Михаил Вогман

Древнееврейские мифы. От Левиафана и богини Ашеры до разбитых скрижалей и Иова

Ephraim Moses Lilien / Wikimedia Commons

Museum Catharijneconvent, Utrecht, foto Ruben de Heer

Информация от издательства

Научный редактор Анна Луппова

Вогман, Михаил

Древнееврейские мифы. От Левиафана и богини Ашеры до разбитых скрижалей и Иова / Михаил Вогман; [науч. ред. А. Луппова]. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00214-758-8

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Вогман М., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Введение

Данная книга — первая часть дилогии, посвященной месту и судьбе мифологического в истории еврейской цивилизации. Она рассматривает материал, связанный со становлением библейской религии: переход от архаической мифологии к историческому и нравственному мышлению и — одновременно с этим — мифологические элементы, продолжившие существовать в рамках этого мышления. Первоначально предполагалось уместить под одной обложкой всю трехтысячелетнюю историю взаимодействия евреев и мифа, однако в итоге проект был разделен на две части, лишь первую из которых вы держите сейчас в руках. Над второй частью — «Мифы в иудаизме и каббале» — я продолжаю работу в настоящий момент.

Эта дилогия подытоживает 40 лет моей биологической жизни — и, кроме того, 25 лет жизни интеллектуальной. В ней я сложил своего рода собственный миф — миф о еврейском мифе, или, точнее, о вечной борьбе евреев с мифом. Как и положено мифу, он имеет для меня и личный, эмоциональный смысл. Знакомство с еврейской цивилизацией — прежде всего, с раввинистической Аггадой и с хасидскими преданиями — открыло мне совершенно новую перспективу на миф. Все эти тексты, хотя и разговаривали мифологическим языком, использовали его для совершенно иных целей — пропаганды единобожия, нравственности и соблюдения заповедей Торы. От этого старые мифологические мотивы в их руках приобретали новую пластичность, звучали как некое парадоксальное открытие, вспарывающее, высмеивающее, травестирующее саму природу мифического.

Все эти годы я пытался выявить и описать ту «деконструкцию», которую раввинистический комментарий проделывает с архаическим мифом, одновременно заимствуя его язык. Лишь в этой дилогии я возвращаюсь к вопросам мифа, волновавшим меня в юности, чтобы снова взглянуть на них — однако теперь уже в свете того, что я выучил о еврейской цивилизации и как бы «из» нее. Таким образом, как эта книга, так и ее планируемая вторая часть — это не только и не столько сборник тех или иных отдельных мифологем, сколько приглашение к размышлению о том, что такое миф вообще (и «еврейский миф» в частности) и какие альтернативные взгляды на него могут существовать.

Миф в любом случае дан нам как прежде всего миф архаический — принадлежащий к глубокой, доклассической древности человечества. Европейская наука всегда была знакома с древнегреческой мифологией — пусть даже в позднейших изложениях, — а впоследствии обогатилась за счет данных иных древних словесностей и этнографических сведений о народах, которые избежали переломов осевого времени и, в отличие от европейцев, не пошли путем Логоса[1] и модернизации. С Логосом связывают рациональное мировоззрение, пришедшее на смену мировоззрению мифологическому. Таким образом, предполагается, что на определенном этапе своего развития все человечество проходило через мифологический период, который затем был во многих культурах преодолен (хотя, как мы увидим в дальнейшем, лишь отчасти).

Архаический миф, образ которого складывается из упомянутых сравнительных данных, представляет собой прежде всего нарратив (рассказ). Именно конкретное, образное повествование, построенное вокруг определенного сюжета, становится основной формой самовыражения человечества в мифологическую эпоху — в отличие от многообразия форм речи и творчества в более поздних культурах. За таким повествованием стоят устойчивые представления, которые в нем выражаются и тоже могут быть названы мифологическими. Мифологические представления тесно связаны с космической религией — взаимодействием человека с силами природы, которые олицетворяются и мыслятся как самостоятельные индивидуальные существа (боги). В отличие от других видов рассказа, миф обладает высоким авторитетом — это рассказ значимый, а зачастую и сакральный.

Архаический миф, безусловно, определенным образом объясняет окружающий мир. В этом смысле он предшествует, с одной стороны, науке и философии как рациональным средствам объяснения мира, а с другой — искусству как творческой, внелогической форме его познания. В первобытном обществе, породившем мифологию, эти отрасли человеческой деятельности еще синкретичны, не разделены между собой. Часто миф имеет этиологический характер: он «объясняет» вещи и факты, рассказывая о том, как они впервые возникли. Однако при этом он апеллирует не только и не столько к познавательным способностям человека, сколько к его внутренней, эмоциональной жизни. Так, исследования К. Г. Юнга и других психологов ХХ века показали, что мифология укоренена в структуре бессознательного, тесно связана с внутренним, иррациональным началом в человеке. В этом смысле миф обладает для человека огромной притягательностью, обращаясь к нему как к цельной, непротиворечивой личности.

Для мифологического мира характерна замкнутость, завершенность: сюжетная перипетия непременно разрешается, хаос и энтропия отступают, а продуктивные и конструктивные силы космоса одерживают верх. Проблематичность, критический и пессимистический подход к миру, характерный для нашего общества, мифу в его архаической целостности чужды. Черты мифологического мышления — например, выражение абстрактного через конкретное, целостность и завершенность картины мира — присущи ранним периодам жизни каждого человека.

Седьмой день творения. Иллюстрация из книги «Нюрнбергская хроника» Х. Шеделя, 1493 г.

Wikimedia Commons

Таким образом, авторитетность (сакральность) мифологического рассказа тесно связана с его содержанием и функцией — это рассказ, определяющий миропорядок и отвечающий на вопрос человека о его месте во вселенной. Поэтому время действия мифа, как правило, представляет собой особое мифологическое правремя — воображаемый момент прошлого, в который окружающий мир только становится, только формируется. Это особая, сакральная реальность, которая не локализуется на временной прямой, а всегда «просвечивает» за реальными феноменами, реализуется в них, предшествует им. Героями мифа зачастую также оказываются особые, сверхъестественные фигуры, обладающие вселенским могуществом, — основатели миропорядка, образцы для подражания. В этом смысле миф носит характер парадигмы — чего-то, по отношению к чему все сущее оказывается лишь воспроизведением, отражением.

Архаический миф тесно связан с циклическим мышлением времени. Как природные сезоны, следуя солнечному циклу, сменяют друг друга из года в год, так и миф, стремясь воссоединиться со вселенским ритмом, рассматривает свое действие как вечно возвращающееся[2]. Часто локусом этого циклического повторения становится ритуал, с которым миф также зачастую коррелирует. Порой миф и представляет собой нарративный пересказ ритуала, с одной стороны, и ответ на вопрос о происхождении ритуала — с другой. В связи с этим Дж. Дж. Фрэзер и другие ученые начала ХХ века даже рассматривали миф как своего рода приложение к ритуалу, его порождение и интегральную часть. Тем не менее миф, по-видимому, может функционировать и без непосредственного контакта с ритуалом (хотя ритуал, напротив, подразумевает какое-то мифологическое основание, к которому он бы возводился). Так, в новогодних празднествах заново повторяется космогония — процесс возникновения мира, — и так, год за годом, социальная реальность обновляется, приобщается к мифологическому первоистоку, как бы воссоединяется с реальностью природной.

Обусловливает это и наиболее характерную черту мифа — его отношение к самому человеку. С мифологическими героями отождествляются, уподобляются им. Основная задача человека перед лицом мифа — подражание, врастание в него, стремление слиться с ним, ускользнуть от гнета исторической реальности и укрыться в превосходящей ее реальности космической. Таким образом, обеспечивая человеку ощущение единства с природой, космосом, миф одновременно отворачивает его от истории в сакральное прапрошлое, обесценивает повседневную жизнь как профанную, неосвященную. Именно эта спасительная гармония мифологического мира и была поставлена под вопрос по мере становления критического мышления, в котором человек противопоставляет себя реальности, предстоит ей как бы извне.

Этот процесс в Восточном Средиземноморье, о котором у нас пойдет речь, связан, по-видимому, с так называемым железным веком, то есть с периодом после XII в. до х. э.[3], когда орудия из железа начали вытеснять орудия из бронзы, которые требовали сложной международной логистики. Этот переход совпал с появлением на исторической арене двух новых цивилизаций, которые и воплотили новые подходы к миру, — цивилизаций греческой и еврейской. Греческая философия и библейская религия стали двумя новыми культурными вселенными, вокруг которых во второй половине тысячелетия сложилось новое мировоззрение, во многом отрицавшее и преодолевавшее предшествующий мифологический опыт. На смену природным богам мифологии пришел в одном случае платоновский мир идей, созерцаемых разумом, а в другом — Единый Бог, требующий от человека послушания и нравственной жизни.

В рамках осевого времени, как окрестил этот историко-культурный период К. Ясперс, старые модели взаимодействия с реальностью — космизм, магизм, ритуализм — были поставлены под вопрос. Философы высмеивали древние мифы, противопоставляя им совершенное бытие абстрактного Бога-Абсолюта, а библейские пророки критиковали их как язычество, видя в них воплощение многобожия и уклонение от нравственной задачи. Космос перестал быть населен чудесными силами, вселенная была «расколдована»[4]. Еще одним важным открытием как греков, так и евреев стала история — представление о направленном из прошлого в будущее пути движения социальной реальности. В результате повседневная жизнь из профанного приложения к вечной парадигме мифа была переосознана как самостоятельное и главенствующее поле, где осуществляется человеческий выбор.

В этом смысле можно сказать, что еврейская цивилизация начинается ровно там, где миф — по крайней мере, в своем архаическом виде — заканчивается. В связи с этим, начиная работу над книгой, я не раз сталкивался с удивлением со стороны моих друзей и коллег. «Разве бывают еврейские мифы?» — говорили мне они. Этой книгой (и ее планирующейся второй частью) я во многом отвечаю на их недоумение.

Мой ответ заключается прежде всего в расширении рамок того, что может быть названо мифом. Хотя он дан нам только как архаический — то есть как предполагаемый стадиальный этап развития культуры в первобытную или древнюю эпоху, — миф, по-видимому, успешно существует и на последующих этапах. Более того, не следует забывать, что не все греки были философами и не все евреи — пророками; соответственно, революционные открытия осевого времени затрагивали, по-видимому, лишь определенный сектор общества, тогда как широкие массы долго оставались в рамках более архаичных представлений. Однако и там, где мы сталкиваемся именно с новыми, то есть демифологизирующими представлениями греков и евреев, эти представления зачастую будут обретать форму, напоминающую миф.

Жертвоприношение израильтян перед Скинией (Мишканом) во время легендарных странствий по пустыне согласно библейским описаниям. Неизвестный автор, литография.

Wellcome Collection

Конкретное, образное мышление, отвергнутое философскими учениями, никуда не исчезало из человеческой природы. В этом отношении новые представления — как только мы пытаемся их осмыслить в качестве цельной картины мира — складываются в такую же замкнутую и парадигматическую схему, какой был миф; решают те же задачи идентификации и идентичности, ориентации в мире, какие ранее решались мифом. Несмотря на то что мифологические образы божеств сменились рациональным анализом природы божественного в теологии (образованной от того самого слова «Логос»), а теология — в особенности отрицательная, апофатическая — ставит под сомнение саму возможность что-либо сказать об Абсолюте, а уж особенно в конкретно-образных формах, тем не менее верующие продолжают так или иначе воображать Его, приписывать Ему личностные качества, облик, порой даже место в пространстве (небо, храм, даже сердце). Более того, в той степени, в которой привычным нам мировым религиям свойственны ритуалы, они также сопровождаются новыми мифологическими основаниями.

Однако не только религия — прибежище мифа. Другим таким прибежищем становится, в частности, идеология. Она авторизует определенные нарративы, абсолютизирует их, превращает в парадигму, управляющую непосредственной реальностью. Более того, любое некритическое восприятие, осуществляемое нами, может быть рассмотрено как преемник мифа. Разве не в миф мы впадаем, например, когда говорим о «всех россиянах» или о «всех евреях», вопреки очевидной неоднородности реального населения? Стереотипы, идейные клише, школьные знания в их очевидной условности — все это формы мифического, которое и по сей день противится нашему собственному анализу. Поскольку миф безразличен к доводам, а апеллирует к архетипам бессознательного, он легко может быть намеренно использован политиками и идеологами для оболванивания людей. Однако мифично также и искусство, которое заставляет нас, помимо прочего, соотноситься и отождествляться с изображенным миром; мифична, в конце концов, влюбленность как попытка увидеть в другом нечто большее, чем он сам.

Но не мифичны ли и научные концепты, когда они выходят со страниц трактатов и статей и перемещаются на кухню, в пространство мнений, становятся «общими местами»? Даже сама идея, будто существует некий «миф вообще», а также, например, «еврейская цивилизация», — чрезмерное упрощение, воплощенная абстракция, которую мы как парадигму проецируем на окружающий мир. Лишь осознавая условность таких обобщений, а также конструируя их в рамках определенной аргументативной системы, мы приближаемся к подлинно логическому, а не мифическому мышлению. В этом смысле — как авторитетное представление, отвечающее на вопросы человека о его месте и идентичности, — миф может считаться правящим в мире и поныне.

История еврейской цивилизации, таким образом, являет собой процесс столкновения демифологизирующих, рациональных тенденций, восходящих к осевому времени, и неизбывной тяги человека к созданию мифов — то есть в итоге человеческой жажды смысла, постоянно отпадающей в законсервированное представление. В таком широком значении понятие мифа, безусловно, будет применимо и к еврейскому материалу. Поэтому в этой дилогии была предпринята попытка показать, как две эти тенденции противоборствуют и по-своему обусловливают друг друга.

В начале ХХ века немецко-еврейский автор Йехезкель Кауфман (1889–1963), наследник еврейского Просвещения, попытался представить библейскую религию как полное торжество демифологизации над мифом, который он отождествлял с язычеством. Однако и само представление о язычестве — не говоря уже о многих других элементах, которые нам предстоит затронуть, — может быть осмыслено как особая форма исторической мифологемы, утверждающей еврейскую идентичность. И напротив: попытки Мирча Элиаде и других традиционалистов целиком редуцировать библейские и иудейские представления к их архаическо-мифическому происхождению не выдерживают критики, так как не берут в расчет антимифологические тенденции, ставшие своего рода визитной карточкой еврейской культуры.

Наша задача, таким образом, заключается в том, чтобы избежать обеих крайностей и, не сводя все многообразие древнееврейского наследия к мифу в архаическом смысле, тем не менее не пытаться свести его и к чисто логическому началу, что было бы не меньшим, а то и большим упрощением. В действительности, как мы увидим, можно говорить о новых формах бытования мифа (в широком смысле) — теологических представлениях, историософских конструкциях и историко-мифологических рассказах.

Г. Доре, «Победа над Левиафаном». Гравюра, 1865 г.

Gustave Doré / Wikimedia Commons

Первым упоминанием евреев в истории считается стела фараона Мернептаха, высеченная между 1213 и 1203 гг. до х. э. В этом документе, написанном стихами, фараон заявляет о своей абсолютной победе над неким народом под названием I.si.ri.ar, то есть, предположительно, Израиль: «Израиля нет, семя его уничтожено». Вскоре после эпохи Мернептаха появляются и первые археологические находки, связанные с предками древних евреев, — небольшие поселения в прежде не освоенных нагорьях. По всей видимости, жители этих поселений частично были осевшими кочевниками, а частично — беглецами со вступивших в период кризиса земель, подконтрольных Египту и ханаанейским городам-государствам. Со временем племенной союз этих освоителей нагорий станет главной политической силой в регионе и превратится в два небольших царства — Израиль (Йисраэль) со столицей в Самарии (Шомроне) и Иудею (Йеѓуду) со столицей в Иерусалиме. Именно они станут центром формирования демифологизаторских идей, легших в основу Библии.

В первой главе мы обратимся к самым архаичным пластам еврейской культуры — к вопросу о том, во что могли верить и о чем рассказывали древние евреи, до того как наступили революционные изменения осевого времени с их демифологизацией. Для этого я использую, с одной стороны, наследие ханаанейцев (предков и соседей древних израильтян в древнейшие эпохи), а с другой — рудименты языческих представлений, которые можно обнаружить в некоторых местах Еврейской Библии[5]. По-видимому, несмотря на развитие новых идей, значительная часть народной религии оставалась языческой на протяжении долгого времени, как и в целом характер мировоззрения. Одним из центральных образов этого мировоззрения могла быть ежегодная битва божества-громовержца с морским чудовищем Левиафаном, олицетворявшим хаотические силы.

Во второй главе мы перейдем непосредственно к процессу становления древнееврейской религии — к тому, как и почему мифологические представления были отвергнуты и какие новые представления заняли их место. Значительную роль здесь сыграли трагические исторические обстоятельства — депортация жителей обоих израильских царств сперва ассирийцами (Израиль, VIII в. до х. э.), а затем вавилонянами (Иудея, VII в. до х. э.). Именно в Вавилонском плену, по всей видимости, идеи библейского монотеизма утвердились в еврейском обществе. С одной стороны, сложившиеся в еврейской Библии представления носят яркий антимифический характер, будучи построены на идее «расколдовывания» мира, примата нравственности и исторической перспективе. Так, Левиафан перестает быть старшим и полноправным противником Божества, а превращается в одно из Его творений.

С другой стороны, библейские представления также могут быть описаны как своего рода исторические мифы — например, представления о народах (и, в частности, народе Израиль) как субъектах истории. Такого рода концепты имеет смысл дистанцировать от собственно архаического мифа в силу их исторического характера, что не отменяет, однако, их функциональной роли, близкой к роли мифа.

Место мифа в библейской религии во многом заняло Пятикнижие (Тора) — сборник многовекового законодательного и повествовательного материала, завершенный и канонизированный[6] в V или IV в. до х. э. Как текст письменный, с одной стороны, и предписательный — с другой, Пятикнижие совершенно иначе, чем миф, взаимодействовало с миром и читателем: требовало исполнения, а не подражания; комментария, а не магического повторения. Тем не менее события Пятикнижия, размещенные в истории, также ложились в основу ритуала, становясь тем самым историзированным вариантом мифа.

В третьей главе мы рассмотрим Пятикнижие в целом, на макроуровне, а в четвертой обратимся к уровню отдельных историй — к тому, как трансформируются мифологические материалы, попадая в новый тип повествования — библейский рассказ. Ему, как мы увидим, чужда завершенность мифа — напротив, он направлен на то, чтобы проблематизировать реальность, вызывать у читателя фундаментальные вопросы. Тем не менее он может, с одной стороны, происходить из архаических мифов, а с другой — принимать на себя объяснительные и идеологические задачи, которые ранее были характерны для этих мифов.

Таким образом, мы на нескольких уровнях рассмотрим новые роды представлений и текстов (которые пришли в еврейском мире на смену архаическому мифу), чтобы убедиться как в их родственности мифу, так и в их отличности от него. Дальнейшая их судьба — и в том числе ремифологизация — останется уже за рамками этой книги, однако войдет в ее вторую часть — «Мифы в иудаизме и каббале».

Глава 1. Архаические верования и их судьба

В этой главе мы предпримем попытку заглянуть в мир представлений, которые существовали у древних израильтян до окончательного формирования Библии и были ею в значительной степени упразднены. В следующих главах мы увидим, как это упразднение происходило, и разъясним многие понятия, звучащие в этой главе лишь вскользь. Здесь же нашим предметом будет попытка реконструкции всего того, что роднило израильтян с другими народами древнего Ближнего Востока. Этот общий духовный мир, восходящий к бронзовому веку, мы условно обозначили как «архаический» по отношению к «классическому» для евреев библейскому монотеизму и другим интеллектуальным революциям осевого времени.

Библейский корпус стремится оставить у читателя впечатление, будто уже на самой заре своего существования израильский народ столкнулся с чудом Синайского откровения — и этот опыт перечеркнул, затмил весь их предшествующий религиозный опыт. Впрочем, и тот был частично связан с семейной религией потомков Авра(ѓа)ма (Авраама)[7], то есть с явлением того же Божества, невидимого и неизобразимого. Но так ли это было на самом деле? Тщательное исследование текста и археологических свидетельств показывает, что, по-видимому, до поры до времени многие жители древнего Израиля были теми, кого Библия назовет язычниками: они поклонялись как разным богам, так и различным культовым объектам (в том числе изображениям) подобно соседним народам. Как мы убедимся, разделяли они с соседями и архаически-мифологический характер верований.

Синайское нагорье — один из возможных прообразов места дарования Торы. Г. Фэнн, «Вид на восток от горы Рас-Суфсафе», ок. 1881–1884 гг.

The New York Public Library Digital Collections

Уже сам настойчивый запрет библейского законодательства на верование в других богов или изготовление культовых изображений намекает, что именно такова могла быть реальная практика многих израильтян. Подтверждает это при внимательном рассмотрении и буква библейского повествования: сразу после Откровения трансцендентный Бог, как утверждается, получил изображение в виде быка (золотого тельца, Исх. 32:1–6), а на протяжении дальнейших странствий по пустыне единобожие могло соседствовать с жертвами каким-то языческим божествам или демонам — волосатым сеиримам (сеирам, śəʿîrīm, Лев. 17:7). Обе практики сурово критикуются, но рассказ о них, скорее всего, отражает реальное положение дел на протяжении многих веков.

То же относится и к историографическим рассказам об эпохе, предшествующей Вавилонскому плену в VI в. до х. э.: мало того, что значительная часть народа поклоняется различным божествам (которых библейские авторы пытаются объяснять иноземным влиянием), — в центральных святилищах Самарийского царства Господь представлен в виде статуи быка (3 Цар. 12:26–33), а в Иерусалиме рядом с Ним спокойно существуют различные культовые объекты, включая статуи, «ашеры» (см. ниже), колесницу солнца и медного змея Нехуштана (4 Цар. 18:4). Таким образом, в реальности библейскому единобожию предшествовала, а какое-то время и конкурировала с ним религиозная культура совсем другого типа, обладавшая своей мифологией, близкой к другим мифологиям древнего Ближнего Востока.

Крайне мало известно о добиблейских верованиях евреев: все, с чем мы имеем дело, суть лишь осколки языческого прошлого, сохранившиеся в библейских текстах, порой даже вопреки воле их авторов и составителей. Иногда, например, какой-то текст мог казаться слишком авторитетным, а образ слишком традиционным, чтобы его изъять, а иногда более ранний текст подвергался трансформации, следы которой остались различимы глазу исследователя. В других случаях мы узнаем о реальных верованиях лишь из критики, которую на них обрушивают авторы текстов еврейской Библии. Помимо прочего, мы можем проследить, как эти верования адаптировались к библейскому монотеизму и, соответственно, трансформировались.

Не менее важным источником здесь служат тексты, созданные соседними народами. В архаический период мир древних израильтян представлял собой, по-видимому, частный случай мира ханаанейского, процветавшего в бронзовом веке на Восточном побережье Средиземного моря. Ханаанейцы — носители западносемитских языков ханаанейской группы — населяли в это время Южный Левант, в том числе и земли, ставшие затем Израилем и Иудеей; к числу ханаанейских народов относятся по языку и древние евреи, которые, несмотря на позднейшую (в Библии) религиозную полемику с ханаанейской религией, все равно, по-видимому, свой язык называли ханаанейским (Ис. 19:18). Мы знаем о восточносредиземноморских (ханаанейских) верованиях прежде всего из библиотеки города Угарита — важного торгового центра позднего периода бронзового века[8]. Найденные там эпические поэмы о богах дают сопоставительный материал для реконструкции добиблейской мифологии в регионе. В железном веке наследниками ханаанейского мира выступали города-государства финикийцев, в том числе Тир, Сидон, Библ и впоследствии Карфаген; эллинизированная версия финикийской теогонии доступна нам также в позднеантичных фрагментах Филона Библского[9].

Доставшиеся нам фрагменты зачастую недостаточно информативны. И наоборот: там, где они информативны, могут противоречить друг другу, а не складываться в единое целое. Это связано с тем, что при отсутствии единой власти разные города-государства Ханаана имели свои локальные мифы и верования, похожие в общих чертах, но различавшиеся в конкретике. Тем труднее реконструировать еврейскую версию этой мифологии.

Так, сегодня понятно, что Господь[10] (в еврейской Библии Он имеет собственное имя, составленное из четырех букв — Y, H, W и H, чтение которого было со временем табуировано и затем утрачено) первоначально был лишь одним из многочисленных божеств, сыном верховного божества (Эля или Эльона). Рядом с Ним существовали другие божества, среди которых Он мог быть даже не самым старшим, а также божественная супруга — Ашера. Став единственным Божеством, этот YHWH перетянул на себя, как мы увидим, имена и черты других архаических божеств.

Другое имя, которым называется Бог в библейских текстах, — ʾĕlōhîm[11] — представляет собой существительное множественного числа и переводится как «боги», однако в предложении управляет сказуемым в единственном числе: буквально «Боги сказал», «Боги сделал»[12]. Это может быть размытым рудиментом того, что эти функции первоначально выполняла целая группа персонажей — совет богов. Так, Филон Библский называет тем же словом «Элоэйм» (то есть «Элоѓимы») сподвижников бога Эля. Иногда и библейский Творец также говорит о себе во множественном числе — «Мы» (Быт. 1:26, 3:22, Быт. 11:7, Ис. 6:8). Черты архаической множественности (возможно, образа божественного совета) были истолкованы потомками как pluralis majestatis — указание на особенное величие (ср. «Мы, Николай Второй»). Кроме того, Он известен временами и как Эль, и как Эль-Шаддай, и под другими именами, которые могли первоначально принадлежать отдельным мифологическим фигурам.

Итак, в этой главе мы попытаемся восстановить, во что могли верить древние израильтяне до того, как монотеистический взгляд на мир окончательно восторжествовал во всех слоях общества, — что, по-видимому, произошло не раньше Вавилонского плена и возвращения из него в конце VI в. до х. э. Мы также увидим, какие следы эти архаические верования оставили на следующих этапах историко-культурного развития.

Двоебожие

Но храм оставленный — все храм,

Кумир поверженный — все бог.

М. Лермонтов

Угаритские тексты могут быть поняты и таким образом, что во главе восточносредиземноморского пантеона могла стоять не одна фигура, а две — отцовская и сыновняя. Черты обеих — и даже саму идею подобной двойственности — можно проследить затем и в библейском Божестве.

Главным среди богов выступал Эль (в угаритском Илу, в русских переводах также встречаются варианты Эл, Ил), что восходит к общесемитскому слову со значением просто «бог». Он называется «отцом богов», «царем вечности», «мудрым, как мир» и в итоге считается сотворившим или породившим вселенную — «нашим создателем». Эль изображался с длинной седой бородой, в которой содержалась его великая мудрость, сидящим на троне с поднятой в благословляющем жесте рукой. По-видимому, именно он распоряжался судьбами людей. Эль занимался тем, что заседал (судил или пировал) во главе совета богов — своих семидесяти сыновей, в роскошном шатре на далекой северной горе. В Египте Эль (Илу) отождествлялся с Птахом, богом-творцом по мемфисскому мифу, а у позднейших греко-римских писателей — с Сатурном (Кроном), вечно пирующим вдали от земных дел.

Со временем образ Эля мог усложниться. Так, Филон Библский описывает финикийского Крона (то есть Эля) следующим образом:

Четыре глаза, спереди и сзади, причем двое из глаз были спокойно закрыты, а на плечах четыре крыла, два распущенных и два сложенных. Этим символически указывалось, что Крон и во время сна видит, и во время бодрствования спит. Равным образом и крылья указывали на то, что он летает во время отдыха и отдыхает во время полета… и на голове опять-таки два крыла: одно указывает на его ум предводителя, другое — на чувство[13].

Милосердие, приписывавшееся Элю (Илу), не следует отождествлять с современным образом этического блага. Так, в действительности в Карфагене и других культурах древнего Средиземноморья с Элем также связаны обычаи детских жертвоприношений. В первую очередь это относилось к старшим сыновьям (первенцам) царя и аристократии. Филон Библский напрямую описывает своего Крона, то есть Эля, как убийцу нескольких сыновей (что не может не напомнить мотив пожирания греческим Кроном своего потомства). След этого комплекса мотивов сохранился в еврейском мире в ритуальной «посвященности» первенцев Господу, с одной стороны, и в истории жертвоприношений Авра(ѓа)ма и Йифтаха (см. главу 4) — с другой. Более того, в эпических текстах Эль (Илу) вполне покровительствует не только спасительным, но и деструктивным силам. Таким образом, в его образе можно угадывать историческое предшествование трансцендентности и благости библейского Бога, — но существует Эль еще в мифологическом, чуждом этике мире, в котором хаос непротиворечиво составляет интегральную часть божественности.

Илу не всегда предстает в Угарите единственной полновластной фигурой. Царем и актуальным властителем, как минимум на земле, выступает в ханаанейских представлениях скорее Ба’аль, или, по-угаритски, Ба’лу (в русских переводах также Баал, Ваал; букв. «хозяин»). Это владыка земли, бог-воин, летящий на облаках. Он считался сыном или племянником Эля (Илу). Его образ тесно связан с грозой и бурей, с одной стороны, и с дождем — с другой. Так, его свиту составляют тучи, молния, дожди и ветры. В этом отношении можно говорить о двух центральных божествах в ханаанейском пантеоне — младшем и старшем.

Ханаанейский бог Ба’ал: новоевропейское изображение. Ян Гёри, гравюра, 1722 г.

The Rijksmuseum

В Угарите Ба’лу посвящен цикл ритуальных поэм, где он (иногда через гибель и воскресение) одерживает победу над целым рядом противников, в том числе олицетворением морских пучин Ямму (Ям, букв. «море») и над олицетворением смерти по имени Муту (Мот, букв. «смерть»). По-видимому, его победы можно связывать с устроением мира, как он сегодня существует, в том числе с учреждением климатических сезонов: речь идет о ежегодно повторяемой космогонической борьбе с хаосом[14]. В отличие от Эля (Илу), чья обитель стоит испокон веков (возможно, со времени его победы над своим небесным отцом, богом предыдущего поколения)[15], Ба’лу только предстоит в процессе эпоса строить дворец на горе Цапану, что будет символизировать его актуальное воцарение.

Ба’аль (Ба’лу) непосредственно правил жизнью на земле и ежегодно заново ее устанавливал в борьбе с деструктивными силами природы. Так, угаритский Илу скорее являлся людям во снах, а Ба’лу — непосредственно: в грозе, считавшейся его голосом. В отличие от греческой пары Зевс — Крон, также выражавшей смену поколений богов, с одной стороны, и земных эпох — с другой, нет древних данных, будто Ба’лу свергал Илу или вступал с ним в конфликт. Напротив, в угаритском эпосе воцарение Ба’лу и строительство им дворца требуют санкции со стороны Илу. Враги Ба’лу — это, в свою очередь, более старшие сыновья Илу, которые часто бывают связаны с хаосом и энтропией. Следы предвечной схватки Бога с хаосом сохранились и в библейских текстах, о них речь пойдет в соответствующем разделе ниже.

Муту (букв. «смерть»)[16], главный противник угаритского Ба’лу, описывается как ненасытная преисподняя — чудовищная фигура, чья нижняя губа лежит на земле, а верхняя достигает неба. В другом тексте он держит скипетр бесплодия и жезл вдовства. Тем самым он может быть мифологическим воплощением как смерти, так и засухи, что не мешает ему выступать одним из любимых сыновей Илу. Ба’лу не удается одержать над Муту прямую победу, и он погибает, а Илу и богиня Анат оплакивают его. Лишь затем Анат побеждает Муту и ритуально уничтожает его тело (сжигает, перетирает через сито и рассеивает в поле), благодаря чему Ба’лу в итоге воскресает:

Небеса елей дождем изливают,

реки текут медом.

И я знаю, что жив силач Ба’лу,

есть Владыка, Хозяин Земли![17]

В этом смысле ханаанейский Ба’аль мог также быть подобен ежегодно умирающему и воскресающему божеству, культ которого был распространен в Месопотамии и на Ближнем Востоке. В Египте[18] (видимо, как божество скотоводческих народов сиро-палестинского региона) Ба’аль, напротив, отождествляется с Сетом, богом пустынь и убийцей в дальнейшем воскресающего Осириса. В библейском образе божества черты смерти и воскрешения, значимые для ханаанейского мира, скорее полностью утрачены.

Илу и Ба’лу окружают и различные другие божества (Дагон, Решеф, Мелькарт), в том числе женские, между которыми в источниках существует путаница. Особую роль среди них играют Ашера (Асирату), связанная с морем, и Анат(у), связанная, предположительно, с войной и плодородием, однако в разных ханаанейских текстах упоминаются также богини Аштарта, Танит, Элат (букв. «богиня») и другие. Греки отождествляли Анат-Танит с женой Зевса Герой, а Аштарту — с Афродитой. В одних мифах Анат выступает супругой Илу, а в других — любовницей Ба’лу; супруга Ба’лу известна также как Кудшу («святость») или как Аштарта. Любопытно, что в отдельных текстах жены божеств называются их именами или лицами, — это может указывать на элементы философской абстракции внутри ханаанейской мифологии[19].

Символом Эля (как, впрочем, и Ба’аля) мог выступать бык — самое сильное и фертильное из домашних животных, олицетворение мужской силы и плодовитости цивилизации.

Элю также могли предшествовать еще более древние боги, олицетворявшие древние эпохи человечества, с одной стороны, и удаленные космические силы — с другой: как греческий Крон был сыном Урана (бога неба), так и Эль мог считаться сыном небесного божества Ба’аль-Шаммима (Ба’ал-Шамема)[20].

Древние израильтяне не могли не быть в курсе похожих представлений. С одной стороны, это подтверждается поклонением как Элю, так и Ба’алю среди древних евреев, с другой — наличием двух наборов характерных черт у библейского Единого Бога. В этом смысле между библейским и ханаанейским мирами видны как радикальный разрыв, так и определенная преемственность, связанная с константностью образов народной религии.

В нескольких местах Библии сохранилось, например, представление о мифической северной горе, где живут боги: само древнееврейское слово «север» (Цафон), по-видимому, восходит к названию священной горы Цапану из угаритских текстов. Как минимум дважды упоминается она и как собственно волшебная гора. Так, в Книге пророка Ишайи (Исаии) в пророчестве против вавилонского царя приводится мифологема о Геллеле — сыне Зари (мы расскажем о ней подробно чуть ниже). В ней герой заявляет о желании поставить свой трон «выше звезд Эля, на горе Собрания [богов], на склонах Цафона» (Ис. 14:13). В Псалме 48(47)[21] это же словосочетание — «края или склоны Цафона» (yarkǝṯē-ṣāp̄ôn) — выступает эпитетом иерусалимского святилища (горы Цийон). По-видимому, Храм в ритуале символически отождествлялся с горой Цафон.

Прекрасна обзором, на радость всей земле,

гора Цийон, — склоны Цафона, — град Царя великого!

(Пс. 48(47):3)[22]

Хорошо задокументирован и образ быка как символа одного из верховных божеств (первоначально, вероятно, Эля, но затем и YHWH). Так, по многократным утверждениям библейского текста, в Самарийском (Израильском) царстве культ Господа осуществлялся через посредство статуй быка (Ос. 8:5–6, 13:2; 3 Цар. 12:26–33) вплоть до падения Самарии в 720-е гг. до х. э. Один из главных тельцов был установлен в древнем храмовом городе Бейт-Эль (Вефиль), само название которого (букв. «дом Бога») может указывать на связь с архаическим культом Эля. Изображение Господа в виде быка приписывается также израильтянам во время странствий по пустыне (Исх. 32:1–35). Библейский текст критикует эти практики с точки зрения позднейшей борьбы с идолопоклонством, однако сами они, в своем историческом контексте, были, по-видимому, отражением распространенных представлений о репрезентации божественных фигур. Так, выражение «телец Яакова» (ʾǎḇîr yaʿǎqōḇ) выступает эпитетом Господа в целом ряде случаев (Быт. 49:24, Ис. 49:26, 60:16; Пс. 132(131), 2, 5); традиционно эпитет метафорически переводится как «сильный», однако этимологическое значение «телец» остается в оригинале прозрачным. В Числах (23:22) мы читаем: «Бог (ʾēl), что вывел их из Египта, — рога у него, как у тура». Наконец, подтверждается почитание образа быка и археологически — статуэтками, обнаруженными в том числе, предположительно, в протоизраильских поселениях.

Как пишет советский востоковед И. Ш. Шифман, «очевидно, что бык — традиционный для сиро-палестинского региона и, можно сказать, естественный образ божества»[23].

Существование культа Эля среди предков древних израильтян может подразумеваться уже самим названием Израиль (Йисра-Эль — первоначально, по мнению ряда ученых, «Да победит Эл», лишь затем истолкованное как «Боровшийся с божеством»)[24], а также топонимом Бейт-Эль (букв. «дом Эля»). Имя Эль также неоднократно используется для обозначения библейского Бога, в псалме 90(89) Эль — функция вселенского божества, которую Господь лишь выполняет.

Прежде рождения гор,

схваток круга земель,

от века до века Ты — Эль[25]!

