольщения. Былое ухаживание являло собой этакий «бал-маскарад», где импульсы фигурировали под личиной чувств. Это позволяло признаваться в неудобосказуемом, сексуальное желание заявляло о себе прикровенно. Ныне это выглядело бы лицемерием. Но если кадрежник больше не может говорить о любви, как ему выразить свое желание? «Вытолкнутое за пределы своего прежнего традиционного кода, современное обольщение обречено на скитания и тотальный паразитизм. Коль скоро кадреж лишился своего словаря, всякий другой словарь при случае может послужить его целям». Сгодится любая тема разговора, будь то революция, экология, живопись, экзотическая кухня. Лишь бы послание дошло: «Я другой, я того стою, давай испытай мою особость!» Заговорить о любви немыслимо, равно как и расточать в подобающих выражениях похвалы прелестям своей добычи. Место всего этого заняли другие «церемонии», с виду это выглядит развязностью, сближение полов отныне происходит по другим сценариям, но мужчина и женщина раскрываются в нем смело, на равных.

Затем сексуальная революция дала женщинам возможность осознать свое право на оргазм и обязала мужчин потрудиться, чтобы они его испытывали. В общем, по замечанию Десмонда Морриса, новая «сексуальная свобода», сосредоточившись на соитии как последней стадии обольщения, сводит почти на нет предыдущие, столь важные для формирования пары.

То, что Бодрийяр назвал «эрой предписанного наслаждения», вселяло в мужчин панический ужас перед «освобожденной женщиной». По мнению этого автора, подобная смена ролей, когда дело дошло до того, что женщина, всегда служившая лишь орудием мужского удовольствия, требует наслаждения для себя, влечет за собой «изнурение сексуальной потенции», ощущаемое мужчинами как насилие. «Речь идет о насилии как подавлении, упадке, крушении завершенного мужского наслаждения, когда в былую гармонию вторгается страх перед незавершенным женским. Поисходит не насилие в полном смысле слова, оно оказывается деперсонализированным, личности насильника самой угрожает распад, потеря лица, «третий пол», где он оказывается в среднем роде». Хотя женское либидо издавна пугало мужчин (тому порукой одержимость средневековых клириков), оно до сей поры было подавляемо. Отныне же признание женского права на оргазм оборачивалось осуждением тех, кто не может довести до него свою партнершу. Немало потешались над завершающим мужские труды вопросом «Ну, тебе хорошо?», но в нем, может статься, больше тревоги, чем самодовольства.

В конечном счете традиционные решения устарели. Коль скоро в любовных делах исчезли посредники, самые робкие волей-неволей должны устраиваться сами — ни друзья, ни родители им тут не помогут. А девушки, на их взгляд, завышают планку. Прежде всего приходится уламывать их. «Вы этого, возможно, не сознаете, но эпоха, в которую мы живем, для кадрежа великолепна. Женщины еще никогда не были такими свободными и прекрасными, как в наши дни», — провозглашает Фабрис д’Арк. Невозможно ответить одними насмешками или насилием на эту мужскую растерянность перед утратой своего господства. Подобная реакция была широко распространена в начале века, когда феминизм делал свои первые шаги, затем отступила перед возникшей модой на мачо и характерным для последней четверти XX столетия комплексом фаллократа.

Фабрис д’Арк еще в 1983 году отмечал, что у женщин вызывает раздражение «профессиональный кадрежник», самонадеянный сверх меры. Предостережение, повторенное два десятилетия спустя Лионелем Пайесом и Софи Шавена: «сердцееды» больше не котируются. Агрессивность последних образчиков примечательна от противного. Боясь, как бы его мужественность снова не поставили под сомнение, мужчина тем навязчивее способен напирать на свои традиционные виды оружия, те, что описаны Шекспиром в «Укрощении строптивой». «Когда она сядет на своего конька и заведет речь о принципах, — говорит такой кадрежник, — займитесь с ней любовью, даже если вы только что познакомились. Сладострастная возня поставит все на свои места, возвратит вещам их истинные пропорции. Самец и самка предстанут в своем подлинном качестве. В постели и самая мстительная из них становится всего лишь женщиной». Подобные советы, навеянные фрейдизмом в самом низкопробном его понимании, порой доходят до карикатурного женоненавистничества: «Так что не вижу, чего вам бояться, особенно если вы собрались говорить с женщиной, которая в силу комплекса кастрации часто считает себя ниже мужчины, грезя о том, чтобы ему уподобиться, а если нельзя, то хоть сравняться с ним». Такие рассуждения, не являясь, разумеется, уделом большинства, тем не менее возникают то и дело, в итоге приводя к возврату в некоторых средах моды на мачо.

По-видимому, кризис мужской самоидентификации оказался достаточно глубоким, коль скоро в этой связи потребовалось увеличение числа психотерапевтов и консультантов по вопросам брака. Именно этой тематикой занималась Одиль Ламурер. Начиная с 1981 года она работала консультантом по брачным вопросам, а с 1986-го организовала студию для одиноких: консультации и групповые занятия в форме ролевых игр с целью восстановить потерянную уверенность в себе и научиться искренности в отношении к партнеру. По ее словам, нужно принять себя таким, как есть, быть раскованным, не впадать в уныние, понимать желания другого, найти средства понравиться. Одновременно такой психологический подход располагает к тактике, не оскорбляющей своей напористостью: кто уверен в себе, тот не испытывает потребности в подавлении другого.

Так зародился новый тип обольстителя, который не опьяняет девушек сладкими грезами, не прибегает к силе, не кадрит и не морочит им голову упоительными посулами, зато может растрогать, успокоить, позабавить. Этот парадоксально соблазнительный антисоблазн многолик. Незавидная наружность (Серж Генсбур), крайняя нервозность (Вуди Аллен), умилительная неуклюжесть (Пьер Ришар), юмор (Франк Дюбоск), притворная наивность (Жамель), нежность, пробуждающая в женщине материнский инстинкт (Ален Сушон), часто имеют успех. Мишель Сарду рассказывает, что в юности, желая покадриться, он прибегал к простейшему приему: «Я забивался в угол, скорчив унылую мину, все кидались ко мне!» Стало быть, «иди сюда, малыш, иди к мамочке на ручки!». Красавчик, плейбой во вкусе шестидесятых, латинос-любовник, соблазнитель с калифорнийских просторов отошли в область телереальности, процветающей ныне за южными границами США.

Йолен де Лабинь возводит этот тип обольстителя к шестидесятым годам, видя в Роберте Митчеме провозвестника этой моды. С равным успехом здесь можно вспомнить Чарли Чаплина или Бастера Китона, которым удавалось сделать дурацкую неуклюжесть трогательной. Однако если судить по нашим учебникам обольщения, приходится констатировать, что феномен принадлежит скорее 1980-м. «Женщин волнует мужчина естественный и ранимый. Чувствительность и нежность мужчины наверняка пробудят в женщине материнский инстинкт». «Заштампованно-настырные» кадрежники начинают надоедать женщинам своей утомительной незрелостью и неспособностью к стабильным отношениям. Юмор становится действенным оружием обольщения, застенчивость — козырем в этой игре: ведь можно надеяться, что робкий мужчина будет верен в любви хотя бы за неимением предприимчивости.

Такая смена стереотипов удовлетворила девушек? Не всех. И не надолго. Некоторые вскоре заметили, что «брать инициативу на себя вовсе не забавно, а потому заняли выжидательную позицию». Успех Эрмины де Клермон-Тоннер, автора книги «Вежливость обязывает», отчасти объясняется пробудившейся ностальгией по обольстителю в старофранцузском духе — поклоннику, который не жалеет на ухаживание времени, делает подарки и отпускает комплименты. «Современный мужчина считает своим долгом выйти из игры, если женщина не уступит ему за двухдневный срок. Это прискорбно».

Стали возвращаться даже к приемам психологического кадрежа, унаследованным от XVIII столетия, к рецептам Стендаля, на методы которого ссылаются Йолен де Лабинь («Забавляйте женщину, и она будет вашей») и Эрмина де Клермон-Тоннер, вспомнившая его «русский способ» (притвориться, будто выслеживаешь другую добычу). Женщины жалуются, что их не понимают, одним мужчинам не хватает рвения в любви, другие действуют кавалерийским наскоком. Они готовы «дать зеленый свет», но их злит, когда мужчины не улавливают едва заметных знаков их согласия. Короче, между полами возникло стойкое недоразумение.

Марсианин и венерианка? Современный мужчина подчас и впрямь ведет себя так, будто с луны свалился. Чтобы обольщать, не будучи обольстителем, ему нужно подмешать к своим мужским достоинствам (надежности) долю женских (нежность). Он учится у гомосексуалов, сочетающих в себе менталитет обоих полов. Автор, подписавший свою книгу «Советы гомо для гетеро, как соблазнять женщин» именем Оскар, основывается на откровениях последних, поскольку они, воспринимая его как подружку, высказывались откровенно и не лукавили. Видящий насквозь оба пола подобно прорицателю Тиресию из греческих мифов, он доподлинно знает, что женщинам особенно ненавистно в мужчине, о чем они мечтают, каковы критерии их выбора. «Есть лишь один секрет (хотя талдычат о нем без конца): обращайтесь с ними, как с принцессами из сказок — и все будет хорошо».

Сказка ныне выглядит так: некоторые идут на все, только бы одолеть барьер собственной робости. За последние пятнадцать лет установилась мода на признания-сенсации вроде плаката, прицепленного на пляже к хвосту самолета, любовного объяснения прямо с телеэкрана, аренды рекламных щитов и растяжек, чтобы в День святого Валентина возвестить с их помощью о своей страсти. Только вряд ли рекламными фокусами можно устранить внутреннюю преграду, затрудняющую первый шаг. На эти выходки пускаются с убеждением, что свидетели в интимный момент признания так же необходимы, как в публичном ритуале свадьбы. С надеждой, что столь отчаянный жест исключит возможность отказа: «Вы тронуты его демаршем?» — таков лейтмотив пары ведущих Паскаля Батая и Лорен Фонтен, когда возникает опасность, что в передаче «Кроме правды, ничто не в счет» занавес может не открыться. Образ соблазнителя в своих метаморфозах от мачо к застенчивому мямле, от калифорнийского серфингиста к старомодному ухажеру на исходе XX века стал заметно сложнее. Не служит ли обесценивание учебников кадрежа верным признаком растерянности кадрежника, которому подрезали его крылья мачо? Никогда еще вопрос, как подступиться к девушке, не требовал стольких размышлений. А коль скоро здесь нужна оригинальность, оказываются вовлечены все современные дисциплины: кадреж отныне становится отраслью маркетинга, пиар-технологий, этологии, поведенческой терапии.

КАДРЕЖ КАК МАРКЕТИНГ

Кадреж-маркетинг обещает нам многое в эпоху, когда в экономике доминирует сфера обслуживания. Явление это не новое. Фенуйе в 1924 году уже ссылался на политическую экономию, чтобы объяснить, что, «если товар редок, это само по себе еще не делает его ценным, нужно еще желание покупателя», а его вызывает реклама. Этот феномен очень ощутим в Америке, где женщина должна выработать «свой стиль»; французам с их опасением «жениться на вывеске» это не слишком свойственно. Но кое-какие правила маркетинга уже привились и здесь. К примеру, прямая самореклама: чем хвастаться своей страстью к теннису или любовью к детям, лучше найти женщину, которую можно соблазнять на корте, попутно вытирая сопливый нос ее маленькому братику. Любовное сближение можно сравнить с предприятием: если вы не мастер-кустарь, самолично создающий свое супружество, тогда оно куется в домашней мастерской (родителями) или проходит через маленькую фабрику (салоны свах) или крупный завод (светские балы).