(Пс. 90(89):3)

В книге Бытия встречаются и различные имена Творца, образованные от имени Эль. Поскольку они попадаются в связи с конкретными топонимами, исследователи предполагают, что это могли быть местные «ипостаси» Эля: ʾēl ʿôlām в Беэр-шеве (Быт. 21:33), ʾēl ʾēlyôn (бог высочайший; известен также отдельный бог-отец по имени Эльон, см. ниже) (Быт. 14:8), ʾēl rôʾî в Беэр-Лахай-Рои и даже ʾēl bêṯ ʾēl в Бейт-Эле (Быт. 35:7). Особенно часто используется эпитет El šadday (Быт. 17:1, 28:3, 35:11, 43:14, 48:3, 49:25, Иез. 10:5). Этимология имени Шаддай неясна; его связывают, например, с аккадским šadu, «гора», или со словосочетанием «женская грудь», которое, возможно, тоже использовалось для обозначения горы.

Образ Эля как удаленного, вечного бога-творца, обладающего мировой мудростью, был, по-видимому, включен в образ библейского Господа. Среди черт преемственности исследователи выделяют, с одной стороны, мотив связи с прошлым, с вечностью, с творением: в этом смысле удаленность отца-Эля от мирских дел — мифологический предшественник идеи трансцендентности библейского Бога. С этим аспектом Эля связан и визуальный мотив бороды, в том числе седой, сохраняющийся в популярной монотеистической образности и по сей день: именно седобородым предстает Господь как Творец и Судья, древний и мудрый, Древний днями в Книге пророка Даниила (Даниэля; Дан. 7:9–10), или на куполе Сикстинской капеллы.

Другой важный аспект, преемственность которому можно видеть в библейском и постбиблейском монотеизме, — это представление о милосердии Господа. Так, различные эпитеты Эля — Благостный, Милостивый, Милосердный или Жалостливый (угарит. lṭpn и p’id, др. — евр. raḥûm и ḥannûm) — и по сей день звучат в отношении еврейского Господа (Исх. 34:6, Втор. 4:31, Пс. 103(102):8, Йон. 4:2) или арабского Аллаха (raḥmān, raḥīm). Впоследствии именно борода будет вместилищем милосердия: тринадцать аспектов этого милосердия соответствуют в средневековой теософии каббалы тринадцати частям божественной бороды.

Однако есть и другие черты библейского Господа, которые, напротив, ближе к образу Ба’аля как воинственного бога грозы. По-видимому, в качестве божества израильского племенного союза Господь первоначально обладал функциями не столько трансцендентного Отца, сколько активного правителя и покровителя израильтян и, соответственно, «политического» противника Ба’аля как покровителя ханаанейских городов-государств (отсюда — миф об иноземном, финикийском, происхождении культа Ба’аля в Израиле). Тем не менее в действительности это не мешало и поклонению Ба’алю; его присутствие заметно, в частности, по именам библейских персонажей эпохи ранней монархии, среди которых встречаются Йеру-Ба’аль, Иш-Ба’аль, Мефи-Ба’аль. Последние два называются в Библии Иш-Бошет (букв. «человек мерзости») и Мефи-Бошет (букв. «из уст мерзости»): слово бошет («мерзость») заменяет неугодный библейским авторам теоним, начинавшийся на ту же согласную.

Седобородый Творец создает Адама: христианское изображение. Г. Руина по мотивам росписи Сикстинской капеллы М. Буонарроти, гравюра, ок. 1528–1533 гг.

Albertina, Wien

Библейская историография приписывает интенсификацию культа Ба’аля самарийской династии Омридов (ок. 884–842 гг. до х. э.), объясняя ее финикийскими связями Омри и его наследников. Тем не менее роли Ба’аля может быть и другое объяснение: царство Омридов включало в себя ряд древних ханаанейских городов и ориентировалось на их монархическую традицию, включая и культ. В этом смысле образы Господа и Ба’аля могут олицетворять собой две группы политических ценностей, связанных либо с племенным (вождество, равенство, неотъемлемость наделов), либо с городским (царство, иерархия, власть царя над землей) прошлым. Соответственно, покровительство культу Ба’аля со стороны монархов, в том числе царицы-финикиянки Иезевель (Иезавели), могло ложиться на уже имеющуюся вполне традиционную почву. По библейскому сообщению, культ Ба’аля был ликвидирован свергшим Омридов боевым офицером Йеѓу (Ииуем) под влиянием пророческого монотеизма, а на месте храма Ба’аля в Самарии устроено отхожее место (4 Цар. 10:27). Тем не менее полемика с поклонением Ба’алю слышна и в более поздней пророческой книге Ѓошеа (Осии, VIII в. до х. э.).

Соперничество раннего монотеизма — культа Господа — и культа Ба’аля воплощено в истории о чуде пророка с говорящим именем Эли-Яѓу (Илия, букв. «мой бог — YHWH») на горе Кармель (возле современной Хайфы). Эта история окрашена тонами противостояния «истинного» и «ложного» божества, однако на каком-то уровне может олицетворять и реальные отношения между двумя культами. Во время катастрофической засухи пророк Эли-Яѓу предлагает четыремстам пятидесяти пророкам Ба’аля состязание, чье божество сможет само поджечь — то есть физически принять — жертву (и, соответственно, принести взамен дождь). Разумеется, усилия ба’алистов, в которых узнаются церемонии экстатического оплакивания умирающего и воскресающего божества, ни к какому результату не приводят:

Стали они громко кричать и, по своему обыкновению, колоть себя мечами и копьями до крови. Уже прошел полдень, а они все пророчествовали до времени вечернего жертвоприношения, — но ни звука, ни ответа, ни намека. (3 Цар. 18:27–29)

Напротив, Эли-Яѓу, демонстративно велев трижды полить жертву и дрова водой, простой молитвой вызывает с неба чудесный огонь Господа, который сжигает все, включая камни жертвенника. Вскоре начинается и сильный дождь. Характерно, что победное явление Господа осуществляется через небесный огонь (вероятно, молнию) и дождь, то есть в сфере, подконтрольной, по ханаанейской мифологии, именно Ба’алю: библейский Господь не просто упраздняет собой ба’ализм, а побеждает его как бы его же оружием.

Итак, вернемся к воинским и грозовым чертам в образе Господа. В псалме 18(17) на помощь герою спешит Господь, окруженный мраком и облаком, на крыльях ветра, рассыпая вокруг себя молнии, — характерный образ грозового божества, аналогичного Ба’алю:

Взгремел в небесах Господь,

высказался Эльон[26],—

градом горящих углей!

Шлет Он стрелы Свои —

разметал Он их,

молний множество —

разбросал Он их[27]!

(Пс. 18(17):14–15)

В этом псалме и в других местах Господь передвигается на чудовищах, называемых керувы (или, во множественном числе, крувимы, — отсюда, через греческий, и русское «херувим»); это тоже может быть рудиментом архаической образности божества-громовержца. По-видимому, керувы летали и были крылатыми, однако нет уверенности в остальных аспектах их облика; они могли олицетворять грозовые тучи. В древнеближневосточной иконографии известно много смешанных животных образов, в том числе крылатых, и различные описания керувов, по-видимому, могут иметь в виду разные прототипы. Порой это антропоморфные фигуры, иногда с четырьмя лицами; здесь могут иметься в виду существа с телом льва (или быка) и человеческой головой, которые часто встречаются на ханаанейских и египетских изображениях.

В другом псалме, 28(27), который иногда считают заимствованным ханаанейским гимном, восхваляется голос Господа, который заглушает рокот моря, сотрясает пустыню, раскачивает рощи и ломает кедры, и легко вообразить себе, что это описание явления Господа в грозе:

Голос Господа — над рокотом волн:

взгреми, славой полн,

Господень — над рокотом волн — гром!

Голос Господа — кедролом,

кедры Ливана Господь крушит,

как отару, их закружит —

весь Ливан да Сирьян[28] как пару

буйволят — кувырком[29]!

(Пс. 28(27):3–6)

Всего в этом псалме семь раз повторяется словосочетание «голос Господа», что Дж. Дэй предлагает сравнивать с семью громами в свите ханаанейского Ба’аля[30]. В свою очередь, повергаемые в тексте кедровые леса Ливанского хребта — мифологический топос священной битвы; уже в древнейших месопотамских сказаниях о Гильгамеше герой отправляется рубить ливанские кедры, чтобы сразиться с их покровителем Хумбабой. «Голос YHWH», таким образом, воспроизводит действия божественного воина.

Библейский Господь и напрямую характеризуется как воин и победитель, то есть аналог Ба’аля. Так, один из потенциально древнейших библейских текстов — «Песнь о Море» (Исх. 15) — воспевает победу Господа над египтянами, возглашая:

Господь — воин[31],

YHWH — имя Его[32]!

(Исх. 15:3)

Псалом 24(23) фиксирует, предположительно, некий момент ритуала, в котором Господь представал как царь-воин, возвращающийся с победой в свое святилище. Идет перекличка голосов — по-видимому, изнутри и снаружи ворот:

— Поднимите, врата, головы ваши,

поднимитесь, двери извечные,

чтобы вошел Царь славы!

— Кто есть этот Царь славы?

— YHWH, силач-богатырь,

YHWH богатырский воин[33]!

(Пс. 24(23):7–10)

Остается загадкой, что значит требование к воротам «поднять свои головы» (древний Ближний Восток не знает дверей, открывающихся через верх); возможно, имеется в виду, что воспеваемый божественный воин превосходит собой размер ворот, так что требуются усилия, чтобы он смог войти[34]. В этом образе может просматриваться элемент солярной символики. Исследователи обратили внимание, что эту же фразу — «поднимите ваши головы» — говорит угаритский Ба’лу божественному собранию, отправляясь на сражение с Ямму, олицетворением негативной силы моря. Ф. М. Кросс предполагает[35], что аналогичный клич сопровождал победное возвращение Ба’лу и, таким образом, может быть обращен не к самим воротам, а к заседающему возле них совету богов.

Как небесный воин, Господь может также восседать на колеснице (Авв. 3:15), стрелять из лука (Пс. 18(17):15, Плач 3:12–13, Зах. 9:14 и др.), метать копья (Авв. 3:11, 14). По-видимому, от грозового божества Господь унаследовал и яркую психологическую черту — гневливость. В библейских текстах гнев божества приобретает космические масштабы и упоминается несколько сотен раз, не считая различных синонимов. Гневом божества могут объясняться и политические неудачи, и стихийные бедствия, даже (Пс. 90(89)) чувство бессмысленности жизни. Но одновременно именно в гневе Господь одерживает свои победы. Таким образом, Ему присуще своего рода боевое исступление, гибельное для тех, на кого оно направлено, будь то «свои» или «чужие». В образности божественного гнева заметны элементы, связанные с огнем (гнев божества пылает) и с грозой (Господь гремит). Так, предвещая гибель Ассирийской империи, пророк Йеша-Яѓу восклицает:

Вот, Имя Господа идет издалека,

горит Его гнев, тяжек его дым,

Уста Его полны ярости,

язык Его — как жадный огонь! <…>

Явит Господь Свое великогласие,

Он свое тяжелоручие покажет

в пылком гневе — жадном огнепламени:

буря, наводнение, град камней!

От голоса Господа содрогнется Ашшур,

жезлом он будет побит[36]!

(Ис. 30:27, 30–31)

Хотя, по-видимому, в пророчестве речь идет о масштабных стихийных бедствиях как манифестации Господа в качестве владыки исторического процесса, пророк избирает для этого древние метафоры, связанные именно с грозой и огнем, — и тем, по-видимому, продолжает и развивает ханаанейские образы, существовавшие в народной религии. Хотя образ бога-воина соответствует известному нам Ба’алю, библейский Господь по текстам кажется даже более гневливым и огнепылким; эти черты могут восходить к протообразу YHWH, существовавшему до сложения библейского монотеизма.

Седобородый Творец изгоняет Адама и Хаву из сада Эден: христианское изображение. Ш. Ж. Натуар, «Упрек Адаму и Еве», 1740 г.

The Metropolitan Museum of Art

Таким образом, можно проследить в манифестациях библейского Бога элементы преемственности с первоначальной ханаанейской образностью. Единая фигура абсорбировала в себя черты, присущие изначально нескольким божествам, однако, в силу этого, сохранила определенную двойственность. Так, мы попытались проследить, как двоебожие Эль — Ба’ал (а также, возможно, Эльон — YHWH) привело к появлению в образе Единого Бога двух различных по происхождению аспектов: седовласого отцовского, связанного с мудростью, творением и вечностью, и сыновнего, связанного с непосредственным господством над землей и регулярным боевым подвигом обновления этого господства. Библейский Бог надмирен, если не трансцендентен, и эта его черта может напоминать — уже на новой стадии развития абстрактного мышления — удаленность ханаанейского Эля; однако, с другой стороны, Он всегда остается деятельным, вовлеченным Господом, не только высшим Судьей, но и исполнителем приговоров.

Хотя двойственность была, таким образом, преодолена в формальном единстве, двум этим аспектам проявления божества предстояла еще долгая судьба в истории еврейских мифологий. Как ни странно, визуальный образ двух божественных фигур был заново воспроизведен в одной из самых поздних книг еврейской Библии — в видении пророка Даниэля (Даниила), ставшем матрицей для дальнейших интерпретаций двойственности божества. Это видение, полученное героем во сне, имеет своим предметом весь процесс мировой истории, в котором к власти на земле последовательно приходят четыре зооморфных чудовища — Ассирия, Вавилон, Персия и Греция. Эллинистический гонитель иудаизма Антиох IV изображается одиннадцатым, дополнительным, антропоморфным рогом, вырастающим на голове последнего чудовища. В ответ на его злодеяния наконец является небесный Суд во главе с Древним днями (’attiq yomin), одетым в белое и седовласым, — и эпитет, и сцена, вполне применимые к ханаанейскому Элю:

9 Потом я увидел: Воздвигнуты были престолы, и Древний днями воссел на престол. Его одежда — как белый снег, а волосы — как чистое руно. Престол Его — пылающее пламя, колеса — огонь горящий.

10 Огненный поток течет, выходя от Него. Тысячи тысяч служат Ему, тьмы и тьмы пред Ним стоят. И Судьи воссели, и раскрылись книги. (Дан. 7:9–10, пер. РБО 2011)

Однако следом перед Древним днями предстает другая фигура, которая, согласно единственному описанному свойству, выглядит «как сын человеческий»; впоследствии пророк получит объяснение, что она олицетворяет собой «народ святых Всевышнего»:

13 И видел я в моем ночном видении: С облаками небесными приближается некто — словно бы человек. Он приблизился — и подвели его к Древнему днями.

14 И даны ему были власть, честь и царство, и все народы, племена и народности ему покорились. Власть его — власть вечная, непреходящая, и царство его нерушимо. (Дан. 7:13–14, пер. РБО 2011)

Эта фигура, с одной стороны, идет по облакам, а с другой — получает от Древнего днями «власть, честь и царство» над всей землей. Таким образом, для символического изображения грядущего вечного царства Израиля над миром автор Книги Даниила использовал мифологический образ младшего божества, приходящего по облакам в божественное собрание, возглавляемое божеством старшим.

Появление этой метафоры в Книге Даниила — и затем ее канонизация в составе Библии — стало основой для двойственного образа Бога в позднеантичной и средневековой традиции. Этому дополнительно поспособствовала множественность божественных имен в библейских текстах: так, все упоминания Бога под именем ʾĕlōhîm были соотнесены еврейскими комментаторами с одним аспектом Единого Бога, а под именем YHWH — с другим. В свою очередь, в каббалистической теософии также впоследствии сложились несколько основных ликов Плеромы, в том числе благой и недостижимый Древний днями или Долготерпеливый (букв. «долгий лицом») и другой — воинственный, гневливый, «малый лицом».

Таким образом, мы видим, что древние евреи, или часть из них, некогда верили, помимо прочего, в двух мифологических божеств — милосердного седобородого старца и гневливого воина, сопровождаемого громами и молниями. Эта двойственность, в свою очередь, сохранилась внутри монотеистического Божества и легла в основу дальнейших теологических размышлений, воскрешавших традиционную восточносредиземноморскую образность на новых основаниях.

Ашера и другие

Вписанность протообраза библейского Бога в мифологическую картину — Его описания как отца и громовержца, царя и воина — заставляет предполагать, что на архаическом этапе рядом с Ним, как с Элем или Ба’алем, должны были существовать и женские божества. Однако мотив жены Бога особенно противоречил библейскому монотеизму и потому сохранился гораздо хуже, чем образы, связанные с Ним самим. Лишь одно женское божество регулярно упоминается в библейских текстах, да и то без достаточных подробностей. Это Ашера (угарит. Асирату), которая в Угарите была одной из жен Эля (Илу); в Угарите Асирату считалась связанной с морем и мореходством. Характер же ее тезки, Ашеры, у древних евреев остается неясным; складывается впечатление, что связь ее с морем была евреями утрачена, а Ашера воспринималась как богиня плодородия[37]. По крайней мере, на территории древних Израиля и Иудеи было обнаружено некоторое количество женских фигурок с гипертрофированными грудями, что иногда интерпретируется как изображение богини-матери. Но нет прямых доказательств ни тому, что это изображение богини, ни тому, что речь идет об Ашере.

В древнеизраильском обществе, по-видимому, почитание Ашеры было в первую очередь связано с особыми культовыми объектами, также известными как ашеры (’ǎšērôṯ), которые встречаются в текстах Библии гораздо чаще, нежели сама богиня. Традиционные переводы, в том числе синодальный, вслед за Септуагинтой передают это слово как «дубравы», однако такая трактовка может быть вторичной, связанной с существовавшими у других народов в эллинистический период священными рощами. Первоначально речь, вероятнее всего, шла об отдельно стоящих деревьях — или стилизованных деревянных объектах — возле жертвенника.

Так, с одной стороны, Второзаконие запрещает поклонение как каменным стелам (возможным репрезентациям мужского божества), так и «ашере — любому дереву, посаженному при жертвеннике» (Втор. 16:21–22); дальнейшее уничтожение ашеры адептами строгого монотеизма обозначается обычно глаголом «срубать» (Суд. 6:25, 26, 28, 29, 4 Цар. 18:4, 23:14). С другой стороны, изготовление ашеры чаще обозначается не глаголом «сажать», а глаголами изготовления — «сделать» (3 Цар. 14:15, 16:33, 4 Цар. 17:6, 21:3, Ис. 17:7), «построить» (3 Цар. 14:23), «установить» (4 Цар. 17:10). Таким образом, в большинстве случаев есть основания полагать, что речь идет не о живом дереве, а о деревянном столбе, отождествлявшемся с ним. Он, в свою очередь, символизировал Ашеру как богиню. На основании древнеближневосточных параллелей исследователи предполагают, что древесное обличье богини указывает на ее материнскую и кормящую природу.

Интерес к фигуре Ашеры всколыхнула публикация нескольких надписей VIII в. до х. э. на большом керамическом сосуде из городища Кунтиллет-Аджруд на севере Синайского полуострова. В этих надписях упоминался YHWH Самарийский и YHWH Тейманский, а вместе с Ним — «Его Ашера» (’šrṭh). Некоторые ученые допускают, что в этих надписях Ашера упомянута непосредственно как богиня и супруга царствующего божества. Тем не менее притяжательный суффикс «h» («Его») не используется с именами собственными, поэтому вероятнее, что и здесь речь идет о столбах-деревьях в честь Ашеры, существовавших в рамках культа YHWH, а не о ней самой[38]. Стилизованный столб с кормящимися от него животными изображен на сосуде из Кунтиллет-Аджруда недалеко от одной из упоминающих ашеру надписей. По бокам от столба нарисованы два кормящихся с него козла — сцена, связанная с образом богини плодородия в древнеближневосточной иконографии.

Обнаженная женская фигура, возможно символизирующая Ашеру. Израиль, VIII–VII вв. до х. э.

The Metropolitan Museum of Art

Таким образом, уже в середине допленного периода женский образ, по-видимому, был в значительной степени подчинен мужскому и сведен к роли значимого, но все же вещественного объекта при последнем. Впрочем, упоминаются изредка и статуи Ашеры (4 Цар. 21:7, 2 Пар. 15:16). Один библейский текст можно понять в том смысле, что в конце монархического периода существовала особая категория женщин, посвященных Ашере, которые ткали для нее некие одежды в специальном помещении (2 Цар. 23:7). Существуют предположения, что эти женщины могли также заниматься сакральной проституцией (ср. Втор. 23:18), однако текст об этом умалчивает[39]. В послепленный период память об Ашере и ее символах была, по-видимому, полностью истреблена, что и обусловило ошибочный перевод ее имени словом «роща» или «дубрава».

В отдельных случаях можно заметить, что Единый Бог абсорбирует в себя и женские черты, становясь как бы выше гендерных маркеров. По крайней мере, пророк Второисаия сравнивает Его с рожаницей и физической матерью израильского народа (Ис. 42:14, 46:3, 49:15). Впрочем, самостоятельный женский образ ненадолго (и не до конца) исчез из еврейской мифологии — уже в поздних библейских текстах появляется фигура божественной Мудрости, воспетой в облике женщины; кроме того, подобен женщине и мифо-исторический образ израильского народа в творчестве пророков.

В постбиблейский период женский образ вновь появится в качестве присутствия Бога (Шехины). Как мы говорили выше, уже в отдельных угаритских текстах жены божеств называются их именами или лицами, то есть своего рода проявлениями своих супругов. В этом смысле превращение богини лишь в один из аспектов Единого Бога неудивительно, однако прямой преемственности между добиблейскими и постбиблейскими женскими образами не прослеживается.

Таким образом, демифологизация сопровождалась в древнем Израиле своего рода маскулинизацией религиозной картины мира — подчинением женского божества мужскому; однако полное устранение фемининной образности оказалось невозможным, так что вскоре она вернулась на обновленных теологических основаниях.

Слава Шехины (божественного Присутствия) входит в Мишкан (Скинию). Иллюстрация из книги Ч. Ф. Хорна «Библия и ее история», 1908 г.

Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons

Аналогичная судьба могла постигнуть и иных божеств, существовавших в ханаанейско-израильском пантеоне. Одни из них исчезли и стали считаться иноземным влиянием, как мы видели в отношении Ашеры. Однако другие — те, в именах которых был потенциал абстрагирования, — были помышлены как абстрактные понятия. Так, из имен ханаанейских царей нам известно о существовании божества по имени Цедек (букв. «справедливость»), и в еврейской Библии будет встречаться образ Справедливости в мифоподобных контекстах; рядом с ней заметны также персонажи по имени ’Эмет (Правда, Истина, ср. егип. Маат), Хесед (Милость), Шалом (Благоденствие, Мир). И хотя, по сути, перед нами уже аллегории, выражающие отдельные аспекты божественного и целиком растворенные в Едином Боге, все же в своем обличье живых персонажей — участников процессии царственного явления Господа — они также могут быть рудиментами архаических мифов. Так, в Псалтири (89(88)) мы читаем:

У Тебя длань с силой,

мощна рука Твоя,

высока Твоя правая!

Справедливость и Суд — основа трона Твоего,

Милость и Правда шествуют пред Тобой!

(Пс. 89(88):15)

Схожей была судьба божества по имени Решеф, отвечавшего в ханаанейском мире в том числе за болезни и эпидемии: отголоски его почитания слышны в имени нарицательном rešep̄, обозначающем, предположительно, мор, то есть эпидемию. Так, во Второзаконии (32:24) среди «стрел Господа», грозящих будущим отступникам, названы Голод, Решеф и некие Мерири (в синодальном переводе — «зараза»); в Псалтири (78(77):48–49) египтян поражают «ангелы-каратели», наряду с которыми упомянуты град, «пламя Его гнева» и в том числе «решафим» (болезни; в синодальном переводе — «молнии»). В Книге Аввакума (3:5) величественное шествие Бога замыкают с двух сторон Решеф и Девер — Мор и Язва (в синодальном переводе — «язва» и «жгучий ветер»), в которых также можно узнать бывших второстепенных божеств.

Критически упоминается в библейских текстах и поклонение светилам — солнцу, луне и «всему воинству небесному». К сожалению, данных о содержании этих культов почти не сохранилось. Логично предположить, что, как и у соседних народов, в какой-то период астрономические объекты мыслились как самостоятельные божества — «сыновья элоѓимов»[40] (ср. Иов 38:7); они могли считаться советом или свитой при Эле и впоследствии Господе (ср. Суд. 5:20, Ис. 34:4).

Совет богов

В предыдущем разделе мы больше имели дело со своего рода мифологической археологией — с тем, как даже обрывочные знания ханаанейских мифов позволяют нам выявлять их остывший след по отдельным намекам в позднейшем монотеистическом контексте. Судьба этих мифов в мире библейского текста оказывалась разной: одни элементы (например, образ Эля как быка или культ Ашеры) целиком запрещались, другие (например, атрибуты вечности и мудрости Эля, с одной стороны, и воинственной гневливости Ба’аля или ΥΗWH — с другой) растворялись в образе Единого Бога. В этом разделе мы попробуем проследить судьбу одного отдельно взятого ханаанейского образа — сцены совета богов — в его историческом развитии на библейской основе.

В ряде восточносредиземноморских архаических мифологий (например, в Угарите) при верховном боге Эле существовало собрание, состоявшее из его семидесяти сыновей. Круглое символическое число обозначало космическую целостность двора Эля, а безымянные боги в его составе, возможно, всю полноту произведенных Элем творений, воплощенных соответствующими космическими покровителями. Не исключено, что эти покровители также могли отождествляться со звездами как небесным воинством.

Такой совет имел место, по-видимому, и при библейском Господе. Так, уже упомянутая обитель богов на крайнем севере у пророка Ишайи называется именно горой Совета. В Псалтири (82(81)) встречается такое собрание, здесь земные тяготы объясняются несправедливостью, царящей в божественном суде по подобию суда земного. Бог (ʾĕlōhîm) свергает собрание богов и воцаряется самолично, чтобы восстановить порядок на земле[41]. Многие комментаторы видят в этой сцене лишь метафору земных судей, однако текст псалма не обязательно указывает на это:

Стоит Элоѓим в совете богов (букв. «в совете Эля»),

среди элоѓимов Он судит:

«Доколе вам осуждать по лжи,

а злодея — оправдывать?..»[42]

(Пс. 82(81):1–2)

Завершается псалом, по-видимому, торжественным переходом всей власти на земле от нечестивого совета непосредственно к Творцу:

«Хоть Я говорил: “элоѓимы вы,

сыновья Эльона вы все!” —

все равно как Адам, умрете,

как любой из князей, падете!»

— Так встань, Элоѓим, всю землю суди,

ибо все народы — удел Твой[43]!

(Пс. 82(81):6–8)

Возможно, за этой метафорой стоит отдельный утраченный миф о чрезвычайной ситуации в божественном мире, в результате которой совет богов был ниспровергнут одним из них. Так, воцарение Ба’аля могло сопровождаться в ханаанейской мифологии убийством семидесяти сыновей Асирату (Ашеры), претендовавшим на вселенское управление. Однако это может быть и символическая сцена, сохранившая из мифологического прошлого лишь сам образ божественного совета во главе с Богом, чтобы противопоставить ему неминуемое падение земных, неправедных судей, возомнивших себя всевластными. Кроме того, есть соблазн видеть в этом сюжете и мифологический рассказ об уничтожении самого мифа: как если бы в процессе становления монотеизма потенциальные конкуренты в виде совета богов-сыновей были Элоѓимом «убиты» и с тех пор прекратили свое существование в качестве объектов культа.

В любом случае в описанной сцене, вопреки строгому монотеизму, рядом с библейским Богом появляются и другие божественные существа, дразняще названные тем же самым словом «элоѓимы». Сходным образом установление вселенской власти Бога описано у пророка Исаии как наказание не только земных царей, но и, по-видимому, их небесных покровителей: «Посетит Господь [судом] воинство вышнее в высоте, и царей земли — на земле» (Ис. 24:21). А человек описывается в псалме «чуть меньшим, чем элоѓимы»[44] (Пс. 8:6).

В библейских текстах заметна корреляция совета богов с народами земли, потомками Ноаха, число которых тоже семьдесят (все они перечислены в этногенеалогиях в Бытие (10)). По-видимому, геополитика железного века виделась древним израильтянам и их соседям как взаимоотношения между сыновними богами, управляющими каждый своим народом. Успех или неуспех того или иного государства мог, таким образом, объясняться поражением или гневом соответствующего божества; так, моавский царь Меша на своей стеле говорит о гневе моавского божества Кемоша как о причине многолетнего притеснения моавитян со стороны Израильского царства. Совет богов, таким образом, был своего рода парламентом, представлявшим все народы земли, где решалось политическое будущее соответствующих им государств. Ничего подобного мы не находим в Угарите, так что это может быть уже специфическое — так сказать, политическое — развитие образа совета богов в железном веке.

Оттиск цилиндрической печати с вавилонским божеством, принимающим подношение. Месопотамия, XX–XVII вв. до х. э.

The Walters Art Museum

Наиболее непосредственно этот мотив выражен еще в одном потенциально древнейшем еврейском тексте — «Песне Моше» в составе книги Второзакония (Втор. 32). В ней, говоря о протоистории человечества, текст отсылает читателя к древней и общепринятой традиции, согласно которой мир был разделен между божествами. Эти божества соответствуют семидесяти народам как символическому числу полноты населенной ойкумены. Этот фрагмент «Песни Моше» содержит определенные текстуальные трудности, однако в общем виде он мог бы быть переведен так:

Припомни древние дни —

взгляни сквозь чреду поколений —

Спроси у отца — он скажет,

стариков спроси — и ответят:

«Как Эльон народы делил —

расселял сыновей людских —

Он границы племен (букв. «народов») проложил

по числу сыновей Своих»;

Доля ж YHWH — племя Его,

Яаков — межевина[45] Его[46]!

(Втор. 32:7–9)

В первую очередь этот текст удивительным образом сохраняет нетронутым мотив двоебожия: субъект разделения племен, заведующий всей землей, назван древним именем Эльон (букв. «высочайший»); напротив, Господь (YHWH) упомянут лишь как племенное божество Яакова, то есть библейского Израиля. Таким образом, перед нами может быть действительно текст домонотеистической традиции, который был перепрочтен в духе единобожия, но сохранился в первозданном виде[47].

Тем не менее этот текст все же потребовал редакторского вмешательства — в том месте, которое мы выделили полужирным курсивом: вместо «сыновей Своих» греческий текст Библии читает «ангелов Бога» (ἄγγελοι θεοῦ), а масоретский древнееврейский — «сыновей Израиля» (bǝnê-yiśrā’Ēl). К счастью, до нас дошел фрагмент свитка Второзакония из Кумрана (4QDeutJ), где сохранилась, скорее всего, древнейшая из трех версий текста — «сыновей Бога» или «сыновей-богов» (bǝnê-ʾēlōhîm). Таким образом, есть вероятность, что первоначально этот фрагмент говорил о семидесяти божествах, сыновьях Эльона, включавших в себя и YHWH, и лишь затем был по-разному исправлен: еврейским переписчиком в одном случае, греческим переводчиком в другом. Один написал «сыновей Израиля», а другой — «ангелов Бога», но оба избежали крамольного, по их мнению, образа «сыновей-богов»[48].

Две разные версии исправления этого стиха отражают две возможные тенденции, которыми монотеистическое мышление могло бороться с устойчивым представлением о множественности небесных сущностей: одной тенденцией радикальной, другой — компромиссной. В рамках радикальной тенденции, отразившейся в масоретском тексте, любые упоминания о небесном совете целиком уничтожались и сводились к человеческим фигурам: не боги, а семьдесят сыновей Израиля (детей и внуков праотца Яакова, спустившихся в Египет согласно Пятикнижию) служили универсальным числовым мерилом, чтобы произвести от Ноаха именно семьдесят народов. В свою очередь, Израиль оказывался не просто одним из народов, возглавляемых различными божествами, а уникальным народом, подчиненным только и исключительно напрямую Творцу. По той же модели составлена иерархия израильского общества в Пятикнижии во время странствий по пустыне: рядом с верховным лидером, Моше, стоят семьдесят старейшин, представляющих двенадцать израильских племен.

Напротив, компромиссная версия предполагала сохранение альтернативных небесных сущностей, но подчеркнутое снижение их значимости по сравнению с Богом. Одной из форм таких небесных сущностей стали в итоге ангелы (mal’aḵîm), букв. «нарочные», «посыльные», которые лишь выполняют поручения Бога, но не имеют полноценного голоса в принятии решений, сущностно отличаясь от Него (или даже не обладая самостоятельной сущностью). В крайних проявлениях этой тенденции мы видим, как совет превращается скорее в свиту, чем в орган небесного управления, — и все же продолжает существовать:

Прославит небо чудеса Твои,

Твою надежность — собрание Святых!

Ибо кто в облаках сравнится с YHWH,

уподобится YHWH средь сыновей-богов?

Страшен YHWH промеж сонма Святых,

ужасен для окруженья Его[49]!

(Пс. 89(88):6–8)

В других случаях совет выступает исполнительным органом, собранием неких промежуточных существ между Богом и людьми — духов. Так, в Третьей книге Царств (22:19–22) пророк Михайя, предрекая боевое поражение царя Ахава, чтобы объяснить, почему все остальные пророки с ним не согласны, излагает их обличение в форме притчи (стилизованной под видение). Она построена на том же узнаваемом образе небесного совета:

Видел я Господа, сидящего на Троне, и все небесное воинство стояло при нем, справа и слева. Сказал Господь:

— Кто склонил бы Ахава, чтобы он пошел и пал в Рамот-Гилъад? И один [из небесного воинства] говорил так, а другой иначе.

Вышел один дух, встал перед Господом, и сказал:

— Я склоню его!

Сказал ему Господь:

— Как?

Он сказал: я сойду и стану ложным духом на устах всех его пророков!..

(3 Цар. 22:19–22)

Здесь духи, составляющие божественный совет, не имеют самостоятельности и используются лишь для того, чтобы передавать провидцам волю Творца (собственно, пророчество и вызывается, по библейским представлениям, духом пророчества), однако сцена их заседания повторяет мифологическую модель. Подобный образ мы находим и в поздней Книге Иова: все сыновья Бога, включая ангела-обвинителя Сатана[50], регулярно являются на собрание (Иов 1:6, 2:2), где получают поручения и отчитываются об их выполнении.

Обе тенденции могут иметь свои дальние истоки в ханаанейской традиции. Так, уже в древнеближневосточных образцах сцены совета богов заметна качественная разница в размере и положении между восседающим богом-царем и стоящими богами-советниками. Тем самым везде, где образ сильной царской власти переносится на устройство божественного мира, мы можем ожидать, что роль семидесяти советников будет снижаться по сравнению с царствующим божеством. С другой стороны, тенденция сводить образ совета богов к земным пророкам, судьям или царям тоже может иметь свои ханаанейские истоки в отождествлении восхваляющей божество общины и божественного совета, как святилище было проекцией трансцендентной божественной обители. В любом случае компромиссная тенденция оказалась более живучей: в конце концов, свято место пусто не бывает и Небесному Царю не подобает обходиться без свиты, двора или охраны, по подобию царей земных.

Во многих случаях ангелы выступают также как войско Господа, из-за чего Он называется Господь воинств (YHWH ṣǝḇāʾôṯ). В «Песни Дворы (Деборы)» небесные звезды — «храбрецы Господа» — как бы непосредственно участвуют в сражении, обеспечивая победу израильтян над ханаанейским городом Хацором (Суд. 5:20, 23)[51].

Таким образом, хотя образ божественного совета противоречил строгому монотеизму и, по-видимому, в какой-то период цензурировался, ему удалось сохраниться на следующих этапах еврейской мифологии. Как и продолжил существование миф о связи между ангелами и народами мира: уже к последним векам до христианской эры мы находим в еврейских текстах устойчивое представление, что все народы, кроме Израиля, действительно зависят от соответствующих ангелов. Так, в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (17:17(18:14–15)) мы читаем, в соответствии с монотеистическим прочтением «Песни Моше», что «каждому народу поставил Он князя, а Израиль — надел Господа». Аналогично рассуждает и книга Юбилеев (15:31–32).

В Книге пророка Даниила (II в. до х. э.) ангел сообщает провидцу, будто ведет на небе противостояние с «князем царства Персидского» (Дан. 10:13, ср. 10:20 и 12:1), — политическая власть на земле снова трактуется как результат взаимодействия своего рода младших божеств, называемых ангелами. Даниэль заходит так далеко в своей ремифологизации, что отказывается даже от принципа уникальности народа Израиля: Израилю тоже (Дан. 12:1) соответствует небесный покровитель — Михаэль, отличающийся высоким рангом среди князей, но не более.

Ремифологизаторская тенденция впоследствии доходит до того, что даже «восстанавливает» дополнительные детали распределения народов между ангелами. Вот, в частности, как пересказывает цитировавшийся фрагмент «Песни Моше» позднейший перевод Торы на арамейский — Таргум Псевдо-Йонатана (I тыс. х. э.).

Когда распределял Вышний мир по народам — которые произошли от сыновей Ноаха,

Когда раздавал письменности и языки по человекам — в поколении разделения языков,

В то время Он бросал жребий с 70 ангелами, предводителями народов, чтобы выяснить, кому достанется какой город, — еще тогда Он поставил границы народов в соответствии с числом сыновей Израиля, спустившихся в Египет.

И когда выпал жребий на Святой народ — Господину Мира, то воскликнул Михаэль:

— Да пребудет благая доля Имени Господа с Ним!

И воскликнул Гавриэль, восхваляя:

— Яаков — Его надел при распределении!

(Таргум Псевдо-Йонатана, Втор. 32:8)

Мотив жеребьевки может иметь глубокие древнеближневосточные корни: именно таким способом основные боги делили между собой мир в Месопотамии; на место избрания народа в Таргуме становится образ случайного выпадания, а Творец участвует в этой процедуре наравне с семьюдесятью ангелами, становясь как бы семьдесят первым среди равных… Разумеется, мы имеем здесь дело уже не вполне с верованием, а скорее со свободным творчеством автора, однако одновременно мы можем наблюдать новое «воскресение» древней мифологической сцены вопреки монотеистической самоцензуре.