Но первая аналитическая работа на эту тему принадлежат Андре Бежену и Микаэлю Поллаку, она опубликована в 1977 году. По их мнению, с того момента, когда оргазм сделался предметом взаимных расчетов между партнерами (что стало возможным благодаря успехам послевоенной сексологии), образовалось подобие сексуального рынка, где, исходя из стремления к равновесию выдаваемых и принимаемых «разнородных истечений», соматических выделений и фантазмов, совершается свободный обмен удовольствиями. Идеальный оргазм не что иное, как платежная единица этого рынка, призванного заменить капиталистическую хозяйственную систему секса.

Этот тезис не остался без развития, он оказал влияние на концепцию кадрежа: последняя «весьма часто опирается на маниакальное принуждение, чьи проявления до странности схожи с некоторыми социальными практиками, способствовавшими экспансии капитализма», как писали те же авторы. Этот «тревожный поиск эффективности и экономичности» настоятельно требует равновесия между целью и средствами: всякий потребитель внимательно следит, чтобы качество соответствовало цене. Он ищет одновременно «максимальной отдачи» (в данном случае — умножения числа партнерш и оргазмов) и «минимизации издержек» (риска встретить прямой отказ, боязни столкнуться с проявлениями импотенции или фригидности). Этим объясняется успех газетных объявлений, которые, ограничивая риски, предлагают множество контактов, сообщая подробности внешности, сексуальные пристрастия, все затем, чтобы свести к минимуму возможность разочарований. При непосредственном кадреже те же заботы выражаются в значимых деталях одежды и в понятных жестах (скажем, таких, как стереотипное подмигивание), также практикуется назначение свиданий с учетом «места и времени, особо благоприятных для получения положительного результата».

По мнению Поллака, в период воцарения свободы нравов гомосексуальный кадреж стал в известной мере образцом. Свобода ведь и впрямь генерализует характерные элементы связи между мужчинами: отделение сексуальности от продолжения рода, понимание оргазма как цели отношений до такой степени, что в хозяйстве любви он превращается в «платежную единицу». Можно было бы прибавить сюда также разграничение сексуального желания и эмоциональной склонности. К тому же необходимость сохранять тайну вынуждает подходить к ситуации рационально, сводя к минимуму риски и сугубо заботясь об эффективности. Места, известные как приюты кадрежа (гриль-бары, сауны, задние комнаты), позволяют экономить издержки (потраченное время) и получать максимальную отдачу (повысить число оргазмов). Опознавательные сигналы позволяют избегать отказа. «Изощренность коммуникации во время кадрежа указывает не столько на погоню за количеством контактов, сколько на выборочности контактов и страх отказа».

К примеру, чтобы мгновенно сообщить о своих сексуальных предпочтениях, изобретены особые знаки: ключи или носовой платок, выглядывая из левого заднего кармана джинсов, указывают на активную роль их владельца, если же она пассивная, все это будет в правом кармане. Цвет платка уточняет информацию: бледно-голубой говорит об оральной практике, темно-голубой — о содомии, а ярко-красный о сугубой невоздержанности (fist-fucking).

Кинцеле ополчается на крайности этой «теории кадрежного рынка», слишком уж последовательно связывающей эволюцию кадрежа с практиками, допустившими в этой области экспансию капитализма, признавая, однако, существование «рынка кадрежа»: «Товар, который кадрежник пытается продать, не что иное, как его собственная персона. Поэтому он должен этот товар расхваливать, должен стараться подчеркнуть его отличие от предлагаемого конкурентами».

Это сравнение стало классикой. С легкой руки Брюкнера и. Финкелькро выражение «рынок соблазна» стало популярно, они в этой связи говорят о «сделке» обольщения. Такое словоупотребление имело успех. Вот еще примеры из разных источников, но схожего смысла: «Добейтесь, чтобы вас купили». «Надо только применить коммерческие приемы, испытанные на профессиональной почве»: выявить и изучить цель, сбыть свой продукт, обеспечить послепродажный сервис, чтобы гарантировать сближение, обольщение и «управление партнером». А вот целая система управления и контроля ресурсов — «Love Marketing®», развиваемая, исходя из критериев АМА (Американской маркетинговой ассоциации). В этом процессе его теоретики выделяют три классические фазы — аналитическую, стратегическую, операционную — и рассматривают их с точки зрения четырех «Р» маркетинга «Product, Price, Place, Promotion» (товар, цена, место, реклама). В марте 2007-го в Интернете появилась и получила распространение пародия на кадреж-сделку: подойти к парню со словами: «Я в койке просто супер» — это прямой маркетинг; а «Как ты помнишь, в койке я просто супер» — тут перед нами Customer Relationship Management (Управление взаимоотношениями с потребителем услуги).

Коль скоро маркетинг с некоторых пор опирается на достижения социальной психологии, некоторые ее понятия (в частности, заимствованные из теорий манипуляции) подгоняются к кадрежу. Многие из сформулированных этой наукой закономерностей кадрежники знали испокон веку. К примеру, правило взаимосоответствия учит, что подарок обязывает. Правило когерентности объясняет, почему девушка, согласившись пойти с молодым человеком, не может отказаться выпить еще рюмочку, а в конечном счете принимает его авансы.

Представим же себе, как, по мнению теоретиков кадрежа-сделки, поэтапно разворачиваются события. Для начала надлежит установить, каков ваш «капитал» (ваши козыри в этой игре), и, обеспечив себе хороший «packaging» (внешний вид), показать товар лицом: «Позаботьтесь об упаковке. Выгоднее всего продается то, что сумели наилучшим образом подать». Прежде чем пуститься в «коммерческую рекламу», то есть кадреж, нелишне «позиционировать себя в контакте» (выбрать стиль: спортивный, покровительственный, артистичный).

Вы готовы? Для начала установите свою «мишень», поделив рынок на однородные группы сообразно стилю жизни: это традиционный способ поиска женского типа, отвечающего вашему. «Процесс покупки» требует внимания к партнеру, ведь надо выяснить, чем определяются его предпочтения. Не забудьте оценть «продажную стоимость» своих пассий. Здесь, как в деловом мире, где «никто не может не задавать себе вопроса: «Что мне это даст?», надо взвесить цену, выгоды, расходы на содержание, девальвацию и спросить себя: «Вправду ли предлагаемый товар — лучшее, на что я могу рассчитывать?»

Стоит предварительно составлять список потенциальных мишеней (девушек), делая пометки об их вкусах («не любит шпината», «любит солнечные закаты»). Система записей сложна, различные критерии (внешность, ум, любезность) снабжаются индексом их значимости (например, внешность 40, богатство 5), что позволяет сравнивать возможных партнерш по совокупности их данных. Отмечаются также индексы привлекательности самого искателя и его конкурентов (других самцов) в восприятии разных кандидаток в партнерши. Сопоставление этих удельных величин поможет определить идеальную мишень: ту, которая больше нравится и, главное, с кем успех наиболее вероятен!

Прежде чем перейти в наступление, разработайте свои «крючочки» — ключевые фразы, позволяющие завести разговор с незнакомкой. Затем «соблазняйте ее, как заправский торговый агент»: «Садитесь с девушкой рядом (так удобнее, чем напротив), говорите, держа ладони раскрытыми (это знак, что вам нечего скрывать), предоставьте говорить ей, вместо того чтобы затопить ее потоком своих речей». Разумеется, вы не поскупитесь на обещания. Но «искусный продавец характеризуется желанием и умением их не исполнять».

Все дальнейшее — дело техники. Приемы коммивояжера вполне можно перенести в область амурных предприятий. «Сунуть ногу в дверь» в этом случае значит обратиться с какой-либо приемлемой просьбой, за которой последует вторая, посущественней. Так, угостив первой рюмочкой в баре, на что легко согласиться, заводят речь о том, чтобы последнюю выпить уже в квартире. Метод «ноги на стол», напротив, состоит в том, чтобы сначала запросить по максимуму (предложить переспать), потом сбавить цену до приемлемой (поцелуя), имея в виду храбро вернуться к первоначальному замыслу. Эта тактика так же стара, как сама торговля. Еще способ — «забросить крючок с наживкой», то есть пообещать больше, чем можешь исполнить: к примеру, посулить ужин в компании Патрика Брюэля (разумеется, в последний момент шансонье с извинениями отменит встречу). Наконец, следует предоставить собеседнице выбор между двумя решениями, любое из которых вас устроит: «Давайте встретимся в понедельник, а может, вам удобнее на будущей неделе?» Или: «Куда пойдем — к тебе или ко мне?»

Не следует забывать, что «теория «любви-по-справедливости» базируется на солидных принципах обмена ценностями по законам свободного рынка. Если по части физической привлекательности один партнер уступает другому, равновесие может быть восстановлено за счет других преимуществ сообразно ограничительному списку из пяти элементов: 1) состояние финансов; 2) общественное положение или престиж; 3) интеллектуальный багаж или интересные знакомства; 4) приятность окружения или личное обаяние; 5) душевная глубина.

И что же, все это вправду эффективно? Но это те же рекомендации, что повторяются испокон веку, они неизменны, меняется лишь мода на формулировки. Уже Овидий считал, что packaging заслуживает внимания. Маркетинг использует давно известные психологические реакции, как, скажем, комплекс вины «потенциальной жертвы», которая, поначалу отвергая любые предложения, затем соглашается, как бы в искупление того, что собеседник зря потратил на нее столько времени. Авторы рекомендаций, предлагая в качестве образцов героев своего времени (торговые агенты пользуются ныне не меньшим почетом, чем актеры в эпоху Тальма!), сводят успех в любви к знанию приемов, возвращающему уверенность тем, кто сомневается в своем естественном очаровании. Кадреж-сделка предполагает равенство партнеров, а потому в сфере республиканских ценностей играет ту же роль, какую при монархии играло обольщение в патерналистской манере.

ПРИНЦИПЫ КОММУНИКАЦИИ И ЭТОЛОГИЯ КАДРЕЖА

Учебники кадрежа не могут игнорировать достижения науки общения (коммуникологии), хотя и упрощают их до крайности: «Кадреж есть верное средство налаживания коммуникаций со всеми, кто внушает вам желание», в мире, «мелькающем перед нами слишком быстро», в котором слишком много женщин, «чтобы можно было позволить себе дожидаться, пока нас представят тем, кто нам нравится». Конечно, «кадрить — это некоторым образом значит вступать в общение наперекор запретам, существующим в современной жизни», но такие напоминания ни к чему не обязывают. Но вот вопрос: достаточно ли суметь сказать «Добрый день», прежде чем завязать разговор, или надлежит для начала сбить ее с толку развязным «Что делать, когда на улице такая холодрыга»?

Теории коммуникации привнесли свой вклад в осмысление законов любовного сближения, придав особую важность первому впечатлению от контакта. «Притяжение возникает сразу», — утверждают их адепты. Даже самый нерешительный с первого взгляда узнает, подходит ему женщина или нет. Однако солнечный удар сам по себе ничего не гарантирует. С ним зачастую даже пытаются бороться. Кинематограф любит обыгрывать эти многообещающие первые контакты, испорченные из-за неловкости, катастрофы с ширинкой, социального неравенства, детских воспоминаний, от страха потерять независимость или просто потому, что персонаж отказывается верить своему чувству. Все эти фильмы от противного доказывают, как важно первое впечатление, ведь «солнечный удар» не промахивается, бесполезно пытаться ему противиться. Если исходить из этого, надо признать оправданными те коммуникативные методы, которые делают главную ставку на первые мгновения встречи.

Быстрое соблазнение — лейтмотив сайтов, посвященных кадрежу. Некоторые личности, там представленные, даром что приятные по сути, с первого раза ошарашивают, отмечает Патриция Делае. «Это бы не беда, но мир, где мы живем, так тороплив, что превращает первое впечатление в окончательное мнение». Ее собственный метод, рассчитанный на то, чтобы «понравиться за три минуты», основан на «золотом правиле» великих спецов общения: среднестатистический разговор между двумя незнакомыми людьми в любой ситуации продолжается три минуты.