Г. Доре, гравюра к «Потерянному раю» Д. Мильтона, 1866 г.

Gustave Doré / Wikimedia Commons

Итак, мы видим, как чисто мифологический образ сумел пустить корни в еврейском монотеизме и со временем распуститься вновь во всей красе. Это показывает, что базовые визуальные представления лежат глубже, чем идеология, их использующая. Первоначально совет Эля мог символизировать космическое единство божественных покровителей различных аспектов творения — и в этом качестве он, конечно, монотеизму противоречил. Однако уже политическое прочтение — вероятно, сложившееся у израильтян по мере формирования новых государств в начале железного века — перечило ему в меньшей степени и со временем трансформировалось в своего рода глобальную теологию: каждый народ управляется тем, кому поклоняется, и поклоняется тому, кем управляется. Израиль, почитающий лишь Бога Высочайшего, и никого кроме, тем самым оказывается подчинен непосредственно Ему в обход всех посредников. Несмотря на периоды и тексты, в которых власть совета богов снижалась, он оказался удобным механизмом объяснения политических процессов на земле, которые в своем разнообразии не всегда укладывались в объяснение волей одного-единственного Бога. Сохранение мифологической сцены совета потребовало ее трансцендентализации — отныне речь шла о метафизических сущностях, а не о природных божествах, — однако сама сцена сохранила свойственную подлинному мифу притягательность для многих поколений.

Итак, среди древних евреев бытовало представление, что каждый народ управляется соответствующим ему божеством, входящим в совет богов. Этот совет заседал, возможно, на северной горе Цафон при верховном божестве и определял судьбы людей и народов. Мифологическому мотиву удалось адаптироваться к монотеизму путем превращения членов этого совета в особый класс существ, который стал известен как ангелы.

Явления Бога

И внял я неба содроганье…

А. Пушкин

Архаические мифологические фигуры, будучи сами отчасти имманентными, легко пересекают границу человеческого мира, ходят по земле и владеют дворцами на земных горах. Часто имеют узнаваемые обличья, воплощающиеся в культовых статуях. Все эти элементы были исключены из древнееврейской религии в процессе ее трансцендентализации. Тем не менее живой религиозный опыт не мог ограничиваться философскими представлениями об абсолютной надмирности Божества, а постоянно чувствовал присутствие, участие этого Божества в человеческой действительности и потому раз за разом продолжал обращаться к языку мифа, искал способ выразить земными образами чудо вторжения божественного в сферу тварного. Хотя такого рода тексты появляются прежде всего у пророков, в полностью монотеистическом контексте, в свете всего предыдущего нельзя исключать, что их образность имеет определенные традиционные ханаанейские корни. Таким образом, этот раздел посвящен явлениям Творца — теофаниям.

Основной формой явления божественного в библейских текстах выступает речь: Бог «говорит» персонажам те или иные слова. Как правило, не уточняется, каким образом это происходит: идет ли речь о голосе с неба, внутреннем голосе или пророческом сне — все эти варианты не только возможны, но и непосредственно встречаются в отдельных случаях (и могут подразумеваться в других). Так, наряду с непосредственными «словами» Бога иногда упоминаются Его явления наяву (Быт. 12:7, 17:1, 18:1, 35:9) или во снах (например, Быт. 28:12ff, ср. Быт. 22:3 и др.); в Книге Иова Господь разговаривает напрямую «из бури» (возможно, громом), что, по-видимому, следует считать художественной условностью. Откровение пророка Шмуэля (Самуила) начинается с внешнего голоса, который он слышит, ночуя в святилище, — по-видимому, на грани между сном и бодрствованием (1 Цар. 3:4–10). Иногда пророкам демонстрируется тот или иной предмет либо даже место (Ам. 8:1, Иер. 24:1 и др.).

Явление Славы Господа над жертвенным огнем: христианское изображение. Я. Амигони, нач. XVIII в.

Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons

Напротив, визуальное явление самого Творца в библейских текстах случается редко. Важным постулатом Пятикнижия об Откровении на горе Синай является его аниконизм — лишенность зрительного содержания:

Берегите в душе накрепко, что не видели вы никакого образа в день, когда говорил с вами Господь на горе Хорев изнутри огня. (Втор. 4:15)

Более того, для многих текстов в составе Пятикнижия визуальная встреча с Творцом физически невозможна: «Не может человек увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20). Тем не менее даже там, где исчезает образ, остается сама сцена теофании, а в отдельных случаях пророкам являются и образы.

Так, мы уже упоминали о связи явления библейского Бога с огнем, с одной стороны, и с грозой — с другой. Мотив огня особенно характерен для культового контекста — явлений Творца, связанных с религиозным ритуалом. Мы видели, как огонь с неба пожрал жертву пророка Эли-Яѓу на горе Кармель. Сжигание является и основной формой жертвоприношения; дым сожженного мяса с маслом, вином и мукой называется «умиротворяющим запахом для Господа» и, по-видимому, воспринимается как своего рода пища Божества (в отличие от несожженной — материальной — пищи людей). Святилище, таким образом, представляет собой место, связанное с большим количеством огня и дыма. В свою очередь, огонь на жертвеннике отсылает, по всей видимости, к чудесному схождению небесного огня при его инаугурации: самый первый огонь при освящении Скинии, полевого Храма, также чудесным образом нисходит с неба (Лев. 9:23–24). Текст называет это «явлением славы Господа»[52]. Напротив, сыновья верховного жреца Аѓарона (Аарона), Надав и Авигу (Авиуд), принесшие собственный огонь, сгорают в «огне от Господа» посреди святилища (Лев. 10:1–2). При освящении Первого Храма царем Шломо (Соломоном) та же «Слава» является в виде заполнившего здание облака дыма (3 Цар. 8:10–11), при освящении Второго Храма огонь чудесным образом зажигается от солнечных лучей (2 Мак. 1:18–22; по-видимому, речь идет об использовании нефти). Считалось, похоже, что горящий в Храме огонь происходит от самого первого, небесного огня и тем самым символизирует «Славу Господа». Также при заключении договора с Богом (так называемом «Завете меж рассеченных туш») праотец Авра(ѓа)м видит в темноте «дым печи и пламя огня» (Быт. 15:17), а при выходе из Египта Господь (или его ангел) возглавляет движение израильтян в виде дымного столба днем и огненного ночью (Исх. 13:21). Явление Господа метафорически описывается как «жадный (букв. “пожирающий”) огонь» (Втор. 9:3), исходящий от Него самого (Втор. 4:24), из Его рта (Пс. 18(17):9) или от Его славы (Исх. 24:17)[53]. Огонь тем самым важный спутник явления Божественного. Огонь как метафора духовной природы будет представать характеристикой небесных миров и в более поздней еврейской мистике.

Другая группа теофанических мотивов связана с грозой, которая часто появляется наряду с огнем: «Впереди Него — жадный огонь, / вокруг Него — сильная буря» (Пс. 50(49):3). В связи с этим огонь Господа иногда идентифицируют как молнию. В Книге Иова соседствуют, по всей видимости, представления о тварности грома (Иов 28:26) — с образом грома как непосредственно «голоса Господа» (Иов 37:2–4). В уже цитировавшемся в связи с этим псалме 18(17) мифологически описывается сцена грозового явления Творца — по-видимому, в качестве метафоры полученной героем помощи.

Наклонил Он небеса и сошел, —

и мгла подножье Его!

На керувах верхом полетел —

понесся на ветра крылах!

Сделал тьму укрытьем Себе,

окружился водною тьмой —

облаками туч[54]!

(Пс. 17(18):10–12)

Важно отметить, что — несмотря на мифологическую детализацию для читателя — для зрителя описываемого явления образ Творца все равно скрыт за пологом туч: сам Он остается невидим. Но и читателю сообщается лишь о керувах — фигура их наездника никак не охарактеризована; тем самым сохраняется формальная верность аниконизму. Образ видимых керувов, несущих невидимую фигуру Творца, использовался и в культовой иконографии: согласно библейским описаниям, на крышке сакрального ларца договора стояли два литых керува (Исх. 25:18–22), — однако «Слава Господа» являлась жрецу не в них, а над ними — в оставленном пустым пространстве их крыльев, в виде облака (Лев. 16:2) или просто голоса (Чис. 7:89).

С течением времени природная конкретность грозового явления, по-видимому, стала вступать в напряжение с антимифологическими тенденциями еврейского монотеизма и казаться недостаточно метафоричной. В результате чего мы находим в текстах и полемику с ней. Пример тому — описание теофании пророка Эли-Яѓу (Илии) в главе 19 Третьей книги Царств. В этом эпизоде гонимый самарийскими монархами пророк совершает мистическое сорокадневное путешествие, чтобы с жалобой предстать перед Творцом на священной горе Хорев. Там он получает от Господа следующие инструкции:

Выйди [из пещеры] и встань перед Господом!

И вот, пройдет Господь.

[Пройдет] ветер великий и сильный, ломающий горы,

крушащий скалы перед Господом — не в ветре Господь.

А за ветром землетрясение — не в землетрясении Господь.

А за землетрясением огонь — не в огне Господь.

А за огнем — звук тонкой тишины[55]…

(3 Цар. 19:11–12)

Всем привычным атрибутам силы противостоит последнее явление — загадочное затишье. Тем самым буря, землетрясение и огонь оказываются лишь оболочками, внешними проявлениями чего-то другого, сущностно их превосходящего. Таким образом подчеркивается, что природные явления суть лишь метафоры, скрывающие подлинно божественное явление, которое по сравнению с ними кажется даже тишиной, но, по-видимому, тишиной, наполненной и эмоционально нагруженной, из которой Эли-Яѓу снова услышит голос своего Творца. Ту же тенденцию отражает и библейское словоупотребление, говорящее часто о явлении «Славы Господа», а не собственно Господа: это создает промежуточный, опосредующий уровень, оставляет Творца за пределами явления. Все это — примеры трансцендентализации и аниконизации библейского божества, в рамках которых любое проявление божественного в мире оборачивается лишь символом, знаком, а не непосредственным раскрытием Абсолюта. Однако этому аниконизму может предшествовать образ мира, где явление божества еще представлялось возможным.

Существовала и иная традиция описания теофании, изначально воображавшая невозможное, надмирное явление, в котором буря или землетрясение выступают лишь сопутствующими эффектами чего-то, что нельзя описать. Это как бы сцена без сцены: сообщается, что Бог шествует, торжественно идет, возможно даже по земле, однако Его величие превосходит способность восприятия и не приобретает никакого конкретного образа. Зато, напротив, вся тварная реальность, сталкиваясь с этим невозможным, невообразимым шествием, претерпевает катастрофические изменения: земля трясется, а горы, по библейскому выражению, «плавятся, как воск» (Пс. 97(96):5). По-видимому, по аналогии из кузнечного дела, лицо Господа мыслится в таких текстах как обладающее высочайшей температурой, перед которой не могут устоять никакие горные породы: они оседают, осыпаются, меняют очертания так же, как плавятся мягкие материалы в огне. Небо плавится от света теофании (Пс. 68(67):8), луна и солнце останавливаются на месте (Авв. 3:11).

Этот тип теофании очень древний, мы обнаруживаем его уже в потенциально древнейшем библейском фрагменте — «Песне Дворы (Деборы)» (около XI в. до х. э.)[56]. Таким образом, нельзя объяснить его историческим процессом усложнения и абстрагирования образа божества, а нужно допустить существование столь абстрактных сверхъестественных представлений на самых ранних этапах развития древнеизраильской культуры. Автор «Песни Дворы» восхваляет Творца следующими словами:

YHWH! Как шел Ты с Сеира,

шагал через пустошь Эдома,

Земля тряслась,

и небо текло,

облака истекали водой!

Горы плавились от лика YHWH,

сей Синай —

от лика YHWH, Бога Израиля[57]!

(Суд. 5:4–5)

Для теофаний этого типа характерно упоминание южных гор: по-видимому, за ними может стоять некий миф о чудесном приходе Господа с юга, — однако детали этого мифа безвозвратно утеряны. Главная из этих гор — Хорев, она же, согласно библейским текстам, Синай, которую христиане и мусульмане идентифицируют с современной Джебель-Муса (горой Моисея) на полуострове, так и называемом сегодня Синайским. Однако в действительности библейский Синай мог находиться и восточнее — в современной Иордании; другие исследователи идентифицируют его с доизраильским культовым центром на горе Джебель-Идейд (Карком) на юге современного Израиля. Упоминаются в текстах этого жанра горы Паран и Сеир, тоже связанные либо с югом Израиля, либо с более восточными территориями, а также местность Тейман (букв. «юг», сегодня — обозначение Йемена). В связи с этим некоторые исследователи допускают, что культ YHWH первоначально принадлежал кочевникам южных пустынь, мидианитам и эдомитам, и лишь затем был заимствован израильтянами — впрочем, на деле миф о шествии божества с юга мог не быть связан с историей его культа. Тем не менее это четко отличает данные теофании от круга мифов, известного нам из Угарита, где обители богов, напротив, располагались на севере.

Впоследствии гора Синай была осмыслена как место поворотного события в истории — однократного Откровения Абсолюта после выхода из Египта, ключевого историко-мифологического рассказа Пятикнижия. Соответственно, старые тексты о теофании с юга были переосмыслены в этом контексте. Так, в псалме 68(67) представлен перепев приведенных выше строк «Песни Дворы», где действие целиком увязывается с историческим, а не мифологическим прошлым израильтян, а названия, не связанные с Синайским откровением, удалены (в свою очередь, имя YHWH исправлено на менее конкретное Elohim)[58].

Боже! Как шел Ты пред народом Твоим,

шагал сквозь пустынную местность,

Земля тряслась,

даже небо текло

от Божьего лика,

сей Синай — от лика Бога Израиля.

(Пс. 68(67):8–9)

Самая подробная теофания, изображающая шествующего с юга Господа, находится в «Молитве пророка Хаваккука» (Авв. 3) — поэтическом тексте, завершающем книгу этого пророка и, предположительно, созданном в VII в. до х. э. Здесь речь целиком идет о действиях Бога как господина истории, а не о реальном мифологическом явлении, однако используется мифологический язык, чтобы продемонстрировать Его величие. Это и мотив бога-воина, скачущего с луком на запряженной конями колеснице, и мотив светового явления. Оба они могут иметь традиционные корни, но здесь выступают лишь метафорой для неописуемого — вторжения Бога в историю. Приведем лишь фрагмент в качестве иллюстрации.

Еврей-портной шьет облачение священнослужителя. Иллюстрация из книги Ч. Ф. Хорна «Библия и ее история», 1908 г.

Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons

Бог (ʾēlôah) от Теймана грядет,

Святой от Паранской горы!

Скрылось небо за сияньем Его,

вся земля полна гимном Ему!

Ярче дня лучи руки Его,

там вместилище мощи Его! <…>

Он встал — содрогнулась земля,

взглянул — и трепещут народы,

Вековые горы сломались,

вечные высоты осели —

это вечные дела Его!

(Авв. 3:3–6)

Таким образом, мы видим, как мифологические мотивы утрачивают свое изначальное конкретное содержание и превращаются в оболочку для совершенно нового типа высказывания, однако сам мотив божественного явления сохраняется и даже усиливается.

Есть в Библии и непосредственные явления образа Бога. Удивительно, что они находятся в той же самой пророческой литературе, которая боролась с идолопоклонством и выхолащивала мифологическую образность. Жанр их описания можно охарактеризовать как пророческое видение. Видения были распространенной — возможно, даже главной — формой практического пророчества (отсюда один из терминов для пророка — ḥozeh, «провидец»), однако неизвестно, насколько часто они могли затрагивать теофанию. В основном пророческие книги избегают фиксации видений, ограничиваясь пророческими речами, что также может отражать аниконические тенденции в еврейской религии, а не непосредственную практику допленного периода. В послепленный период видений в пророческих книгах становится больше, однако они, как правило, уже являются пророкам в вещих снах.

Два самых известных случая библейской пророческой теофании принадлежат пророкам Йиша-Яѓу (Ишайя, Исаия, VIII в. до х. э.) и Йехезк-Элю (Иезекииль, VI в. до х. э.). Оба они связаны с инициацией героя в пророческую деятельность — это заставляет предположить, что аналогичные видения могли быть и у других пророков в начале их пути. Оба они связаны с культовым контекстом: видение Ишайи происходит внутри Храма (ср. Ам. 9:1), а Йехезк-Эль — сам пророк из жреческого рода, и ему вскоре предстоит провидеть будущее восстановление Храма. Это может связывать содержание их видений с культовым контекстом. Можно предположить, что нечто подобное, по древнеизраильским представлениям, являлось и верховному жрецу в единственный день в году (а именно Йом-киппур, или День очищений), когда он входил в закрытую внутреннюю часть святилища — Святая святых. Видения этих двух пророков очень сильно различаются между собой как по способу описания, так и по содержанию, хотя оба сочетают визионерство с аниконической идеологией. Общим для обоих остается мотив небесного трона, который символизирует царственность описываемой фигуры, однако у Йехезк-Эля образность этого трона существенно сложнее.

Пророк Ишайя обнаруживает себя участником сцены при божественном дворе: он оказывается в чертоге Храма у подножия высокого божественного трона (по-видимому, внезапно явившегося прямо в Иерусалимском Храме), перед которым стоит жертвенник для воскурений. Сюрреалистичность картине придает одежда сидящего Господа, которая заполняет собой чертог, подобно облаку. При появлении пророка зал наполняется дымом. Тот пугается, что не достоин созерцать божество, будучи ритуально «нечист устами»; в ответ один из спутников интронизованного Бога слетает к нему, щипцами берет уголь с жертвенника и касается его рта в качестве церемонии очищения. Аналоги такой церемонии очищения рта — применительно к культовым статуям — хорошо известны из Месопотамии. После этого Ишайя может услышать голос Господа, вопрошающий: «Кого нам послать?» — и вызывается быть пророком. Этот вопрос напоминает сцену небесного совета в видении пророка Михайи и может быть частью общей с ней традиции.

Особый интерес представляют собой фигуры спутников божества, которые названы у Ишайи словом сараф (отсюда современное «серафим»), означающим, возможно, «жгучий» или «жгущий». Поскольку в других местах Библии это слово обычно связано со змеями (по некоторым предположениям, обозначает кобру), существует гипотеза, будто сарафы Ишайи имели облик крылатых кобр — египетских уреев, божеств-покровителей. Изображения уреев действительно встречаются на иудейских печатях времен Ишайи.

Тем не менее у крылатых кобр в египетском стиле обыкновенно два или четыре крыла, а в видении их целых шесть, причем сами фигуры полностью скрыты от взгляда этими крыльями. Также у них упоминаются ноги (и затем — руки), что заставляет полагать антропоморфный облик сарафов.

Над Ним стояли сарафы с шестью крыльями — по шесть крыльев у каждого: двумя закрывает лицо, двумя закрывает ноги, а двумя летает. И один кричит другому:

— Свят, свят, свят ΥΗWH

Вся земля полна славы Его!

И задрожали балки ворот от звука крика,

а храм наполнился дымом.

(Ис. 6:2–4)

Несмотря на всю свою мифологическую конкретность, сцена содержит и аниконические элементы. Так, фигура на троне остается неописанной (возможно, пророк не смеет поднять на нее глаза), а ее спутники целиком спрятаны за собственными крыльями. Мотив, будто они прикрывают, помимо прочего, свое лицо, может указывать на их нерешимость взирать на Бога или на попытку защититься крыльями от Его сияния.

Впоследствии видение Ишайи оказало большое влияние на ангелологию. Сарафы были восприняты как отдельный класс небесных существ, которые непосредственно приближены к Богу и всегда присутствуют при Нем. Получило разъяснение и их название, возможно первоначально связанное со змеиным обликом. Так, в раввинистическую эпоху считалось, что этот класс ангелов называется жгущими, потому что они сжигают — переводят в более высокую духовную природу — записи людских молитвенных прошений, сделанные ангелами низшего ранга.

Видение Йехезк-Эля (Иез. 1), напротив, происходит в открытом пространстве, на берегу реки; в связи с этим иногда предполагают, что пророк наблюдает славу Господа в отражении на водной поверхности, однако это неочевидно. Видение гораздо сюрреалистичнее и сложнее предыдущего — возможно, под влиянием богатства месопотамской иконографии. Сперва приближается штормовой ветер и туча, в которой — окруженный сиянием огонь, а внутри огня просматривается янтарное ядро. Затем, вглядываясь в это явление, пророк различает четыре фигуры крылатых человекоподобных животных с четырьмя лицами (тетраморфов, обладающих львиным, бычьим, орлиным и человеческим лицами). Тетраморфы, в свою очередь, стоят на колесах из сияющего драгоценного камня. Колеса эти, как и животные, способны двигаться по земле во все четыре стороны и представляют собой самостоятельных живых существ, в том числе у них есть глаза. Венчает всю эту живую конструкцию свод из кристалла, сквозь который смутно видна фигура сидящего на сапфировом троне — «образ, внешне подобный человеку», по осторожному выражению книги Йехезк-Эля.

Таким образом, перед нами — одушевленный сияющий колесный трон, на котором восседает фигура, называемая Славой (ḵāḇôḏ). Мотив символической божественной фигуры, передвигающейся на волшебном троне-колесе, встречается также на иудейских монетах Персидского периода.

Крылатые гибриды-тетраморфы, несущие трон, развивают образ керувов, стоявших на крышке ларца договора, однако в их облике у Йехезк-Эля угадывается влияние месопотамских духов-охранников ламассу. В целом видение подчеркивает иную, неземную природу божественного трона.

Впоследствии видение Йехезк-Эля будет рассматриваться в еврейской традиции как сокровенное эзотерическое знание, а колесный трон, под названием «трон славы» или, позднее, меркава (букв. «колесница»), станет предметом медитации мистиков. Даже сам текст откровения Йехезк-Эля приобретет особый статус: будут существовать ограничения на его изучение — якобы неосторожный в интерпретациях читатель может быть спален вышедшим из текста огнем (Вавилонский талмуд, Хагига, 13а). Развивается представление, что в духовном мире существует отдельная субстанция под названием «слава», которую, в отличие от носителя этой славы, можно увидеть в образах, аналогичных приведенным у Йехезк-Эля. Можно сказать, что теофании Ишайи и Йехезк-Эля, сохранившиеся в библейском каноне, постепенно заняли опустевшее место архаической мифологической образности, но отчасти донесли в себе ее рудименты. В свою очередь, в более широком смысле теофания — мотив чудесного явления божества — вытеснила собой сюжетную мифологию о божественных деяниях, стала основным предметом для рассказа о надмирном Божестве.

Ламассу — месопотамский сторожевой дух. Месопотамия, 883–859 гг. до х. э.

The Metropolitan Museum of Art

Приведенные примеры также показывают, что, несмотря на развитие представлений о надмирном характере Бога, люди не достигали идеи трансцендентности в собственном смысле слова — они продолжали воображать Его как некое телесное существо, пусть даже огромного размера. Размеры этого явленного тела Бога, вероятно, существенно увеличивались по мере развития[59]. Так, если пророк Иша-Яѓу в VIII в. еще мыслит божественную фигуру вместимой в масштабы Иерусалимского Храма, его последователи несколько веков спустя говорят уже о теле, занимающем весь мир целиком.

Так говорит Господь:

— Небо Мне троном, земля — подножием ног!

Где ж вы построите дом для Меня?

(Ис. 66:1)

Левиафан и предвечная битва

А если кружить меж добром и злом,

то Левиафан разевает пасть…

И. Бродский

Морской змей Левиафан (в ивритском произношении Ливьятан) может быть одним из самых древних обитателей древнееврейской мифологической вселенной. И в то же время — одним из самых «здравствующих» по сей день. Его имя — в форме Лотану — упоминается в угаритских заклинаниях и сказаниях, а сам образ водного чудовища (змея-дракона) и победы божества над ним — распространенный мифологический комплекс, известный из многих архаических мифологий Ближнего Востока. В классическом библейском мире у Бога нет противников: как создатель Он качественно превосходит собой все сущее. Однако ряд текстов сохранил память о мифах, где YHWH как бог-воин побеждал морскую стихию или олицетворяющее ее чудовище — Левиафана — в упорной схватке.

Гибридная форма и связь с водой позволяют видеть в морском змее символ мирового хаоса. Дракон олицетворяет все то, что еще не приобрело форму; его убийство и расчленение кодирует установление мирового порядка, торжество роста над стагнацией и в конечном счете жизни над смертью[60]. Часто миф о драконоубийстве связан в ритуалах с сезонной парадигмой — завершением зимнего, влажного периода или, наоборот, засушливого летнего: в обоих случаях дракон может представать властителем (или же узурпатором) водной стихии.

В вавилонском мифологическом эпосе «Энума Элиш» («Когда вверху») миф о победе над чудовищем непосредственно привязан к космогонии. Первоначально вселенная состояла из двух водных монстров — Тиамат и Апсу, олицетворявших водную стихию и правивших миром. По месопотамским изображениям их облик был, предположительно, драконоподобен.

Чтобы создать космос, богам потребовалось убить обоих. Центральным моментом мифа выступает битва Мардука с Тиамат; бог-воин побеждает чудовище с помощью четырех ветров, раздувающих тело Тиамат в разные стороны, чтобы дать ему возможность выстрелить из лука ей в сердце. Убив Тиамат, Мардук рассек ее на части; из одной он сделал небо, а из другой землю. За это Мардук получил царство над остальными, в том числе более старшими, богами и построил свой храм в Вавилоне. Именно убийство Мардуком предвечного чудовища, праматери-бездны Тиамат, и ее рассечение на части делают возможным появление вселенной и, соответственно, превращают Мардука в царствующего бога-творца. Здесь драконоубийство и есть, собственно, акт творения. В других случаях, как в хеттском мифе о змее Иллуянке, событие происходит в уже действующем мироздании, однако все равно символизирует его ежегодное возобновление.

В греческой мифологии предвечной битве со змеем соответствует противоборство Зевса с Тифоном, воспроизводящее похожий сюжет о борьбе космического божества с хаосом. Римский географ Страбон, в частности, локализует эту битву именно на Ближнем Востоке: согласно ему, убегая от молний Зевса, дракон Тифон прокопал русло реки Оронт, а «проникнув под землю, заставил источники прорваться на поверхность» (Strab., Geogr., XVI 2:7). Это сообщение может отражать еще один вариант ближневосточного мифа о змееборстве.

В Угарите присутствует целый ряд мифов, которые можно рассматривать как змееборческие. С одной стороны, мы уже упоминали поэму о борьбе Ба’лу с олицетворяющим водную стихию Ямму (букв. «море»), «князем морским и судьей речным», претендующим на вселенское господство. Нельзя исключать, что Ямму в этом мифе мог представать в образе морского дракона, хотя это и не сказано напрямую. Все боги пугаются Ямму, кроме Ба’лу, который вступает с ним в бой и магической палицей пробивает ему лоб. После этого Ба’лу, как и Мардук, получает от сыновей Эля царские почести и строит себе дворец. Таким образом, хотя эта битва не связана с творением космоса, она все же завершается созданием новой ситуации в мире — воцарением Ба’лу над землей, по-видимому спасенной им от затопления.

Другая угаритская поэма — к сожалению, плохо сохранившаяся — рассказывает о сражении Ба’лу с подземным змеем Туннану. Борется с морскими чудовищами в Угарите и богиня Анат. Помимо других противников богов, упоминается и семиголовый змей Лотану; некоторые исследователи отождествляют его с Ямму. Во всех этих случаях мы видим корреляцию представлений о чудовищах, населяющих реальное море, и образа самого моря (водной стихии в целом), стремящегося захлестнуть сушу. В библейских текстах Левиафан также может иметь много голов (Пс. 74(73):14)[61] и, возможно, выступать в союзе с другими водными змеями (Пс. 74(73):13).

Шумерское божество закладывает основание храма. Месопотамия, ок. 2100 гг. до х. э.

The Walters Art Museum

Страх перед непрестанно наступающим морем — и одновременно восторг перед чудесным фактом, что его наступление в итоге безуспешно, — характерен для древнеближневосточного человека. По-видимому, первоначально вся суша, по представлениям древних израильтян, была покрыта водой, и только позднее Бог сотворил чудо и установил вселенную «на морях и реках» (Пс. 23(24):2), как в вавилонском мифе — на теле Тиамат. Этому могло предшествовать столкновение Бога с Морем; противостояние между водами и Творцом — сюжет Его восхвалений в целом ряде библейских текстов. Реки «возвышают голос свой, возвышают волны свои» (Пс. 93(92):3), но Господь «властвует над яростью Моря» и «укрощает их» (Пс. 89(88):10), воды «бегут от звука Его грома» и «не возвратятся покрыть землю» (Пс. 104(103):7–9). Все это, по-видимому, рудименты мифа о предвечной битве с Морем-Ямму, необходимой для творения мира и воцарения YHWH.

Чаще в библейских текстах Творцу-воину противостоит абстрактное море как стихия, а для победы над ним достаточно Его голоса. Однако отдельные тексты сохраняют и образ морского чудовища, олицетворяющего море в его деструктивной силе. Имя собственное этого чудовища — Левиафан — совпадает с угаритским Лотану (или Литану). Также его и его приспешников называют родовым именем tannîn — «дракон, крокодил» (в Угарите мы встречаем и имя Туннану). Это слово, предположительно, родственное нашему «тунец»[62]. С другой стороны, Левиафан называется родовым именем nāḥāš — «змей». И в угаритских, и в библейских текстах морские драконы описываются парными характеристиками «змей (прямо)бегущий» и «змей извивающийся», подчеркивающими изменчивость, полиморфность символизируемого им хаоса; возможная этимология имени Лотану также связана со спиралевидной формой (а слово tannîn, напротив, может быть связано с идеей прямого движения). И в Угарите, и в Библии божеству требуется оружие для победы над морским змеем — это палица или меч.

Так, в Псалме 74(73) описывается, как установление мирового порядка начинается с победы над морем и его чудовищными обитателями:

Бог — мой царь издревле,

Изготовивший спасение в недрах земли:

— Ты раздробил Своей силой Море,

Разбил головы змеев на водах,

сокрушил головы Левиафану,

отдал его в пищу пустынным[63] зверям[64]!

(Пс. 74(73):12–14)

Лишь затем псалом сообщает об устроении рек, дня и ночи, светил и сезонов. Таким образом, здесь отражен миф, согласно которому победа над Морем и Левиафаном, как и в Вавилоне, предшествовала творению и была для него необходима. Это самое прямое — и, возможно, самое древнее — библейское свидетельство о подобном мифе[65]. В дальнейшем мы будем наблюдать тенденцию к его элиминации: либо Левиафан будет метафорически отождествляться с историческими, а не мифологическими явлениями (мировыми империями), либо представляться обычным животным.

В иных случаях имя Левиафан не названо, но упоминается о победе Бога над Раѓавом (Пс. 89(88):11, Иов 26:12) — что можно перевести как «буйный» — в контексте, связанном с морем. Это может быть прозвищем или эвфемизмом для Левиафана, который тоже во многих случаях связан с гордыней и буйством[66]. Так, в Книге Иова мы читаем схожее описание творения:

Он подвешивает Цафон над бездной,

Он натягивает землю над не-сущим; <…>

Чертит круг по поверхности вод,

до раздела света и тьмы, <…>

Своей силой Море Он морщит,

Своей мудростью — Раѓава сражает[67]!

(Иов 26:7–8, 12)

Со временем имя Раѓав начинает ассоциироваться с Египтом и крокодилом как его символом. В Псалме 87(86):4 Раѓав напрямую означает Египет («Раѓав и Вавилон»). В Книге пророка Исаии (около VI в. до х. э.) упоминается битва с этим существом, но тоже, видимо, имеется в виду Египет.

Проснись, проснись,

оденься мощью,

о рука YHWH!

Проснись, как в древние дни,

поколенья назад!

Раѓава не ты ль раскроила,

[не ты ль] расчленила дракона (tannin),

Не ты ль осушила Море, —

великую бездну! —

сделала дно морское —

дорогой для избавленных[68]!

(Ис. 51:9–10)

Превращение морского дна в дорогу здесь уже явно представляет собой отсылку к историзованному мифу о выходе израильтян из Египта. Это может значить, что и образ победы над драконом Раѓавом здесь перенесен на исторический Египет. Тем не менее избранная пророком образность — упоминание о Раѓаве как драконе и победе над ним — хранит память об архаическом мифе. Более того, она может показывать, что за библейским сказанием о раздвижении моря при выходе из Египта также присутствует память о космогонической победе божества над водной стихией во время весеннего праздника.

Пророк Йехезк-Эль еще более последовательно политизирует миф о водном драконе-крокодиле, перенося его на современный ему Египет: фараон (быть может, сатирически) изображается «великим крокодилом» (tannîn), который возлежит в Ниле; аналогом буйства или гордыни выступает его претензия на абсолютное владение Нилом. Это соответствует, с одной стороны, роли крокодилоголового бога Себека в египетской мифологии и, с другой стороны, египетским представлениям о фараоне как о сакральной фигуре, связанной с разливами Нила. Но для библейского автора эти претензии ложны, так что грядущее поражение Египта в войне облекается в форму следующего пророчества:

Так говорит Господь-Бог:

— Вот, Я — на тебя, Фараон, царь Египта,

Великий крокодил, возлежащий в своих реках,

говорящий: «Мой Нил, я сам его сделал!»

Но проткну Я крюком твои челюсти,

Я приклею к твоей чешуе рыб всех рек твоих —

вытащу тебя из реки твоей,

и заброшу в пустыню со всеми рыбами рек твоих;

ляжешь ты в чистом поле; <…>

земным зверям и небесным птицам скормлю тебя[69]!

(Иез. 29:3–5)

Левиафан здесь не назван по имени, однако без труда узнается сюжет борьбы Бога с водным драконоподобным противником, труп которого в итоге будет брошен в пустыне. В другом месте книги Исаии миф о победе над Левиафаном также пророчески переносится в будущее — на этот раз эсхатологическое:

…в тот день поразит Господь мечом Своим тяжким

Левиафана, змея прямобегущего,

и Левиафана, змея извивающегося! —

Он убьет дракона (tannîn) морского!

(Ис. 27:1)

Здесь двойственная характеристика единого Левиафана превращается в двух самостоятельных существ, что впоследствии становится основой для легенд о двух Левиафанах — самке и самце. Однако тут речь идет, по-видимому, не о собственно морских чудовищах, более не представляющих в глазах пророка угрозы власти Творца, а, по-видимому, о Египте и Вавилоне.

Таким образом, древним израильтянам была известна мифологема, согласно которой YHWH на заре времен вступал в битву с Морем, в частности с олицетворяющим его змеевидным драконом Левиафаном, и поражал его — пробивал голову (или головы) палицей, или же отсекал ее мечом. Можно предполагать, что затем Он выкидывал труп морского владыки в пустыню, на иссыхание и съедение зверям. Эта победа утверждала космическую власть Бога и, вероятно, была первым шагом к творению вселенной. Однако по мере становления библейского монотеизма морской дракон перестает быть предвечным мифологическим противником. Упоминания о нем историзируются, а сам Левиафан превращается в метафору историко-политических явлений. Из библейской космогонии исчезает мотив победы над олицетворенным хаосом, мир создается Богом без всякого труда — словом. Левиафан же, во всем своем страшном обличье, теперь тоже лишь творение, игрушка для Него, существующая наряду с другими животными:

…вот — великое море

в его бескрайнем просторе —

Там пресмыкающихся не счесть —

от мала и до велика;

Там проплывают суда,

там — этот Левиафан,

что для игры Ты создал…[70]

(Пс. 104(103):25–26)

Так трансцендентализация образа Бога постепенно сводила на нет архаический миф.

Однако мифу о Левиафане повезло обрести новое дыхание благодаря поздней библейской Книге Иова. В ней Бог описывает — а возможно, и демонстрирует — пораженному герою различные аспекты Своего могущества. Вторая из двух речей Бога почти целиком посвящена описанию чудовищ, одно из которых сохранило свое древнее имя. Здесь Левиафан уже не противник Бога, а творение. И все же творение чудовищное и неподвластное никому, кроме самого Бога. «Выудишь ли ты Левиафана? Зацепишь ли за язык веревкой? Вденешь ли ему в нос кольцо?» — риторически вопрошает Творец Иова (Иов 40:20–21). Даже остальные боги (или ангелы) боятся чудовища (Иов 41:17). Возможность человека выловить и съесть это существо полностью отрицается.

Тем не менее на этот раз сам Творец не спешит с ним бороться. Напротив, складывается впечатление, что явление Левиафана отражает какую-то тайну божественного промысла во вселенной. Возможно, он составляет одну из диковинок в мировом зоопарке при дворе Небесного Царя. Во всяком случае, по следам книги Иова Левиафан превратится впоследствии в одно из чудес, которые показывают визионерам-мистикам, путешествующим на небо. Таким образом, теперь встреча с ним — это символическое видение мировой бездны, стихийной, иррациональной и все же тоже каким-то образом включенной в гармонию подвластного Богу мира.