Итак, надлежит иметь в виду свой «коэффициент симпатии», согласно точному расчету, предложенному в 1971 году: в нем 7 % симпатии приходится на слова, 38 % — на звучание голоса и 58 % на тело. (В сумме 103 %, то есть некоторые данные котируются вдвойне!) Иначе говоря, нужно хорошенько подготовиться к первому контакту: требуются релаксация, дыхательные упражнения, чтобы растопить «комок», что образуется при стрессе в области солнечного сплетения. К этому добавляются кое-какие трюки для подавления болезненного страха: съесть ложечку соли за час до встречи, чтобы не потеть; чтобы не пересыхало во рту, вызвать слюноотделение воспоминанием о шоколаде или лимоне. И само собой, не забывать поддерживать позитивный ход мысли. Во время кадрежа рекомендуют также синхронизировать свои жесты с движениями объекта: брать свой бокал, когда он берет свой, говорить в том же ритме, что он. Если получится спонтанно, это незаметно проникнет в сознание вашей пассии и вызовет симпатию.

Таков парадокс кадрежа, на который, как правило, не вполне его осознавая, наталкиваются все рассуждения подобного рода: если очарование зависит от факторов бессознательных, неконтролируемых, зачем вообще кадрить? Если главный козырь обольстительной личности — ее спонтанность, то разыгрывать обольстителя значит впадать в искусственность, а она — противоположность очарования! Библейский Искуситель прятал свои предосудительные намерения под маской великодушия. Кадрежник, напротив, выступает без маски, умышленно разоблачая цель своего обольщения. Кадреж располагается на той узкой пограничной полосе, что отделяет завуалированные авансы от внятной просьбы. Если образ действий ухажера остается скромным, та, кого он хочет завоевать, может притвориться, будто ничего не заметила, и в результате отвергнуть эти авансы, не оскорбляя его гордости. Но тогда остается риск, что она и вправду не заметит его маневров. Если же ухаживание недвусмысленно сверх меры, его расценят как агрессию, и ответом станет резкая отповедь, презрение или бегство. Кадрежник должен найти золотую середину в том «лимитированном нарушении», которым всегда является «вторжение в интимную сферу другого», — пишет Морис Дома. Теория коммуникации пытается уточнить границы этой узкой нейтральной полосы.

Предлагается, например, метод расшифровки невербального языка, названный «синерголо-гией», основанный на визуальных стимулах, фиксируемых мозгом и подсознательно пробуждающих желание включиться в общение. В своем анализе этого эффекта Филипп Тюрше возводит анализируемое явление до уровня теоремы моделей кооперации, исследованной Робертом Аксельродом. Под этим углом зрения в коллективистской манере поведения усматриваются два этапа: сначала безусловная открытость, затем отклик в соответствии с позитивной либо негативной реакцией, которую она вызвала. Негативная реакция может побудить второго участника контакта вопреки своим предубеждениям пойти на сближение, если он увидит, что это «придаст ему веса». Среди программ, протестированных Аксельродом, самая рентабельная, получившая название «ты — мне, я — тебе», была основана на следующем принципе: первый контакт сотрудничества, незамедлительные санкции в случае отступничества партнера, но вслед за наказанием — абсолютное прощение.

Каким образом эту модель можно применить к кадрежу? Воспользовавшись рекомендациями, позаимствованными на сей раз у наук, изучающих поведение. Открытость выражается легким вращательным движением тела, в положении которого намечается угол по отношению к своему визави, без навязывания ему положения лицом к лицу, символизирующего противостояние. Наклоном головы показывают, что не стремятся занять доминирующее положение, а повернув голову направо, смотрят на собеседника левым глазом — это взгляд эмоциональный. Приспособительная реакция собеседника может выражаться в подражании позе партнера, в синхронизации жестов, дыхания, движения век.

Сближение, если оно заинтересовало, заслуживает углубленного подхода. Аксельрод показывает, что сотрудничество всегда выигрышно, поскольку число встреч не ограничено, но эгоизм становится рентабельным, когда остается лишь одно решение или их число лимитировано. Нет ясного ответа, окажется ли изначальное поведение (при первой встрече) различным в случае кадрежа мимолетного (в видах интрижки на один вечер) и долговременного (ведущего к созданию пары)? Аксельрод настаивает также на существенном влиянии таких внешних факторов, как «ярлык», положение в иерархии или репутация. Адаптация кадрежа применительно к этим параметрам также была бы небесполезна. Так, «ярлык» — это «фиксированная характеристика партнера в игре», к примеру его пол: понятно, насколько кадреж к нему чувствителен, особенно если дело не обходится без проявлений мачизма. Иерархия тоже может смешать карты в случае, если речь идет о назойливом преследовании. Репутация позволяет предвидеть реакцию противника: надо ли говорить, какую важную роль она играет в случае, когда двое не принадлежат к одной среде.

Однако ситуации, рассматриваемые Аксельродом, порукой тому, что в кадреже негативная и позитивная позиция разграничены не так четко, как в политической или военной сферах. Вот Тюрше, к примеру, советует пробуждать симпатию мимолетными прикосновениями, но опыт свидетельствует, что слишком легкое касание может остаться незамеченным. Так мужчина, которого легонько задевала его коллега, когда спросили, что он при этом чувствовал, сказал, что вообще ничего подобного не помнит. Зато он был убежден, что она ему улыбалась, хотя этого не было. Но если прикосновение слишком ощутимо, его могут расценить как агрессию: никогда не знаешь в точности, как будет воспринят призывный жест. Такой двойственности ни война, ни политика не знают: пуля убивает, голосование разом решает спор. «Теорема Аксельрода» предполагает, что в процессе кадрежа реакции партнеров поддаются однозначной идентификации, награды и санкции четко иерархизованы, а сами действующие лица друг друга совсем не знают и не имеют общих интересов, так или иначе влияющих на происходящее. Таким образом, его построения представляются надуманными. В основном они свидетельствуют о скороспелом желании подвести под свои выводы сугубо научную базу.

По существу, эта своеобразная практика объединяет два различных типа кадрежа — коммуникационный, где реакции партнеров внятны и осознанны, и этологический, где в центре внимания оказываются бессознательные сигналы. Здесь почва тоже достаточно плодородна. В ситуациях любовного сближения многие склонны к приемам невербального общения. Эту тему раскрыл в 1967 году Иренаус Эйбл-Эбельсфельдт, ученик Конрада Лоренца, который исколесил весь свет от Самоа до Бразилии, снимая на кинопленку и фотографируя парочки так, что они о том не знали. В наборе сигналов сексуальной инициации он отмечает несколько постоянных: улыбка, движение бровей, наклон головы, взгляд искоса.

В том же году увидел свет бестселлер Десмонда Морриса «The Naked Аре» («Голая обезьяна»), исследование человека как животного: автор рассматривает его бессознательные коммуникационные коды. На первом этапе сексуального поведения (при ухаживании) он делает акцент на «звучных, в высшей степени характерных сигналах» (речевых), голосовая тональность которых важнее, нежели их содержательная сторона (это «нежное бормотанье ни о чем»). Затем следуют «простые телесные контакты», свойственные флирту, а далее — фаза, уже непосредственно предшествующая совокуплению.

Образ действия пары стал предметом рассмотрения в другой работе того же автора (во французском переводе — «Голая пара»). Моррис подробно анализирует обиходные чувственные сигналы, используемые в сексуальных контактах, и выделяет двенадцать этапов ухаживания и флирта, начиная от встречи и кончая соитием. Эти фазы соответствуют классической иерархии чувств (зрение, слух, осязание), но роль речи автор сводит к «сигналам», воздействующим на слух (значимы уровень громкости и интонация), притом подчеркивает, что вразумительные признания на этой стадии — редкость. В 1979 году в свет выходит его «Ключ к языку жеста», где речь идет о бессознательном языке тела. Моррис, в полной мере используя свой статус телеведущего, с открытым забралом противостоял скептическому неприятию научного сообщества. Он привлек внимание к этологии рода людского, куда тотчас устремились, как в бездну, современные руководства по обольщению.

Человеческое тело, как показывает Жерар Монкомбль, способно транслировать 700 000 физических сигналов, в том числе 250 000 мимических; что значат в сравнении с этим 60 000 слов «Малого Ларусса»! К тому же язык жестов интернационален. В ходе любовного сближения можно и вполне сознательно использовать многие из них. Например, при рукопожатии потереть руку женщины большим пальцем — это приглашение к сексу, выдохнуть ей в лицо сигаретный дым — тоже; с ее стороны недвусмысленным приглашением будет провести по губам кончиком языка или помадой. Но некоторые сигналы ускользают от осознания, они непроизвольны — пригладить, взбить или взъерошить волосы, поправить их.

В лоне нашей неоруссоистской идеологии само любовное сближение приобретает морализаторский оттенок. Эти жесты — «животное наследие всего рода людского», они обусловлены нашей сексуальной морфологией и у ребенка спонтанны, пока «кастрирующее» воспитание не упразднит их, выработав взамен хорошие манеры. В этом смысле соблазнение есть не что иное, как аномалия: оно пускает в ход телодвижения, свойственные всем приматам, а в нашем полицейском обществе слывущие похабными. Так же и пассивная роль окультуренной женщины сводится к «выхолащиванию самой динамики ее женского желания»: не имея более возможности выражать его, демонстрируя свое влагалище, она подносит палец к губам, напоминая тем самым о «нижних губах». Здесь, по мнению Максанса Брюлара, коренятся проблемы взаимопонимания полов: природная жестикуляция смазана, ее язык утратил внятность, деформированный, с одной стороны, идущим от христианства подавлением плоти, с другой — ошалелой сексуальной раскованностью. Чтобы соответствовать некоему промежуточному образу, женщины усвоили скорее состязательную, чем приспособительную манеру поведения. Кое-кто из мужчин в ответ стал пускать в ход жесты пассивного обольщения. Нам бы не помешало разумное переосмысление того, как природное начало интегрировалось в культуру.

Исходя из этих соображений, Брюлар конструирует сложный синтаксис зазывных жестов. Начинает он с простейшей символики: изгиб тела, неявный призыв, открытость подобают женщине; отвердение, напруженность, готовность к проникновению — мужчине. Надувание мускулов также могло бы служить намеком на эрекцию. Жесты второго порядка, более сложные, можно комбинировать с целью уточнить посылаемое сообщение. К примеру, чтобы скромно намекнуть все на то же возбуждение, можно засунуть руку в карман, оставив снаружи большой палец. Чтобы скорректировать излишне наступательное движение ноги, надо согнуть руку, чтобы дать понять: «Я в сомнении между желанием соблазнить и страхом, мешающим решиться на это». Микрожесты вроде подмигиванья могут приобретать сложное значение полуоткрытости — полузакрытости.

Легко догадаться, сколько пользы может принести умение понимать эти микрожесты, порождаемые нашими ментальными энергиями! Перед лицом женщины, которая ему нравится, мужчина испытывает микроскопические мышечные подергивания, вследствие которых у него в крови повышается процент содержания молочных кислот. Чтобы избежать «биохимической поллюции», его тело инстинктивно принимает позы, исключающие эти подергивания. Это такие жесты, которые женщина бессознательно замечает, отвечая на них другими сигналами. Таким образом, обольщение сможет играть роль «любовного семафора», словарь которого, по утверждению Вермю и Мессенже, включает не менее 666 жестов, разделенных на категории. А в чем цель? Узнать, свободна ли женщина, допускает ли она возможность связи, как следует себя держать, чтобы соблазнить ее, каковы окажутся ее запросы. Скажем, куря, переложить сигарету в другую руку — «в контексте ситуации обольщения это важнейший сигнал». По сути, когда курящая женщина держит сигарету в правой руке, она собранна и не начнет расслабляться, пока не сменит руку. Это и будет подходящий момент для признания.