Характерная особенность образа Левиафана в книге Иова и восходящей к ней традиции — существование рядом с ним второго чудовища, которое названо в речи Бога словом bəhēmôṯ. Буквально это слово представляет собой множественное число от bəhēmāh («скотина»), однако речь в книге идет о единственном существе — множественность грамматической формы, по-видимому, лишь знак особого величия (возможно также, что это эвфемизм для какого-то другого названия). С легкой руки М. В. Ломоносова это слово стало обозначать в русском языке гиппопотама, поскольку многие читатели с эпохи Просвещения идентифицировали описанное в Книге Иова существо именно с ним.

В действительности основания для идентификации библейского bəhēmôṯ с гиппопотамом недостаточны. Одним из ключевых признаков, повлиявших на такое решение исследователей, является строчка «траву, как бык, он будет есть» (Иов 40:15), однако эта фраза в контексте может быть и иронической, указывающей как раз на хищный нрав этого Бегемота: «Траву [ли], как быку, ему есть?!» Остальное описание чудища слишком поэтично, чтобы указать однозначно на какое-либо конкретное животное, а язык Книги Иова отличается сложностью для понимания. Ясно лишь, что Бегемот возлежит в тени камышей, ив и лотосов — черты скорее речного животного, но применимые с тем же успехом, например, к крокодилу. Приблизительный перевод его основного описания мог бы выглядеть, без учета трудностей текста, примерно так:

Смотри: вот Бегемот, которого Я создал с тобой:

траву ли он, как вол, станет есть?!

Сила его — в бедрах,

мощь его — в мышцах брюха;

Он ворочает хвостом, как кедром,

жилы его ляжек — канаты;

Кости у него — литая медь,

ребра у него — кованая сталь[71].

(Иов 40:15–18(10–13))

В истории рецепции существовали самые разные зоологические интерпретации образа Бегемота, которые включали в себя не только слона и буйвола, но и червей и даже саранчу. В еврейской традиции он чаще рассматривается как животное сухопутное, царь зверей, чему способствует другой стих, в котором «горы приносят ему дань» (Иов 40:20). В Талмуде он будет представляться быком исполинских размеров — какой существовал и в ханаанейской мифологии о чудовищах.

Таким образом, описание Бегемота в книге Иова дает возможность для самых разных спекуляций. Нет даже уверенности в том, что речь идет именно о двух разных существах, а не об одном и том же (Бегемоте-Левиафане). Даже если на образ Бегемота повлиял зоологический гиппопотам (хотя сходство между ними не так велико), в книге Иова это больше чем просто животное. Это именно непобедимое мифологическое чудовище, лишь превратившееся впоследствии в элемент божественного управления миром.

Бегемот и Левиафан из книги Иова: новоевропейское изображение. Дж. Линнелл по мотивам У. Блейка, 1825 г.

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection, B1992.8.7(16)

Аналогичным образом исследователи пытаются соотносить второе чудовище — собственно Левиафана — с крокодилом. Однако и здесь сходство ограничивается во многом тем, что у Левиафана в книге Иова остается лишь одна голова вместо древних семи. В остальном описание, безусловно, посвящено животному, во-первых, морскому, а во-вторых, огнедышащему. Это подчеркивает фантастический и мифологический характер явления. Вот как переводит его описание, в частности, М. И. Рижский, отстаивавший точку зрения, будто перед нами крокодил:

Из пасти его выходят языки пламени,

Искры огненные вырываются,

Из ноздрей его выходит дым… <…>

Коснувшийся его меч не устоит,

Ни копье, ни стрела, ни дротик… <…>

Заставляет кипеть, как котел, пучину,

Море претворяет в кипящий котел.

За ним — светящаяся дорога,

Бездна кажется сединою.

На земле нет подобия ему,

Он сотворен бесстрашным.

На все высокое он смотрит с презрением.

Он царь над всеми гордыми зверьми[72].

(Иов 41:11–12, 18, 23–26)

Два чудовища в книге Иова (если их действительно два) — случай воскрешения древнего мифа на монотеистической почве. Чтобы подчеркнуть величие Бога, автору потребовалось противопоставить Ему выдающиеся, превосходящие воображение монструозные фигуры, не вписывающиеся в обычную природную реальность. Он позаимствовал их из архаического арсенала противников Бога, однако подчинил их Ему. Верно будет сказать, что контроль Бога над Бегемотом и Левиафаном — противопоставленный их полной неподвластности человеку — указывает на новые отношения между хаосом и космосом, в которых хаосу принадлежит своя таинственная роль в «экономике» мироздания. Таинственность фигур Бегемота и Левиафана в книге Иова и их связь с экзистенциально насущными вопросами о справедливости Бога обеспечила им дальнейшее развитие в еврейской и европейской культурах.

Книга Иова дала Левиафану (и Бегемоту) новую жизнь. Теперь они не были убиты в предвечные времена, а тем или иным способом существовали во вселенной. Можно наметить три основные траектории дальнейшего развития образа Левиафана — зоологическую, демонологическую и космологическую (теологическую). В рамках первой Левиафан и Бегемот рассматриваются комментаторами как прежде всего обычные животные. Так, в современном иврите liwyаṯаn обозначает кита, а tannîn — крокодила. Напротив, в рамках демонологической тенденции Левиафан и Бегемот сохраняют свое противостояние с Творцом и его силами, становясь символами мирового Зла или даже, в христианском Средневековье, конкретными демонами. Уже в раннехристианском Откровении Иоанна Богослова (Апокалипсисе) семиглавый дракон, восходящий к образу Левиафана, выступает аллегорическим образом дьявола. В Европе сложился также образ Левиафана как преисподней с огромной пастью — мотив, воскрешающий угаритский образ Муту (Мота).

В еврейской традиции развивается, однако, третья тенденция, сохраняющая элемент мифологизма. В ее рамках Левиафан (и Бегемот) остаются, с одной стороны, обычными творениями, но с другой — творениями чудесными, стоящими на грани реального и потустороннего. С одной стороны, они отождествляются с «великими драконами» (tannînīm gǝḏōlîm), первыми из живых существ в рассказе о Творении (Быт. 1:21)[73]. С другой же стороны, их существование все же угрожает миру и требует, как и в архаическом мифе, божественного вмешательства.

Согласно одной версии этого рассказа, два сотворенных чудовища не помещались в отведенной им части моря, так что они были разделены и самец отправлен жить в далекую пустыню (3 Езд. 6:49–52, 1 Ен. 60:7). Место пребывания обоих остается сокрыто до конца света, когда они внезапно явятся, чтобы стать пищей для праведников (2 Вар. 29:4). Согласно другой, оба чудовища — и Бегемот, и Левиафан — были изначально сотворены парами, однако их совокупление (или порождение потомства) привело бы к гибели всего мира.

Сказал рав Йегуда, что сказал Рав:

— Все, что сотворил Пресвятой-Благословенный в Своем мире — сотворил Он мужским и женским. Даже «Левиафан, змей бегущий» и «Левиафан, змей извивающийся» (Ис. 27:1) — самца и самку сотворил Он их. И если бы соединились они друг с другом — разрушили бы весь мир целиком.

Что же сделал Пресвятой-Благословенный? — Оскопил самца и убил самку, и засолил ее для праведников в Грядущем, как написано: «Он убил дракона морского» (Ис. 27:1).

Также и Бегемота с тысячи гор (Пс. 50(49):10) сотворил Он мужским и женским. И если бы соединились они друг с другом — разрушили бы весь мир целиком.

Что же сделал Пресвятой-Благословенный? — Оскопил самца и заморозил самку для праведников в Грядущем…

(Вавилонский Талмуд, Бава Батра, 74а)

Таким образом, величие Бога демонстрируется через его способность как создавать, так и контролировать предельные творения, не совместимые с мирозданием. При этом самцы Левиафана и Бегемота продолжают рассматриваться как живые существа, которые могут быть встречены на границе повседневного опыта. Они существуют на земле в единственном экземпляре наряду с третьим, пернатым чудовищем — птицей Зиз, возглавляя царства морских, сухопутных и летающих животных соответственно.

Вслед за пророчеством Ишайи миф о Левиафане сохраняет и эсхатологическое измерение. В будущем мире[74] самцы Левиафана и Бегемота будут убиты самим Творцом или ангелом Габриэлем в сцене, напоминающей охоту. Либо же, по другой версии, убьют друг друга в схватке: Бегемот распорет Левиафана рогами, а Левиафан зарежет Бегемота плавниками. Те, кто не ходил смотреть на звериные бои в этом мире, в будущем мире удостоятся созерцать эту схватку. Главное, однако, что само их парадоксальное существование получает эсхатологическое оправдание: они станут пищей праведников на вечном посмертном пиру. В честь этой грядущей трапезы существует также обычай есть рыбу — символ Левиафана — каждый Шаббат.

Тем самым, если сейчас размеры Левиафана и Бегемота представляют собой катастрофу, в глобальной перспективе они осмыслены как источник бесконечного изобилия: праведники будут вечно ими питаться, и еще останется. Эсхатологическое применение получит и кожа Левиафана, которая, считается, обладает чудесным сиянием. Истолковывая различные библейские стихи, мудрецы Талмуда приходят к выводу, что каждый получит долю этой кожи, и хватит еще на целый Иерусалим.

Сказал Рабба, что сказал рабби Йоханан:

В будущем Пресвятой-Благословенный сделает праведникам шатер из кожи Левиафана, как написано «Начинишь ли шатрами его кожу?». (Иов 40:31(26))

Кто удостоился — тому шатер, а кто нет — тому укрытие, как написано затем «или укрытием рыбным — его голову»[75]. (Иов 40:31(26))

Кто удостоился — тому укрытие, а кто нет — тому ожерелье, как написано «прекрасный венок (liwyaṯ-ḥēn) они для твоей головы, ожерелье на твоей шее». (Притч. 1:9)

Кто удостоился — тому ожерелье, а кто нет — тому камею, как написано «повяжешь ли его своим девицам». (Иов 40:29(24))

А остаток кожи Левиафана повесит Пресвятой-Благословенный на стены Иерусалима, и будет он сиять от края мира до края мира, как написано «народы будут ходить в твоем свете, и цари — в твоей лучезарности»[76].

(Ис. 60:3; Вавилонский Талмуд, Бава Батра, 74б)

Напротив, Раѓав, убитый в предвечной битве, становится в Талмуде отдельным персонажем — «князем» или «ангелом» моря. Когда Всевышний приказал ему поглотить все воды, чтобы показалась суша, тот самодовольно воскликнул: «Довольно и того, что я остаюсь в своих пределах [а не покушаюсь на небо]!» Тогда Всевышний убил его. Труп Раѓава и поныне лежит на дне морском (Вавилонский Талмуд, Бава Батра, 74б).

Другая традиция, более мистического толка, отождествляет Левиафана с опоясывающим землю мировым змеем, «хвост которого — во рту его» — то есть с мировым кругом или с мировой осью. В этом качестве он превосходит обычные творения, включая даже великих морских драконов. Так, согласно мидрашу «Пиркей де-рабби Элиэзер», морские драконы выступают лишь пищей для Левиафана:

Открывает он пасть — и тот великий дракон, который предназначен ему в пищу в этот день, бежит и бросается ему в пасть.

(Пиркей де-рабби Элиэзер, 7:9)

Согласно этому же источнику, между плавниками Левиафана установлен «центральный столб земли». Другие тексты говорят, что мир окружен его плавниками со всех сторон. В апокрифической книге Откровения Авраама, написанной в I в. х. э., визионер на небе созерцает всю вселенную как бы извне и обнаруживает ее стоящей на спине Левиафана; именно он, как является герою, выступает в том числе причиной землетрясений. За контроль над ним отвечает высший из ангелов — Йаѓоэль. Землетрясения связываются с Левиафаном и в каббалистической книге Зоѓар. Мотив земли, стоящей на Левиафане или опоясанной им, встречается также в гностических и мусульманских источниках, куда он, по-видимому, пришел из еврейской традиции.

Перекликается с этими мотивами и новая интерпретация, которую дал Левиафану английский философ Томас Гоббс (1588–1679). Согласно Гоббсу, Левиафан символизирует собой государство как надчеловеческое существо, живой сверхорганизм с собственной зловещей, но необходимой волей. Название его трактата — «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» — всколыхнуло новую волну популярности Левиафана как образа тоталитаризма. Отсюда, в частности, название фильма А. Звягинцева «Левиафан», где образ китового скелета метафорически перекликается с бюрократическим произволом.

Вход в ад в виде пасти Левиафана: христианское изображение. Иллюстрация из книги «Против собора в Риме, устроенного дьяволом», 1545 г.

Bamberg State Library, Germany (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Таким образом, хотя миф о предвечной битве Бога с хаосом был вытеснен из мира еврейского воображаемого в процессе становления монотеистических представлений, его рудименты — и прежде всего главный (анти)герой Левиафан — не только сохранились, но и продолжили действовать и развиваться в культуре.

Мифы о борьбе за божественный трон

Кому назначен темный жребий,

Над тем не властен хоровод.

А. Блок

Существовали в древнееврейской архаической мифологии и другие сюжеты, из которых до нас дошли лишь два — миф об утренней звезде и миф об «осеняющем керуве». Оба они представляют собой вариации одного сюжетного мотива — попытки возгордившегося низшего божества захватить верховную власть. Они доступны нам совершенно случайно: пророки Ишайя и Йехезк-Эль цитируют их — или как минимум отсылают к ним слушателя — в своих актуально-политических речах, то есть всегда скорее в качестве притчи, нежели в прямом значении.

Так, миф об утренней звезде — Ѓелеле, сыне Зари — сохранился в пророчестве против вавилонского царя Навуходоносора II (Ис. 14). Пророк воображает Навуходоносора спускающимся в царство мертвых, полностью утратившим после смерти власть вселенского завоевателя, которой он так гордился. Следует учесть, что для евреев Навуходоносор был не просто одним из глав древневосточных империй — именно он разрушил Иерусалимский Храм и отправил значительную часть населения в Вавилонский плен. Таким образом, он действительно выступает «личным врагом» Господа. Позднейшая еврейская традиция приписывает этому царю самообожествление и учреждение собственного культа взамен всех остальных; в буквальном смысле это никак не отражает реальной религиозной политики Навуходоносора ΙΙ, однако в более широком смысле соответствует его образу активного завоевателя, при котором покорялись и депортировались целые народы, а культовые статуи божеств могли насильственно перевозиться в Вавилон. Вавилонский царь — единоличный владыка почти всей известной древним евреям вселенной — осмысляется еврейской традицией как человек, претендующий на осуществление той власти, которая испокон веков принадлежала богам: вершение судеб народов. Однако он смертен, и даже империя его конечна, что демонстрирует, по мнению пророка, тщетность потуг Навуходоносора.

В этом контексте пророк сравнивает неминуемую смерть тирана с известным ему мифологическим падением некоего персонажа по имени Ѓелель. То, что последний называется сыном Зари, уже с древности стало поводом для отождествления этого Ѓелеля с утренней звездой, то есть с появлением планеты Венеры над горизонтом незадолго до восхода солнца[77]. Само имя Ѓелель может значить «нечто яркое», что подтверждает возможную астральную идентификацию. В связи с этим оно было переведено на латынь как Люцифер (букв. «носитель света»), а на церковнославянский — как Денница (тоже обозначение утренней — наступающего дня — звезды). В древности не сразу сложилось астрономическое представление о Венере как о едином небесном объекте, а вечернее и утреннее ее появления трактовались как независимые феномены. Восход необычайно яркой звезды непосредственно на заре, перед самым солнцем, мифически трактовался, по-видимому, как попытка затмить, опередить солнце, узурпировать власть над днем, а скорое истаивание утренней звезды в лучах подлинного светила, соответственно, как провал этой попытки (и, возможно, последующее низвержение возгордившейся звезды с неба). Мы читаем у Ишайи:

О, как пал ты с неба,

Ѓелель, сын Зари! —

[как] повержен наземь,

попиратель народов!

А говорил в сердце:

— На небо взойду,

выше звезд Эля подниму трон, —

воссяду на горе Совета [богов],

на склонах Севера,

поднимусь в высоты заоблачные,

уподоблюсь Эльону[78]!

(Ис. 14:12–15)

Соответственно, есть основания полагать, что перед нами пересказ некоторого мифа, в рамках которого Ѓелель, сын Зари, действительно стремился захватить власть над миром — встать во главе всех звезд и поселиться на крайнем севере, то есть угаритской горе Цапану, где стоит дворец Ба’аля, — однако потерпел поражение. Пророк также описывает нисхождение свергнутого узурпатора в преисподнюю, хотя теоретически этот фрагмент может не входить в изначальную версию мифа, а относиться уже непосредственно к историческому Навуходоносору II.

Реконструируемый таким образом сюжет о Ѓелеле иногда сопоставляют с угаритской историей об Астару (Аштаре). После гибели Ба’лу (Ба’аля) в борьбе с Муту (как мы знаем, лишь временной) и его оплакивания боги под руководством Илу (Эля) начинают выбирать нового царя из числа детей Асирату (Ашеры) — матери богов (то есть, возможно, небесных звезд). Выбор падает на Астару Ужасного, предположительно особо почитаемого среди них. Однако Астару не может занять трон Ба’лу, потому что тот слишком велик для него (по-видимому, Ба’лу как силач и богатырь отличался от других богов богатырским ростом). Действительно, если предположить, что и этот мотив отражает соперничество солнца с утренней звездой — а принадлежность Астару к детям Асирату делает астральную идентификацию вполне возможной, — то он составит параллель к истории Ѓелеля, сына Зари.

«Что ненавистно тебе, не делай другому»: раввин Гиллель поучает язычника. Э. М. Лилиен. Витражное окно, нач. XX в.

Ephraim Moses Lilien / Wikimedia Commons

Тем не менее между двумя сюжетами заметны и большие различия: Астару не пытается узурпировать царский трон, а получает его с согласия Илу и остальных богов; он также не падает с неба и не несет в связи с этим наказания[79] (хотя есть и миф об убийстве Ба’лу детей Асирату). Таким образом, нет достаточных оснований, чтобы объединять эти два мифа между собой: они похожи не более, чем два произвольных мифа о соперничестве, — возможно, солнца и утренней звезды. Подчеркивает это и разница в именах и происхождении: один — сын Шахара (Зари), другой — Эля. Однако у этих историй может быть общий ханаанейский субстрат, связанный с представлением о Деннице (утренней звезде) как о персонаже, во-первых, именно мужском, а во-вторых, соперничающем с солнцем. В любом случае эта пара примеров лишний раз показывает, насколько архаические еврейские мифы в целом были типологически близки к другим ханаанейским, хотя могли и отличаться в деталях.

Подобного типа мифологический рассказ может стоять и за речью пророка Йехезк-Эля, направленной против царя города-государства Тир. В политическом отношении текст критикует политику Тира, предрекает скорый захват Тира врагами (вероятно, Вавилоном) и гибель так и не названного по имени царя, к которому Бог обращается через автора. Однако пророческая инвектива включает в себя и следующий пассаж:

Ты в Эдене был, в саду у Элоѓимов,

драгоценными камнями разукрашен —

рубином, хризолитом и агатом,

топазом, ониксом и яшмой,

лазуритом, бирюзой да изумрудом! <…>

Ты помазан был в керувы осеняющие,

помещен на гору Элоѓимов,

средь камней огнистых ты гулял там! <…>

Красотой твое сердце возгордилось,

Твоя мудрость в твоем блеске извратилась,

И на землю Я тебя отправил,

В назиданье всем царям поставил[80]!

(Иез. 28:13–17)

Чуть раньше говорится о том, что царь Тира также был «мудрее Дан(и)эля» и ни одна тайна не была от него сокрыта, но он возомнил себя богом (Элем), «сидящим на божественном троне в сердце морей, и поставил свой разум наравне с разумом Элоѓима». Если все это части одной мифологемы, то мы можем восстановить ее примерную фабулу следующим образом. Некий персонаж — возможно, первоначально смертный — был за свою мудрость взят в божественную обитель, однако возгордился и попытался каким-то способом обмануть, перехитрить Бога и занять Его место, за что был низвержен обратно на землю. Любопытно и описание божественной обители: по-видимому, она находится на земле, а не на небе, и основной ее элемент составляют драгоценные камни. Сад драгоценных камней встречается и в других произведениях региона — в частности, через таковой проходит Гильгамеш в своем путешествии на Восток.

Эта мифологема также своеобразно перекликается с историей изгнания первочеловека Адама из Эденского (Эдемского) сада, о которой мы будем говорить в главе 3. Здесь так же смертный (Адам) оказывается в божественном саду, расположенном на Востоке, однако изгоняется из него (с упоминанием тех же херувимов) за попытку «стать как боги». Хотя, как будет видно в главе 3, основное содержание этого рассказа связано с иными темами — прежде всего с объяснением происхождения стыда, смерти и униженного положения женщины в обществе, — в нем может быть использован мифологический мотив, отголосок которого отразил в своем пророчестве и Йехезк-Эль.

Оба мифа — о Ѓелеле, сыне Зари, и о безымянном госте сада огнистых камней («осеняющем керуве») — утратили свой первоначальный смысл, будучи применены к конкретным историческим персонажам, и замолчали в качестве мифов. Тем не менее, поскольку они сохранились в библейском тексте, впоследствии получали и новую мифологическую интерпретацию. Так, в христианском мире — возможно, под влиянием доталмудических античных еврейских комментаторских традиций — они были истолкованы демонологически и отнесены к одному-единственному примордиальному событию, отпадению дьявола (Сатаны) от Бога. Уже в Евангелиях Иисус говорит, будто «видел Сатану, падающего с неба, как молнию» (Лк. 10:18), что может быть отсылкой к истории (и, возможно, имени) Ѓелеля — сына Шахара. Люцифер (Денница) станет распространенным демононимом, события будут перенесены в предшествующую творению эпоху (и, соответственно, отделены от планетарного содержания); Люциферу будет также приписываться красота, ум и высокое, а то и высочайшее положение на небе до своего падения, вызванного, как и в первоначальном мифе, попыткой узурпации божественного трона. Это также пример воскрешения — точнее даже перерождения — древнего мифа через текстуального посредника. Античные читатели, не зная первоначального содержания мифологемы, получили ее отголоски и вписали в новый контекст.

Мертвецы, великаны и другие

…гиганта, что скалою целой

К земле беспомощно прижат!

О. Мандельштам

Существовала у древних израильтян также и низшая мифология, связанная с мертвецами и злыми духами, однако о ней сохранилось еще меньше информации. После смерти люди встречались в общем подземном обиталище — Шеоле, безрадостном и темном подземном месте, своего рода братской могиле всего человечества. Иногда Шеол описывается как обладающий пастью и стремящийся поглотить именно злодеев (Ис. 5:14), однако в целом это образ посмертного существования всех людей, независимо от их заслуг. В одних случаях складывается впечатление, что обитатели подземного царства ничего не знают о происходящем на земле и не помнят себя, но в других, напротив, они заинтересованно следят за земными событиями и активно встречают новоприбывших. Предполагалось, что участь покойника на том свете зависела от правильного захоронения и ритуальных приношений.

Неоднократные запреты вызывать мертвых означают, что существовала практика обращаться к ним за той или иной информацией. Так, в Первой книге Царств (1 Цар. 28) рассказывается, что царь Шауль (Саул), будучи полностью отвергнут Богом и не получая ответа через жрецов или пророков, решил спросить о своем будущем уже почившего пророка Шмуэля (Самуила), некогда возведшего его на престол. Для этого он обратился к профессиональной колдунье, которая практиковала в городе Эйн-Дор вопреки уже действовавшему, по мнению рассказчиков, государственному запрету на колдовство. Колдунье удалось вызвать из-под земли дух Шмуэля, который видела только она сама, но не царь; пророк предстал перед ней в своем земном обличье — как седобородый человек в длинных одеждах. Потревоженный Шмуэль осудил царя за использование запрещенных практик, предрек ему скорую смерть и потерю царства и исчез обратно под землей.

Все это показывает значительный разрыв с практиками, традиционными для ханаанейского региона. Так, тексты почти не сохранили упоминаний о культе предков. Между тем такой культ играл большую роль в жизни, в частности Угарита. Духи покойников были известны под названием rapi’uma; по праздникам им ритуально подносили еду, рассчитывая на их поддержку в жизни. Корень rp’ может быть связан со значением «лечить»; в таком случае rapi’uma могли обладать целительскими функциями.

Rapi’uma известны в Библии как рефаимы (rǝp̄ā’îm), однако всегда встречаются в негативных контекстах. Одна из групп этих контекстов также связана с представлениями о влиятельных покойниках, однако на этот раз скорее устрашающих, а то и зловредных. Например, в Книге Притчей Соломоновых глупый юноша, последовавший за аллегорической фигурой развратной жены в ее дом,

…не знает, что там мертвецы (rǝp̄ā’îm), —

что в Шеоле все ее гости! (Притч. 9:18, ср. 2:14)

Есть возможность понимать это предостережение как указание на образ покойников, утаскивающих сбившегося путника за собой в подземное царство: быть может, перед нами последний след подобного представления древних израильтян.

Тем интереснее вторая группа контекстов, в которой рефаимы предстают уже как древний народ, отличавшийся исполинским ростом и населявший земли к востоку от Иордана. Согласно Второзаконию (3:11), в столице царства Аммон (совр. Амман) хранилась кровать последнего из рефаимов, легендарного башанского царя Ога, которая составляла около 4,5 м в длину и 2 м в ширину. В соответствии с этой группой сказаний рефаимы были народом великанов (или, по крайней мере, включали в себя таковых) и были уничтожены моавитянами и аммонитянами на заре железного века.

В этом втором контексте узнается другой тип представлений: мегалитические постройки прошлого часто наводят жителей определенных территорий на представления о расе гигантов, населявшей те же земли в незапамятные времена. Согласно древнеизраильским представлениям, встречались отдельные великаны и при завоевании израильтянами Ханаана (Чис. 13:23, ср. Суд. 1:20). Они называются детьми Анака (буквально просто «великана») и рассматриваются как отдельная вымершая раса людей.

Вполне вероятно, что два этих значения слова «рефаим» — мертвецы и великаны — были связаны между собой. Можно предполагать, что израильтяне, знакомясь с властными покойниками местной городской традиции, отождествили рефаимов как духов древних царей-великанов. Таким образом, они переняли ханаанейские представления об исполинского размера призраках, однако рассматривали их как чужих и враждебных. Косвенно в пользу представления о рефаимах как о духах-великанах говорит и название ущелья Эмек Рефаим (букв. «долина рефаимов») в окрестностях Иерусалима, сохранившееся с библейских времен до сего дня. Возможно, долина была названа так за свою ширину, в связи с которой она считалась дорогой, проложенной в древности духами-исполинами.

Возможно, другая форма культа покойников — предположительно, связанная с кочевыми предками израильтян — отражена в феномене домашних идолов терафимов (терафах). О терафимах известно, с одной стороны, что они представляли собой культовые изображения, хранившиеся в частных домах, в связи с чем в них предполагают в том числе покровителей семьи[81]. Они также были достаточно компактными для перемещения с места на место; так, в Пятикнижии супруга Якова, Рахель, переселяясь с мужем из Верхней Месопотамии в долину Иордана, пытается похитить терафимов своего отца и прячет их в своих вещах. В другой истории (1 Цар. 19) фигурку терафима подкладывают в постель, чтобы выдать за спящего Давида, из чего следует, что терафимы могли быть подобны погрудной фигуре натурального размера. К терафимам также могли обращаться как к оракулам (Зах. 10:2).

Долина Рефаимов в окрестностях Иерусалима. Современная фотография.

Jose HERNANDEZ Camera 51 / Shutterstock

Этимология слова «терафим» неясна. Позднейший раввинистический Таргум (Псевдо)Йонатана (I тыс. х. э.) сообщает, что они изготавливались из черепов принесенных в жертву первородных детей; головы особым образом консервировались, а под язык им клалась металлическая пластинка с волшебным заклинанием. Скорее всего, это лишь фантазии позднейшего читателя; тем не менее любопытно, что почитание консервированных — загипсованных — черепов действительно существовало в Ханаане, однако за много тысяч лет до израильтян. Такие черепа находят в Иерихоне и других первогородах, созданных около 9000-х гг. до х. э. Возможно, терафимы представляли собой позднейшую, уже не связанную с непосредственными черепами форму репрезентации тех же представлений.

Отдельная традиция, связанная с великанами, использует для них слово «нефилимы» — гиганты (в синодальном переводе — исполины, букв., возможно, «вызывающие удивление»)[82]. Мы находим ее в книге Бытия в связи с началом Всемирного потопа, однако в действительности она, по всей видимости, некогда существовала отдельно. Согласно ей, в древности на свете жило много великанов-богатырей, которые были полулюдьми, полубогами:

Когда стал человек размножаться на земле, рождались у них и дочери. Увидели сыновья богов (bǝnê-ʾēlōhîm) дочерей человека, что хороши они. Так что взяли жен из всех, каких выбрали. <…> Гиганты (nǝp̄īlîm) жили на земле в те дни и позже, когда входили сыновья богов к дочерям человека; это — те самые богатыри, о которых издревле слава.

(Быт. 6:1–2, 4)

Сегодня в тексте немедленно за этим следует сообщение, что земля переполнилась преступлениями людей, в связи с чем Творец пожалел, что создал их. Это формирует негативный контекст для сообщения о нефилимах. Однако сам фрагмент, — в том числе его утверждение, что речь идет об «издревле славных» богатырях, — заставляет предполагать, что первоначально отношение к нефилимам было более позитивным. Тем не менее, в связи с краткостью фрагмента, этот первоначальный контекст был полностью утрачен традицией; в итоге позднейшие читатели библейского текста — например, авторы книги Стражей (III–II вв. до х. э.) и книги Юбилеев (II в. до х. э.) — будут относиться к нефилимам как к катастрофическому, а не достославному явлению. Согласно книге Юбилеев, именно их появление стало причиной потопа, а оставшиеся после их гибели бестелесные божественные души сделались духами болезней, страстей и соблазнов.

Известны и другие виды или формы духов. Так, мы уже упоминали о служебных духах, вселявших в людей пророчество; с другой стороны, существовали и злые духи, олицетворявшие душевные болезни. Так, упоминается, что временами дух (или «злой дух от Бога») овладевал царем Шаулом (Саулом), вынуждая его совершать импульсивные действия нечеловеческой силы: разрубать быков на части (1 Цар. 11:6–7), бросать в окружающих копье (1 Цар. 18:10ff, 19:9ff). Приступы «духа» частично облегчались игрой на музыкальных инструментах — тогда он отступал. Неизвестно, как именно соотносились первоначально эти духи с рефаимами или нефилимами, однако в библейских текстах они уже предстают целиком подконтрольными Господу и приходящими по Его приказу.

Таким образом, среди древних израильтян мог существовать целый спектр представлений о потусторонних существах, которые частично коррелировали с культом мертвых и иногда противостояли ему, а также отчасти связывались с исполинским ростом. Покойники могли являться с пользой или вредом для живых, однако в целом представления о посмертной жизни были развиты достаточно слабо. Отдельную группу существ могли представлять собой полубоги (нефилимы), которые со временем стали восприниматься как злые духи.

Итак, мы видим, что до становления еврейского монотеизма, и даже параллельно с ним, у древних израильтян могли существовать представления, близкие к представлениям других народов Ханаана. Часть из них была полностью отвергнута, часть — отошла на второй план и сохранилась в библейских текстах лишь более или менее случайно. Сохранившиеся следы в большинстве случаев уже отражают влияние новых, монотеистических представлений, в связи с чем архаические образы и мифологемы претерпевают смысловое или внешнее изменение. В одних случаях они купируются и вставляются в новый контекст — например, соотносятся с событиями Священной истории. В других они используются как метафоры в сфере теологии или даже политики: для обозначения Египта, Вавилона, Тира и других фигурантов глобального процесса в Восточном Средиземноморье. Как живые архаические мифы они замолкают. Потребуется еще несколько сотен лет, чтобы в мире уже утвердившегося монотеизма и канона Писания они стали предметом внимания мистически настроенных комментаторов, которые будут пытаться заново восстановить устную мифологему через ее случайное упоминание в священном тексте. Хотя некоторые из архаических мотивов и образов таким образом восстановятся и повторно повлияют на еврейскую картину мира в дальнейшем, все же на какой-то период они целиком утратят мифологический характер и растворятся в библейском тексте, разложатся, потеряют буквальное значение. Это будет знаменовать торжество совершенно иного типа мышления.

Отдельные боги будут забыты и запрещены, а элементы их образа перейдут Единому Богу; на смену мифа о его деяниях придут, с одной стороны, история, а с другой — теофания. Конечно, теофания будет содержать черты архаической образности, однако они будут усложняться и делаться все более и более трансцендентными. Женский образ исчезнет целиком, чтобы возродиться, как и ряд других образов божеств-спутников, в виде свойства, атрибута Единого — Мудрости. Борьба с хаосом будет абстрагирована и со временем превратится в творение порядка из ничего одним лишь Божественным Словом. И все-таки архаические образы раз за разом будут снова проступать сквозь конструкции монотеистического мышления.

Глава 2. Библейская демифологизация

В этой главе мы становимся на чуть более твердую почву. Здесь нам предстоит описание представлений о Божестве, пришедших у евреев на смену архаической мифологии, — иными словами, того самого сообщения, которое несут в себе библейские тексты. Самое трудное здесь — остранить[83] это сообщение, отделить его от наших стереотипных взглядов на него. Для этого мы используем исторический метод: попытаемся рассмотреть авраамическую веру не только как завершенный продукт, но и как процесс становления. В связи с этим в данной главе основное внимание будет уделено материалу пророческих книг, созданных до окончательного формирования канона Пятикнижия, а то, что связано с этим каноном, мы перенесем по большей части в следующие главы.

В библейском монотеизме, первооткрывателем которого Пятикнижие называет Авра(ѓа)ма, предка евреев, Бог будет полностью вынесен за пределы мироздания, представлять собой нечто иное. Никакой образ не может Его вместить или объяснить. Не только земные горы, но и видимый небесный свод больше не могут Его вмещать и служить Ему обителью. Местом пребывания Бога по-прежнему может называться небо, однако речь идет уже не о видимом небосводе, который представляется тоже тварным и в итоге тленным. Знание Бога представляет собой непостижимую для людей тайну. И все же непознаваемый Бог открывает себя людям: Он является в пророчестве, чтобы внести в историческое существование человека требование этического блага. Далее мы рассмотрим три аспекта этого раскрытия — пророчество, нравственность и историю.

Становление этих представлений — исторический феномен железного века. В I тыс. до х. э. целый ряд новых культур, отсутствовавших в бронзовом веке, произвели революционные интеллектуальные и религиозные открытия, в результате которых старые мифологемы в их художественной конкретности исчезли или были вытеснены, а на смену им пришло учение нового типа. Одну из таких революций железного века отражают и библейские тексты.

Господь обещает Авра(ѓа)му землю: христианское изображение. Иллюстрация из книги А. Халта «Ветхий Завет для начальных классов воскресных школ», 1919 г.

Hult, Adolf. Bible primer, Old Testament, for use in the primary department of Sunday schools. Rock Island, Ill., Augustana book concern, 1919 / Wikimedia Commons

С точки зрения интеллектуальной истории рождение древнееврейского монотеизма представляет собой тяжело объяснимый скачок. И главный вопрос здесь не в количестве богов. Изменяется сам характер восприятия Божества и мира в целом. Если архаическая мифология ориентирована на сакральное мифическое прошлое, воспроизводимое в ритуале, то в библейском монотеизме на первый план выходит каждодневное, профанное, историческое существование индивида среди ему подобных. Именно в повседневности Бог непрестанно обращается к человеку и требует от него следования благу в поступках. На место циклического времени становится время если не линейное, то направленное — к грядущей победе Бога над грехом, Дню Господнему, который всегда наступает, но всегда еще впереди. Меняет это и образ личности: теперь каждый индивид рассматривается как осознанное поле свободного выбора; каждый поступок необратимо накладывается на временную прямую и приближает его к недостижимой воле Бога либо же отдаляет от Него. Как пишет Мирча Элиаде, человек и человечество в таком представлении являются прежде всего «результатом своих поступков»[84]. Бог, в свою очередь, качественно отличен от мироздания, возвышается над ним как Творец, с одной стороны, и Судья — с другой; все у Него в долгу, все у Него в руках, все материальное в тленности человека, в его связи с сексом и смертью, не вмещает, не отражает Бога, а противолежит ему. Поэтому старые мифы о смерти или супружестве божества, теология храмовых статуй, образ быка — все это не просто упраздняется, а провозглашается главным грехом.

Эта трансформация описывается в науке как библейская революция или пророческая революция, поскольку главным ее актором считается древнеизраильское пророческое движение. По своим итогам эта перемена сопоставима разве что с рождением греческой философии или учением Будды Гаутамы. Тем труднее помыслить, что в действительности прошли целые века, пока новое учение выкристаллизовалось и стало доминирующим в древнееврейской среде. Мы можем выявлять отдельные предпосылки и факторы, которые привели к рождению нового интеллектуального феномена, но сам этот момент, как и всякая подлинная интеллектуальная революция, остается почти неуловим.

Библейские тексты — прежде всего Пятикнижие — зафиксируют в результате совершенно новый образ вселенной, в котором весь мировой исторический процесс будет понят как история раскрытия Бога и, в каком-то смысле, раскрытия человека как агента Его всемирной воли. Этот образ вселенной будет спроецирован в глубокое легендарное прошлое: в библейской картине мира нет места для постепенного перехода от одних верований к другим, какое имело место в реальности. Бог просто обратился однажды к человеку по имени Авра(ѓа)м, и с тех пор знание о нем передавалось из поколения в поколение, пока не реализовалось на уровне целого народа у горы Синай. Сюжет продолжающегося раскрытия Бога — тоже своего рода миф или система мифов: он также состоит из священных нарративов, задающих смысл коллективному существованию. Однако это уже мифология другого порядка, разворачивающаяся в истории и устремленная к ее завершению, «концу времен».