Кадреж, понимаемый в таком ключе, требует известной ловкости рук. Скажем, расслабленная рука, согнутая так, что локоть образует прямой угол, а ладонь свисает и покачивается, — это не что иное, как «архаический сигнал любовного призыва», типичный для девушек-подростков, желающих показать, что они не заняты. Этот жест у цитированных авторов обозначен как № 287 и описан: «DM.4.70», то есть демарш № 4 (жестикуляция желания), поза № 70 (дерзкие выходки, как в плане обольщения и секса, так и в смысле вульгарного, грубого поведения в обществе). Зеленый свет: итак, вперед. Если же, напротив, молодая женщина с жаром пожимает вам руки, обхватив их своими двумя соединенными руками, воспринимайте то, что она говорит, с точностью до наоборот (жест № 299).

Стало быть, следует с пристальным вниманием следить за малейшим проявлением жестикуляции у обольщаемой, ведь, к примеру, погладить себя по правой или левой груди правой или левой рукой, подмигнуть левым глазом или правым — эти знаки могут иметь противоположный смысл. Интерпретировать же их порой непросто. Так, постукивание карандашом по зубам — верный знак заинтересованности собеседником (жест № 437). Включен зеленый свет: вперед! Однако если она постукивает по резцам, опершись на локти (жест № 28), это выдает ее агрессивный настрой, она ни за что не уступит никаким попыткам обольщения. То есть в зависимости от того, на какой зуб нацелено ее постукивание, зеленый свет может превратиться в красный.

Однако в пределах работ тех же авторов, если вникнуть, эти микрожесты окажутся двусмысленными. Давая прикурить, повернуть к себе огонек зажигалки — это важно, ибо говорит о желании показать себя при свете, но это же и признак обольстителя-интроверта, которому будет трудно слушать своего собеседника. А уж если переходить от одного учебника к другому, эти интерпретации начинают выглядеть все противоречивее. Так, запустить руку в собственную шевелюру — это для Мессенже признак нарциссизма и неуверенности в себе, а у Брюлара поглаживание себя трактуется как призыв к ласке.

Невербальное общение грозит превратить кадреж в замысловатую гимнастику. А так ли уж оно эффективно? Ведь нет гарантии, что девушки читали те же книги. Кадреж и вправду всегда содержит в себе долю агрессии, сколь бы малой она ни была. Если бы самый первый контакт незамедлительно распознавался как попытка соблазнить, та, на кого направлено это намерение, тотчас бы настраивалась на оборону. Суть телесных сигналов в том, что они остаются бессознательными. Чтобы использовать их умышленно, нужен уж слишком большой опыт.

Следствием распространения этих коммуникативных методов было возобновление интереса к обольщению путем физического контакта, которое в Средние века считалось низменным по сравнению с любовным признанием и внушало презрение. Если верить в этом отношении свидетельству Лейл Лаундес, два исследования, проведенные американцами, выявили преимущества языка тела в момент завязки любовной встречи. Потратив две тысячи часов на пристальное наблюдение мужских маневров в холостяцких барах, доктор Тимоти Перпер вывел строгий закон: те, кто действует в соответствии с ним, могут не сомневаться в успехе, а кто его нарушает, обречены на неудачу. Первому из пяти этапов присущи невербальные знаки; речь появляется на втором, она призвана включить механизм ответной реакции, без этого охотник не может продолжать. Вслед за тем приходит черед прикосновения как мощного возбуждающего средства, однако финальным пусковым механизмом будет синхронизация, когда оба партнера одновременно сделают один и тот же жест (скажем, протянут руки к своим рюмкам или переменят позу). Тогда чары смогут вступить в действие.

КАДРЕЖ ПО-НАУЧНОМУ

Бессознательные телесные знаки, попав в поле зрения публики, тем самым уже изменили характер кадрежа: введя в рамки этологии, его превратили в объект научного исследования. Хотя врачи всегда полагали, что отношения полов находятся в сфере их компетенции, они никогда не были предметом стольких разысканий. Это стало феноменом моды. Лейл Лаундес, ведущая семинары по вопросам продаж и выпустившая несколько передач на эту тему, в качестве объекта исследования демонстрирует созданный ею в Нью-Йорке центр «The Project» («Проект»), где она, по ее утверждению, изучает «научные основы составляющих элементов личной притягательности». Основой выработки ее метода «обольщать без промаха» являются опросы и психодрамы. Если позволительно остаться при своей скептической позиции, признаюсь, что мне эта книга кажется свидетельством зачарованности современного мира перед научным подходом и самой персоной ученого.

На памяти одного поколения наука перевернула наши представления о любви. Самым поразительным фактором стало открытие феромонов. Эти лишенные запаха химические агенты, входящие в составе подмышечного пота, способны помимо сознания влиять на человеческое поведение. В 1978 году это воздействие на примере феромона синтетического андростерола продемонстрировал Майкл Керк-Смит. Но до открытия роли сошниковоносового органа человека, улавливающего присутствие этих субстанций, было еще далеко — пришлось дожидаться 1990 года. Однако еще раньше СМИ предали гласности этот феномен в связи с наглядным экспериментом: в приемной зубного врача одно из кресел опрыскали мужским феромоном, и туда стали садиться женщины, в то время как мужчины избегали его. Этот опыт впоследствии не без юмора воспроизводили в кабинках телефонов-автоматов или общественных туалетов.

Тем не менее, согласно последним новостям науки, этот рецепт — всю ставку делать на феромоны — не назовешь бесспорным. И вот почему: феромоны несут потенциальным партнершам информацию о генетическом устройстве кавалеров и силе их иммунитета. Отныне в моду входит обширный комплекс генов, управляющих гистологической совместимостью: по запаху производителя женщина определит, близки ли его гены ее собственным, чужды или даже, чего доброго, несут патологию. «Солнечный удар с одной стороны зависит от дополнительных защитных свойств организма мужчины, уловленных обонянием женщины, с другой — женской плодовитости, чей запах ловит мужской нюх», — как пишет Патрик Лемуан. За этим следуют выбросы благоприятных гормонов, в особенности фенилэтиламина, воздействующего на организм бодряще, как настоящий наркотик, но вместе с тем и создающего зависимость от партнера, запустившего этот процесс.

В конечном счете биохимия страстей вовсе не противоречит морали: ведь, чтобы избежать этой зависимости, нужно выделять свои гормоны, связанные с наслаждением, что идет на пользу жизни пары. А закоренелый кадрежник, таким образом, оказывается не более чем токсикоманом, который, страдая недостатком фенилэтиламина, не способен достигнуть гормонального равновесия.

Хотя люди науки осторожно воздерживались от поспешных выводов, рынок кадрежа не стал дожидаться, пока они подтвердят результаты своих опытов: в 1997 году в продажу через Интернет поступили духи «Контакт 18» и «Желание 22», возбуждающие влечение (изготовляются на базе андростенола и копулина). Что до учебников, они рекомендуют как мужчинам, так и женщинам повыше поднимать руки, чтобы более эффективно «бомбардировать феромонами» из подмышек. Наблюдается также возврат к естественному запаху тела, коль скоро в конечном счете именно он подсознательно влияет на противоположный пол. Конечно, после тысячи лет употребления косметики смена источаемых нами испарений происходит не столь резко. В одной и той же книге можно встретить восхваления и естественного запаха, и духов, в этом случае авторы снимает противоречие какой-нибудь всеприми-ряющей ремаркой, например: «Если вы подберете эссенцию, которая идеально сочетается с запахом вашего тела, власть ваших чар удесятерится».

Имели место и другие, еще более оригинальные подходы. Если солнечный удар стимулирует выделение фенилэтиламина, почему бы, напротив, посредством его самим не вызвать солнечный удар? Эксперименты доказывают, что страх провоцирует выделение фенилэтиламина. Мужчинам-участникам предложили по собственному выбору перейти через реку по прочному мосту или по мосту ненадежному, а на той стороне их всех встречала приветливая хозяйка-распорядительница. О том, чтобы приударить за ней, речи не было: ее задача сводилась к тому, чтобы показать им картинку, на основе впечатления от которой каждый должен был написать коротенькую историю. Да, но она дала им номер своего личного телефона на случай, если они пожелают высказаться насчет этого теста. Так вот: те, кто выбрал опасный мост, не только сочинили тексты с «более сексуальной образностью», но потом еще звонили очаровательной хозяйке. На этом основании экспериментаторы пришли к заключению, что страх вызвал у испытуемых выброс фенилэтиламина, побудивший приударить за первой встречной женщиной. Коль скоро цель кадрежника не в том, чтобы усилить свою собственную мотивацию, а в том, чтобы побудить партнершу к отклику, Лейл Лаундес рекомендует использовать для этого поводы, вызывающие тревогу (фильм ужасов, катание на «американских горках» и т. п.), чтобы потом обсудить их в застольной беседе. А Лайза Сюссман, напротив, советует испугаться самому.

Другое поразительное открытие — особая роль зрачков как фактора, вызывающего любовное волнение. Доктор Экхард Гесс своими опытами, опубликованными в 1975 году, положил начало пупиллометрии. Он продемонстрировал группе мужчин две фотографии одной и той же молодой женщины: посредством ретуши зрачки на первой были увеличены, на второй сужены. Самой по себе разницы зрачков никто не осознал, но все нашли, что первая девушка выглядит нежной, очаровательной и пылкой, а вторая — холодной, жесткой эгоисткой. Это могло бы объяснить, зачем женщины пускали в ход белладонну (этот способ известен с XVI века), чтобы расширять свои зрачки, — для красоты. Гесс идет еще дальше, выдвигая предположение, что зрачки у мужчин при виде женщины с большими зрачками в свою очередь расширяются. «Когда мы смотрим на что-то, что нам нравится, затрагивает нас или интересует, наш зрачок расширяется», — утверждает он. Патрик Лемуан же предпринял опыт обратного свойства, показав женщинам фото молодых людей с расширенными и суженными зрачками, однако не получил результата, аналогичного предыдущему. На этом основании он тотчас заключил, что здесь все дело в охотничьем настрое мужчины, чьи глаза настороженно прищурены в поисках добычи и в попытках распознать реакцию женщины.

Учебники кадрежа не оставили без внимания такой прелестный опыт и принялись изощряться, вынуждая зрачки своих читателей расшириться до предела. Одни наставники лишь констатируют этот феномен, не пытаясь вызвать его; другие уже побуждают уставиться на то, что у вашей пассии всего краше, в надежде, что уж тут-то зрачки расширятся, ничтоже сумняшеся оправдывая самое похотливое глазение. Третьи напрямик советуют найти в лице объекта своих надежд самую сексапильную деталь, чтобы, всматриваясь в нее, обрести «глазки Тома Круза». Но для того чтобы получить тот же эффект, достаточно с минуту побыть в темноте, подсказывают четвертые. Другие времена — другие песни: помнится, в романтическую эпоху предлагалось, напротив, смотреть на яркий свет, чтобы выступила слеза.

Глаза всегда считались первейшим орудием кад-режника. Этот арсенал отнюдь не исчерпывается томными очами Тома Круза. Мессенже утверждает, что у правого и левого глаза интенсивность воздействия не одинакова в силу различия функций двух полушарий мозга. В зависимости от того, каким глазом смотришь на партнера, можно придать себе вид более влюбленный или, напротив, рассеянный. А потому этот автор советует, поворачивая голову чуть вправо, представлять партнеру на обозрение свой левый глаз.

В самые пространные рассуждения насчет качества взоров пускается Лейл Лаундес. Упорным взглядом можно привести в расстройство зрительный нерв партнера, благодаря чему в его организме повысится процентное содержание фенилэтиламина. Если партнер выдерживает ваш взгляд, последний должен стать еще настойчивее и длиться, даже если разговор прервется; лишь потом его можно отвести, словно бы с сожалением. Без колебаний надлежит прибегать и к нескромному взгляду, от которого «любовная химия просочится в вены создания, которое вы хотите завоевать»: этот взгляд должен скользить по лицу, потом опускаться ниже, к шее и к груди.