Таким образом, в библейских текстах место мифа стала занимать особым образом осмысленная история. Однако этот процесс осмысления истории заимствовал свои инструменты из архаического мифа, приспосабливая их к новому мышлению. Таким образом, появились новые культурные феномены, которые можно назвать мифо-историческими конструктами.

От генотеизма к монотеизму: этапы библейской революции

Но в поле кочевом

Не видно ничего,

Лишь Бога одного

Да не того.

А. Магарик

Существует несколько основных теорий, описывающих историю происхождения библейского монотеизма. С одной стороны, еще на заре современного научного религиоведения Йехезкель Кауфман выдвинул концепцию, согласно которой библейский монотеизм сразу, в древнейшие эпохи — Кауфман связывал их с фигурой легендарного пророка Моше (Моисея), — принял свою окончательную форму, выраженную в итоге текстом Пятикнижия. Напротив, сообщения библейских историографов об отклонении от монотеизма в предмонархический и монархический период Кауфман рассматривает как вторичные добавления, призванные объяснить исторические трудности, испытанные еврейским народом. Сегодня такая концепция выглядит устаревшей, в том числе она не учитывает данных археологии. Тем не менее она сохраняет определенное влияние, потому что успешно решает проблему библейской революции, относя ее к незапамятному легендарному прошлому.

Альтернативный взгляд предполагает, что на пути своего становления библейский монотеизм проходил различные стадии, лишь постепенно выкристаллизовываясь. Такой подход отвечает требованиям современной науки, однако, напротив, никак не может поймать единственный момент, в который совершился бы переход от архаических верований к монотеистическому богословию. Здесь важным становится вопрос о том, что же именно считать уже совершившейся революцией, а что — лишь ее предвестниками.

Так, уже на этапе сложения древнеизраильской общности в религиозной сфере имели место свои особенности. Тогда новый народ в буквальном смысле слова возник из разрозненных осколков общества бронзового века на эгалитарных началах — в виде поселенческого движения в нагорьях бассейна Иордана. Кочевники и беглые крестьяне, составлявшие, как считают некоторые ученые, первоначальный костяк этого новообразования, отрицательно относились к культам брошенных ими городов бронзового мира. По-видимому, они поклонялись одному-единственному богу YHWH. Более того, похоже, что их отрицательное отношение распространялось также на культовые изображения: археология протоизраильских поселений показала почти полное отсутствие статуй или статуэток; поклонение божеству строилось вокруг аниконичной вертикальной каменной стелы — маццевы (такая описана, в частности, в Бытии (28:18))[85]. По мнению ведущего современного израильского исследователя библейской религии Исраэля Кноля, именно в этих условиях скудного быта первых поселенцев нагорий уже можно видеть зарождение библейского монотеизма, который позднее, в период монархии, был «испорчен» влиянием старых городских ханаанейских традиций, с одной стороны, и международных контактов — с другой[86].

Однако не слишком ли идеализирована такая версия? Должны ли мы всерьез ожидать философского переворота в безгосударственном племенном прозябании пионеров нагорий? Внимательное чтение библейских текстов показывает, что, скорее всего, их верования не носили в строгом смысле монотеистического характера. Это хорошо объясняет ту легкость, с которой дальше они были «испорчены». Поэтому более разумным представляется рассматривать религию протоизраильтян с ее аниконизмом лишь как одну из предпосылок более сложного развития, которое завершилось гораздо позже — в интеллектуальной писцовой и жреческой среде. Аниконизм мог быть связан с кочевой традицией — или с бедностью быта в целом — и сам по себе еще не обязательно означает представление о трансцендентном Боге в привычном нам смысле.

С нашей точки зрения, ключевой для библейской революции является мифологема о совершенной уникальности исторического пути Израиля как единственного народа, избранного единственным надмирным Богом. Между тем мы не знаем, насколько глубоко протоизраильтяне воспринимали свою уникальность, — напротив, складывается впечатление, что их подход к мирозданию не отличался от других новых образований начала железного века, прежде всего будущих соседних царств Аммона или Моава. Этот подход — связанный с почитанием одного, своего божества, но без труда допускающий почитание другими народами их собственных божеств — называют генотеизмом от греческого слова εἱ̃ς (родительный падеж ἑνός [henos]) — «один». Единственность божества носит еще чисто количественный характер, а сам этот бог никак не превосходит других.

Выше мы уже приближались к описанию генотеистической картины мира, когда говорили о божественном совете и разделе карты мира между царствующими сыновними богами. Например, в Книге Судей израильский вождь Йифтах (Иеффай) обращается к царю аммонитян со следующим рассуждением:

Не владеешь ли ты тем, что дал тебе Кемош, твой бог? А мы владеем всем тем, что дал нам в наследие YHWH, бог наш. (Суд. 11:24)

Здесь в уста древнего героя явно вкладывается архаическое представление о целом ряде богов, которые заведуют соответствующими народами и распределяют между ними территории (а над ними, в свою очередь, стоит, вероятно, бог-отец Эль или Эльон). Сходным образом упомянутый ранее моавский царь Меша в своей хвалебной надписи (так называемой «Стеле Меша, царя моавского») описывает роль своего бога, Кемоша, в историческом процессе:

…Израиль притеснял Моав многие дни, ибо гневался Кемош на народ свой.

Напротив, собственные победы Меша, соответственно, приписывает смене Кемошем гнева на милость. Таким образом, хотя стела Меша разделяет с библейскими текстами представление об особых отношениях народа с отдельным божеством, определяющим политическую историю этого народа, вряд ли можно говорить о моавском монотеизме или моавской революции. По крайней мере, моавитяне не создали ни своей Библии, ни какой-либо новой религии — таково было на тот момент общее для всего региона мышление, само по себе монотеистической революцией еще не являющееся. Потребовались дальнейшие вызовы и ответы, чтобы древнеизраильская мысль шагнула дальше — к тезису об абсолютной надмирности (и в итоге трансцендентности) своего Бога.

Исраэль Кноль справедливо отмечает роль монархического периода в этом процессе. Тем не менее он останавливается больше на отрицательной стороне этой роли — культе Ба’аля, появлении культовых статуй и других иконических изображений. Однако в этот период действуют и важнейшие израильские пророки, которые активно сопротивляются как этим частичным нововведениям, так и становлению крепкой монархии в целом. В дискурсе пророков YHWH выступает заступником социальной справедливости — того первозданного равенства и порядка, которое, по их интуиции, имело место на племенном уровне развития древнеизраильской общности. Критикуя идолопоклонство и многобожие, пророки выступают заодно и против новых социальных феноменов: имущественного расслоения, нарушения старых земельных наделов, становления аристократии — в общем, всего того, что сопровождает переход от племенной вольницы к полноценному государству. Требование служить Богу, а не личной выгоде приобретает актуальность именно в этой исторической ситуации, тогда как служение другим богам, прежде всего Ба’алю, становится символом измены племенным ценностям равенства и братства. Этот этап развития библейского монотеизма можно назвать монолатрией — единослужением: другие боги еще не вполне отрицаются, однако поклонение им рассматривается пророками как запретное. Так, даже впоследствии одна из первых заповедей Синайского откровения будет гласить: «Да не будет у тебя других богов перед Моим лицом» (Исх. 20:3, Втор. 5:7), — их не должно быть «у тебя», но само существование различных божеств еще допускается. В этот же период пророки достаточно активно обращаются и за пределы своего народа: по-видимому, Бог постепенно становится заступником всех угнетенных на свете — не только израильтян.

Иерусалимский Храм: новоевропейское изображение. Ф. де Шампань, «Вид на Иерусалим и Храм царя Шломо (Соломона)», XVII в.

The Metropolitan Museum of Art

Идеи монолатрии были по-своему восприняты и использованы иерусалимской монархией в ее поздний период, когда Самарийское царство пало под натиском Ассирии. В это время мы сталкиваемся с реформами царей Хизкии (Хизки-Яѓу, Езекии, конец VIII в. до х. э.) и Йошии (Йоши-Яѓу, Иосии, конец VII в. х. э.), которые настаивают на централизации культа: единственному Богу предлагается теперь поклоняться в одном-единственном месте — Иерусалимском Храме. Напротив, все множество локальных жертвенников и святилищ объявляется вне закона. Ученые спорят о том, насколько реформы были масштабны в реальности и насколько достигли успеха, однако в любом случае здесь речь идет еще об одном шаге в развитии монотеизма, в том числе в смысле радикального столкновения с привычными культовыми практиками. Именно на этом этапе наиболее ярко проявляется революционная природа монотеизма: старые формы культа отменяются, жертвенники оскверняются, священные статуи разламываются. Никакая толерантность к ним более невозможна. И касается это теперь не узкой интеллектуальной верхушки, а всего строя народной религии. Однако и этот момент революции потребовал двух серий реформ, а потом — Вавилонского плена, чтобы достичь своего результата.

Наконец, колоссальным фактором в трансформации библейской религиозности стал катастрофический исторический опыт, завершивший период монархии: ассирийский плен Самарийского царства (VIII в. до х. э.) и, главное, Вавилонский плен Иерусалимского царства (VI в. до х. э.). Депортация Самарии привела к полному исчезновению ее населения в плавильном котле Ассирийской империи и произвела неизгладимое впечатление на жителей Иерусалимского царства. Ей предшествовало падение сильнейшего северного соседа, Арама (Дамасского царства), и много лет дипломатического взаимодействия с Ассирией. Век спустя Иерусалимскому царству было суждено и самому разделить опыт своих собратьев. В этот период новым вызовом стало противостояние мировым империям (сперва Ассирии, затем Вавилону). Именно этот стимул, по-видимому, стал решающим в формировании образа Бога как вселенского господина, Царя народов, повелителя истории. Территориальным претензиям имперских владык на мировое господство иудейская мысль противопоставила еще более высокую инстанцию, для которой Ассирия или Вавилон тоже суть лишь временные орудия. Земля целиком стала принадлежать Богу, который отбирал или давал народам политическую независимость или господство по Ему лишь известному плану.

Вавилонский плен нанес глубокую травму иудейскому религиозному сознанию. При этом он разорвал старые связи с местом, окончательно уничтожив возможность любых локальных культовых практик. Избежали ассимиляции именно те слои депортированных, кто хранил верность наследию пророков и царей-централизаторов. В депортации они увидели заслуженное наказание за несоблюдение принципов монотеизма в прошлом, и это наказание стало наглядным доказательством истинности пророческой проповеди. Авторы, писавшие в изгнании, должны были найти опору за пределами иерусалимского культа (который был прекращен); этой опорой стала, с одной стороны, скорбная память об этом культе, а с другой — надежда на его восстановление. По-видимому, именно в этой среде сложилось и особое почитание седьмого дня, Шаббата, как своего рода замена Храму, локализованная не в пространстве, а во времени. И конечно, главным и неопровержимым подтверждением истинности древних пророчеств стало чудесное избавление из плена, когда новая империя, Персия, и в самом деле санкционировала возвращение депортированных и восстановление иерусалимского культа.

Еще одним фактором кристаллизации монотеизма накануне плена и в плену стала текстуальность. С собой изгнанники унесли не только воспоминания, но и книги. Именно в плену из них складывалась основа Библии — колоссальный историографический цикл девтерономистской истории и, после плена, Пятикнижие. Так у нового мышления появилась новая форма выражения — библейская историографическая проза; она вытеснила архаический политеистический миф и заменила его собой.

Таким образом, можно сказать, что процесс библейской революции занял весь период от формирования протоизраильской общности с ее аниконизмом и культом YHWH вплоть до конца Вавилонского плена. Кочевнические идеалы вольницы прошли сложный исторический и интеллектуальный путь, связанный с внутренними и внешними вызовами, чтобы в итоге породить монотеистическую теологию и выхолостить архаическую картину мира.

Пророки и пророчество

Восстань, восстань пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на выи

К убийце гнусному явись!

Неизвестный автор XIX в., приписывается А. Пушкину[87]

Как мы сказали в начале главы, ведущую роль в формировании и становлении древнееврейского монотеизма сыграло пророческое движение, из-за чего сам этот процесс иногда называют именно пророческой революцией. Хотя своей итоговой формы библейский монотеизм достигнет лишь в послепленном Пятикнижии, идеи, легшие в его основу, можно проследить, с одной стороны, в рассказах о пророках, а с другой — в созданной этими пророками специфической литературе. Эти легенды и эта литература во многом начали заполнять собой пространство, оставшееся от архаического мифа. С одной стороны, они формировали новый образ Божества и мироздания, с другой же — сами становились сакральными нарративами о прошлом.

Сам по себе феномен пророчества не представлял собой ничего уникального или нового для древнего Ближнего Востока. Напротив, представление о существовании прямого информационного канала с надмирными силами — общий момент жизни архаического Средиземноморья. И греки, и евреи, и остальные их соседи регулярно обращались к разного рода специалистам и оракулам по самым различным поводам, начиная с потерянного скота и заканчивая организацией военной кампании. Однако особенностью древнееврейского пророчества стала его независимость от царей и жрецов, превратившая его в самостоятельную политическую силу, своего рода совесть общества.

По-видимому, первоначально пророчество было, как и в других мифологических культурах, сопряжено с представлениями об одержимости особым духом, посланным от Бога (или об особом прикосновении «руки Бога»), в результате которой человек входил в экстатическое состояние и изрекал нечто непроизвольное. Так, на страницах историографических книг мы встречаем, в частности, сонмы пророков, странствующих в исступлении под звуки струнных, ударных и духовых инструментов (1 Цар. 10:5, 10, 19:20). Экстравагантное поведение, как и музыкальное сопровождение (ср.: 4 Цар. 3:15), будет иногда сопутствовать пророчеству и в дальнейшем; нередко выступление пророка могло представлять собой своего рода перформанс. К примеру, предсказывая царю победу над врагом, пророк мог использовать железные рога, восклицая: «Сим ты избодаешь противника!» (3 Цар. 22:11), а предсказывая плен и поражение, ходить нагим и босым (Ис. 20). Тем не менее, по мере дистанцирования от ханаанейских практик, стал складываться более сдержанный образ пророка, куда более соответствующий откровению не бессознательных и природных, а трансцендентных и этических истин. Основным пророческим жанром стала речь — как правило, обличительная, — а со временем и письменный текст такой речи.

У истоков пророческого монолатрического движения могли стоять Эли-Яѓу (Илия) и его ученик Элиша (Елисей), действовавшие, согласно Библии, в Самарийском царстве в IX в. до х. э. Однако и им, по библейской версии, предшествовала цепочка пророков, действовавших при дворе царей и критиковавших их ошибки. Эли-Яѓу и Элиша занимались активной борьбой с культом Ба’ала и пропагандировавшей его династией Омридов; в итоге они, по библейскому рассказу, добились низложения династии, помазав на царство Йегу (Ииуя), а также оказывая поддержку враждебному Дамасскому царству.

Характер деятельности этих пророков в их противостоянии социальной несправедливости хорошо иллюстрирует легенда о винограднике Навота (Навуфея) (3 Цар. 21). Царь Ахав, сын Омри, положил глаз на виноградник простого израильтянина, жившего неподалеку от одного из царских дворцов; Ахав предлагал выкупить этот участок, чтобы присоединить к своему саду, однако Навот наотрез отказался. «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе семейное наследство!» — сказал он. Чтобы утешить мужа, царица Иезевель организовала судебный процесс, на котором Навот был по заказанному царицей лжесвидетельству осужден на смертную казнь (побиение камнями) как «хуливший Бога и царя», после чего Ахав вступил во владение виноградником.

Однако стоило царю приехать в виноградник, его уже ждал там посланный Богом Эли-Яѓу. «Ты убил, ты же и наследуешь?! — вопросил пророк. — Так говорит Господь: на том же месте, где псы лизали кровь Навота, будут они лизать и твою кровь!» Следом Эли-Яѓу также предсказал падение династии и гибель царицы Иезевель от зубов собак. Тем не менее, поскольку Ахав раскаялся, Бог оставил его детей на престоле после его смерти, но все же следом мы читаем о его смертельном ранении в бою, приведшем к буквальному исполнению пророчества. Царица пережила своего мужа, но действительно была сброшена со стены и съедена собаками при свержении ее второго сына. Таким образом, хоть и со временем, все пророчества полностью сбылись — по крайней мере, так это изображают авторы-историографы.

Легенда о винограднике Навота подчеркивает конфликт двух систем ценностей: новой, связанной с монархическими институтами, то есть, по сути, волей царя, и традиционной, построенной на сохранении семейных земельных наделов и всеобщем равенстве. Предложение выкупа за фамильный виноградник было для Навота оскорблением, при этом его отказ оскорбил бы царя; пророк и стоящий за ним Господь выступают здесь защитниками традиционного уклада от царского произвола. Таким образом, эта история не просто рисует случайную картинку из периода ранней монархии, а обобщает ее до символического нарратива, отражающего суть политического противостояния и роль пророческого движения в нем.

Пророк Эли-Яѓу (Илия) возносится на огненной колеснице на глазах у пророка Элиши (Елисея): новоевропейское изображение. Дж. Анжели, ок. 1740–1755 гг.

The National Gallery of Art

Другие легенды об Эли-Яѓу и Элише также изображают их «людьми Божьими» — чудотворцами, целителями и даже воскрешателями отдельных мертвых. Встречаются среди этих легенд и довольно мрачные:

Поднимался он[88] по дороге, а из города вышли ребята и стали дразнить его, говоря: «Пошел, плешивый! Пошел, плешивый!» Тот обернулся, взглянул на детей — и проклял их именем Господа. Вышли из леса две медведицы, и загрызли из них сорок два ребенка.

(4 Цар. 2:23–24)

Однако самое примечательное в легендах о ранних пророках — это история смерти Эли-Яѓу. Согласно Четвертой книге Царств (2), он не умер, а был заживо «вознесен бурей на небо» в присутствии Элиши:

Еще шли они и разговаривали, как вдруг огненная колесница с огненными конями разделила их, и поднял вихрь Эли-Яѓу в небо. Увидев, вскричал Элиша:

— Отец мой! Отец мой!.. Колесница Израиля!.. Всадники его!

И не видел его более. Тогда взял он и разодрал одежды пополам.

(4 Цар. 2:11–12)

Остальные ученики не верят, что пророк мог физически вознестись, и отправляются искать его тело по окружающим горам, но безуспешно. Это описание подчеркивает, что перед нами беспрецедентный случай, превосходящий религиозные представления тогдашних израильтян, но тем не менее парадоксальным образом созданный народной традицией и сохраненный книжностью. В этом моменте предания о пророках смыкаются с героической мифологией других народов, однако лишь в качестве исключения: никому, кроме Эли-Яѓу, не удастся достигнуть такой близости к Творцу, чтобы целиком, в теле, выйти за пределы естества (хотя в дальнейшем визионеры и мистики претендовали на аналогичное восхождение духом, а телесное бессмертие было со временем приписано некоторыми традициями Моше и Ханоху).

В своей фольклорной основе рассказ о вознесении Эли-Яѓу может отражать сравнительно архаичные представления о небесной обители божества, куда человек, по крайней мере исключительный, может физически попасть. Однако эта история так же, возможно, противостоит архаической народной религии, поскольку в ней отрицается культ, связанный с могилой пророка, и формируется идеал своего рода «посмертного бессмертия»: даже смерть тела в итоге подвластна Богу и может быть Им отменена — по крайней мере, в одном исключительном случае. Пример Эли-Яѓу повлиял на дальнейшее формирование представлений о посмертном спасении если не всех, то по меньшей мере избранных. Таким образом, он может отражать как следы народных представлений, так и их дальнейшее перепрочтение в рамках строгого монотеизма.

Рассказ о вознесении Эли-Яѓу вывел этого пророка из статуса обычного легендарного героя и со временем превратил его в самостоятельную мифическую фигуру. Хотя буква текста предполагает, что с этого момента «дух» Эли-Яѓу перешел к Элише, а сам вознесшийся пророк навсегда покинул мир — это понятно по скорбному жесту раздирания одежды Элишей, — его телесное вознесение оставляло возможность для веры в его посмертное существование на небе. Поэтому со временем на основе этого рассказа, и даже отчасти вопреки ему, Эли-Яѓу стал в еврейской традиции «вечно живым», в том числе способным покидать небесную обитель и приходить к своему народу вновь.

Впервые такое представление фиксируется у пророка Малахи в послепленный период; Малахи ограничивается тем, что объявляет однократное возвращение Эли-Яѓу перед концом времен. «Вот, — заявляет Бог его устами, — Я посылаю к вам Эли-Яѓу пророка… чтобы он обратил сердца отцов к детям, а сердца детей к отцам» (Мал. 4:5–6). Из других свидетельств эпохи Второго Храма мы видим, что этот стих породил ожидание второго пришествия Эли-Яѓу, так что отдельные современные фигуры могли восприниматься как его повторное воплощение. Для Мишны также характерно представление, что Эли-Яѓу «сокрыт» и вернется лишь единожды, за день до прихода Мессии, чтобы решить все накопившиеся вопросы правоприменения Торы.

Однако параллельно складывалась традиция, согласно которой Эли-Яѓу достаточно регулярно спускается с небес. Так, во время празднования Песаха пророку выделяется специальный бокал вина, который затем выносят и оставляют у дверей; также считается, что Эли-Яѓу незримо присутствует на каждой церемонии обрезания, где ему посвящено специальное кресло Эли-Яѓу[89]. Существует также много рассказов о встречах тех или иных мудрецов и мистиков с Эли-Яѓу, который раскрывает им небесные тайны или даже выступает в роли чудесного помощника.

Еще одной особенностью древнеизраильского пророчества стало со временем принятие им письменной формы. Ученики записывали за пророками их изречения, из которых впоследствии могли сложиться отдельные книги, а некоторые пророческие произведения, например книга Йехезк-Эля, уже возникали как письменные. Предполагается, что первоначально записывались лишь те пророчества, которые не имели немедленного исполнения, — на случай, если когда-нибудь сбудутся; такие параллели мы находим у соседей древних израильтян; однако тексты пророков считались также пригодными для новых гаданий, а со временем приобрели вневременное значение как свидетельства Божественного Откровения. Древнейшие известные нам пророческие тексты связаны с именами Амоса и Ѓошеа (Осии), живших в Самарийском царстве в VIII в. до х. э., а также их южного — иудейского — преемника Ишайи (Йеша-Яѓу, Исаии) Иерусалимского и Михи (Михея).

Это сложные тексты, частично написанные стихами или напоминающим стихи речитативом, изобилующие метафорами, многозначностью и игрой слов, так что часто смысл их предсказаний остается туманным. Тем не менее, что ясно видно в их учении, так это по-прежнему сочетание критики социальной несправедливости, с одной стороны, и критики многобожия — с другой. «Не умеют поступать справедливо, насилием и грабежом собирают сокровища во дворцы свои!» — сетует Амос (3:10). «Ох вы, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что не остается места!» — вторит ему Ишайя (5:8).

Чиновники твои — бесчинщики,

друзья ворам,

Каждый любит взятку,

гоняется за мздой, —

Сироту не защищают они,

дело вдовы не доходит до них!

(Ис. 1:23)

Ишайя был приближен к царю-реформатору Хизкии и выступал, по-видимому, его личным советником. В связи с этим многие его пророчества связаны с внешней политикой. Иерусалимское царство (Йеѓуда, Иудея) было в это в это время в вассальной зависимости от Ассирии и платило ей дань. Многие в Иерусалиме рассчитывали на поддержку Египта против Ассирии и мечтали об освобождении от имперского гнета. Пророк Ишайя же принадлежал к противоположной партии. Ему принадлежит образ Ассирии как бича или жезла Божьего гнева, которым Бог лишь временно — зато необоримо — наказывает Иерусалим за его преступления (Ис. 10). Таким образом, ассирийскому владычеству бесполезно сопротивляться, и единственным оружием может быть лишь обращение к Богу. Напротив, гордыня ассирийского царя, который воображает себя самоличным покорителем всех народов, обернется в итоге его собственным падением, однако не сразу.

Царь Хизкия все же отложился от Ассирии, ответом на что стал карательный поход царя Синаххериба. Иудея была разорена, а Иерусалим около 701 г. до х. э. подвергнут осаде. Посланники Синаххериба агитировали осажденных сдаваться, апеллируя к противникам религиозной реформы. «На что надеется Хизкия? — вопрошали они. — Если на Египет, то он не поможет, а если на Господа, то не Его ли храмы и жертвенники были разрушены Хизкией по всей стране? Быть может, Господь и послал Ассирию разорить эту страну?» (4 Цар. 18, Ис. 36). Хизкия оделся во вретище и отправился в Храм со следующей молитвой:

О YHWH, Бог Израиля, восседающий на керувах!

Ты единственный господин над всеми царствами земли!

Ты сделал небо и землю!

Преклони ухо, обрати взгляд, услышь слова Синаххериба,

который послал поносить Тебя, живого Бога! <…>

Спаси же нас теперь от него!

Пусть узнают все царства земли, что Ты, YHWH, единственный Бог!

(4 Цар. 19:15, 19, Ис. 37:16–17, 20)

Ответ на молитву иерусалимского царя пришел через пророка Ишайю: от имени Бога он, согласно библейскому рассказу, обратился к Синаххерибу со следующим прорицанием. В нем получает развитие представление о том, что Творец целиком предопределяет исторические события даже вопреки воле их акторов:

Кого ты порицал и поносил?

На кого ты повысил голос, гордо вознес взгляд? <…>

Не слыхал ли ты, что Я издавна готовил все это — еще в древние времена предначертал, а теперь исполняю — чтобы ты обращал в груды камней укрепленные города? <…>

Сядешь ли, пойдешь ли в поход —

все известно Мне! И твой бунт на Меня — известен.

За твой бунт на Меня —

за надменность твою —

вдену крюк Я в твой нос,

и узду — тебе в рот:

Я верну тебя вспять

той дорогой, которой пришел ты!

(4 Цар. 19:20–28, Ис. 37:21–29)

Таким образом Ишайя заявляет, помимо прочего, о существовании предвечного божественного плана всех событий и предрекает Синаххерибу отступление. Поразительно, но последний действительно не стал брать Иерусалим, а вернулся в Ассирию. Ученые допускают, что причиной тому могла быть угроза дворцового переворота. В любом случае Иудее был нанесен значительный ущерб, а ее лояльность восстановлена: опустошенное, без городов и войска, с урезанной территорией, Иерусалимское царство еще долго не могло пытаться противостоять империи. Сам Синаххериб в своих анналах пишет, будто он запер Хизкию в Иерусалиме, «как птичку в клетке». Тем не менее тот факт, что Синаххериб вернулся восвояси, а Хизкия, несмотря на его бунт, был оставлен на престоле (а не казнен), сохраняет определенную удивительность.

Витражное окно с христианским изображением пророка Йиша-Яѓу. Церковь Святого Матфея в Чарльстоне, Южная Каролина, США.

Cadetgray / Wikimedia Commons (по лицензии CC BY-SA 3.0)

Не менее удивительным казалось спасение Иерусалима и многим современникам. Пророческая легенда изображает это событие как предсказанное Ишайей чудо: согласно библейскому рассказу, ночью пришел ангел Господа и убил примерно каждого десятого ассирийского воина, что и вызвало поспешное отступление. Параллельную легенду об отступлении Синаххериба от пограничного египетского города Пелузий приводит Геродот: неожиданный уход Синаххериба произвел впечатление и на другие города региона (возможно, именно под влиянием иерусалимских событий). В версии Геродота воины Синаххериба поспешно бежали из-за насланных богом Гефестом (вероятно, Гором) полевых мышей:

…Ночью на вражеский стан напали стаи полевых мышей и изгрызли их колчаны, луки и рукоятки щитов, так что на следующий день врагам пришлось безоружными бежать и множество врагов пало.

И поныне еще в храме Гефеста стоит каменная статуя этого царя. Он держит в руках мышь, и надпись на статуе гласит: «Взирай на меня и имей страх божий!»[90]

Сопоставляя две эти легенды, исследователи обращают внимание, что мышь была символом чумы. Таким образом, они предлагают видеть в мотиве мышей иносказание, указывающее на эпидемию, что могло бы быть аналогом «ангела» в библейской версии. В связи с этим часто пишут о чуме или тропической лихорадке как об истинной причине спасения Иерусалима и Пелузия. Тем не менее на самом деле оба мотива могли быть независимо порождены самой внезапностью отступления ассирийцев.

Более того, не все иерусалимцы были готовы воспринимать исход кампании как чудесное поражение Синаххериба от руки Бога — по крайней мере, после смерти Хизкии, при его сыне Менашше (Манассии), к власти пришла проассирийская и антимонотеистическая партия, упразднившая все реформы и вернувшаяся к политеизму. Это может означать разочарование в политике Хизкии. Согласно позднейшему преданию, при царе Менашше пророк Ишайя был даже казнен.

В классическом библейском пророчестве, в отличие от его архаической формы, отсутствует элемент экстаза: собственная воля пророка и говорящая через него воля Бога действуют независимо, а то и противоречиво. Два голоса не сливаются, а вступают между собой в спор. Особенно это заметно в фигуре пророка Йирме-Яѓу (Иеремии, Ирмии), чьи прорицания непосредственно предшествуют падению Иерусалима и разрушению Храма вавилонянами в 586 г. до х. э. Книга Йирме-Яѓу, записанная уже после разрушения города, вся озарена отсветом наступающего пожара. Пророк видит и знает, что дни Иерусалима сочтены, потому что за грехи Богом уже вынесен суровый приговор; Йирме-Яѓу полон скорби и ужаса перед грядущей гибелью и депортацией своего народа, которые он вынужден провозглашать. Однако сделать ничего не может. Положение Йирме-Яѓу осложняется тем, что его пророчествам никто не верит: они воспринимаются публикой и властями как провавилонская агитация, а сам пророк подвергается различным репрессиям.

Заточенный в колодки у главных городских ворот за свою проповедь, Йирме-Яѓу жалуется Богу на Него самого и злополучный пророческий дар:

Ты обманул меня — и в дураках я,

насиловал меня — и одолел!

Я нынче был поруган день-деньской,

осмеян всеми!..

Что ни скажу — стенаю «караул!»,

выкликаю «грабеж!»,

Ведь стало слово Господа позором

и поношеньем ежедневным мне!

(Иер. 20:7–8)

Пророк был бы рад отказаться от своей миссии, но она жжет его изнутри:

Решил я было: перестану поминать Его,

не буду больше говорить от Его имени,

но было в сердце — как огонь пылает:

запри его внутри? — изнемогаю,

сдержи его? — бессилен…

(Иер. 20:9)

В этом отношении фигура Йирме-Яѓу напоминает образ греческой трагической героини Кассандры — дочери троянского царя Приама, безуспешно предупреждающей окружающих о падении Трои. Согласно легенде, Аполлон наделил ее пророческим даром, чтобы соблазнить, а будучи ей отвергнут, сделал так, чтобы никто ей не верил.

Двойственность голосов человека и Бога в пророческих книгах связана и с отличием в их задачах. Пророк — не просто пассивный инструмент Божественного Слова, он призван добиваться изменений в обществе, воздействовать на людей: тогда, возможно, Бог переменит гнев на милость. В этом смысле пророк также заступник за народ, добивающийся отмены небесного приговора, — если это, как в случае Йирме-Яѓу, не становится невозможным.

Значительную часть материала в книге пророка Йеша-Яѓу составляют тексты, которые ученые считают созданными уже не самим иерусалимским пророком VIII в. до х. э., а его далеким последователем, жившим в Вавилонском плену — почти на два века позже. Этого автора называют Второисаией или Девтероисаией; выделяют в книге и третью руку, которую приписывают его ученику Тритоисаие. В плену действует также пророк Йехезк-Эль.

Основная тема Второисаии — освобождение из Вавилонского плена. Пророк изображает спасение в фантастических тонах, как радикально новое и несравнимое событие: горы и долины выровняются, пустыня наполнится водой, а «Слава Господа» явится всем. Также именно Второисаие приписывается первая последовательная монотеистическая теология, отрицающая политеизм и утверждающая трансцендентный характер Божества.

Так говорит Господь, царь Израиля и искупитель его,

Господь Воинств:

— Первый — Я, и последний Я,

нету Бога, кроме Меня. (Ис. 44:6, 48:12)

Я Господь, а других и нет, —

мне в напарники нет богов!

Никого, окромя Меня!

Я — Господь, никаких других!

Образую свет — и создаю мрак,

делаю благо — и создаю зло:

Делатель этого — Я, Господь! (Ис. 45:5–7)

Утверждение последних строк, будто Бог является причиной не только добра, но и зла, может представлять собой полемику с зарождающимся в Персидской империи зороастризмом, постулировавшим у мироздания два равновеликих начала — светлое и темное. «Но зачем Бог создает зло?» — этот вопрос будет еще много поколений занимать умы теологов. Можно догадываться, что, приписывая своему Богу сотворение зла, Второисаия это зло демифологизирует, лишает самостоятельной сущности; этим он в итоге указывает на преодолимость зла и даже, возможно, на задачу его преодоления, стоящую перед человеком:

Я сделал землю, Я!

[но еще] — Человека на ней!

Небеса Я сам натянул,

Их-то армиям Я — указ;

[человека] же Я пробудил

к справедливости…

(Ис. 45:12–13)

Второисаия также подробно разрабатывает полемический концепт язычества, то есть единой, на его взгляд, религии остальных, кроме евреев, народов Древнего мира. Пророческий автор объясняет суть этой религии как поклонение идолам: обвиняет политеизм в ложном обожествлении изготовленных человеком изображений. Статуи действительно были важным элементом древнеближневосточных культов, однако на самом деле не отождествлялись с богами, а лишь репрезентировали их. Второисаия нарочно игнорирует реальную теологию политеизма, потому что его цель — демифологизация: поскольку никаких богов, по его мнению, не существует, поклонение им оказывается на самом деле скрытым обожествлением их репрезентаций, за которыми ничего не стоит. Коль скоро и сам человек есть лишь эфемерное и непрочное творение Бога, тем более эфемерны и не достойны поклонения произведения его рук. Таким образом, любые божества объявляются несуществующими.

Такой образ язычества стал доминирующим в еврейской Библии. Вот как излагает этот концепт псалом 113(115):

Бог наш — на небесах,

Делает, все что хочет.

Идолы их — золото и серебро,

работа людских рук.

Рот у них — а не говорят,

глаза у них — а не видят,

Уши у них — а не слышат,

нос у них — а не обоняют;

Руки у них — а не осязают,

ноги — а не ходят,

звука горлом не издадут;

Такими же да станут изготовители их, —

всякий, верящий в них!

Представление о язычестве как поклонении образам — тоже своего рода мифологема, которая символически оттеняет поклонение уникальному трансцендентному Богу, лишенному какого-либо образа. Оно несовместимо с мотивом полубожественных покровителей других народов и позиционирует невидимого и неизображаемого, но все же «живого» Бога как уникальную надмирную силу, управляющую всем историческим процессом целиком.

Наши рассуждения о пророчестве и представлениях древних евреев о нем были бы неполными без еще одного мотива: прекращения пророчества. В какой-то момент прямой канал информационной связи с божественным миром был осознан как принадлежность классической, утраченной эпохи, несовместимый с повседневностью. Окончательные формулировки представлений о конце пророчества, совпавшем со строительством Второго Храма в конце VI в. до х. э., обнаруживаются только в позднейшей — раввинистической — литературе. Тем не менее наблюдается исчезновение пророческих книг из еврейского литературного репертуара второй половины I тыс. до х. э. Последние пророческие книги — Захарии (Зехар-Яѓу) и Малахи — описывают как раз восстановление Храма и вряд ли были созданы сильно позже. На смену им приходит совсем другой жанр (апокалиптика, или литература Откровений), отражающий позднеантичный иудейский мистицизм, далекий от пророческой проповеди в ее изначальном виде. В частности, книга пророка Даниэлля (Даниила), завершенная поздно, около середины ΙΙ в. до х. э., не претендует на продолжение древней пророческой традиции, а приписывает полученные откровения персонажу, живущему еще в Вавилонском плену. Другие книги апокалиптики также бывают написаны от лица великих героев прошлого — напротив, современность воображается как время, откровения лишенное.

Пророк Малахи (Малахия). Иллюстрация из книги «Пророки и сивиллы», ок. 1480–1490 гг.

The Metropolitan Museum of Art

Возобновление пророчества ожидается лишь в конце истории. С одной стороны, Малахи, последний из пророков, предрекает итоговое возвращение Эли-Яѓу с небес. С другой стороны, согласно многим пророческим текстам, в будущем мире все люди станут пророками, потому что Бог полностью раскроет Себя. Так, в книге Йирме-Яѓу сказано: «Уже не будут учить друг друга, брат брата, ни говорить: “Познайте Господа”, но все сами будут знать Меня, от мала до велика» (31:34). «Земля будет наполнена ведением Господа, как море — водой» (Ис. 11:9). Между тем Бог пока сокрыт, а пророчество, согласно Талмуду, остается лишь среди детей и сумасшедших, которые сами не знают, что произносят.

Миф о завершении пророчества — важный этап развития еврейского монотеизма. Отныне единственным каналом информации о божественном становятся тексты Библии. Момент, когда перестают создаваться новые пророческие книги, совпадает, по-видимому, с моментом всенародной канонизации Пятикнижия в V–IV в. до х. э. Сходным образом для христиан пророчество завершается Откровением Иоанна, последней книгой Нового Завета, а для мусульман — Кораном, Откровением Мухаммеда. Конец пророчества — это начало текстуальности. Тем не менее в средневековой еврейской мистике неоднократно предпринимались попытки восстановления пророчества.