Хотя советы, истоком которых служат научные теории, выглядят наивно, если не смешно, такой способ сближения имеет ряд достоинств. Изначально он рассчитан скорее на бессознательное очарование, нежели на замысловатые стратегии, которые дискредитировали классический тип обольстителя, или агрессивный напор в стиле мачо. Это во-первых, во-вторых же, недурно то, что при этом учишься интересоваться другим человеком, всматриваться, чтобы не прозевать неуловимых сигналов. Коль скоро в основе любого демарша «по-научному» лежит таксономия, требуется большая наблюдательность, чтобы без ошибки наметить свою дичь. Ни мужчине, ни женщине не подобает по прихоти случая кадрить кого попало. Тут уже не идет речь о внутренней потребности, побуждающей искателя сближения к обольстительным маневрам, — теперь это изучение партнера, а оно требует слегка умерить свой эгоизм и проявить чуть больше внимательности.

Однако в сближении «по науке» есть и свои опасности. Ведь опыт не назовешь научным, если он не повторяется, освобождаясь таким образом от влияния человеческого фактора. Рискованно подчинять кадреж такому принципу, не правда ли? Да и облекать советы в форму законов тоже небезопасно. Неужели чтобы преуспеть в соблазнении, достаточно при ходьбе сохранять ширину шага в полторы длины собственной стопы, раз «мужчины биологически запрограммированы на походку этого типа, служащую знаком здоровья и способности к продолжению рода»? Или уж так неотразимо насвистыванье классических мелодий, коль скоро «опрос, проведенный среди нескольких сотен студентов, выявил, что музыкальные вкусы оказывают большое влияние на сексуальную привлекательность»? Разве не впадут в отчаяние те, кто, уверовав в беспроигрышности таких рецептов, испробуют их на практике — и тщетно? Кадреж должен оставаться искусством, а не наукой, ведь он никогда не работает со стопроцентным КПД.

Еще одна опасность состоит в убеждении, что все ваши предыдущие любовные удачи были запрограммированы. К примеру, платоновский миф об андрогине пережил курьезную метаморфозу в монтажах Сюзи Малин. На основании фотографий знаменитых пар она скомпоновала из черт изображенных пар гибридные лица, призванные дать зрителю понять, что любовь фатальна. Соответствие лицевых пропорций или гомеоморфизм, проистекающий от сходства отдельных черт, призваны означать, что данные персоны были созданы друг для друга — надо лишь уделить особое внимание рисунку губ, век или бровей; если так, обольщение оказывается ненужным, ведь судьба уже запечатлена на лицах.

Но как быть с остальными? С обладателями всех тех лиц, которые нам никого не напоминают, генов, что никак не соотносятся с нашими, зрачков не больше булавочной головки? Наукообразно поданный кадреж заставляет вспомнить глубокомысленные пассажи Сократа или Андре Ле Шаплена, которые ничтоже сумняшеся обрекали всех, кто имел бестактность не нравиться им, на перспективу до гробовой доски прозябать нелюбимыми.

ПСИХОКАДРЕЖ

Гуманитарные науки тоже внесли немало нового в представление о кадреже. Начиная с Фрейда, стало понятно, что большая часть наших внутренних состояний ускользает от контроля сознания. А кадреж всегда балансировал между спонтанным волеизъявлением и дерзостью. Как объясниться, избежав агрессии? Только адресуясь к подсознательному. Обеспечьте описанный Лоренцем феномен импринтинга — и женщина засеменит за вами, как гусята за гусыней. Сублимация определенных впечатлений создаст ощущение «неосознанного тождества». Если выражаться не столь высокопарно, «иллюзия антиципации» при употреблении местоимения «мы» проецирует соблазнителя в мир, где действует пара, создает ощущение доверительности, близости. Подражая жестикуляции партнера, соблазнитель внушает ему, что разделяет его систему ценностей. Как видим, под наукообразной оболочкой тут подаются элементарные психологические рецепты. Аньес Лор, например, уже не ссылаясь на Лоренца, предлагает в кино хохотать и восхищенно вскрикивать одновременно с соседкой, показывая, что тебе нравится то же, что и ей. Если она втянется в вашу игру, можно положить ладонь на подлокотник, придвинув ее поближе к соседке, чтобы в момент сильного возбуждения от увиденного взять ее за руку. Сходный совет дает и Лиза Сюссман, у нее он помпезно назван «зеркальным синдромом»: тут реминисценция, отсылающая к раннему детству, когда младенец движется в ритме интонаций того, кто с ним говорит.

Другой «Закон зеркала» находим у Жюди Куриански; согласно ему, мы притягиваем тех, кто ощущает в нас «вызов собственной душевной природе», и наоборот: если мы сомневаемся в своей привлекательности, нас тем сильнее волнуют наиболее красивые из партнеров. Все это вновь отсылает нас к Сократову определению любви как потребности восполнить нехватку чего-либо. Что до призванной вызывать ревность Овидиевой тактики, последняя, получив у Стендаля новое название «русской методы», теперь обрастает наукообразными подпорками: «Если судить по новым психологическим исследованиям, парня очень возбуждает телка, к которой клеятся другие». Как видно, если согласиться с доктором из пьесы Ануя «Вальс тореадоров», при употреблении по поводу одних и тех же симптомов менее расплывчатых терминов зачастую добиваешься «очень многого, по крайней мере с точки зрения лингвистики».

Тем не менее вырабатываются новые подходы, цель которых — попытка устранить одну из фундаментальных проблем кадрежа: боязнь неудачи. Благодаря КПТ (когнитивным терапиям и терапиям поведения), появившимся в 1960-х, получили распространение краткие консультации у врача-психотерапевта взамен прежних долговременных сеансов психоанализа. Они обычно посвящены решению какой-то одной проблемы. При этом не углубляются в поиск ее первопричин, не берутся анализировать представления, верования, предрассудки как элементы постижения действительности, которые при негативной их интерпретации (нежелательной для клиента) гасят его активность; пациента следует просто переключить в режим позитивного восприятия задачи, исключающий ожидание осечки. Не претендуя на гарантированное избавление от мучений, вероятно коренящихся в раннем детстве, они настраивают пациента на решение сиюминутного вопроса: как отважиться снять телефонную трубку, заговорить при свидетелях, а в интересующей нас ситуации — как обратиться к тому, кого хочешь завлечь.

Осечка трактуется в духе представлений об обратной связи (feedback): всякую негативную информацию должно утилизировать, чтобы улучшить технику воздействия. Такая «положительная установка» вот уже два десятка лет используется в пособиях по кадрежу. Применяется она весьма традиционным способом, в русле стендалевских рецептов, как соблазнять смеша. Женщину нельзя увлечь, занудствуя по поводу своих забот, — напротив, надо ее позабавить. Когда смеешься, чувствуешь себя молодым, полным жизни, увлекательным и страстным. Мыслить следует только позитивно: «Стоит сменить все негативные мотивации на оптимистические и позитивные — и увидите: с вами начнут случаться самые неожиданные и чудесные превращения».

В стилистике этих советов ощутимы элементы психотехники личностного развития. С практикой пятнадцатиминутных упражнений по утрам и вечерам мы открываем «дремлющие в нас сокровища и развиваем потенциал успешного соблазнения». Особая ментальная динамика, «чувствительная к изменениям и действенная современная методика, побуждающая повторять позитивно окрашенные фразы, нацеленные на решение конкретной задачи», призвана внушить нам уверенность в себе. «Эти фразы непосредственно воздействуют на ваше подсознание, их смысл будет руководить вашими поступками». Представляется, что именно так выглядят методики психотренинга американских баскетбольных команд! Мы здесь недалеко ушли от лечения самовнушением по методике Куэ, особенно когда нам советуют приветствовать утро благодарственными словами, улыбаться самому себе и разглядывать себя в зеркале, приговаривая: «Люблю тебя, люблю».

В сходном духе исполнены методики «Нейролингвистического программирования» (Neuro-Linguistic Programming, или сокращенно NLP), разработанные в семидесятых годах в США на семинарах Ричарда Бандлера и Джона Гриндера. Ученые исходили из убеждения, что поведенческие программы, которыми мы руководствуемся от рождения, можно изменять, воздействуя на пациента под гипнозом. Цель такой терапии — генерировать новые поведенческие модели у пациента, который не должен отдавать себе отчета в производимых над ним манипуляциях. Используя «пресуппози-ционные» словесные патронки, экспериментаторы создавали у испытуемого впечатление, что к решению своих проблем он приходит самостоятельно. Невербальные реакции пациента без его ведома сообщали базовую информацию о его прошлом, о его комплексах. Создавая контекст, побуждающий испытуемого действовать в желательном направлении, тонко разработанные технологии позволяют его «откалибровать» для адекватного истолкования его реакций.

Эти методики, влияющие на бессознательное, могут достигать устрашающей эффективности, особенно будучи приспособлены к нуждам кадрежа. Привнеся в них немалую толику цинизма, можно употребить NLP «для достижения именно тех целей, кои желательны экспериментатору (отбить у пациентки желание курить или много есть, уложить ее в вашу койку и т. д.)». Один из студентов Бандлера Росс Джефрис (его настоящее имя Джеф Росс) применил NLP в кадреже. «Путь соблазнения», описанный им в 1992 году в книге «Как уложить женщину в вашу постель», породил целое направление, сопровождавшееся появлением многих семинаров, CD и DVD, сайтов в Интернете. Так, в 1990 годах в сети появилось специфическое явление субкультуры: «Сообщество соблазнителей» (Séduction Community), объединяющее молодых людей, озабоченных обменом опыта в области кадрежа и называющих себя PUA (Pick-Up Artists, «творцы кадрежа»).

Это сообщество особо прогремело в своих дискуссионных форумах и блогах, где кадрежу придано обличье видеоигры: женщина обозначена как «цель» (target), а кадрежник как «игрок» (player). Лучшие получают ранг мастера и предлагают свои собственные сайты, методики и «технологии» (routines).

Так совместными многолетними усилиями многих сайтов вырабатывался «Электронный гид соблазнителя» (The How-To-Lay-Girls Guide). Для PUA кадреж — прежде всего вопрос методики. Надо овладеть его приемами, особенно теми, что представлены в NLP. Внешний вид совершенно не имеет значения для тех, кто желает прибегнуть не к собственным чарам, а к некоему «набору инструментов» (toolbox). В этом наборе можно встретить, например, neg-ging — оскорбительную лексику (от negs: «замечания негативного свойства»), призванную спровоцировать на ответ; push-pull — своего рода «контрастный душ», когда чередуются знаки внимания и презрительные мины. Ищутся методики реагирования на AI (Approach Invitation — приглашение к сближению) или на LMR (Last Minute Résistance — сопротивление в последнюю минуту). Школы кадрежа множатся, как и специализированные интернет-форумы, причем некоторые из них набирают по нескольку миллионов подписчиков.

Теория находит применение на практике: например, молодого AFC (Average Frustrated Chumps: «юные фрустрированные кретины») обязывают в присутствии группы наблюдателей поприставать к девушкам в указанном месте, при этом множественность попыток лишает их неудачные исходы драматизма, ибо их главная цель — обогатить опыт кадрежника. Однако все подобные методики, по сути, довольно циничны, ибо экспериментаторов можно обвинить в культивировании самого закоснелого мачизма. «Творец кадрежа» уже доподлинно знает, как вести себя с «цыпочкой» или с «супертелкой», и совершенно не собирается поинтересоваться, чего, собственно, желает она сама, особенно если она отказывает. Золотое правило здесь: слушать тело, а не рот.

Ведь единственная цель кадрежника — переспать с «цыпочкой» именно этой ночью, с минимумом рисков и максимумом шансов на успех. Он готов на все, чтобы привлечь внимание той, что выбрана им сегодня. Его внешний вид должен притягивать взгляды и свидетельствовать о недюжинной вирильности. Он является в заведение за час до закрытия, когда девицы начинают бояться, что придется возвращаться домой в одиночестве. Четверть часа сидит в баре, изучая обстановку и потягивая что-нибудь спиртное или делая вид, будто выпивает; если он абстинент, можно заказать кока-колу и притвориться, что разбавил ее вином, или выбрать безалкогольное пиво, изображая некое спортивное светило олимпийского калибра. Девицу он клеит традиционным манером: для начала — какая-нибудь реплика по поводу выпивки или рисунка ткани на ее юбке. А если его сразу отвергнут? «Что ж! Есть другие рыбы в этом море и другие моря». Если нет — минут пятнадцать надо потрепаться, а потом переходить к этапу «kino» (kinesthetic approach: «кинестетическое сближение»), то есть дотронуться до объекта. Если дело происходит в ресторане сети фаст-фуд, лучше не расплачиваться за еду, пока цель не достигнута, «чтобы уважала», и ни в коем разе не платить за ее приятелей, если они пришли с ней! Если ему назначено свидание, благое дело опоздать. Короче, проникнуться самоуверенным спокойствием несложно, главное — держать морду калошей, не показывать им, что у тебя на уме. А вот преподносить цветы и какие-нибудь мелкие презенты — типичная ошибка глупцов-AFC.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МАЧО

Не будем уж так гневно изрыгать хулу по поводу англосаксонского типа PUA, «творца кадрежа»: мачизм — вполне общеевропейское достояние, и «хахаль-француз» (french lover) вплоть до 1980-х годов отнюдь не был лишен суперменских ухваток. Американской «цыпочке» нечего завидовать Майолевой «курочке», а некоторые авторы вроде Мишеля Турнье с явным удовольствием открывают сезон охоты на дамскую дичь: «Женщину объезжают, как норовистую кобылку (сначала рот — круп потом поддается сам), или добывают, как тетерева (в первый день я его поднимаю на крыло, во второй изматываю, на третий — стреляю)».

Что до живой цели, она требует снова вспомнить о военной стратегии, и застрельщиками тут выступили именно французы. Ален Покар, применяющий «к столкновению полов законы ведения военных действий», призывает изучить местность, силы противника, вычислить его возможности к сопротивлению, выбрать изолированную цель, обойти препятствия (приятелей), обескровить осаждающих (конкурентов). Мужчины, считает он, стремятся «в честном бою нанести поражение врагу», то есть даме. Подобная «война в перчатках» начинается мощным ударом: «хорошенько шлепнуть ее по заду» — необходимая прелюдия соблазнения, поскольку она обнажает вашу тактику, куртуазно предупреждает противника о том, что пощады не будет, а также приводит к дезорганизации вражеских сил. Далее следует продвигаться вперед с оглядкой, но не упуская главных стратегических пунктов: «На всю глубину вторгнуться в пределы трусиков, нанести решающий удар в области клитора». Наступление должно закончиться полным разгромом, в том числе с тыла, чтобы женщина потом уж носа перед нами не задирала. Чрезмерная резкость суждений PUA шокировала только американцев, не привыкших к столь циничной лексике.

В 1990-е годы мачо во Франции уже не котируется. Как считает Максанс Брюлар, чрезмерное выпячивание мужественности со стороны партнера начинает наводить на мысль, что он чего-то боится. Однако кое-кто, как, например, Эрмина де Клермон-Тоннер, жалуется на избыточные проявления плохо понятого феминизма. И хотя автор, пишущий под псевдонимом Оскар, призывает вернуть былую галантность, он все же не скрывает симпатий к мачо: «Заставьте себя уважать и покажите, кто здесь главный. Одним словом, наконец выпустите на свободу мачо, дремлющего в вас! Именно этого она от вас добивается: чтобы вы взяли на себя ответственность. Взреветь и потащить (символически, разумеется!) ее за волосы. Навязать ей свою волю, как то делал ваш далекий пещерный предок». Вводное словечко «наконец» имеет здесь решающее значение: если соблазняют обходительностью, то удерживают победу, только отдав должное мачизму.

Термин постепенно теряет оскорбительный оттенок, к нему прибегают, давая добрый совет. «Поскольку на вас возлагается болезненная обязанность домогаться сближения, можно ради самосохранения принимать позу мачо». Решено и подписано: в ответе за все «малая группка», ДОЖ (Движение за освобождение женщин), вот кто потребовал «псевдоравенства», от которого пошли достойные сожаления заморочки и подмена чувств. «Теперь же им пришла пора платить за разбитые горшки, но они все еще цепляются за некоторые софизмы из своих прошлых деклараций». Да и сами авторы-женщины слегка сбавили гонор: «Что ж, увы! Признаем, что мужчины — охотники и не любят, когда им навязывают роль дичи. Главное — заставить их поверить, что это они нас выбрали, а не наоборот».

Обожатели американских «творцов кадрежа» на этот счет выражаются куда как определенно, не обременяя себя «политкорректностью». На их форумах не редки запальчивые заявления: «Это общество нуждается в настоящих мужчинах. Феминистки преуспели только в нападках на мужиков, в низведении их до скотины». «Социология кадрежника» Алена Сораля, которую «Википедия» аттестует как справочное пособие по стратегии «первого наскока» на французский манер, считает необходимым ради реабилитации кадрежа продемонстрировать глубочайшее презрение к соблазнению, к соблазнителю и к соблазненным им. «Писать книгу о кадреже значит отрицать разом магию соблазнения, всепроникающую любовь и превосходящую всякое разумение женщину». Презрение — поэту, что метафорически распространяется о бабах, вместо того чтобы их трахать, презрение — греческим философам (они там сплошь педики и модернисты), презрение — всем кюре и всем интеллектуалам, чиновникам мысли, затворившимся в университете, словно в монастыре, и не знающим о женщинах ничего, презрение — студентам, которым желание ведомо только как «практика усидчивой мастурбации». Так изъясняет свою позицию Сораль.

Что же дорого истинному знатоку? Для начала — всякого рода хамство: подмигиванье, гримасы, посвистыванье, призванные привлечь внимание женщины, а также ложь для запутывания следов, обещания, не рассчитанные на исполнение и оттого «подернутые неким поэтическим флером». Относительно грубых выходок важно добавить, что женщину надо брать без преамбул, «с места в карьер», поскольку ее наслаждение сродни боли; следует принудить ее к орогенитальному контакту и содомии, упиваться сексом, не обращая на нее внимания, поскольку ей будет сладко уже одно то, что вы свое получили. И чтобы достойно увенчать свое хамство, финальная нота — тотчас же покинуть ее.

Можно, конечно, искать спрятанную за подобной провокацией шутку (Найдешь ли? Это вопрос); или же восхититься новаторским подходом, смахивающим на возвращение к Платонову Аристиппу (тому самому, который дегустировал женщин, как рыбу). Однако не может не тревожить пагубное воздействие, какое окажут подобные декларации на подростков. Циничная вспышка новоявленного мачизма угрожает поставить под удар достижения «демократического кадрежа», основанного на взаимном уважении партнеров. Социологи уже привлекали внимание общества к кадрежной практике в молодежных бандах. В эпоху хип-хопа тревога за завтрашний день и сомнения в собственной идентичности привели к утверждению «маскулинизированного поведения, которое можно считать проявлением кризиса прежних моделей, порожденного рецессией, сокращением предложения на рынке неквалифицированного труда и возросшей требовательностью со стороны женщин», — пишет Юг Лагранж. В 1980-е годы мачизм как социальный феномен усилился до карикатурности; выйдя из негритянских окраин американских больших городов, он проник и в крупные города Франции. Он, по словам того же Лагранжа, «частично проистекает из невозможности для этих парней найти свое место в школе, что ранее служило основным вектором построения отношений между мальчиками и девочками». Эстетика рэпа и сексистская публицистика питали эту «ментальность победителей», сочетавшую жажду успеха, желание прожигать жизнь напропалую и агрессивную сексуальность. «Больше девиц, денег и власти! Завоевание красивых женщин здесь прямо ассоциируется с успешностью».

Опыт сексуальной дискриминации приобретается рано. Мальчики воспитываются на улице, девочки — дома. В семье последние учатся уважению к семейным ценностям и умению вести дом. Парни же пестуют вирильные мачистские доблести. При всем том давление группы сдерживает проявления сексуальности: гомосексуальность воспринимается как оскорбление мужских ценностей, донжуанизм выталкивает подростка из банды: любовь — это слабость, она вынуждена маскироваться под игру или мачистскую уловку.

Поскольку обычно девочки гуляют подвое, возможности кадрежа ограниченны. Тем больше он льстит самолюбию, если окажется успешным. «Завязать отношения, похожие на флирт, для лицеиста — средство проявить свою социальную значимость. В случае, когда устанавливаются любовные отношения, проявляются и реорганизуются все лицейские социальные связи», — свидетельствует Филипп Жюэм. А значит, сексуальная жизнь в этом слое подвержена ограничениям, тем более что девочки, как правило, не склонны жертвовать репутацией, уступая ласкам и поцелуям под нагло-глумливыми взглядами группы. К девочкам можно приставать на улице или в сквере, а еще лучше — затеять «сверхбум» или вылазку в кино. Женщина постарше, если уж свяжется с ними, приобщает их к сексу одного за другим, причем более или менее вынужденно: «…то, что позволено одному, почти тотчас становится известно всем, и тут в отношении других уже не может быть отказа — дело не обойдется без драм и насилия», — констатирует Юбер Лафон.

Девочки подразделяются на две категории зачастую в зависимости от места проживания: знакомые (преимущественно из соседних домов) и незнакомые. Во дворе или в лицее к ним относятся с уважением (и здесь действителен запрет покушения на невинность), не то в забегаловке или на улице, а уж в подвалах, куда их завлекают, и подавно можно «утратить всякое почтение», вплоть до игры «в ключик и замочек». С девочками «завязывают знакомство», им назначают свидания, показывают, что без ума от них, добиваются своего, а затем «в одну минуту бросают».

При таком стиле мужского поведения победой хвастают, но в собственных чувствах не признаются: здесь группа всегда выше рангом, чем пара, и презирает (вплоть до коллективного изнасилования) всякую девочку, не соответствующую коллективным критериям, в чем-то выходящую за грань представлений уличной банды. В 1999 году Паскаль Дюре провел анкетирование школьников и студентов. Показывая им фотографии молодых людей, исследователь спрашивал, каковы их критерии красоты и мужественности. Девочки и девушки их четко разграничивали. Признавались, что ради кратковременного увлечения выбирают красивых («Этот хорош, чтобы выходить с ним куда-нибудь на каникулах: милашка и улыбка красивая»), да и к мужественной внешности неравнодушны («Один разок можно, чтобы посмотреть, как это бывает в стиле Кинг-Конга»). Но если сила внушает уверенность, преувеличенная вирильность пугает («А тот, номер 10, от него жуть берет»). В общем, из-за красоты юная особа может дать слабину, но чтобы зацепить надолго, этого мало. Что до хрупкости, так трогавшей предшествующее поколение, сейчас она воспринимается саркастически («А вот этот, если упадет, разлетится на кусочки»). Парни, напротив, все еще усматривают здесь уловку соблазнителя: «Он готов вас разжалобить, сыграть несчастненького, есть же такие размазни, на которых это действует: им все время надо кого-то утешать, изображать добрую мамочку». Но такую тактику никто не признает своей: дескать, «он — пускай, а я — нет, мне-то уже не время грудку сосать, вырос!».

На заре XXI века среди молодежи бытует представление, что мужчина должен добиться статута самца, доминирующего в стае. Кадреж со стороны женщины уже не котируется. Существует еще, правда, мнение, что девчонке можно пускаться на «уловки», чтобы «подловить парня», разыгрывать своего рода «сценарии влюбления». Но в числе советов, как себя вести, конкретные приемы такой тактики теперь перечисляются крайне редко, все ограничивается пожеланием девушке «действовать скрытно». В крайнем случае можно завязать разговор. Подбираясь к теме прикосновений, советчики обычно широковещательно предупреждают: «Сейчас речь пойдет без обиняков» или неловко шутят: «Прикоснуться к парню все равно что пошевелить его хвостик». И это при том, что дерзость выходки мыслится в пределах минимума: «Постарайтесь задеть кончики его пальцев или с отсутствующим видом положите ладонь на его колено». А за самым рискованным советом обычно следует предписание немедленно скрыться из глаз. Например: если мимо вас проезжает на машине парень в вашем вкусе, можно подбросить свой мобильник ему на сиденье и чуть погодя позвонить. Но это при условии, что окно автомобиля открыто, а мобильник уже включен!