Бог открывается в добре

L’ethique — c’est une optique[91].

Emmanuel Levinas

Важнейшим новшеством пророческого учения стало его этическое измерение. Социальная критика, в которую вовлечены пророки, — не сиюминутная политическая борьба, а часть религиозной программы, конечной целью которой является справедливое общество. Это коренным образом пересматривает само понятие религиозного: центр тяжести в отношениях с божественным переносится из сферы ритуала в сферу нравственности. Трансцендентность (надмирность) Господа означает прежде всего, что на Него никак невозможно повлиять: Он находится вне зоны действия любой магии, хотя и слышит чистосердечную молитву. Судьба человека больше не зависит от выполнения ритуальных предписаний, как это было нормально в мире архаической мифологии, — она связана с постоянным исполнением требований Божества, охватывающих отношения между индивидами. В отличие от ритуала, который может быть завершен и тем самым полностью исполнен, этические отношения не имеют конца, а представляют собой всегда открытое взаимодействие: сколько ни поступай хорошо, в следующий раз придется совершать этот выбор целиком заново.

Пророческая критика затрагивает и сам ритуал, ставит его под сомнение. Так, устами Амоса Бог заявляет:

Возненавидел Я, отверг ваши праздники:

ваших празднеств не обоняю,

хоть вы и возносите жертвы;

Приношений ваших не желаю,

на жир благодарственных — не взгляну!

(Ам. 5:21–22)

Ритуал не может искупить нравственной вины, заменить собой этику. От добра невозможно откупиться жертвами и приношениями. Поступки человека лишь могут дать ему право приближаться к Божеству в культе, тогда как культ, осуществляемый преступниками, напротив, даже богохулен.

Не носите приношений тщеты,

Воскурение ваше — мерзостно Мне;

Новолуние и полнолуние, священные собрания —

Не могу: беззаконие — и [одновременно] празднество?!

(Ис. 1:13–14)

Также и Амос жалуется:

На одеждах, взятых в залог,

пируют при каждом жертвеннике,

И вино осужденных

пьют в храмах Бога своего?!

(Ам. 2:8)

Таким образом, на смену архаическим представлениям о Боге и религиозности приходят представления этические, которые становятся выше ритуала и обусловливают его.

Как пишет еврейско-французский философ Эмманюэль Левинас: «Отношение с божественным осуществляется через отношение с людьми и совпадает с социальной справедливостью: вот существо еврейской Библии. Моисей и пророки заботятся не о бессмертии души, а о бедняке, вдове, сироте и страннике. Отношение с человеком, через которое совершается соприкосновение с божественным, не есть некая духовная дружба: эта дружба проявляется, проверяется и осуществляется в справедливом жизнеустроении, за которое вполне ответствен каждый человек. “Почему ваш Бог, Бог бедняков, не кормит их?” — спрашивает римлянин у рабби Акивы. “Чтобы мы могли избежать осуждения”, — отвечает тот»[92].

Сфера нравственности, в которой разворачивается призыв Бога, становится единственным местом Его полноценного проявления. Так, устами Второисаии Бог заявляет, что Он «живет» не только «в возвышенном и святом», на небесах, «но и с угнетенными, павшими духом, чтобы оживлять дух павших и угнетаемых» (Ис. 57:15). Таким образом, место жительства Бога теперь — не сакральные объекты или здания, а сфера нравственности: угнетенные нуждаются не в поклонении, а в помощи. Требования Бога заменяют собой Его образ.

Э. Левинас также утверждает: «Этика — не неизбежное следствие видения Бога: она есть само это видение. <…> Все, что я знаю о Боге, все, что я могу услышать от Него и разумно высказать Ему, должно найти этическое выражение. <…> “Бог милостив” означает “Будьте милостивы, как Он”. Атрибуты Бога даны не в индикативе, но в императиве. Познание Бога предстает перед нами как заповедь, мицва. Знать Бога — значит знать, как надлежит поступать»[93].

Лука ван дер Лейден, «Грехопадение Адама и Евы». Нидерланды, 1529 г.

The Metropolitan Museum of Art

В отличие от греческой философии, язык еврейской Библии реже использует слова для абстрактного нравственного добра, в котором бы Бог являлся. Его место занимают более практические добродетели, помышленные в обход абстракции, непосредственно социально. Наиболее частотная из них — ṣǝḏāqāh, понятие, переводимое как «правда» или «справедливость». Рядом с ней стоят и другие аналогичные понятия — ʾemeṯ («истина», понимаемая как прежде всего верность договору), правосудие (mišpāṭ) и другие. Нравственное добро не абстрагируемо — оно целиком заключается в социальной и межличностной работе. «Делать добро» означает «искать правды, спасать угнетенного, защищать сироту и вдову» (Ис. 1:17).

Другой ключевой термин пророческой этики — грех. Здесь религиозное вступает в конфликт с естественным: существование, не обращенное к Богу всеобщей справедливости, а ориентированное само на себя, осознается как грешное, негодное. Жить естественным образом (как живется) оказывается непозволительной глухотой по отношению к ужасу окружающей реальности. Главные противники Бога в библейских текстах — самонадеянные, те, кто естественным образом преуспевают и полагаются на свои силы. Движение к выполнению воли Бога начинается с ее признания, которое, в свою очередь, сопровождается признанием собственной неэффективности перед лицом божественной задачи. Второисаия сетует:

То-то скверными стали мы все;

что тряпье — достижения наши;

Как осенние листья мы все

на ветру от провинностей наших! <…>

Ныне Ты, Господь, нам Отец,

Глина — мы, Ты нас лепишь из глины,

твоего производства мы все!

(Ис. 64:6, 8).

Бог, напротив, жаждет осознания человеком своей эфемерности и неполноценности. Это открытие Бога — и, одновременно, собственной греховности — называется словом tǝšûḇāh — «возвращение» или «обращение». Русский перевод «раскаяние» не передает всей буквальности этого термина. Как и платоновский миф о пещере, тшува предполагает разворот на 180 градусов — к тому, что прежде оказывалось за спиной. Человек в этом представлении призван отречься от всего своего пути, чтобы развернуться к пути Божьему и начать реализовываться.

Пророческая этика, как правило, далека от нормативности: в ней редко предписываются конкретные нормы, а скорее постулируется общая задача человека «искать правду». Тем не менее параллельно с пророческими текстами развиваются и древнееврейские тексты законодательные, где воля Бога кодифицируется в виде непосредственного набора предписаний. Эти тексты лягут в основу Пятикнижия. Многие из них напоминают правовую традицию других древнеближневосточных народов, в том числе давние законы Хаммурапи. Однако, в отличие от обычных государственных законов, они построены не на авторитете царя или общества, а на авторитете Бога — это безусловные законы, за нарушение которых не предлагается какой-либо юридической санкции. Бог сам взыщет с людей их вину за отсутствие справедливого общества, и Вавилонский плен выступает здесь ярчайшим примером такого исторического воздаяния. У пророков уже присутствует концепция договора, затем воплощенная в Пятикнижии; по этому договору евреи должны быть народом Бога, следующим Его предписаниям, чтобы Он и правда стал их Богом. Идолопоклонство и социальная несправедливость — лишь частные случаи отклонения от Его воли, которая, в своем пределе, стремится к всеобщему благу и не может удовлетвориться какими-либо полумерами.

Пятикнижие выдвигает на первый план кодекс из десяти заповедей (Исх. 20:2–17, Втор. 5:6–21), включающих в себя такие, как запреты на убийство, похищение, лжесвидетельство, нарушение супружеской верности, а также предписание уважения к родителям. Однако наивысшей своей точки нравственное измерение еврейского монотеизма находит в так называемом Кодексе святости (Лев. 19) — этико-юридическом пассаже книги Левит. Эта часть книги Левит называется так, потому что начинается с невыполнимого божественного призыва: «Будьте святы, ибо Я свят!» Таким образом, даже святость — ключевое качество Бога — переформулируется как предписание, а не онтологическое свойство. Заповеди святости включают в себя широкий круг ритуальных и повседневных тем, одной из которых является тема разделения: например, запрет засевать поле двумя видами семян или носить одежду из смешанной ткани. Часть из них связана с общественной справедливостью: так, предписывается нелицеприятный суд, запрещается обманывать друг друга, «злословить глухого» и «ставить подножку слепому». Также фигурирует заповедь: при сборе урожая оставлять край поля и виноградника для нищих и бесправных («пришельцев»). Но самая известная заповедь из Кодекса святости — это:

Не таи ненависти на брата — упрекай своего ближнего, чтобы не стать причастным его вине; не мсти и не таи злобы на соплеменника, — но люби ближнего, как себя!

(Лев. 19:17–18)

Заключительная формулировка — требование любви к ближнему «как к себе» — станет затем основой для еврейской версии универсального нравственного закона, знаменитого сегодня под названием «золотое правило этики». Действительно, что означают слова «люби, как себя»? Как именно я люблю себя, чтобы этому можно было следовать как моральному принципу? Еврейская традиция прочтет это как прежде всего запретительную заповедь. Так, в арамейском переводе Пятикнижия, Таргуме Псевдо-Йонатана (I тыс. х. э.), эти слова развернуты до «что ненавистно тебе, не делай ему». Любовь к себе тем самым интерпретируется чисто практически, как избегание ненавистного, и эмпатически переносится на «ближнего — такого, как ты». Талмуд приписывает аналогичную трактовку мудрецу Гиллелю Старшему, жившему на рубеже христианской эры.

История об одном иноплеменнике, который пришел к Шаммаю. Сказал ему:

— Обрати меня [в иудаизм], при условии, что ты обучишь меня всей Торе целиком, пока я стою на одной ноге!

Прогнал его Шаммай строительным метром, который держал в руках. Пошел тот к Гиллелю — и тот обратил его. Сказал:

— Что тебе ненавистно, другому не сотвори. Это и есть вся Тора целиком, а остальное — иди и учи!

(Вавилонский Талмуд, трактат Шаббат, 31а)

Устную традицию, восходящую к школе Гиллеля, мы слышим и в Новом Завете. Там Иисус также выделяет две заповеди любви — к Богу и к ближнему — в качестве всей совокупности учения Библии (Мф. 7:12, 22:36–40); он также сходным образом разворачивает слова «люби, как себя» до «как хотите, чтобы с вами поступали бы люди, так и вы поступайте с ними». Это такое же золотое правило этики, только взятое в позитивном аспекте, без «не». По всей видимости, такая трактовка библейского предписания была к I в. х. э. широко распространена. В другом месте Нового Завета сохраняется и негативный аспект золотого правила — запрет «делать другим то, чего себе не хотите» (Деян. 15:20, 28). Именно негативный, запретительный смысл золотого правила остается для еврейской этики основным: его задача в том, чтобы ограждать Другого от моих эготических желаний. Наряду с соседними запретами на злопамятство и мстительность оно направлено на построение идеального общества.

Таким образом, библейскую революцию можно вслед за Эмманюэлем Левинасом описать как переход от священного к святому. То, что было сакральным, давало человеку надежду, — весь строй космической религии с ее мифами, статуями и священными деревьями, — объявляется обманом и уничтожается. Человек остается наедине с безусловным требованием Бога поступать по правде — и не ради спасения души или загробной жизни, а из невозможности действовать иначе. Тем самым Бог выступает инстанцией одновременно и ответственной за существование зла, и возлагающей на человека ответственность за неспособность это зло искоренить.

Пророк Моше видит Землю Обетованную: новоевропейское изображение. Б. Уэст, США, 1801 г.

The Metropolitan Museum of Art

Подобная картина мира не вмещается больше в мифический рассказ. Мифологический сюжет знает точку вызова, проблемы, но знает и точку ее разрешения; теперь же разрешение проблемы перенесено в будущее — не дано, а лишь задано. Местом реализации действий Бога становится история в ее незавершенности. Исторические события осмысляются как последовательное выражение воли Бога, направленной в итоге на пока что недостижимое общественное благо. Поэтому главным субъектом библейской этики выступает не индивид, а историческая сущность, называемая народом. Именно преступления народа в целом — каковы бы ни были его реальные границы — измеряет и судит Господь. Законы Пятикнижия сформулированы чаще всего в единственном числе («да не будет у тебя» или «ты, слушатель, люби»), однако обращены к каждому лишь как к части общества, потому что поставленные ими задачи не решаются на уровне изолированного индивида. Вознаграждением за праведную жизнь будет народное благосостояние — долгое пребывание народа на Земле обетованной, а санкцией за нарушение — изгнание (Втор. 30:18, 20, 32:47).

Бог и Его народ

Пророки были первыми, кто придал истории ценностное измерение. Ужас истории — страх перед национальной катастрофой — действительно сквозит в их проповеди. Архаический ритуал, по выражению М. Элиаде, всегда оставлял надежду на спасение; теперь же это спасение было поставлено под вопрос: «…космическая религия вселяла уверенность, что жизнь никогда не прекращается, а значит, и нация, и государство смогут выжить, несмотря на тяжесть исторического кризиса. Другими словами, не только народ и высокопоставленные чиновники, но и священники, а также пророки-оптимисты были склонны уподоблять исторические беды природным катаклизмам (засухам, наводнениям, землетрясениям, эпидемиям и т. п.). Но такие катастрофы никогда не бывают тотальными или последними. А пророки периода до изгнания предрекали не только развал страны и падение государства, но и говорили об опасности полного исчезновения нации»[94].

Более того, сама историческая жизнь человека в ее бедах и тревогах, а также и ее ничтожность по сравнению с почти бесконечной длительностью созерцаемого Богом мира были помыслены как постоянное предстояние божественному гневу. Такую экзистенциалистскую позицию высказывает псалом 90(89):

Ты людей обращаешь в пыль,

«Обратитесь, — твердишь, — человеки!»

Тысяча лет — для Тебя как вчера:

Пройдет — и в ночи караул.

Разливаешь ты сон — а с утра

станут те, кто уснул,

как трава,

что с утра, молодая, взойдет, —

а под вечер, скошена, сохнет… <…>

Не стало наших дней в обиде Твоей, улетели наши годы, как «Эй!».

Жить нам — по семьдесят лет, кто покрепче — по восемьдесят, и сплошь — страда и беда, так что раз — улетают и нет!..

С другой стороны, однако, история в библейском представлении — не просто череда катастроф, а осмысленная последовательность событий, за которой стоит единая личностная воля Господа. Это придает историческим страданиям если не смысл, то некоторую перспективу. Согласно этому представлению, Творец выбрал себе один из семидесяти народов, чтобы на его примере показать всему миру свою волю — явить, чего Он добивается (и как карает за ослушание):

Только вас познал Я из всех семейств земли, — с вас и взыщу за все ваши преступления!

(Ам. 3:2)

Таким образом, хотя весь мир является адресатом Бога, Его непосредственным собеседником в историческом процессе выступает исключительно израильский народ. Он находится в центре истории, тогда как остальные исторические субъекты, включая порабощающие Израиль империи, служат лишь орудиями божественной воли по отношению к нему. Это придает израильскому народу мифологическое измерение, делает его фигурой, сопоставимой с Богом в рамках одного сюжета.

Образ народа в заметной степени занимает место стертых мифологических фигур. Так, у Бога снова появляется — пусть и метафорически — семья. С одной стороны, израильтяне, составляющие народ, — это «дети» Всевышнего (Втор. 32:6, Ос. 1–2 и др.), которых Он сам «родил» или «принял от чрева» (Ис. 46:3). С другой же стороны, фигура Израиля как народа описывается пророками как супруга Бога. Так, пророк Гошеа (Осия, VIII в. до х. э.) получает от Бога приказание взять в жены блудницу и назвать детей Непомилованная и Не-Мой-Народ, чтобы этим символизировать «блуд», в который впадают израильтяне, поклоняясь Ба’алю и другим богам. Пророк Йехезк-Эль тоже описывает «дочь Иерусалима» (Иудейское царство) как жену, выращенную и обеспеченную Богом, но изменившую Ему с многочисленными любовниками местного и иностранного происхождения (Иез. 16).

Согласно Йехезк-Элю, Господь Бог некогда нашел новорожденную «дочь Иерусалима» брошенной в поле, а по достижении ею возраста «поклялся и вступил с ней в союз». Он омыл ее, одел в роскошные платья, дал ей различные украшения (по-видимому, символизирующие благосостояние Иудейского царства): браслеты, ожерелье, кольцо в нос и золотую корону. Однако жена «понадеялась на красоту свою» и стала «раскидывать ноги для каждого прохожего» — строить альтернативные Иерусалиму храмы и святилища. Более того, в отличие от обычной блудницы, она не принимала подарки за любовь, а сама раздаривала любовникам подаренное ей мужем, то есть приносила полученные от Бога скот, хлеб, масло и вино в жертву идолам и иноземным божествам. За это Бог отдал Иерусалимское царство на разорение вавилонянам, то есть — метафорически — подал на жену в суд, который в итоге приговорил ее к смертной казни через забрасывание камнями.

Тем не менее Бог обещает, что в будущем вспомнит их союз в юности, простит жену и заключит с ней новый союз, который будет крепче прежнего. Вот как пишет об этом новом союзе другой пророк — Ѓошеа:

Ж. де Мандевиль, «Пророк Ѓошеа (Осия) и дочь Иерусалима». Франция, ок. 1360–1370 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 1, v2, fol. 118v, 84.MA.40.2.118v

Обручу тебя Мне навечно —

обручу тебя Мне в правде и справедливости,

в щедрости и милостях;

Обручу тебя Мне в верности,

и ты будешь знать Господа! <…>

Я скажу Не-Моему народу:

«ты — народ Мой»,

он откликнется:

«Ты еси Бог мой!»

(Ос. 2:21–25(19:22))

Тексты Ѓошеа и Йехезк-Эля не представляют собой самостоятельных мифов, но лишь пересказывают исторические события мифологическим языком. И брак, и срывание одежд, и смертная казнь — лишь аллегории, за которыми стоят конкретные реалии. Однако этим пророки демонстрируют видение исторического процесса как некоего подобия мифа, только развернутого во времени. Можно условно назвать его мифо-историческим конструктом или историческим мифом. Сюжет этого исторического мифа состоит из четырех каденций: 1) «брака» Бога с Израилем в прошлом; 2) «измены»; 3) наказания в настоящем; 4) прощения и примирения в будущем. При этом точка кризиса всегда падает в настоящее, размещая читателя в моменте гнева — накануне или в момент божественного наказания. Такая ориентация на настоящее, hic et nunc[95], в котором Бог обращается к человеку, позволяет говорить о совершенно новом способе применения мифа: пророческий нарратив не включает в себя адресата, растворяя его трудности во вселенской гармонии, а противостоит своему адресату, бросает ему вызов, требует от него незамедлительной реакции. Одновременно исторический миф содержит и элемент разрешения, утешения, придающего смысл трудностям в настоящем, однако этот элемент всегда размещен в будущем, всегда только предстоит, а не дается адресату.

В пророческом историческом мифе вся история израильского народа была смоделирована как колоссальный временной цикл, состоящий из периода благоденствия, периода бедствия (изгнания) и грядущего спасения (возвращения), которое первоначально мыслилось как конец истории целиком. Эти периоды чередуются в зависимости от поведения израильтян по отношению к Богу. Таким образом, хотя пророки и открыли направленное историческое время, они все равно мыслят его не чисто линейно, а циклически: придают ему завершимость.

Историографическая проза

Однажды Гегель ненароком

И, вероятно, невпопад

Назвал историка пророком,

Предсказывающим назад.

Б. Пастернак

Литературным воплощением пророческого открытия истории — и ее мифологического осмысления — стало древнееврейское историописание. В Библии эта древняя историография представлена книгами так называемой девтерономистской истории, с одной стороны (от Иисуса Навина до Четвертой книги Царств), и более поздней книгой Хроник (Первая и Вторая книги Паралипоменон) — с другой, а также отчасти книгами Эзры (Ездры) и Нехемьи (Неемии). Девтерономистская история начала записываться в последние годы Иудейского царства и была завершена в Плену или сразу после него. Она получила свое название от книги Второзакония (лат. Deuteronomium), идеологию которой она продвигает. Еврейская традиция относит книги девтерономистской истории к пророческим и приписывает их частично Шмуэлю, а частично Йирме-Яѓу.

Главная особенность этой историографии — ее теологический характер: авторы стремятся посредством причинно-следственных связей объяснить все описываемые события через призму отношений Бога с Его народом. Таким образом, общий временной цикл разбивается внутри себя на череду меньших циклов «верности» и «измены» Израиля. Таким образом, возникает теологическая, или мифологизированная, история (Heilsgeschichte)[96], главная цель которой — наставление читателя в монотеизме.

Согласно концепции древнееврейского историописания, первоначально у израильтян не было царя, а существовал лишь союз из двенадцати племен под прямым управлением Бога. Союзом руководили военные вожди, зачастую обладавшие пророческим даром. Они возглавляли войну, а в мирное время решали споры между израильтянами, в связи с чем их называли судьями. По замыслу Бога, они должны были захватить всю территорию, известную до этого как страна Ханаан, и в рамках священной войны уничтожить местных жителей и все их имущество вместе с идолопоклонническими культами. Однако как в действительности, так и в легенде отношения протоизраильтян с ханаанейским городским населением складывались по-разному, так что эта кровавая задача осталась не выполнена, из-за чего (согласно Библии) израильтяне раз за разом увлекались местными культами и «делали злое пред очами Господа».

За это их поочередно порабощали различные народы: арамеи, аммонитяне, амалекитяне, моавитяне, мидианитяне, а также ханаанейские цари. Каждый раз израильтяне начинали «кричать к Господу», и Тот посылал им нового харизматического вождя, под началом которого они одерживали победу. Рассказы о Судьях (наряду с книгой Иисуса Навина) — наиболее легендарный и ненадежный раздел девтерономистской истории, вероятно отражающий смутные воспоминания о догосударственном существовании израильтян. По мнению ученых, в нем объединены разнородные сказания[97], часть из которых может относиться к реальным племенным вождям и войнам начала железного века, а часть — представлять собой переработку собственно мифологического материала.

Так, судьей от племени Дан представлен персонаж по имени Шимшон (Самсон; имя большинством исследователей связывается со словом šemeš — солнце), который провалил свою миссию, влюбившись в филистимскую девушку Далилу, чье имя созвучно еврейскому слову laylāh — ночь. Далила хитростью вызнала, что волшебная сила Шимшона находится в его волосах (возможно, лучах), и, пока он спал, отрезала их, чтобы выдать его филистимлянам, тогдашним военным противникам Израиля по версии Книги Судей. Филистимляне пленили и ослепили Шимшона. Однако со временем волосы Шимшона отросли, и он героически погиб, обрушив храм, в котором его держали, на головы своих пленителей. Эта повесть, как можно предположить, представляет собой историческую переработку солярного мифа: Шимшон-солнце лишь временно утрачивает силу своих волос-лучей на время ночи или дождливого сезона, а по прошествии времени берет реванш.

Далила, остригающая волосы Шимшону (Самсону). Неизвестный автор, Нидерланды, ок. 1520–1525 гг.

The Metropolitan Museum of Art

Со временем израильтянам надоела череда захватчиков, и они обратились к последнему судье, пророку Шмуэлю (Самуилу), с просьбой назначить им царя, «как у остальных народов». Хотя Шмуэль воспринял эту просьбу как отречение от прямой власти Бога, сам Бог согласился пойти народу навстречу и, предупредив о тяготах монархии, отправил пророка совершить ритуал инаугурации над прекрасным воином по имени Шауль (Саул) из племени Биньямин. Шауль успешно возглавлял израильтян, пока однажды не нарушил правил священной войны, оставив захваченную добычу себе (а царя амалекитян — в живых). После этого Бог отвернулся от него и послал Шмуэля инаугурировать нового царя — молодого пастуха Давида из племени Йеѓуда. Позже Шауль погиб в битве с филистимлянами, и Давид, женатый на его дочери, стал новым царем.

Хотя древнейший пласт сказаний о Давиде изображает его скорее главарем разбойничьей банды, именно он — идеальный царь для иудейской историографии, поскольку именно его династии Бог обещает вечное царство в захваченном им ханаанейском городе Иерусалиме. Само имя Давид созвучно с корнем «любимчик», что подчеркивает его особую приближенность к Богу[98]. Со временем сложится представление о нем как о царе-пророке или царе-поэте, написавшем множество молитвенных гимнов (то есть книгу Псалмов), которые будут затем исполняться в Иерусалимском Храме.

Давиду наследовал его сын под тронным именем Шломо (Соломон), что указывает на мир и благоденствие (šalom), царившие при нем[99]. Его время изображается наивысшей точкой успеха и богатства Израиля как царства. Будучи юн при взошествии на престол, Шломо испросил у Бога «сердце мудрое и разумное» и стал самым мудрым человеком на земле. Традиция впоследствии припишет ему знание не только всех человеческих наук, но и языка зверей и птиц, а также написание трех связанных с древней мудростью книг Библии — книги Притчей, Екклесиаста и Песни песней. Со всего мира приходили послушать мудрости Шломо, включая царицу Сабеи (Шевы), расположенной в Йемене (или, по эфиопской легенде, в Эфиопии). Таким образом, Давид и Шломо образуют собой парадигматическую пару из двух идеальных монархов — царя-воителя и царя-мудреца. Так, хотя Давид все подготовил для строительства Иерусалимского Храма, из-за крови у него на руках эта честь выпадает именно Шломо.

Тем не менее успех Шломо свел его с истинного пути. Вопреки божественным предписаниям, он завел себе множество иностранных жен, которые, в свою очередь, привезли с собой иноземные культы. Утверждается, что у него было «семь сотен жен и три сотни наложниц», которые «развратили его сердце» (3 Цар. 11:3) и склонили к идолопоклонству. Тогда Господь разгневался на Шломо, но все же оставил его на царстве из-за обещаний, данных Давиду. Он отложил наказание на следующее поколение: при сыне Шломо, Рехаваме (Ровоаме), десять из двенадцати племен перестали подчиняться Иерусалиму, а перешли под власть Йоровама (Иеровоама) — наместника Шломо на севере страны.

Бог даже обещает Йороваму через пророка Ахию из Шило, что и его династия будет долго царствовать, если тот будет верен Его заветам, как Давид. Тем не менее Йоровам физически не может выполнить часть из требований, которые ставит идеология девтерономистов перед идеальным монархом: он не может поклоняться Богу в единственном избранном Им месте — Иерусалиме, так как тот является столицей враждебного теперь Иудейского царства. В связи с этим Йоровам организует, по библейской версии, собственный культ в нескольких городах севера, где Бог изображается в виде статуи быка. Как мы видели, образ быка как символа верховного божества был глубоко укоренен в архаическом сознании израильтян и вряд ли представлял собой инновацию Йоровама. Однако девтерономистская историография смотрит на прошлое с иерусалимоцентричной точки зрения и потому оценивает его религиозную политику как преступную. Хотя северное царство Израиль просуществует еще не менее двух веков, с точки зрения историографов оно изначально обречено, поскольку основано на ложном культе — «грехе Йоровама».

Северное, Самарийское (Израиль), и Южное, Иерусалимское (Иудея), царства продолжат свое существование раздельно. В каждом из них будут свои периоды большего и меньшего идолопоклонства, иногда коррелирующие с большим или меньшим военным успехом. Так, девтерономисты замалчивают величие царства Омри и его наследников в IX в., сводя его описание к критике культа Ба’аля, но не могут отрицать слабости Самарийского царства после свержения Омридов и упразднения ба’ализма; зависимость новой династии от северного соседа, Арама, историографы трактуют как последствия все того же «греха Йоровама». За свои ошибки племена Северного царства попадут в ассирийский плен, из которого никогда не вернутся, а на их место будут поселены другие народы.

Тем не менее историографы не могут отрицать и порочности культовых практик в дорогой и близкой им Йеѓуде. Традиционное существование локальных жертвенников и святилищ — «высот» (bāmôṯ) — они также рассматривают задним числом как уклонение от почитания Бога исключительно в Иерусалиме. Впрочем, и в самом Иерусалиме почитались различные идолы, символизировавшие сыновние божественные силы. Реформы Хизки-Яѓу и Йоши-Яѓу, о которых мы говорили выше, служат лишь временным проблеском в общей деградации, которую монотеистические историографы приписывают истории разделенных царств. Своего апогея эта деградация достигает, по их представлениям, в царствование Менашше (Манассии), сына Хизки-Яѓу, чья лояльность к ассирийской империи действительно проявлялась и в ассиризирующей религиозной политике.

Особняком стоит в девтерономистской истории царь Йоши-Яѓу, который «ходил во всем путем Давида, отца своего» (4 Цар. 22:2). Согласно рассказу, во времена этого царя (около 622 г. до х. э. по библейской хронологии) при восстановлении Храма был обнаружен «свиток Учения» (Торы). Именно слова этого свитка, который исследователи отождествляют с ядром книги Второзакония, сподвигают царя на радикальную религиозную реформу. Из этой истории мы видим, что нормативные тексты Пятикнижия, запрещавшие альтернативное иерусалимскому почитание Бога, в действительности еще не были в ходу как минимум до конца VII в. до х. э. Свиток Учения требует уничтожить все «высоты» и всех идолов, а также всенародно отпраздновать праздник Песах. Йоши-Яѓу созывает весь народ, возобновляет договор с Богом и исполняет все повеления свитка Учения.

И все же принятых мер оказывается недостаточно: «Господь не отложил великой ярости Своего гнева» (4 Цар. 23:26), вызванного нечестивым правлением Менашше. Единственное, чего Йоши-Яѓу добивается своими реформами, — это временной отсрочки божественной кары, так что лично он «не увидит всего того бедствия», которое Бог «наведет на это место» (4 Цар. 22:20). Многие ученые предполагают, что историографический цикл, начинавшийся с Давида и заканчивавшийся Йоши-Яѓу, был замышлен и начат в его царствование, а сам Йоши-Яѓу должен был быть изображен в нем как новый идеальный монарх, прекративший многовековой процесс деградации и «измены» договору с Богом. Тем не менее смерть Йоши-Яѓу в бою с египтянами и воспоследовавшее в течение трех десятилетий вавилонское разорение подорвали изначальный замысел цикла, который завершается наступлением Вавилонского плена. Вина же за эту несбывшуюся утопию была возложена на предыдущего царя — Менашше.

Возможно, завершением девтерономистского историографического цикла должна была стать книга Йирме-Яѓу — пророческая книга, содержащая в том числе свидетельство о разрушении Храма вавилонянами. В ней, помимо обещания скорого разрушения, звучит и предвестие спасения:

Так говорит Господь:

— Когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, <…> и вы воззовете ко Мне, и помолитесь Мне, а Я услышу вас! Станете искать Меня — и найдете, если взыщете от всего сердца. «Тогда буду Я найден вами, — говорит Господь, — и Я верну вас из плена, и соберу вас из всех мест, куда изгнал вас, и возвращу вас в то место, откуда переселил вас».

(Иер. 29:10–14)

Таким образом, пророки и вдохновленные ими историографы систематизировали всю доступную им историю, уложив ее в ложе единого причинно-следственного нарратива об отношениях Бога и избранного им народа. Многое в этом повествовании сегодня оспаривается историками, включая изначальное единство севера и юга, политические и военные успехи Давида, величие царства Шломо и другое. Однако именно в таком виде история оказалась познана библейскими писателями, что стало парадигмой для всего дальнейшего мировосприятия. Книга Хроник (2 Пар. 36:21) доводит этот мифо-исторический цикл до логического завершения. С ее точки зрения, 70 лет Плена соответствуют семидесяти пропущенным «субботним годам» (семилетиям), в которые, согласно Пятикнижию, земля должна отдыхать: за 490 лет древнеизраильской государственности, когда этот закон не выполнялся, их накопилось как раз 70. По исполнении 70 лет от первого этапа изгнания — и даже меньше, если считать от 587 года, когда было изгнано наибольшее число населения, — вавилонская империя была захвачена персидско-мидийским царством Кира (Кореша); Кир, согласно книге Хроник, признал власть Господа и приказал изгнанникам вернуться домой и восстановить Храм.

С точки зрения читателя, жившего после возвращения из Вавилонского плена, все, о чем говорили пророки, сбылось: налицо оказалось и изгнание, и, что самое поразительное, спасение из него. Это послужило мощным толчком для укрепления единобожия в послепленной общине. Тем не менее наступившая за возвращением реальность не была похожа на обещанное пророками полное избавление от греха и завершение истории в ее чудовищности. Евреи продолжали жить под властью Персидской империи, а затем империи Александра Македонского и эллинистических царств, без собственной государственности и отнюдь не в идеальном обществе. А в итоге и восстановленный Второй Храм был разрушен римлянами в 70 г. х. э.

В связи с этим надежды на всеобщее благополучие, обещанное пророками, снова и снова переносились в будущее. Так, в книге пророка Даниэля речь идет уже о семижды семидесяти годах (Дан. 9:24), которые должны, по-видимому, подвести читателя к середине II в. до х. э., когда эта книга была завершена. В книге Даниэля божественный замысел истории аллегорически изображается в виде четырех чудовищ-империй, которые поочередно будут править миром, пока не наступит заранее отмеренное время всеобщего исправления. Однако и независимое иудейское царство Хасмонеев, возникшее в этот период, отнюдь не было похоже на общество всеобщего благоденствия. Если последним из четырех чудовищ в книге мыслился эллинистический мир, в дальнейшем еврейском историческом мифотворчестве появилось и еще одно чудовище — Рим. С точки зрения еврейской традиции, римское изгнание — пребывание евреев в рассеянии и без Храма — продолжается и по сей день.

День Господень: у истоков эсхатологии

Итак, мы видим, что, хотя пророки «открывают» историю как направленный и экзистенциально-нагруженный поток времени, они воспринимают ее как череду циклов, в итоге складывающуюся в единый космический сюжет отношений Бога и человечества, реализующийся в исторических событиях. Человечество делится на «все народы», которые мыслятся как сестры Израиля, и собственно Израиль, с которым Бог заключил «брачный» договор. Хотя, по-видимому, первоначально Израилем называлось именно Северное, Самарийское царство, после его падения иерусалимские авторы перенесли эту историческую мифологию на Иудейское царство (Йеѓуду). Одной из особенностей этого способа мышления истории является представление о ее неминуемом конце, Дне Господнем, с которым мы уже сталкивались выше.

День Господень — иногда он называется просто «тот день» (например, Ам. 8:9, 13; Ис. 2:11, Соф. 1:15), а также «день гнева Господня» (Плач 2:22; Соф. 1:18; 2:3); «день ярости Господа» (Иез. 7:19) — еще один из центральных сюжетов пророческой проповеди. Пророк Цефания (Софония) описывает его как «день гнева, день скорби и беды, день опустошения и разорения, день темноты и мрака» (Соф. 1:15). Это момент явного и активного вмешательства Творца в историю, часто понимаемый как вселенский суд и обновление мироздания.

По-видимому, представление о некоем дне, в который Господь чудесным образом разрешит все земные трудности, существовало и вне собственно пророческой среды. Так, пророк Амос обращается к своей аудитории полемически: он ставит под сомнение их ожидания от этого дня:

— Горе желающим дня Господня! Что вам этот день?.. Разве день Господа не мрак, а свет? Темен он, нет в нем сияния!

(Ам. 5:18, 20)

С точки зрения эволюции идей День Господень может быть описан как перенос мифического момента победы божества-воина над врагами в историческое будущее. В архаическом мире победа божества праздновалась каждый год — и даже, по-видимому, дважды. Так, мы помним, что с образом Ба’алу в Угарите было связано два цикла эпических мифов (о победе над морским чудовищем, с одной стороны, и над смертью-засухой — с другой), которые могли некогда соотноситься с весенним и осенним праздниками, отмечавшими начало влажного и сухого сезонов соответственно. В эти праздники победа божества возобновлялась в ритуале, гармонизируя социальную жизнь с природными циклами. Теперь же, в рамках единого исторического мифа о трансцендентном Боге, это событие было отнесено в будущее.

У многих пророков, в отличие от более поздней апокалиптической литературы, еще нет представлений о завершении истории — того, что впоследствии будет называться эсхатологией, то есть полноценным учением о конце света. Скорее, классические пророки воспринимают завершение истории как нечто постоянно наступающее, находящееся уже на самом пороге: «Близок великий день Господа, близок и очень спешит: уже слышен звук дня Господня — горько закричит тогда даже храбрейший!» (Соф. 1:14). Более того, их представления об этом конце могут диаметрально расходиться в деталях: День Господень для них прежде всего момент божественного суда над несовершенством современности, как бы приговор, который уже, с божественной точки зрения, вынесен. Положительные и отрицательные образы Судного Дня соседствуют друг с другом в одних и тех же пророческих речах, оставляя возможность для двоякого понимания предсказаний. И финальное спасение, и финальная гибель возможны, и выбор между этими возможностями совершается в читательском «сейчас» и более никогда. В связи с этим пророческое время некоторые авторы называют не линейным, а вертикальным — существующим как двойственность негодной современности и ее, словно уже наличной в пророческом видении, эсхатологической судьбы.

У более ранних пророков День Господень может выступать метафорой конкретных ожидаемых исторических событий — ассирийской или вавилонской угрозы евреям или же иному народу (Ис. 34, Иез. 30), а в эпоху Вавилонского плена — разрушения Иерусалима (Плач 2:22) или возвращения евреев на родину (Ис. 35, Ис. 40:3–6). Однако основной смысл этого дня — полная победа божества над злом на земле. В связи с этим перед нами не только момент близкой катастрофы, но и чаяние благоденствия для спасшегося «остатка».