Конечно, официальная точка зрения остается оптимистической: «Женщина, способная осмелиться, уже не выглядит исключением». Но оригиналкой ее все же сочтут. Особено если она покажет, что «обезоружена и легко ранима», чтобы побудить партнера открыться. А вот повести себя по-гусарски дама может, только если уверена, что наутро распростится с партнером — продолжения не будет.

Правда, в этом случае она рискует прослыть «легкодоступной». Как видим, мы здесь недалеко ушли от века шестнадцатого.

ПЕРВОЕ СЛОВО…

Никогда еще не публиковалось столько учебников кадрежа, как в эти последние двадцать пять лет: на французском языке их в среднем выходит по два с половиной ежегодно, и это не считая статей в молодежных журналах! А ведь сюда можно еще прибавить книги, посвященные размышлениям над этими вопросами, ученые занятия, практикумы и семинары, сайты, блоги, форумы, что множатся по всему свету. Кроме семинаров мастеров кадрежа, надо принять в расчет школы обольщения, которые в 1992 году открыл в Риме Карло делла Торре, а в Париже (в том же году) Патрик Харрис. У них было немало последователей. Там обычно преподают советники по вопросам брака или записные обольстители вроде Николая фон Трескова, который как-то раз за один уик-энд очаровал 765 женщин, каковой факт был нотариально подтвержден присутствовавшим при сем судебным исполнителем!

Откуда такое пристрастие к техничности в эпоху, осознавшую ценность подлинности? Дело в том, что свобода нравов и женская эмансипация спутали мужскому поколению его привычные ориентиры, поставив под сомнение естественную привлекательность мужчины. Перед ним встал выбор из двух противоположностей: овладение приемами, дающее иллюзию, будто, применив рекомендуемые рецепты, можно восполнить недостаток обаяния, и психологический подход к кадрежу, ориентированный на то, чтобы подбодрить мужчину, вернуть ему уверенность в себе.

Первый вариант рассчитан на кратковременную связь, ведь мудрено основать стабильную пару на тактических приемах, где немалую роль играет ложь. Многие учебники, к примеру, рекомендуют возбуждать любопытство девушки, выдавая себя за писателя, — вот уж никаких гарантий, что поможет! — или одолжить спортивный автомобиль, чтобы пустить ей пыль в глаза. Но назавтра машину придется вернуть владельцу, а самому возвратиться к своей истинной профессии. Разумеется, в каждой лжи содержится доля правды, можно считать, что это был не обман, а всего лишь способ выйти на увлекательную тему. «Если вы скажете ей, будто играете на пианино или вам только что достался приз лучшего продавца года, это будет не бахвальством, а просто умным способом подать себя и сообщить ей о том, что вы любите». В молодежной среде тех, кто «задается», отличают от тех, кто «выдрючивается». Задаваться допустимо, среди подростков, выдумывающих себе разные роли, это принятая манера поведения, а «выдрючиванье» начинается там, где пускаются в ход критерии «противозаконные или присущие другой социальной группе», например, ношение фирменной одежды, принятой в иной среде.

Другой способ действия опирается на идеологию аутентичности, свойственную нашей эпохе, и направлен на создание зрелой пары, готовой отказаться от некоторых мечтаний вроде шикарного автомобиля и творческой профессии во имя взрослых, серьезных отношений. В этом случае критерии успеха — перестать «умничать», «принимать вещи такими, как они есть», «жить настоящим моментом». Уметь предстать в истинном свете важнее, чем пытаться преодолеть свои недостатки (задача заведомо иллюзорная) либо замаскировать их: они в конце концов непременно выплывут наружу. Осознать свои несовершенства и показать, что стараешься смягчить затруднения, которые они причиняют другим, — это может помочь партнеру примириться с ними. Грубиян, сознающий себя таковым, предпочтительней, чем обходительный ухажер, который тщится скрыть свое природное хамство, — ему все равно долго не продержаться.

Сколь бы противоположными ни выглядели две эти позиции, предпосылки у них общие. С одной стороны, неверие в силу своего природного обаяния, на котором зиждится обольщение и которое делает кадреж ненужным. Важное значение, приписываемое первому контакту, равным образом сохраняется независимо от того, будит ли это изначальное впечатление долгоживущие любовные мечты или служит мимолетному удовольствию. «Всякая новая встреча — настоящий вступительный экзамен», — пишут Мюриель и Тьерри Карабен. Особенно в эпоху, когда умножение возможных вариантов вынуждает выбирать быстро. Тут аутентичность становится тактическим приемом наряду с прочими. «Проблема кадрежа состоит в комбинировании стратегических ходов, спонтанных порывов и искренних побуждений. Если, боясь неудачи, вы маневрируете, заранее все обдумываете и высчитываете, впереди — полный крах». Если вы искренне преследуете такую цель, как продолжительная связь, «это послужит извинением вашей первоначальной лжи, когда она выйдет наружу», — уверяет своего читателя Жерар Монкомбль.

Все учебники сосредоточивают внимание на первом контакте, который особенно труден, ведь авансы незнакомца могут быть приняты за агрессию и в то же время, если он решается на инициативу, следует сразу позаботиться о будущей связи. Можно остановиться на банальном варианте вроде: «Вы живете с родителями?» или на комплименте: «А знаешь, у тебя красивые глаза». Но шансы на успех будут ничтожными, если вы не подбавите юмора в свой подход. Реплика, которой никто больше не пускал в ход, продемонстрирует вашу оригинальность.

Некоторые без колебаний возвращают к жизни самые испытанные способы — спрашивают, который час или как пройти. «Чем банальнее действуешь, тем результативнее, по крайней мере в начале», — советует одно пособие. Можно и подкатиться напрямик, заявив о своей цели с откровенностью не совсем приличной, однако «некоторые женщины ценят в мужчинах энергию и прямоту. К тому же если дело происходит в ночном кабачке, только так и можно подцепить подружку». Учебники не гнушаются также рекомендовать реплики, возможности которых в качестве предлога для знакомства тотчас исчерпываются: «У вас грустный вид», «Я без ума от вашей собаки. Что это за порода?», «Вы здесь давно?»

Но, так или иначе, они отдают предпочтение оригинальным импровизациям, находчивость которых камуфлирует агрессивность кадрежа, или фальшивым недоразумениям, которые его обезвреживают. Изобретать «диковинные трюки» — это необходимое дополнение к вызывающей или нахальной манере поведения. Юмористическая выходка, нелепый заход («Хотите стать моей вдовой?») рассмешат незнакомку. Действенность юмора в обольщении широко известна, он хорош и в романтическом варианте («Предложил бы вам выпить рюмочку, да боюсь — приревную к бармену»), и в нескромном («Этот цвет тебе замечательно к лицу. У моих простынь точно такой же»), не говоря уж о хамском («Куколка, ты мне напоминаешь «Кровавую Мэри», это меня греет!»). Мощный прилив юмора в сфере кадрежа, до той поры не блиставшего остроумием, социологи относят к 1960-м годам, хотя мы уже сталкиваемся с чем-то похожим в XIX веке.

Смесь юмора и романтики очень ценится, что до романтики как таковой, она слишком вышла из моды, но на второй стадии отношений возможна: в этом мире, забывшем поэзию, она еще может тронуть девичье сердце. Настоятельная потребность «подпустить малую толику романтизма» в современный амурный «клинекс» привела к успеху прозы Эрмины де Клермон-Тоннер. Можно, например, вырезать следы из бумаги формата A4 и поутру расположить их на пороге девушки, которую вы обольщаете, подбросив туда же стебелек ландыша, затем протянуть такие следы и по тротуару, и вдоль коридора. Велика вероятность, что любопытная пройдет по этому следу, в конце которого обнаружит робкого вздыхателя.

Юмор стал той кривой дорожкой, прокравшись по которой снова вошел в моду язык цветов. Его символическая уклончивость вызывает улыбку, делая проходными самые смелые послания: скажем, антуриум, во Франции прозванный «огненным язычком», сулит «жаркие поцелуи» и «сногсшибательный поцелуй взасос», декоративная капуста намекает на желание иметь ребенка, а жгучий стручковый перец — на желание как таковое. Что до веточек дикого лавра с красными ягодами, это растение со всей прямотой заявляет: «Смотри-ка, странное дело, но у меня начинает образовываться симпатичная маленькая удочка; да нет, ничего страшного, пока все под контролем». (Прочие примеры взяты из этой же книги.) Подобные вещи всегда удобнее сообщать посредством цветов.

С другой стороны, женское внимание можно привлечь и умышленной грубостью, ничем не оправданным хамством: отпускать пренебрежительные замечания насчет ее одежды, оглушать ее болтовней или, как в «Love Story», набрасываться с бранью. Похабные выражения в силу самой своей недопустимости могут показаться простодушной, естественной реакцией и воздействовать в желательном смысле. Катрин Панколь в «Скарлет» описывает весьма расхожую ситуацию: женщина обращается к мужчине с упреками, зачем он ее преследует. Он же отвечает: «Да это я вовсе не за вами увязался. Я тащусь следом за самой красивой в мире задницей». Бодрийяр вспоминает следующий двусмысленный диалог: «Уведи меня к себе в комнату и поцелуй». — «В твоей манере выражаться есть что-то странное, она оставляет желать лучшего». С одной стороны, похабщина в разговорах — явление прискорбное, но с другой — она, эта похабщина, может сыграть роль «соблазнительного украшения», сладострастного намека, потому что она и слишком груба, чтобы быть правдой, и слишком неучтива, чтобы быть обманом. Это форма вызова, а стало быть, обольщения. Когда кадришь, все позволено, включая дурные шутки вроде той, что про грузовик, да, позволено, но только как последнее средство: попросив девушку сказать «Грузовик», со смехом изобразить ей звук клаксона «Бип-Бип!». «Это очень действует на пьяных девиц, и потом, ничем же не рискуешь, разве что в крайности схлопочешь по морде», — учит нас Фредерик Бегбедер.

Циничная искренность («Перепихнемся?») пережила свой звездный час в шестидесятых. Один ретивый кадрежник, имевший любовниц без числа, утверждал, что ему было достаточно встать на перекрестке людной улицы и задавать каждой проходящей мимо красотке вопрос, не хочет ли она с ним лечь. Ему случалось получить несколько оплеух, но какая-нибудь непременно соглашалась. Эта тактика была высмеяна впоследствии (в 1984-м) в фильме «Слава женщинам», где Ролан Жиро с этим единственным вопросом на устах трудолюбиво прочесывает пляж.

Впрочем, лобовая сексуальная атака не совсем вышла из моды: иным случается попросту «вытащить наружу свой член в такси» или «продемонстрировать свои груди», окатить водой свой купальник, чтобы сделался прозрачным. Но это срабатывает только со шлюшками и распутниками, учебники кадрежа такого не советуют, причем здесь они солидарны с законом. А вот специализированные газеты и сайты, те, в которых любовные объявления сопровождаются изображениями половых органов крупным планом, уделяют некоторое внимание этому стилю сближения.

Непрямой способ сближения предпочтительнее: это же одно удовольствие — скрывать повод для встречи за подстроенными совпадениями. К примеру, чтобы заговорить с девушкой, можно наброситься на лихача-водилу, утверждая, что он ее чуть не переехал. Или на улице вместо того, чтобы последовать за нею, перейти на другую сторону и обогнать ее, чтобы затем выйти ей навстречу. «Идеальный образ действия при кадреже — притвориться, что и в мыслях не имеешь кадрить». Некоторые учебники рекомендуют прогуливаться с собакой или с малолетним племянником, одолженным ради такого случая. Тогда разговоры завязываются сами собой. В то же время крайних средств желательно избегать, они рискованны, как, к примеру, такое: начать тонуть в присутствии обольщаемого мужчины в надежде, что он вас спасет. (Подобный прием использует двадцатилетний Маню в фильме «Свидетели» Андре Тешине (2007).)