Таким образом, пророки не дают единой картины наступления Дня Господня, описывая различные его аспекты противоречивым образом. Единый образ эсхатологического будущего складывался лишь со временем и гораздо более явно присутствует у пророков, писавших после Плена, а также в позднейшей апокалиптической литературе. Тем не менее можно выявить ряд общих черт, связанных с этим моментом. Наступление Дня Господня может сопровождаться природными катаклизмами. «Звезды и светила померкнут» (Ис. 13:8, ср. Иез. 32:7–9, Иоил. 3:15, Зах. 14:6), «солнце затмится на рассвете» (Ис. 13:8) или «закатится в полдень» (Ам. 8:9), «наступит темнота», «небеса свернутся, как свиток», «все воинство их осыплется» (Ис. 34:4), «содрогнутся небо и земля» (Иоил. 3:16, ср. Ис. 13:13). Этот элемент мифо-исторического конструкта подчеркивает вселенский, космический характер Дня Господня.

Часто эсхатологический сценарий включает в себя военные действия; самым известным вариантом такого сценария выступает пророчество Йехезк-Эля о войне Гога и Магога. Согласно этому тексту (Иез. 38–39), эсхатону будет предшествовать нашествие загадочного северного царя по имени Гог из страны Магог, царя Роша, Мешеха и Тувала. Гог захочет напасть на возвращенный из Вавилонского плена Израиль, для чего соберет полчища различных народов. Однако Господь «будет судиться» с ними «моровой язвой и кровопролитием» и уничтожит все войско «градом камней, огнем и серой», после чего Его величие станет явно всем народам. В Средние века Гог и Магог, упомянутые также в христианском Откровении Иоанна (Откр. 20:7), будут отождествляться с самыми разными военными угрозами, включая гуннов и татаро-монголов.

День Господень вообще регулярно носит характер военной победы божества. В этом случае противниками Господа могут выступать враждебные Иерусалимскому царству народы (Зах. 9:2–8, Соф. 3:19, Иоил. 3). Так, Ишайя объявляет священную войну против царства Эдом (Ис. 34, ср. Мал. 1:3–4), а Захария предвозвещает победу как над Морем (отголосок мифов о предвечной битве), так и непосредственно над Ассирией и Египтом — главными империями, претендовавшими на территорию Израиля (Зах. 10:11). Все земные цари или даже народы будут собраны в одно место и наказаны (Ис. 24:21–22, Зах. 14:12–13, 15). Согласно пророку Йоэлю, суд над человечеством произойдет в долине Йеѓошафата — древнем кладбище к востоку от Иерусалима, — куда все народы соберутся с оружием в руках, но будут уничтожены (Иоил. 3). Победа, в свою очередь, сопровождается воцарением: Господь — и только Он — будет «царем над землей» (Зах. 14:9), «только Господь будет высок в тот день» (Ис. 2:11–17). Остаток народов будет приходить в Иерусалим праздновать осенний праздник Суккот (Зах. 14:16), все народы будут поклоняться лишь Господу (Мал. 1:11).

Д. Робертс, «Осада и разрушение Иерусалима римлянами под командованием Тита (70 г. н. э.)». Эдинбург, 1850 г.

Частная коллекция / Wikimedia Commons

С другой стороны, День Господень может носить характер ритуального очищения всего человечества. Грешники будут уничтожены, так что земля опустеет (Ис. 13:9, Соф. 1:3, Мал. 4:1). Все «надменные и нечестивые станут, как солома» перед лицом Его карающего огня. В этом отношении День Господень заимствует свои черты у ритуала жертвоприношения, с которым он неоднократно сравнивается. Он представляет собой «день жертвы у Господа», которую божество Само приносит Себе (Ис. 29:2, Ис. 34:6, Соф. 1:7–8), уничтожая противников. В итоге не будет больше ни идолов, ни лжепророков, ни «духа [ритуальной] нечистоты» (Зах. 13:2). Любое место на земле станет пригодно для «чистого жертвоприношения» — воскурения фимиама (Мал. 1:11). Люди перестанут лгать и обманывать (Соф 3:13). Будет установлено социальное равенство (Соф. 3:11–12), по-видимому, прекратится торговля (ср. Зах. 14:21), исчезнут города. Сама природа человека будет изменена: «Извлеку из вашего тела сердце каменное, и вложу вам сердце мясное» (Иез. 11:19, 32:26).

Это приведет к преображению всей земной политики. Так, согласно книге пророка Исаии, все народы «перекуют мечи на плуги, а копья на серпы, и не будут больше учиться воевать» (Ис. 2:4). Изменится не только человеческий мир, но и все естество. Всего будет в изобилии в результате земледелия и скотоводства (Ам. 9:13, Ис. 30:23, Иез. 34:14, Зах. 8:12), даже пустыня зазеленеет (Ис. 35:1–2, 6–7), из Иерусалима зимой и летом будут течь реки живой воды (Зах. 14:8). Исчезнут увечья, хромые начнут ходить, а немые — говорить (Ис. 35:6). Свет солнца станет в семь раз ярче, а свет луны — как свет солнца (Ис. 30:26). Хищники перестанут охотиться на травоядных, а змеи не будут жалить:

И волк заживет с ягненком,

леопард с козленком ляжет рядом,

бык со львом станут вместе есть,

юноша — погонять их!

Корова с медведем будет пастись,

вместе лежать детеныши их,

лев, как вол, будет есть солому!

Заиграет младенец

над гадючьей норой,

над пещерой аспида —

протянет длань!

(Ис. 11:6–8)

Таким образом, в результате Дня Господня ожидается наступление своего рода золотого века. Это позволило М. Элиаде и другим исследователям говорить о присутствии здесь элемента «вечного возвращения», характерного для архаического мифа. Тем не менее День Господень и следующее за ним всеобщее благоденствие на земле — отнюдь не нечто, существовавшее для евреев в прошлом. Для самих пророков первичным является противоположный аспект Дня Господня — его абсолютная новизна. По итогам Дня Господня творятся «новое небо и новая земля» (Ис. 65:17, 66:22), дается «новое сердце и новый дух» (Иез. 11:19, 36:26). «Вот, Я делаю новое», — восклицает Господь у Второисаии (Ис. 43:19).

Еще одним важным аспектом Дня Господня — в контексте ассирийского, а затем вавилонского изгнания — становится обещание Бога собрать всех рассеянных израильтян обратно в Святую землю. Текущему угнетению противопоставляется грядущее владычество над соседними народами и, главное, воссоединение собственного вопреки усилиям угнетателей. Господь «соберет изгнанников Израиля, и рассеянных иудеев созовет от четырех концов земли» (Ис. 11:11–12, ср. Ос. 1:11, Мих. 4:6–7, Соф. 3:19–20). Количество возвращенных будет столь велико, что они заселят все земли за Иорданом и Ливанские горы (Зах. 10:10). Здесь на судьбу народа перекладывается мифологический мотив разбиения и собирания целого. Возвращение в землю Израиля стало одним из центральных эсхатологических ожиданий — важнейшей мифо-исторической надеждой — на протяжении всех последующих веков еврейской истории. Слышны отголоски этого мифа и в современной идеологии сионизма, особенно сионизма религиозного.

По-видимому, у более ранних пророков вселенский суд распространялся лишь на ныне живущих. Тем не менее уже Иша-Яѓу допускает воскресение праведников (Ис. 26:19)[100], а пророк Йехезк-Эль предвидит процесс символического оживления Богом «сухих костей». Хотя эти кости лишь символизируют пораженный и рассеянный Израиль, видение Йехезк-Эля о костях стало со временем прообразом воскрешения всех мертвых. Таким образом, постепенно возникал и развивался мотив, распространяющий эсхатологический суд также и на всех покойников, которые воскресают, чтобы предстать на нем. Могла повлиять на это и ассоциация места божественного суда — с долиной Йеѓошафата в Иерусалиме (Иоил. 3:2), где издревле располагалось кладбище. Ко II в. до х. э. такое представление стало, по-видимому, общепринятым. Так, в Книге Даниила мы читаем эту мысль уже эксплицитно.

Многие, спящие в земной пыли, проснутся: одни для вечной жизни, другие же на вечное поругание и наказание.

(Дан. 12:2)

В таком виде представление о воскресении мертвых легло в основу эсхатологических представлений иудаизма, христианства и ислама. Мы видим, что, с одной стороны, День Господень как эсхатологическая проекция праздника победы божества в предвечной битве преодолевает рамки архаического мифа. В процессе адаптации сюжет получает историческую и нравственную окраску. Однако, с другой стороны, он ложится в основу нового мифо-исторического конструкта и порождает новые эсхатологические мифологемы — представление о грядущем суде, воскресении мертвых, возвращении евреев на Сион или финального воздаяния.

Таким образом, мы видим, как древнееврейская религия прошла сложный путь развития, в процессе которого древние боги и связанные с ними архаичные мифологемы были утрачены, а на смену им пришло историческое и нравственное мышление, воплощенное в историографических и пророческих текстах. Коснулась историзация и ритуала: чем дальше, тем больше праздники связывались не с космическими мифологическими реалиями, а с событиями, размещенными в историческом прошлом. Об этих событиях, занявших место мифа в еврейском культе, пойдет речь в следующей главе.

Глава 3. Мир Пятикнижия: между историей и ритуалом

Венцом библейской революции стало Пятикнижие (Тора) — своеобразный «приквел» к девтерономистской истории. Начиная с V–IV в. до х. э. укрепилась традиция регулярного публичного чтения Пятикнижия. Изначально текст всенародно оглашался раз в год или даже семь лет, однако со временем его также стали читать небольшими фрагментами («недельными разделами») каждую субботу (Шаббат). Через публичное чтение Тора обрела в библейской религии уникальный статус — стала священным текстом и в итоге основой как самосознания, так и литургики. Вся еврейская религия с тех пор текстоцентрична — такая форма религиозности позволила поддерживать единство между общинами, оказавшимися в разных концах Древнего мира. С этого момента в Торе искали ответы на все вопросы. Таким образом, будучи по своей природе далекой от мифологии в ее архаичной форме, Тора заняла в еврейской культуре то место, которое отводилось ранее мифологическому и героическому эпосу.

В Пятикнижии можно видеть абсолютное торжество монотеистических идей и приходящей с ними демифологизации. Тем не менее в рамках живой культовой религии, какой был библейский иудаизм, содержание Пятикнижия не только подменяло собой более ранние пласты культовой мифологии, но и само окрашивалось мифологическими чертами. В этой главе мы рассмотрим разные случаи того, как язык мифа или мифо-ритуального комплекса становился в библейской религии вместилищем нового, контрмифологического содержания.

Феномен Пятикнижия и миф о нем

Пятикнижие (Тора) — первый библейский текст, приобретший социальную авторитетность и в итоге канонизированный. Оно составляет первые пять книг любой Библии — еврейской или христианской (а самаритянская Библия этими пятью книгами и ограничивается). Тем не менее это не пять отдельных книг, а единое произведение с запутанной внутренней организацией. В иудаизме Тора сама стала предметом мифологизации и рассматривается как наиболее сакральная часть библейского канона. Как упоминалось во введении, Пятикнижие могло складываться на протяжении длительного периода времени. Часть материалов в нем — например, уже упоминавшиеся «Морская песня» (Исх. 15) и «Песня Моше» (Втор. 32) — может восходить к домонархическому периоду (возможно, к XI — Х вв. до х. э.), другие отдельные материалы — прежде всего законодательные — могут предшествовать реформам царя Йоши-Яѓу в VII в. до х. э. Тем не менее свою окончательную форму оно приобрело в руках редакторов послепленного периода, к V—ΙV в. до х. э. (хотя иногда предлагаются более поздние или даже более ранние даты).

Центральным моментом Торы является Откровение на горе Синай, поэтому примечательно, что Тора одновременно и описывает это событие, и претендует на то — по крайней мере, отчасти и в дальнейшей традиции, — чтобы быть целиком его продуктом. Хотя согласно буквальному смыслу текста лишь небольшой фрагмент его был продиктован Богом Моше (Моисею) на горе Синай (Исх. 20–23, 25–31, 34:11–27), традиция распространила это представление на все произведение целиком. Таким образом, Тора считается в иудаизме полученной Моше (Моисеем) непосредственно от Творца целиком — с первой буквы и до последней. Это представление известно уже не позже II в. до х. э., однако могло возникнуть и ранее.

Пророк Моше получает Скрижали: христианское изображение. Иллюстрация из книги Ч. Ф. Хорна «Библия и ее история», 1908 г.

Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons

Перед читателем (точнее, слушателем) оказывалась, таким образом, книга, которая — не без элемента парадокса — описывает собственное происхождение. В свою очередь, Моше считается земным автором Торы, записавшим ее от начала и до конца, включая даже описание собственной смерти (которой Пятикнижие и завершается). Более того, на протяжении трех из пяти книг Моше сам выступает героем текста (тогда как последняя книга, Второзаконие, в значительной степени представляет собой его монолог). Но для традиции и описание смерти Моше, и его присутствие в книге в качестве героя лишь подтверждают, что Моше не сам создавал этот текст, а получил его с небес в готовом виде. В этом смысле нарратология Пятикнижия, увиденного сквозь призму традиции, разрушает границы между автором и героем. И Бог, и Моше выступают одновременно и соавторами, и героями созданного ими текста.

Есть и другие особенности Пятикнижия как произведения, которые способствовали его сакрализации. С одной стороны, Пятикнижие начинается как бы с абсолютного начала, докуда только может дотянуться, по мнению авторов, историческая мысль: со слова «в начале», обозначающего момент начала творения мира. Стартуя без всяких вступлений с этого «в начале», Тора перформативно являлась слушателю как книга, начинающаяся одновременно со вселенной, которую описывает. Хотя основная часть действия Пятикнижия происходит в незапамятные легендарные времена, в завершающих ее главах содержатся также пророчества о грядущем изгнании израильтян и в итоге их эсхатологическом реванше над врагами (Втор. 32). Тем самым, начинаясь одновременно с изображаемым миром, Тора стремится к тому, чтобы так же перформативно и закончиться одновременно с ним. Это придавало Торе космические, совпадающие с историческим миром масштабы; впоследствии будет напрямую сформулирована и мифологическая мысль о ней как божественном плане, по которому все мироздание было сотворено (Берешит Рабба 1:1).

Наконец, еще один временной регистр Пятикнижию задают его последние строки. В них появляется дополнительное время — «сегодня»; это перформативное время, время самого читателя-слушателя. Пятикнижие словно обращается напрямую к будущему слушателю и вписывает его в свой временной континуум:

И не было больше у Израиля-народа такого пророка, как Моше!

(Втор. 34:10)

Эта финальная «оговорка» позднейшего редактора, дающая «взгляд из будущего», может в действительности представлять собой тонкий литературный прием[101]: читатель втянут внутрь текста, включен в ожидание эсхатологического пророка (согласно Второзаконию (18:15), «пророк как Моше» все же должен однажды прийти). Мир книги отождествляется с миром действительности.

Своей претензией на полное тождество с действительностью Пятикнижие приближается к определенным аспектам архаического мифа. Тем не менее заметна и определенная разница. Так, в архаическом ритуале миф регулярно воспроизводился, а адепты отождествлялись с его персонажами. Здесь же персонажи и читатель необоримо разнесены прямой исторического времени, не могут отождествиться. Связующим звеном между реальностью изображаемого прошлого и читательским «сегодня» выступает лишь неизменный Творец, который обращается к читателю книги с тем же этико-религиозным призывом, что и к ее героям.

Как текст, причем текст канонический — то есть такой, который можно лишь комментировать, а не исправлять, — Пятикнижие одновременно противолежит читателю, обращается к нему, а не просто включает в единый континуум с героями. Тора представляет собой прежде всего предписание, законодательное произведение. Само слово «Тора» означает «поучение» или «наставление»; при переводе на греческий в III в. до х. э. это слово было переведено как «закон» (νομος). Тора требует, таким образом, не воспроизведения, а исполнения. Слушать публичное чтение Пятикнижия — не магический ритуал, а реальное принятие слушателями перечисленных в нем обязательств по отношению к Богу и друг другу. Это не мешает, впрочем, и присутствию в Торе нарративов, имеющих мифологические корни.

Все это делает Тору далекой от мифа в архаическом понимании, хотя и позволяет ей занять его место в еврейской жизни. В этой главе мы рассмотрим, однако не только процесс, которым предписанные Торой исторические праздники вырастали из более архаических ритуалов, но и обратный процесс — принятие Пятикнижием функций мифа по отношению к ритуалу.

Творение и Шаббат

Как мы сказали, Пятикнижие начинается с того же, с чего начинается вселенная, — с творения. Все, что этому предшествует, окутано непроницаемой тьмой. Вопрос о происхождении Бога не стоит: Он предстает первопричиной, не имеющей себе причины, изначально пребывающей в той или иной степени вне мира. Таким образом, хотя сама по себе тема происхождения мира отчетливо мифична, Тора вносит в эту мифичность свои трасцеденталистические коррективы.

Миру как упорядоченному Богом космосу предшествует состояние хаоса, которое обозначено рифмующимися словами ṯōhû и bōhû[102]; упоминается и созвучная с этим ṯōhû бездна — ṯəhôm. Это название родственно имени первобытного морского чудовища Тиамат, воплощавшего хаос в вавилонской космогонии. Однако в Торе ни хаос, ни бездна отнюдь не одушевлены, не представляют собой противника, с которым Творец вступал бы в битву. Как и Тиамат, эта первичная смесь земли, небес и воды впоследствии разделяется Богом на верхнюю и нижнюю части, однако мотив борьбы полностью утрачивается. Все происходит само, по божественному приказу.

В начале, когда творил Бог небо и землю, —

а земля была ах (ṯōhû), да ох (bōhû),

темнота над пустотой,

страшный ветер над водой —

Сказал Бог:

— Да станет светло!

И стало светло[103].

(Быт. 1:1–3)

Поскольку солнце и другие светила будут сотворены лишь позже, речь идет, по-видимому, о дневном свете как таковом, помысленном в отрыве от солнца. Этот свет затем будет отождествлен с днем как частью суток: он станет, в чередовании с ночью, единицей измерения времени:

Отделил Бог свет от темноты.

Свет Бог назвал «День», а тьму назвал «Ночь».

Вечер.

Утро.

День один.

(Быт 1:4b-5)

Таким образом, наряду с мифологической логикой (свет был нужен Богу, чтобы видеть, что Он творит) здесь проступают и элементы рационализации процесса творения, в том числе мотив связи вселенной со временем.

Тенденция к рациональной гармонизации процесса творения заметна и в стройности его общей организации. Всего сотворение мира (вместе с Шаббатом) занимает семь таких дней, закладывая тем самым извечную модель семидневной недели. Святость числа «семь» и его использование в хронометрии характерно для всего Ближнего Востока. Семидневная неделя была, возможно, изобретена в Месопотамии. Однако там она не мыслилась как абсолютное временное мерило творения: дни просто количественно ассоциировались с Солнцем, Луной и пятью известными планетами, каждому из которых посвящался соответствующий день недели[104].

Закладывая в основу творения семидневную структуру, авторы Пятикнижия делают шаг к утверждению линейного времени: фокус теперь падает не на повторяемый момент (день) творения, воспроизводимый в новогоднем ритуале, а на каждый из дней по очереди. В итоге каждый из дней недели оказывается по-своему значим и неповторим; вместе они образуют непрерывную цепочку семидневных отрезков, раз за разом повторяющих (но отнюдь не воспроизводящих) творение. Таким образом, хотя время все равно измеряется циклически (днем, неделей), за основу взяты минимальные повторяющиеся единицы: каждый из наших дней соответствует одному из дней творения мира. Это выхолащивает циклическое время, ориентированное на повторение космогонии, и тем способствует утверждению линейного хода времени. Так, характерно, что в библейской религии нет отдельного ежегодного праздника, посвященного творению мира. Семидневная неделя, в свою очередь, теперь оторвана от своих возможных астрологических корней (Солнца, Луны и пяти планет) и представляет собой теперь наименее зависимый от природных изменений цикл, обусловленный решением Бога, а не чем-либо внутри самого творения.

Шесть дней собственно творения (не считая седьмого) симметрично делятся на две пары по принципу «первостихия — детализация». Так, в первый день творится свет, а в четвертый — светила; во второй творятся небо и море, а в пятый им приказывается произвести рыб и птиц; в третий творится суша, а в шестой — все животные суши, включая в итоге человека. Лишь про человека подчеркивается, что он был сотворен «мужским и женским», хотя, по-видимому, все животные также были созданы парами. Почти каждый акт творения завершается сообщением, что Бог нашел хорошим результат своей работы; все созданное целиком, вместе с человеком, удостаивается даже характеристики «хорошо весьма» (Быт. 1:31).

Сотворение животных, сотворение Адама и Хавы: христианское изображение. Неизвестный художник, Испания, кон. XIV в.

The Metropolitan Museum of Art

Сотворение человека и по другим параметрам отличается от остальных созданий. Так, в нем впервые звучит не безличный приказ «Да будет!» или «Пусть произрастит земля», а предложение: «Сотворим человека» (Быт. 1:26). Позднейшая традиция будет видеть в этом обращение к дополнительным участникам процесса — ангелам, совокупности творений или же, наконец, к самому человеку как соучастнику собственного созидания. Тем не менее наиболее вероятным представляется, что здесь Творец разговаривает с самим собой, лишь риторически прибегая к pluralis majestatis — множественному числу, обозначающему величие[105]. Человек сотворен наместником Бога на земле — Его образом и подобием — венцом творения. Он призван «править» всеми живыми существами, «наполнять землю и овладевать ею» (Быт. 1:28). Таким образом, он радикально отличается от остальных творений и занимает промежуточное положение между миром природы и миром божественным. Мир, структурированный таким образом, предстает гармоничным и целиком подвластным Богу.

Однако особенно полно новизна подхода Пятикнижия к творению заметна в концепте Седьмого дня — Шаббата (Субботы). В Субботу, согласно рассказу о творении, Бог ничего не творил, а отдохнул от всех Своих дел. Однако именно этот день, наиболее бедный из семи по своим видимым производительным результатам, оказывается благословлен и освящен Богом, который в нем «покоился». Само слово «Шаббат», собственно, и означает «покой» или «прекращение работы»[106]. Идея отдыха божества кажется, на первый взгляд, архаичной. Тем не менее за этим мифологическим приемом сквозит и новый, более трансцендентный смысл: святость, которая приписывается этому дню, противопоставляя его остальным, рабочим, подчеркивает надмирный характер Бога. Символическим языком здесь утверждается радикально новая идея, будто существует нечто более важное, более существенное, чем все творение шести дней целиком. Шаббат, таким образом, становится как бы праздником надмирности Бога[107]. Впоследствии — в раввинистической литературе — этот день будет даже рассматриваться как проекция эсхатологического блаженства.

Подобно тому как архаический миф реализуется в ритуале, концепт этого дня божественного недеяния реализуется в Шаббате как еженедельном празднике. Пятикнижие запрещает евреям любую производительную деятельность в этот день, включая даже разжигание огня[108]. Он целиком посвящается Божеству как «день Его святости» (Ис. 58:13). В книге Исход мы читаем:

Помни день Шаббата, чтобы святить его; шесть дней работай и делай все твои дела, а седьмой день — Шаббат, посвященный Господу, твоему богу: не делай никакой работы, ни ты, ни твой сын, ни твоя дочь, твой раб, твоя служанка, твоя скотина или пришелец, который в твоих владениях. Ибо шесть дней делал Господь небо и землю, море, и все, что в них, а в седьмой день — покоился и отдыхал.

(Исх. 20:7–11)

Таким образом, адепты библейской религии еженедельно воспроизводили парадигму, заложенную при творении, и в каком-то смысле уподоблялись Творцу в своем отдыхе. Типологически перед нами узнаваемый мифо-ритуальный комплекс, связывающий повторяемый ритуал с воспроизводимым в нем космогоническим событием.

Тем не менее заметны и существенные различия. Шаббат не подразумевает действительного повторения, возобновления творения, а евреи не превращаются в богов. Празднуя Шаббат и по сей день, евреи не становятся в буквальном смысле подобными Творцу, а лишь свидетельствуют собственным отдыхом о Его отдыхе в самый первый Шаббат. Речь идет не о повторении, а лишь о свидетельстве: между первособытием и его ритуальным воспроизведением остается неснимаемая граница. Соблюдение Шаббата также не имеет магического воздействия на природу, несмотря на свою связь с ее творением. Собственно, от сотворения мира и до дарования Торы евреям Шаббат, по-видимому, никем не соблюдался[109]. Шаббат дан евреям не как часть волшебного устройства мироздания, а как независимое предписание, полученное от запредельного этому мирозданию Бога. Таким образом, свидетельство о Шаббате не сливается с моментом творения — напротив, оно предписывается лишь тысячелетия спустя в качестве божественного закона. Бог своим приказом как бы вклинивается между космогоническим событием и его воспроизведением в еженедельном праздновании Шаббата и тем разрывает архаическое тождество космоса и ритуала.

Само празднование Шаббата выступает «зазором» в тварном времени, ориентирующем на иное по своей сущности время Бога. Не творение, а недеяние Бога оказывается предметом праздника, и суть этого праздника опять-таки запрет, а не воспроизводящее космогонию действие. Язык архаического ритуала здесь использован, чтобы выразить достаточно контрмифические идеи. В раввинистическом обряде сложилась не только церемония встречи Субботы, но и церемония ее завершения. Она подчеркивает, что, в отличие от архаического воспроизведения космогонии, Шаббат связан не только и не столько с идеей воссоединения (с первоисточником), сколько с идеей разделения. В рамках этой церемонии произносится следующая формула: «Благословен Ты, Господи, <…> отделивший святое от будничного, свет от тьмы, Израиль от народов, а седьмой день — от шести дней деяния».

Таким образом, Бога благодарят за учреждение не только космических границ (свет — тьма), но и границ. С одной стороны, исторических (Израиль — остальные народы), а с другой — ритуальных (святое — будничное). Святое — ассоциированное со светом и народом Израиля — нуждается прежде всего в отделении от всего остального, характеризуется через табу. Шаббат не только приостанавливает, но и перезапускает историческое время.

Все это показывает, что Шестоднев и Шаббат представляют собой случай использования мифо-ритуальной конструкции для передачи идей другого порядка. Хотя характерные элементы архаического мифа — многобожие, битва с хаосом и др. — были удалены или приглушены, перед нами тоже своего рода мифологема, только монотеистическая. Мы видим, что этот монотеистический миф содержит в определенной степени и контрмиф: выражает концепты надмирности Бога, линейного времени и развивающейся истории.

Изгнание из рая и рождение истории

За первым рассказом о творении немедленно следует второй, гораздо более архаический по многим своим деталям (Быт. 2:4–3:24). В этой версии рассказа организации космоса предшествовал не сырой и безграничный хаос, а безводная пустыня, в которой ничего не росло. Затем Бог — в этом рассказе Его зовут двойным именем YHWH ʾĕlōhîm — «изготовил» человека из земной грязи (по-видимому, глины) и «вдохнул ему в ноздри дыхание жизни, так что человек ожил» (букв. «стал человек живой душой», то есть живым существом). Здесь, таким образом, процесс творения человека (и следом животных) изображен по аналогии с трудом гончара. Эта мифологема поддерживается также на уровне языка: земля (ʾăḏāmāh) созвучна человеку (ʾāḏām). В вавилонском эпосе «Энума Элиш» Мардук также создает людей из глины, в которую добавляет кровь убитого им божества Кингу. Соответственно, человек в обоих случаях мыслится как единство плоти-глины и жизненной силы, олицетворенной дыханием или кровообращением; в других местах Торы именно кровь живого существа идентифицируется с душой (nep̄eš) и потому запрещается к употреблению (Быт. 9:4).

Лишь после этого Бог посадил рай (то есть сад) в месте под названием Эден (Эдем), откуда вытекали четыре великие реки, и поместил туда человека в качестве садовника. Мотив сада богов известен и в других мифологиях древнего Ближнего Востока, в том числе из Сказания о Все Видавшем (Гильгамеше). Несмотря на то что выражение «сад богов» (или Бога) в Пятикнижии все же встречается (Быт. 13:10), здесь Эденский сад никак не связывается с Богом. Напротив, он предназначен для пропитания человека[110]. Тем не менее далее мы узнаем, что сад использовался Богом для прогулок (Быт. 3:8). В избегании прямой ассоциации сада с Богом, а не человеком можно видеть элемент демифологизации[111]. Мотив попадания героя в волшебный сад — и его последующего изгнания — мы уже описывали в главе 1 как сюжет приводимого пророком Йехезк-Элем мифа (Иез. 28); возможно, обоим предшествовала общая нарративная традиция. Однако версия Пятикнижия, где речь идет о человеке Адаме, отличается гораздо меньшим количеством элементов чудесного.

Бог создает Адама из глины: христианское изображение. Иллюстрация из «Книги хроник», 1493 г.

Courtesy of Science History Institute

В отличие от первого рассказа о творении, где человек создан сразу «мужским и женским», во втором рассказе человек Адам одинок. Более того, хотя он таким изначально сотворен, Бог находит в этом проблему; так, на смену всеобъемлющему «хорошо» Шестоднева впервые приходит выражение «не хорошо», когда Творец восклицает:

Нехорошо быть Адаму одному!

(Быт. 2:18)

Для решения возникшей проблемы Бог изготавливает — тоже из земли — всех животных и приводит их к Адаму. Тем не менее среди животных не находится напарника (букв. «помощника напротив») для человека. Тогда Творец погружает Адама в сон и производит ему женщину из ребра (или какой-то другой части тела)[112]. Эта мифологема также поддерживается языком и сопровождается этимопоэтическим объяснением: как Адам назван в честь земли, из которой взят, так женщина, взятая от мужчины (ʾîš), называется ʾiššāh (Быт. 2:23). Отдельно подчеркивается способность Адама к самостоятельному творчеству: не Бог, а сам Адам дает имена всем животным. Характерно, что, пересказывая этот сюжет, Коран приписывает именование самому Богу, а не человеку (сура Аль-Бакара, 2:33); это подчеркивает дерзновение авторов Пятикнижия в отношении творческих возможностей человека. Если Адам выступает и родовым, и собственным именем первого человека, то жена получает от него отдельное имя Хава, связанное с корнем «жизнь», «потому что она станет матерью всех живущих» (Быт. 3:20).

Все это, безусловно, прокравшийся в Тору мифологический рассказ. У. Кассуто предполагает, что он, в отличие от жреческого рассказа о Шестодневе, отражает простонародные и потому более архаичные представления. По происхождению он также может быть древнее жреческого рассказа или даже восходить к самостоятельному эпическому произведению, пересказанному прозой[113]. Сам по себе он не утверждает даже единственности Творца, а также приписывает Ему физическую работу по изготовлению творений.

Однако здесь вступает в силу контекст. Будучи помещен после первого, жреческого рассказа о творении, второй рассказ оказывается связан с ним, освещен им. Так, первый рассказ проецирует на второй представление о надмирности Бога, никак не присущее второму рассказу. В рамках библейского текста возникает то, чего не могло быть в устном фольклоре: два разных мифа, два разных образа творения мира и человека теперь сталкиваются между собой, вступают в полемику, образуют своеобразный стереоэффект. В свою очередь, читатель, пойманный в ловушку внутренних противоречий текста, вынужден сравнивать, интерпретировать, разрешать их. Одни комментаторы стали рассматривать два рассказа как параллельные, другие — как последовательные. Так, в глазах тех, кто смотрел на мир через платоновскую «оптику» мира идей, первый, гармоничный рассказ представлял собой описание творения умопостигаемого, идеального мира, тогда как второй, с его архаическими деталями, предполагал описание воплощения идеального мира в сферу материального. Тем не менее наиболее вероятно, что две истории действительно предназначены для создания более объемного и проблематизированного взгляда на феномен человека.

Так, между двумя рассказами может быть выявлена сущностная, философская разница. Хотя в обоих человек выступает центральным элементом творения, первый рассказ написан скорее в перспективе Бога (и изображает человека последним из созданий), тогда как второй — в перспективе человека, вокруг нужд которого структурируются все события. По мнению комментаторов, подчеркивается это и разницей в порядке слов: во втором рассказе на смену стандартной последовательности «небо и земля» (Быт. 1:1) приходит последовательность «земля и небо» (Быт. 2:4), также будто намекая на смену перспективы[114].

Однако наиболее заметны различия в собственно характеристиках человека и мира. Гармоничный первый рассказ, создающий человека сразу «мужским и женским», задает статичный образ мира. Все готово для жизни, все расставлено по своим полочкам, ничего более не требуется. Хотя человек и призван «плодиться и размножаться», мы ничего не знаем об отношениях Адама с равной ему женой. Живой «образ Бога», он молча воцаряется над совершенным творением. Напротив, человек второго рассказа — одинокий, сделанный из земли, без всякого упоминания «образа Бога» — связан с непрестанной динамикой. Он изначально сотворен как бы ущербным: находящимся в поиске пары, которую он тщетно будет выбирать среди зверей. Именно такой, испытывающий нехватку, человек способен давать имена, творить и любить. И именно человек второго рассказа — в его продолжении — в итоге нарушит божественное предписание и будет навсегда изгнан из Эденского сада. Таким образом, мифологический характер второго рассказа приобретает новые функции в свете рассказа первого и их столкновения друг с другом и может выражать этические идеи, в рамках которых совершенство «образа Бога» остается лишь будущей задачей, предстоящей человеку.

Еще только поместив Адама в Эденский сад, Бог дает ему один-единственный запрет: не есть с особого дерева «посреди сада» (Быт. 2:17), которое называется «деревом знания добра и зла». Рядом с ним фигурирует также «дерево жизни», тоже каким-то образом находящееся «посреди сада» (Быт. 2:9). Соотношение этих деревьев между собой неясно. Плоды дерева жизни, по-видимому, обладали способностью давать бессмертие (Быт. 3:22). Однако человек был изгнан из сада, так и не вкусив их, что обусловило его смертность. Сходным образом отправляется в путешествие за цветком вечной жизни и Гильгамеш в месопотамском «Сказании о Все Видавшем» — и тоже его безвозвратно утрачивает. В обоих повествованиях особая роль в утрате бессмертия принадлежит змею — распространенный мифологический мотив, связанный со способностью рептилий менять кожу. Этот аспект, однако, никак в библейском рассказе не подчеркивается. Смерть является обещанной Богом карой за нарушение запрета: «В тот день, когда вкусишь его плодов, смертью умрешь» (Быт. 2:17). Все эти мотивы, по-видимому, связаны с объяснением человеческой смертности.

Сложнее обстоит дело с деревом знания добра и зла. Прямых параллелей такому растению в других ближневосточных мифологиях не обнаруживается. Есть вероятность (если учесть расположение обоих деревьев в середине сада), что оно отсутствовало в архаической протоверсии мифа, а было добавлено лишь потом (однако могло быть и наоборот). В любом случае само присутствие такого названия, окрашенного тонами морали, показывает, что в действительности перед нами уже не совсем миф, а вполне осознанная аллегория или притча: рассказ в действительности посвящен не столько воображаемым событиям в прошлом, сколько общей для всех людей экзистенциальной проблематике (взрослению). Не вполне ясно, что именно представляет собой «знание добра и зла», даруемое плодами дерева; как показывает У. Кассуто, это выражение может в библейских текстах означать «знание всех вещей на свете» (2 Цар. 14:17, ср. 14:20)[115]. Он также обращает внимание, что незнание добра и зла связано в текстах с детским возрастом (Втор. 1:39). Речь, таким образом, может идти о достижении Адамом и Хавой состояния взрослости.

Съев, по научению змея, плодов этого дерева, первые люди обнаружили, что они наги, и сделали себе набедренные повязки из листьев. Именно это знание первым становится им доступно в результате нарушения Божьего запрета. Перед нами, таким образом, этиологический рассказ о происхождении стыда. Однако в результате этого же знания утрачивается связь между человеком и животными: звери никогда более в библейском тексте не будут говорить с людьми[116], но будут враждовать с ними. Сходный сюжет прослеживается в «Сказании о Все Видавшем» о диком человеке Энкиду, которого боги создали в противовес Гильгамешу. Энкиду пребывал в мире со всеми зверями и вне цивилизации, пока к нему не пришла сакральная блудница Шамхат. Сексуальный опыт сделал Энкиду полноценным человеком, который перестал общаться с животными и отправился в город.

Связаны с сексуальностью и некоторые детали библейского рассказа. Так, мы уже отмечали тему наготы и стыда, которые коррелируют с древом познания добра и зла. Змей, в свою очередь, назван самым хитрым (ʿārûm), что созвучно с самым нагим (ʿārôm) среди зверей. Имеет сексуальные коннотации и глагол «знать» (ср. ниже: «Познал Адам свою жену, и она родила ему» (Быт 4:1)). Наказание за совершенное прегрешение также частично связано с этой сферой жизнедеятельности: в результате божественного проклятия женщина впредь будет рожать в муках, страстно желать мужа — и подчиняться ему. Тем самым перед нами мифо-аллегорическая этиология не только стыда и смертности, но и патриархата. По-видимому, согласно представлениям библейских авторов, все женщины, в отличие от мужчин, жаждут секса, тогда как мужчина, напротив, призван их в этом ограничивать («господствовать»).