Вдруг оказалось, что старые рефлексы отжили свое. Так, попросить девушку о помощи ныне более эффективно, нежели самому оказать ей услугу. Вместо того чтобы во время проливного дождя предложить ей зонтик, имеет смысл попросить позволения укрыться под ее зонтиком. В числе классических приемов можно назвать такие: мужчина спрашивает у незнакомки совета, какой ему выбрать подарок для своей сестры или как проехать к вокзалу, а то и просит таблетку аспирина. Он также может попросить ее попозировать для фотографии, чтобы оживить заинтересовавший его пейзаж или строение, а затем выясняет ее адрес, чтобы прислать отпечатанные снимки. «Но держите ухо востро, — предупреждает Аньес Лор. — Тут важно, чтобы женщина, которой вы домогаетесь, была уверена, что вам в самом деле нужна помощь, в противном случае этот ход окажется куда менее выигрышным».

Некоторые авторы без колебаний превозносят такой прием, как умышленное причинение ущерба: врезаться в девушку во время катания на лыжах, запорошить ей глаза песком на пляже или угодить в лицо мячом, в сутолоке наступить ей на ногу, опрокинуть на нее стакан, помять ее автомобиль. Другие, сочетая простодушие, юмор и лесть, обращаются к незнакомке, к примеру, с вопросом, не манекен ли она, «а то у меня такое чувство, будто я уже где-то вас видел».

Патрик Харрис разворачивает перед читателем свои стратегические наработки по части устройства фальшивого недоразумения, являя на этой почве пример разнузданной фантазии. Это он и называет «кадрежем по-научному» в противоположность дикарскому кадрежу, при котором к девушке подкатываются напрямик, под дурацким предлогом («Что вы делаете сегодня вечером?»), и кадрежу спонтанному, выбирающему правдоподобные предлоги (заявить, к примеру, что вы любите Сартра, увидев, что девушка читает одну из его книг). Надо «изобрести повод для встречи», чтобы предотвратить нежелательный ответ девушки. Он без зазрения совести ведет речь о манипуляции и выступает апологетом лжи: «Итак, необходимо найти к девушке подход, связанный с темой, камуфлирующей ваши подлинные мотивации». С этой целью он измышляет целую серию сценариев, смысл которых сводится к нескольким общим моментам: начать с извинения, что беспокоите ее, потом заверить, что кадрить и не думали, когда же контакт наладится, перейти на «ты». Все строится на возбуждении сочувствия и расчете на материнский инстинкт: изображать робость (мол, вы посредник, говорящий с ней от имени своего брата, а потом признаться, что стараетесь для себя), прикидываться неловким (дескать, «я держал пари с приятелями, что заговорю с самой красивой девушкой в дансинге»), симулировать боль (например, укус змеи, чтобы умолять отсосать яд).

Этап вхождения в тему широко разработан учебниками кадрежа, которых за последние четверть века развелось множество. Столь же пространно трактуются в них другие (их тоже уйма) этапы кадрежа, на которых мы не будем останавливаться столь подробно: как поддержать разговор, как пригласить выпить по рюмочке, выяснить координаты и потом добиться второго свидания, найти способ разделить какие-либо общие занятия, привести свою пассию домой и перейти наконец к тому, что с самого начала было на уме у обоих: к постели.

Изобретение в пятидесятых кадрежа в строгом смысле этого слова и революция нравов, которую мы переживаем уже пол столетия, имели то следствие, что большинство противоречий, рассмотренных в этой истории любовных завоеваний, оказалось снято. Противоречие между представлением о бессознательном обаянии и надобностью овладевать техническими приемами поначалу обострилось из-за научных объяснений, связавших обольщение с неконтролируемыми феноменами (феромонами, телесными микросигналами), с одной стороны, и воскрешением «искусства» кадрежа, приемами которого пользуются «Pick-Up Artists», PUA — с другой. Однако все больше мостов наводится между этими двумя разновидностями кадрежа: сознательное использование телесных сигналов, применение испытанных техник с целью сокрытия своих комплексов. В нашей культуре, питающей склонность одновременно и к подлинности, и к ролевым играм, к спонтанности и к результативности, мистификация, не вызывает такого сурового порицания, какое внушил дискредитированный знаменитый обольститель, севильский «озорник» (burlador). Молодежь отличает позерство «задаваки», которое не расценивается как обман, от «выдрючиванья», которое бросает вызов своей среде или входит в глубинное противоречие с собственной натурой. Дело доходит до оправдания лжи, поскольку она содержит долю истины, сообщая если не о способностях, то о мечтаниях вруна, а также порой доказывает искренность его чувств, если он прибегает к обману «с добрыми намерениями».

Возникшее поначалу противопоставление кад-режника и обольстителя поспособствовало тому, что последний обрел новую значительность, ибо его цели возвышенней: брак, долговременный роман, пробуждение чувства. Здесь реальность проступает еще не столь отчетливо, ведь можно искать связи на один вечер, не исключая, что она продлится хоть до гробовой доски, или, напротив, отвергая долговременные обязательства, позволить отношениям мало-помалу влиться в русло твоей жизни. Во многих случаях традиционный порядок развития отношений от любви к сексу меняется на противоположный: половой контакт, идущий на лад, служит предисловием глубокого чувства. Отсюда снова обретает ценность кадреж на один вечер, который совсем не обязательно приводит к бесконечному умножению дешевых побед.

Диалектика «солнечного удара», пылкого влюб-ления («énamoration»), описанного Франческо Альберони, также ведет к утверждению решающей роли первого впечатления: «мини-солнечный удар», еще подвластный воле и зачастую отрицаемый литературными и киногероями, наперекор их неловкости или страху перед ответственностью в конце концов порождает ту романтическую страсть, что отныне становится желанной основой взаимоотношений пары.

История кадрежа богата дихотомиями такого рода, которые зачастую оборачиваются штампами. Наиболее расхожим из подобных общих мест, бесспорно, является противопоставление активного кадрежа, вменяемого в обязанность мужчине, и пассивности женщины, чья роль ограничена ожиданием, некоторыми провокациями, сигналами, намекающими на возможность согласия. И то благо, ведь сама необходимость ее согласия — завоевание недавнее, да и оно относительно, если учесть растущую статистику изнасилований и не вполне упраздненную до сей поры практику заключения браков по сговору семей. Несмотря на возрождающуюся в последнее время моду на агрессивный и циничный мачизм, есть надежда, что женская эмансипация, новое равновесие взаимоотношений пары, внимание к личностному развитию каждого в конечном счете приведут к размыванию старых клише. Тогда, может быть, кадреж и в самом деле станет при республике тем же, чем была галантность при монархии.

Content

Болонь Жан-Клод История любовных побед от Античности до наших дней

История любовных побед от Античности до наших дней Жан-Клод Болонь

Вступление

БРЮХАТИТЬ, ЛАПАТЬ, ЗАИГРЫВАТЬ ИЛИ КАДРИТЬ?

С ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

СЛОЖНОСТИ ВОПРОСА

Глава I ИСТОКИ ДОИСТОРИЧЕСКИЕ И МИФОЛОГИЧЕСКИЕ

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЯ, ИДУЩИЙ ОТ ЖИВОТНОЙ ПРИРОДЫ?

ПОХИЩЕНИЕ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ — МИФОЛОГИЯ КАДРЕЖА

ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫБОРА

А ЖЕНЩИНА ЧТО ЖЕ?

Глава II ИСКУССТВО ЛЮБВИ В ГРЕЦИИ И РИМЕ

ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ

РИМ: «НЕРВ КАДРЕЖА»

ПРИЕМЫ КАДРЕЖА

Глава III СРЕДНИЕ ВЕКА: СОБЛАЗНИТЬ ИЛИ СОЧЕТАТЬСЯ БРАКОМ

О БЕСПОЛЕЗНОСТИ СОБЛАЗНЕНИЯ

О ПОЛЬЗЕ СОБЛАЗНЕНИЯ

КУРТУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ЧТО ПРИВНЕСЛА КУРТУАЗИЯ

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛ КУРТУАЗИИ

ИДЕАЛЬНЫЙ ВЛЮБЛЕННЫЙ НА РАСПУТЬЕ

ВСТРЕЧА

БАЛКОНЫ И САДЫ

КАДРЕЖ В ХРАМЕ

КЛАССИЧЕСКИЙ ХОД: ПОДАРКИ

ПРИЗНАНИЕ

ТЕЛЕСНЫЕ КОНТАКТЫ

И ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ В НАГРАДУ

ИЕРАРХИЯ ЧУВСТВ

Глава IV ВОЗРОЖДЕНИЕ И ВЕЛИКИЙ ВЕК — ЗОЛОТАЯ ПОРА ГАЛАНТНОСТИ

ТРИ ЖЕНЩИНЫ

ПЕРВАЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — СУПРУГА

ВТОРАЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — ДАМА СЕРДЦА

ТРЕТЬЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — РАЗВРАТНИЦА

РАСПУТСТВО И ОБОЛЬЩЕНИЕ

ОТ ЛЮБВИ ПО МОДЕ ВЕКА — К ЛЮБВИ ПРЕЦИОЗНОЙ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ КАДРЕЖ

ОПАСНЫЕ МОРЯ И НЕИЗВЕДАННЫЕ СТРАНЫ

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

ОТ КАРЕТЫ ДО АВТОМОБИЛЯ

Глава V О НОВЫХ СТРАТЕГИЯХ: ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ

ПУБЛИЧНОСТЬ ЛЮБОВНОГО СБЛИЖЕНИЯ

А ЧТО ПРОИСХОДИТ СРЕДИ ЛЮДЕЙ ПОПРОЩЕ?

ОТ ТАКТИКИ К СТРАТЕГИИ

ПРЕСЫЩЕННЫЕ СОБЛАЗНИТЕЛИ

СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ?

ОБОЛЬЩЕНИЕ ПО-ЖЕНСКИ

Глава VI КОДИФИКАЦИЯ ЛЮБОВНОГО СБЛИЖЕНИЯ: XIX ВЕК

МУЖЧИНЫ: ДЕРЗОСТЬ И ФИАСКО

НОВЫЕ ЛЮБОВНЫЕ РИТУАЛЫ

БРАЧНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ; СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ

ЖЕНЩИНЫ: АНГЕЛЫ, ПРИЗРАКИ ИЛИ ЧИСТЫЕ ДУШИ

ЦИНИЗМ И РОМАНТИЗМ

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЖЕРТВЫ

ОТ УХАЖЕРСТВА НА ФРАНЦУЗСКИЙ МАНЕР К УЛИЧНЫМ ПРИСТАВАНИЯМ

БАЛ

РЕВОЛЮЦИЯ ФЛИРТА

МИШЕНЬ МУЖСКОГО ПОЛА

Глава VII ОТ ФЛИРТА К КАДРЕЖУ: XX ВЕК

ГОДЫ БЕСПЕЧНЫХ БЕЗУМСТВ

МАГНЕТИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ

ОТ ТАНГО К ХИП-ХОПУ

СВОБОДА, РАВЕНСТВО, КАДРЕЖ

КАДРЕЖ ИЛИ ОБОЛЬЩЕНИЕ?

НОВЫЕ ЖЕНЩИНЫ

…И НОВЫЕ МУЖЧИНЫ

КАДРЕЖ КАК МАРКЕТИНГ

ПРИНЦИПЫ КОММУНИКАЦИИ И ЭТОЛОГИЯ КАДРЕЖА

КАДРЕЖ ПО-НАУЧНОМУ

ПСИХОКАДРЕЖ

ВОЗВРАЩЕНИЕ МАЧО

ПЕРВОЕ СЛОВО…