Совокупность этих аллюзий к сексуальной сфере заставляет некоторых комментаторов и исследователей полагать, что и плод запретного дерева представляет собой аллегорию, намекающую на потерю Адамом и Хавой невинности по образцу Энкиду. Тем не менее в доступном нам тексте знание добра и зла приписывается также Богу, а его получение описывается как претензия на богоподобие. Оба этих момента вряд ли возможно логически сочетать с однозначной интерпретацией «дерева знания» как символа полового акта. Такой мотив мог присутствовать на этапах формирования этого нарратива, но, по-видимому, уже не имелся авторами в виду в качестве основного непосредственного содержания рассказа.

Бог наказал проклятием не только Хаву, но и остальных участников грехопадения. Змей — до этого, по-видимому, обладавший ногами — приговаривается вечно ползать на брюхе и питаться пылью. Между потомками Хавы и потомками змея (шире: и остальными животными) устанавливается вечная вражда. Мужчина же оказывается приговорен добывать пропитание в поте лица, возделывая землю, тогда как земля будет выращивать ему сорняки и колючки («тернии и волчцы»). Бросается в глаза, что все радикальные изменения, произошедшие с героями рассказа, в действительности приводят их к текущему историческому существованию. Змеи действительно и по сей день ползают, колючки растут, мужчина командует, а роды сопровождаются болезненными схватками. Таким образом, в результате греха Адама образуется не какой-то ужасный, а самый обычный, повседневный мир, исполненный труда и боли. Возврат же к райскому состоянию невозможен. Или, по меньшей мере, возможен лишь в эсхатологической перспективе.

У. Блейк, «Суд над Адамом». Великобритания, ок. 1795 г.

The Metropolitan Museum of Art

Не значит ли это, что изгнание из сада было неизбежным? В конце концов, как мог бы Адам выполнить заповедь «наполнять землю и овладевать ею», если бы оставался в Эденском саду? И разве не является различение добра и зла — взрослость — непременным условием нравственной жизни? Раввинистическая традиция предполагает, что грех Адама и Хавы имел место прямо в день его сотворения, перед Субботой (Вавилонский Талмуд, Санѓедрин, 38б). Это также подчеркивает, что человек (кроме нескольких первых часов существования) в действительности никогда не был совершенным и непадшим и, напротив, что именно изгнанное его состояние в наибольшей степени соответствует известной нам человеческой природе.

Таким образом, в рассказе об Эденском саде можно видеть не только архаический миф, но и следы его переработки. Одним из аспектов этой переработки стало внедрение темы добра и зла, которая придает рассказу аллегорический характер. По-видимому, перед нами прежде всего история о том, как человеческий род болезненно обрел «взрослость»: окончательно отделился от природы. Возможно, это указывает на переход от собирательства к сельскому хозяйству.

В этом смысле его можно рассматривать как своего рода саморефлексию демифологизации: запертый волшебный сад с говорящими животными подобен мифу, а человек «вылупляется» из него в историческое время с его тяготами и этическими обязанностями. Соответственно, не исключено, что язык мифа использован здесь для символического изображения события выхода из мифа в историю. Одновременно рассказ также дает, наподобие мифа, этиологию различных элементов цивилизованной жизни — родовых мук, стыда наготы, женской подчиненности и других. Кроме того, он задает значимые для дальнейшего повествования Пятикнижия мотивы божественных приказов (заповедей), греха, воздаяния и единства человечества.

Праотцы и обещание земли

Мы уже отмечали, что народ Израиля становится значимым субъектом мифологически интерпретированной пророками истории — партнером и даже, метафорически, «женой» Бога. Пятикнижие во многом отвечает на вопрос о генезисе этого партнера и партнерства. В целом оно рассматривает две модели становления израильского народа — генеалогическую и социальную. В социальном смысле рождение народа как субъекта связано с выходом из Египта и договором на горе Синай. Именно народ целиком является героем рассказов об этих событиях, которые занимают четыре из пяти книг Торы. Тем не менее Пятикнижие обращается и к генеалогии еврейского народа, чему посвящена большая часть первой из его книг, известной по-русски как Бытие (хотя вернее было бы перевести это греческое название как «Происхождение») — своего рода «приквел» к социальной истории, изложенной в остальных четырех книгах.

Генеалогия народа Израиля представлена рассказами о трех символических первопредках (праотцах или патриархах, букв.ʾāḇôṯ — «отцах») — Авра(ѓа)ме, Ицхаке (Исааке) и Яакове (Иакове). Их происхождение и жизнь вписаны в общую картину истории человечества и, таким образом, мыслятся в историческом времени и в историческом контексте. Тем не менее в основе самой концепции праотцев лежит этногенеалогический миф — представление о народах как потомках живших в прошлом индивидов. Часто название народа совпадает с именем такого первопредка, в этом случае символического предка называют эпонимом. Праотцы живут в подчеркнуто архаическую праэпоху, предшествующую известной читателю современности. Они кочуют и останавливаются там, где впоследствии возникнут израильские города, да и сами представляют собой как бы олицетворения народов, которым предстоит от них произойти: прежде всего Израиля, однако и его основных братьев-соседей (Эдома, Моава, Аммона и др.). Таким образом, рассказы о праотцах представляют собой нечто среднее между чистой историей и чистой мифологией. Тем не менее сами рассказы эти довольно далеки от архаического мифа. В них почти нет подвигов — напротив, в большинстве случаев они глубоко прозаичны. Основное их содержание связано не с мифологическими сюжетами, которые встречаются, однако, в выхолощенном виде, а с историей раскрытия Бога человечеству, с одной стороны, и историей прав евреев на землю Израиля — с другой. Каждый из праотцев получает божественное обещание, будто эта земля, по которой они кочуют, в будущем достанется народу их потомков. Хотя в рассказах о праотцах силен прообразующий настоящее аспект, они одновременно мыслятся как полноценные исторические персонажи.

Библейская хронология не позволяет однозначно датировать эпоху праотцев. Согласно библейской хронологии, Авра(ѓа)м мог родиться около XIX в. до х. э. Тем не менее нет оснований буквально полагаться на эти вычисления прошлого, сделанные авторами Пятикнижия задним числом при отсутствии письменных источников. В связи с этим исследователи выдвигали самые разные исторические эпохи как соответствующие картине, изображенной в рассказах о праотцах. Однако в действительности речь идет о некоторой собирательной эпохе, которую нет смысла непосредственно соотносить с какими-либо историческими периодами, особенно если учитывать легендарный возраст праотцев (так, Авра(ѓа)м прожил 175 лет). Для библейских авторов было существенно лишь, что эта эпоха радикально предшествует современной им геополитической картине железного века.

Интересно, что давно оседлые иудеи отождествляют себя в этой исторической мифологии именно с кочевниками-скотоводами, ибо именно таково основное занятие патриархов. Лишь Ицхак из трех праотцев проводит значительную часть жизни в земледелии, и то в качестве временной экономической меры. По-видимому, кочевой субстрат действительно имел определенное значение в формировании протоизраильтян, однако не в исключительной степени. Идеализация именно кочевого прошлого характерна, как мы отмечали, и для пророков. Она связана, помимо прочего, и с идеологическим аспектом: утверждает активную власть Бога над историческим распределением территорий. Те, кто был кочевником и пришельцем в далеком прошлом, могут, по решению Бога, стать владельцами этой земли.

Моше и Аѓарон со Скрижалями. Гравюра неизвестного автора, Нидерланды, нач. XVII в.

The Rijksmuseum

Осуществление этой власти Бога в Пятикнижии этически обусловлено: исторические процессы зависят от поведения участников. Так, земля Израиля обещается не самим праотцам, а лишь их далеким потомкам под тем предлогом, что «мера преступлений» (букв. «преступление») амореев — нынешних хозяев Ханаана — «еще не полна» (Быт. 15:16). Напротив, грехи одной из областей Ханаана — «городов равнины», главным из которых был Сдом (Содом), — были столь велики, что Господь уже при жизни Авра(ѓа)ма уничтожил их огнем с неба, сделав территорию непригодной для жизни (Быт. 13:13, 19:24–25). В свою очередь, от Авра(ѓа)ма требуется, чтобы он «ходил перед Богом» и «был непорочен» (Быт. 17:1).

Избрание Аврама, однако, не предопределено в тексте никакими предпосылками. Он появляется как один из потомков Шета (Сифа) в генеалогическом списке, и на момент его избрания нам известно только то, что он бездетен. Внезапный переход от генеалогического списка к драматическому нарративу, который имеет место на стыке глав 11 и 12 книги Бытия, подчеркивает беспредпосылочность и необусловленность божественного выбора. Бог появляется на исторической сцене без каких-либо предисловий, внезапно. Авра(ѓа)м выбран не за какие-то уже совершенные заслуги, но ради будущего: чтобы он «завещал своим потомкам соблюдать путь Господа, творя правду и справедливость» (Быт. 18:19):

Прожил Терах[117] двести пять лет, и умер Терах в Харране.

Сказал Господь Авраму:

— Уходи из страны твоей, из родной твоей, от отцовского дома — в страну, которую Я покажу тебе! А Я сделаю тебя великим народом и благословлю, так что станет твое имя великим! Благословлю Я благословляющих тебя, прокляну проклинающих тебя, и благословятся через тебя все семейства земли!

Божественное обещание относится к известной уже читателю проблеме — бездетности героя, которой противопоставляется теперь грядущая роль прародителя целого народа, причем глобально значимого для истории человечества. Чем вызван интерес Творца к Авра(ѓа)му, мы не знаем, однако само безоговорочное согласие последнего на неожиданное обращение неизвестного божества что-то сообщает читателю о его личностных качествах. Доверие, открытость, послушание Богу станут его визитной карточкой и в других историях (ср. Быт. 15:6) — в частности, в рассказе о его готовности принести в жертву собственного сына (см. следующую главу). Таким образом, в отличие от мифологического повествования, читатель библейского текста вынужден сам угадывать те или иные детали, восстанавливать моральный облик героя по его поступкам, а не получает его в уже завершенном виде.

Позднейшая традиция будет восполнять смысловую лакуну, образованную внезапным избранием Авра(ѓа)ма, и приводить различные объяснения этому. Так, с первых веков христианской эры, а затем из раввинистических текстов известна легенда, согласно которой он уже в детстве осознал тщетность идолов, которым поклонялись его родственники. Затем, наблюдая за преходящим характером всего природного (огонь сжигает дерево, вода заливает огонь и т. п.), он самостоятельным рассуждением приходит к открытию надмирного Божества (впервые этот мотив подробно изложен в книге Откровения Авраама, написанной в конце I в. х. э., однако присутствует и ранее — в книге Юбилеев).

Эта легенда подчеркивает историко-теологическую значимость избрания Авра(ѓа)ма. Действительно, согласно картине мира Пятикнижия, человечество, включая родителей Авра(ѓа)ма и его самого, уже полностью забыло о Едином Боге, разговаривающем с Адамом и с Ноахом (Ноем), и поклонялось многочисленным божествам, представленным в виде идолов (ср. Нав. 24:2). Мы уже говорили об этом мифологическом конструкте — своего рода библейском зародыше религиоведения: естественной (и одновременно греховной) религией всего человечества, по библейской концепции, является именно идолопоклонство или язычество (религия «языков», то есть всех народов). Безжизненному молчанию рукотворных идолов как воображаемой естественной религии человечества Пятикнижие противопоставляет речь «живого Бога», обращенную к индивиду. Прежде чем стать божеством целого народа в последующих книгах, Творец открывается в книге Бытия одному отдельно взятому человеку (и затем — его преемникам). В истории раскрытия Бога фигура Авра(ѓа)ма, таким образом, подчеркивает индивидуальный характер отношений с Ним.

Также характерно, что религия Единого Бога не изображается как продолжение древнего — райского — знания о нем. Знание это полностью утрачивается в поколениях, чтобы единобожие появилось как нечто новое, революционно вторгающееся в мир естественного. Единобожие здесь позиционируется как нечто, что необходимо принять актом сознательного выбора. Авра(ѓа)м же становится первым прозелитом — прообразом всех тех, кому предстоит совершить этот выбор в будущем. Так, в еврейской традиции гер (прозелит, принявший иудаизм) символически получает новый патроним — сын Авра(ѓа)ма. Евреи, христиане и мусульмане единообразно возводили к нему свою символическую родословную как «дети Авра(ѓа)ма», что отразилось и в современном религиоведческом концепте авраамических религий. Таким образом, несмотря на антимифологические тенденции в первоначальном изображении Авра(ѓа)ма в Торе, он стал в значительной степени мифологической фигурой духовного первопредка всех верующих в Единого Бога.

Авра(ѓа)м также выступает своего рода первопроходцем земли Израиля. Неназванная земля, которую Бог сперва обещает Авра(ѓа)му показать, оказывается именно будущей территорией, на которую станут претендовать еврейские царства Израиль и Иудея. Далее она будет называться в тексте древним (возможно, египетским) названием Ханаан, а ее население — ханаанейцами. Авра(ѓа)м странствует по этой земле, основывая жертвенники и другие объекты в значимых для будущей израильской жизни точках: в северной столице Шхеме (Сихеме, Быт. 12:6), возле культового центра Бейт-Эля (Вефиля, Быт. 12:8), в древней южной столице Хевроне (Быт. 13:18). Сходным образом внук Авра(ѓа)ма, Яаков, выступает основателем культа в самом Бейт-Эле (Быт. 35:15). Бог неоднократно обещает, что даст эту землю во владение самому Авра(ѓа)му (Быт. 15:7) или его потомкам, которых-де будет больше, чем песчинок в песке и звезд на небе (Быт. 13:16, 15:5, 15:18 и др.). Границы земли в большинстве случаев никак не обозначены, однако в Бытии (15:18) речь идет о максимально большой территории — от «реки египетской» до Евфрата, то есть обо всем Ближнем Востоке целиком. В остальных случаях подразумевается более компактное владение в бассейне реки Иордан, которая будет впоследствии заселена израильскими племенами; в этом смысле неясно, идет здесь речь о неожиданно широких территориальных претензиях израильтян, или же обо всех потомках Авра(ѓа)ма, вместе взятых, включая моавитян, аммонитян, ишмаэлитов и остальных.

Аналогичные обетования получают и прямые наследники Авра(ѓа)ма — Ицхак (Быт. 26:4–5) и его сын Яаков (Быт. 28:13–15). Таким образом, один из центральных мотивов рассказов о праотцах — это обоснование израильских территориальных претензий древней клятвой, данной Богом их предкам. Это мифологическая конструкция, однако целиком погруженная в исторический процесс.

Бог тем не менее не спешит давать Авра(ѓа)му потомство. Ему исполняется 86 лет, когда на свет появляется его первый сын, но не от жены, а от ее служанки. По древнеближневосточному обычаю такая мера могла предприниматься в случае бездетности официальной супруги. Сын получает имя Йишма-Эль (Измаил), что значит «Бог слышит»; его мифологическими потомками считаются ишмаэлиты — арабоязычные бедуины южных пустынь и, расширительно, все арабы. Бог, однако, продолжает обещать Авра(ѓа)му другого наследника. В этом ожидании проходит большая часть жизни Авра(ѓа)ма, что подчеркивает его терпение и доверие Творцу; впрочем, и он начинает время от времени сомневаться. Ицхак родится лишь к столетию своего отца и девяностолетию матери. Этот мотив подчеркивает непредсказуемость божественной воли, с одной стороны («Есть ли что трудное для Господа?», Быт. 18:14), и личностные качества Авра(ѓа)ма — с другой.

Чтобы сообщить Авра(ѓа)му и его жене Саре о сроке рождения ребенка, Господь предстает в виде трех путников. В других случаях Он обращается к Авра(ѓа)му лишь речью или является ему никак не описанным образом. Это свидетельствует об определенной полиморфности божества Пятикнижия — Его способности принимать различные (в том числе множественные) обличья. То, что гостей-ангелов именно три, было впоследствии апроприировано христианской традицией — так возникла концепция ветхозаветной Троицы, предвестия Троицы христианской, которую изображает, в частности, знаменитая икона Андрея Рублева. Авра(ѓа)м выбегает навстречу путникам, догадавшись об их божественной природе, и спешит пригласить их в гости; он велит Саре замесить хлеб, выбирает хорошего теленка из стад и сам прислуживает за трапезой. Сара не верит, что может зачать и родить, и «смеется» пророчеству: так объясняется имя будущего сына — Йицхак (первоначально, возможно, Йицхак-Эль), что переводится как «он смеется».

Авра(ѓа)м и три ангела: христианское изображение. Ф. Зуньо, ок. 1750 г.

The Rijksmuseum

Господь в виде трех путников также сообщает Авра(ѓа)му, что направляется в Сдом с целью убедиться в абсолютной греховности города и уничтожить его. Характерна реакция героя, который начинает заступаться за город и отговаривать Творца от его сурового намерения. «Не может же быть, что ты погубишь праведника вместе с грешником?!» (Быт. 18:25) — вопрошает Авра(ѓа)м; он вступает в спор с Богом и добивается обещания пощады городу, если там обнаружится пятьдесят, сорок, тридцать или даже десять благочестивых людей. Это закладывает парадигму еврейского образа праведника как заступника; именно качество милости будет связано с фигурой Авра(ѓа)ма в еврейской традиции. Однако его спор с Богом за Сдом оборачивается ничем: в итоге в городе и окрестностях не найдется никого, заслуживающего снисхождения, кроме племянника Авра(ѓа)ма, Лота, и двух его дочерей.

Греховность жителей Сдома никак не описывается в тексте, а лишь демонстрируется. Так, когда Господь приходит туда в облике двух путников из трех, явившихся Авра(ѓа)му, все местные жители сбегаются к дому Лота, приютившего их, и требуют выдать им гостей, «чтобы узнать их» (Быт. 19:5), предположительно для сексуальной расправы. Праведность Лота так велика, что взамен гостей он предлагает своих дочерей, однако безуспешно. Ангелы-путники поражают штурмующих дом Лота содомлян слепотой и поспешно выводят его с семьей из города. Таким образом, мы видим, что, в противоположность Авра(ѓа)му и Лоту, жители Сдома не соблюдают обычаев гостеприимства и, по-видимому, дурно обходятся с гостями города. Отсюда, не без некоторого искажения, происходит и европейское понятие «содомия» для обозначения осуждаемых сексуальных отношений.

Рассказ об уничтожении Сдома, Аморы (Гоморры) и прилегающих городов «огнем и серой» с неба представляет собой этиологическое объяснение непригодности долины Мертвого моря для жизни. Не совсем ясно, идет ли речь о превращении Мертвого моря в мертвое или о постепенном засолении все больших территорий вокруг него. Так, некоторые археологи соотносят библейский Сдом с городищем Тель-эль-Хаммам в Иордании, который существовал в непосредственной близости к Мертвому морю вплоть до XVI в. до х. э., после чего был заброшен и остался необитаемым. В последнее десятилетие было даже опубликовано исследование, утверждающее, будто причиной гибели Тель-эль-Хаммама был взрыв над землей огромного болида, подобного Тунгусскому метеориту. Тем не менее большинство ученых усомнились в достоверности результатов этого исследования: как оказалось, часть его авторов аффилирована с кампанией по борьбе с метеоритной угрозой. В любом случае этот рассказ может восходить к региональным легендам и быть лишь вторично связан с Авра(ѓа)мом.

Лот и его семья покидают Сдом (Содом). Гравюра Ф. Галле по изображению М. ван Хемскерка, 1569 г.

The Rijksmuseum

В итоговом контексте Торы рассказ об уничтожении Сдома также связан с этногенеалогией трансиорданских соседей древних израильтян — царств Моав и Аммон. Они изображаются близкими родственниками израильтян — потомками Лота, племянника Авра(ѓа)ма. Тем не менее их происхождение с самого начала омрачено пребыванием Лота в Сдоме — рассаднике скверны. Более того, спасенный ангелами-путниками Лот зачинает двух сыновей — эпонимов Моава и Аммона — от своих дочерей, которые спаивают и соблазняют отца, ошибочно полагая, что после катастрофы Сдома в мире вовсе не осталось людей. Такой рассказ, по-видимому, опирается на этнические стереотипы, которые существовали у древних израильтян по отношению к их соседям: в других местах Пятикнижия мы также сталкиваемся с мотивом сексуальной распущенности моавитянок (Чис. 25). Однако одновременно он дезавуирует потенциальные претензии моавитян и аммонитян как наследников Авра(ѓа)ма, выводя их рожденными от нелегитимного союза.

Сходным образом делегитимируются и Ишмаэль (сын рабыни, а не жены Авра(ѓа)ма), которого Авра(ѓа)м изгоняет в пустыню, а также внук Авра(ѓа)ма, Эсав — предок южного соседа израильтян, царства Эдом. Эсав-Эдом оказывается самым близким родственником Яакова-Израиля, однако и главным его противником. Значительная часть материала о третьем праотце связана с их взаимоотношениями. Яаков и Эсав были зачаты вместе и боролись, уже находясь в животе у матери Ривки; смущенная этим обстоятельством, она обратилась к Богу и получила следующий оракул:

Два племени в чреве твоем,

два народа — в утробе твоей!

И народ пересилит народ —

Старший младшему будет служить!

(Быт. 25:23)

Близнецы рождаются очень разными: один волосатый, а другой гладкий. Впоследствии один вырастет силачом-охотником, «человеком пустоши», а другой — «человеком скромным, живущим в шатрах». Несмотря на то что симпатии Бога на стороне младшего, Яакова, отец Ицхак, напротив, предпочитает старшего сына и добытую им дичь. Между близнецами тем временем разворачивается спор за право считаться старшим сыном, первенцем: Яаков выменивает у брата первородство за тарелку чечевичной похлебки.

Впрочем, это не меняет расклада в семье. Когда слепой и умирающий Ицхак хочет дать наследнику благословение, Яаков с помощью своей матери Ривки (Ревекки) обманывает отца и выдает себя за Эсава. Свои гладкие руки он покрывает шкурой козленка: ощупав шкуру, Ицхак убеждается, что перед ним волосатый Эсав, а не его близнец, и благословляет его. По-видимому, благословение это носит магическую силу и не может быть отменено или поделено: Яакову достаются обильный урожай и власть над братом, а вернувшемуся с охоты Эсаву — лишь «жизнь от меча», то есть охота и разбой. Опасаясь гнева старшего брата, Яаков тем не менее убегает на север, в Арам, где женится и порождает своих двенадцать сыновей — предков-эпонимов мифологических двенадцати племен в составе народа Израилева.

Дж. Дж. Фрэзер предполагал, что в этом рассказе косвенно отразился обычай минората — наследования младшим, а не старшим сыном, — однако существующий текст скорее противится такой трактовке. Тем не менее за ним действительно может лежать некий древний мифологический пласт, связанный с противоборством двух братьев-близнецов, олицетворяющих естественное и культурное: будучи «младшей» по отношению к природе, культура подражает ей и в итоге обманывает ее, получая фактическое господство. Здесь и далее в образе Яакова также видны следы мифологического плута и трикстера. Однако в контексте Торы эти мифологические мотивы уже в значительной степени выхолощены и перенесены на историко-политические реалии — отношения древних израильтян с их менее развитым соседом Эдомом, полукочевым разбойничьим царством, расположенным в диких скалах.

Так, историческое «старшинство» Эдома подчеркивается тем, что в нем существовала царская власть задолго до Израиля (Быт. 36:31–43), а «благословение» Яакова — тем, что царство Иудея на протяжении нескольких веков господствовало над Эдомом. Однако обиженный Эсав получает от отца утешение, что со временем он все же освободится от власти брата (Быт. 27:40), и это предвещает исторические события IX–VIII вв. до х. э., когда Эдом отстоял свою независимость от Иудеи (ср. 3 Цар. 22:47). Таким образом, если здесь и использован древний мифологический мотив, то исключительно для построения совершенно новой политико-мифологической связи: отношения братьев, с одной стороны, олицетворяют взаимоотношения народов, а с другой — прообразуют их, будучи размещены в патриархальном прошлом.

Большое внимание уделяется в рассказах о праотцах ономастике — именам и ситуациям имянаречения. Часть таких рассказов и сообщений возникла, по-видимому, в качестве этимопоэтики — так называемой народной этимологии, когда непонятные потомкам имена праотцев (древние и, возможно, не ханаанейские) получали новую мифологическую расшифровку. Так, Аврам (букв. «отец превознесен» или «он любит отца») переименован Богом в Авраѓама по созвучию с фразой «отец множества» (’aḇ hǎmôn, Быт. 17:5), а его жена Сарай — в Сару. Эсав становится Эдомом — первоначально название этой территории может быть связано с окраской местных скал (ʾādōm — «красный»), — потому что, продавая первородство за похлебку, говорит, будто хочет «красного этого, красного» (Быт. 25:30). Однако самая известная — и самая загадочная — из историй имянаречения в Пятикнижии связана с переименованием Яакова в Израиля (Йисра-Эля).

Как мы упоминали, имя Йисра-Эль, по мнению лингвистов, первоначально могло означать «Эль победит» или «Эль исцелит». Однако библейские авторы по-новому образовали его от глагола ŚRH, что значит «бороться», и прочли этот этноним как «боровшийся с божеством». Отсюда возник и соответствующий рассказ. На обратном пути из Арама, при ночном переходе через реку Яббок (совр. Вади эз-Зарка в Иордании), на Яакова нападает таинственный противник:

И вот, некто (букв. «мужчина») вступил с ним в схватку — и боролся до восхода зари.

(Быт. 32:25(24))

«Некто» не сумел одолеть Яакова, лишь повредил ему бедро. Это служит основой для этиологического замечания: «Поэтому и доныне израильтяне не едят седалищного нерва, что на бедре» (Быт. 32:33(32)). Однако и Яаков не отпускает противника, когда тот хочет уйти с рассветом, требуя от него благословения.

Тот спросил:

— Как твое имя?

Он ответил:

— Яаков!

Тот сказал:

— Отныне ты будешь зваться не Яаков, а Йисра-Эль (Израиль), потому что ты боролся с богами (ʾēlōhîm) и людьми, и победил!

Спросил Яаков:

— Скажи же свое имя?

Но тот ответил:

— Зачем это ты спрашиваешь о моем имени?

И благословил его там.

Яаков назвал то место Пени-Эль[118], [сказав: ] «здесь я видел бога (ʾēlōhîm) лицом к лицу, но спасся!»

(Быт. 32:28–31(29–32))

Этот сюжет проблематичен и не имеет аналогов в Пятикнижии в том, что касается фигуры противника Яакова. Здесь речь идет о некоем мифологическом, потустороннем существе, которое называется ʾēlōhîm — именем Бога или множественным числом слова «боги». В то же время это существо, по-видимому, действует самостоятельно (нападает на избранника Бога) — и, похоже, действует исключительно ночью. Никаких подобных существ в монотеистическом мире Пятикнижия не встречается. Это заставляет исследователей предполагать, что первоначально — в архаической версии сюжета — Яаков был атакован либо духом самой реки Яббок (что подтверждается созвучием Яббок — yēʾaḇēq, «боролся», либо специфически ночным демоном, который должен отлететь к рассвету.

Как бы то ни было, существующий текст Пятикнижия нарочно избегает возможности однозначно идентифицировать это существо, но в целом создает возможность ассоциировать его с ангелом самого Бога. Учитывая, что события происходят накануне встречи Яакова с Эсавом после многолетнего бегства от него на чужбину, еврейская традиция отождествляет незнакомца с небесным ангелом-покровителем Эсава-Эдома. Это подтверждается и странной фразой о сходстве Эсава с ангелом («лицом как ʾēlōhîm»), которую произносит Яаков при этой встрече (Быт. 33:10). Объясняет это и благословение, добытое Яаковом: получив поддержку теперь уже от собственно ангела-покровителя Эсава, Яаков как бы прекращает конфликт за первородство и выходит с новым именем на новый уровень. Включение этого эпизода в общую историю противоборства Яакова и Эсава тем важнее для раввинистической традиции, что Эсав отождествляется в ней не только с некогда существовавшим царством Эдом, но и с Римской империй, а затем — с принятым ею христианством как временно господствующим более «брутальным» братом еврейства.

Конфликт Яакова и Эсава в качестве новой мифологемы продолжается с еврейской точки зрения и до сих пор — во взаимодействии еврейской и европейской цивилизаций. Характерно в этом смысле замечание современного израильского мыслителя Арье Бараца, будто ангел Эдома в нашем рассказе соответствует абсолютному духу в европейской философии…[119]

Таким образом, перед нами может быть мифологическая история, которая объясняла происхождение имени Израиль и была сохранена Пятикнижием, однако частично переработана, чтобы исключить прямые отсылки к архаической картине мира. Одновременно история была слишком авторитетна и важна для общего развития сюжета, чтобы полностью избавиться от нее. Поэтому она осталась в Пятикнижии в качестве загадочного рудимента, который был затем заново интерпретирован в свете позднейших представлений об ангелах-покровителях народов. Что именно имели в виду составители Пятикнижия, остается при этом загадкой.

Кроме утверждения генеалогического родства между новыми царствами железного века — Израилем, Эдомом, Моавом и другими, рассказы о праотцах содержат еще одно этнологическое представление. Это представление о «генетической несовместимости» праотцев и местного ханаанейского населения. Хотя предки израильтян составляли единую общность с теми, кого Библия называет ханаанейцами, и разница, которая сложилась между израильтянами и ханаанейцами в железном веке, была скорее культурно-религиозной, чем этнической, Тора мыслит их — и другие господствующие народы бронзового века — заклятыми, запрещенными к любому взаимодействию. «Не вступай с ними в союз и не щади их, не выдавай дочери за их сына, не бери их сына за свою дочь», — призывает книга Второзакония (Втор. 7:2–3). Следуют этому правилу и праотцы: и Авра(ѓа)м, и Ицхак напутствуют своих сыновей жениться исключительно в своей северной прародине — Араме. Напротив, когда ханаанеец Шхем, эпоним будущей северной столицы, похищает дочь Яакова, Дину, и предлагает заключить шхемско-израильский союз, сопровождающийся перекрестными браками, сыновья Яакова, прибегнув к хитрости, уничтожают все население города. Это еще один историко-политический аспект рассказов о праотцах, особенно актуальный в послепленный период, когда община, вернувшаяся из Вавилона, старательно избегала смешанных браков с местным населением.

Характерно также, что отношения Бога и праотцев юридически формализуются и принимают форму договора. Всевышний не только дает всем троим обещания грядущей земли, но и заключает с ними договорные отношения, выстраивая таким образом целую цепочку юридически оформленных союзов между частными лицами (Ноахом, Авра(ѓа)мом, Ицхаком и Яаковом) и Им самим. Эти частные договоры предвосхищают и прообразуют саму Тору — договор, заключенный в итоге со всем народом на горе Синай (как мы обсудим в соответствующем разделе ниже). Непосредственно описывается лишь договор с Авра(ѓа)мом, причем в двух разных версиях (Быт. 15:18ff, Быт. 17:2ff), однако в дальнейшем речь будет идти о трех договорах, последовательно заключенных с каждым из праотцев (Исх. 2:24, ср. Быт. 17:21).

Дж. Тиссо, «Бог подтверждает свои обещания Аврааму». Нью-Йорк, ок. 1896–1902 гг.

Jewish Museum

Со стороны Бога договор, наряду с клятвой, является гарантией будущего дарования как многочисленного потомства, так и земли этому потомству. Что же касается обязанностей человеческой стороны, то они в основном не детализуются: речь идет об общем благочестии («хождении перед Богом» и «непорочности», Быт. 17:1) и признании ΥΗWH своим и единственным Богом (ʾēlōhîm, Быт. 17:7). Тем не менее в Бытии (26:5) в заслугу Авра(ѓа)му вменяется, что он выполнял приказы, уставы и законы Бога, список которых нигде не оглашается. На этом основании раввинистическая традиция считает, что Авра(ѓа)м знал и выполнял всю Тору целиком (то есть ее предписания). Такая трактовка абсолютизирует законы Торы и проецирует их в далекое прошлое, превращая Авра(ѓа)ма в парадигматический образец для его потомков — прием, близкий к мифологии. Тем не менее текст Пятикнижия, по-видимому, содержит и контрмифический элемент: договор заключается не только с Авра(ѓа)мом, но и сразу со всеми израильтянами, которым предстоит от него произойти («семени твоему после тебя в поколениях их», Быт. 17:7). Таким образом, здесь работает и обратная парадигма, в которой, напротив, историческое будущее (верность израильтян Богу) обусловливает праисторическое прошлое (договор с Авра(ѓа)мом): по такому договору Бог парадоксальным образом дает Авра(ѓа)му потомство лишь при условии, что оно будет Ему верно. Более того, как мы видели в прошлой главе, в будущем исторические прегрешения израильтян — их уклон в политеизм — действительно приведут к аннигиляции договора с Авра(ѓа)мом: к изгнанию их из обещанной праотцам земли. Договорной и ориентированный на историческое будущее характер отношений Бога с праотцами являет особую логику Пятикнижия, которая идеологически противостоит архаической ориентации на прошлое.

Единственная заповедь, которая эксплицитно предписывается Авра(ѓа)му в рамках договора с Богом, — это обрезание крайней плоти у мужчин. Авра(ѓа)м, таким образом, выступает прафигурой еще и в том отношении, что он был первым обрезанным. Операция по удалению крайней плоти характерна для широкого круга архаических народов, в том числе существовало обрезание и у многих соседей и противников израильтян — эдомитян, моавитян, финикийцев и даже египтян. Речь идет, таким образом, об очень древней семитской или региональной традиции, которая сохранилась среди евреев[120]. Антропологически обрезание носит прежде всего характер инициации: так, у многих народов этой операцией сопровождается достижение возраста половой зрелости и совершеннолетия. Отличие еврейской версии обычая в том, что вступление в договор с Богом, осуществляемое посредством обрезания, предписывается на восьмой день после рождения (Быт. 17:12). Все израильтяне, таким образом, считаются (почти) с рождения полноправными субъектами договора. Обрезание тем самым выступает символом договора с Богом, причем символом, запечатленным на теле; речь идет не о ритуальном повторении праопыта Авра(ѓа)ма, а о его полноценном индивидуальном воспроизведении в каждом случае. Одновременно это знак принадлежности к израильскому народу: именно обрезание дает право на участие в весеннем празднике Песах (Исх. 12:48). Пятикнижие никак не разъясняет семантики этого обычая, однако «необрезанность» устойчиво ассоциируется в библейском мире с непослушанием, наглостью, бескультурностью (ср. «обрезание сердца» в книге Левит (26:41), «обрезание слуха» в книге пророка Иеремии (6:10) и др.). Мы видим, соответственно, что архаический обычай был усвоен монотеизмом, однако получил новое символическое истолкование в рамках мифо-исторической канвы Пятикнижия.

Итак, в целом рассказы о праотцах представляют собой компиляцию довольно разнородного материала. Могут встречаться среди него и истории с явным архаическим оттенком, которые не во всех случаях были до конца переработаны в полном соответствии с монотеистическими и контрмифологическими идеями. Однако даже эти рассказы теряют первоначальную значимость в рамках общей исторической и идеологической логики, которой подчинено повествование Пятикнижия.

Можно выделить три основных аспекта этой новой логики, очерчивающей новую модель вселенной: этногенеалогический, политический и теологический. В целом рассказы о праотцах направлены на то, чтобы воссоздать определенную картину исторического, а не мифологического прошлого. Они не представляют собой сакральной парадигмы, подлежащей ритуальному воспроизведению. Тем не менее их авторы использовали этот парадигматический принцип, характерный для мифа, и перенесли его в историю. Рассказы о мифологических предках-эпонимах существующих царств и народов задают образ исторической вселенной, состоящей из народов как субъектов, особую роль среди которых играет Израиль — наиболее прямой и легитимный наследник Авра(ѓа)ма. Праотцы отчасти олицетворяют, а отчасти прообразуют реальную политическую карту региона, как ее представляли себе авторы. В частности, одни субъекты (новые царства железного века) представлялись им более родственными, тогда как другие (в особенности ханаанейцы) — более чуждыми.

В политическом аспекте важнейшим содержанием рассказов о праотцах является обетование земли. Обоснование территориальных прав израильтян на основе древнего обещания Бога их предкам тоже представляет собой случай парадигматического переноса, однако здесь этот прием использован для выражения идей исторических: право на землю возникает не испокон веков, на заре мира, а меняется в истории в рамках свободного Божьего решения, обусловленного нравственными заслугами политических субъектов.

Наконец, в теологическом плане рассказы о праотцах разворачивают своего рода предысторию всенародного Откровения на горе Синай, создавая цепочку протодоговоров и протооткровений. Существенно, что эти протооткровения носят индивидуальный характер и раскрывают Бога как этическую инстанцию, перед которой отвечает каждая отдельная личность. Отношения с Богом изображаются в историзированном, а не мифологическом прошлом; Бог как повелитель истории выступает не защитником естественного порядка мироздания, а его нарушителем: Он возвещает рождение нового, прежде небывшего народа и пересмотр мирового порядка, то есть передел существующих земельных владений. В этом смысле Бог праотцев, как кажется, олицетворяет новаторское, революционное начало, которое может отражать кризис бронзового века и рождение новых общностей железного века на обломках старого миропорядка.

Таким образом, здесь мы имеем дело с новой, по отношению к архаике, картиной мира, в центре которой находятся образы нравственного Единого Бога, избранного народа и обещанной земли. Эти новые образы составляют своего рода монотеистическую мифологию, однако, в отличие от мифологии архаической, на первый план здесь выходит историко-политическое бытие как место реализации божественного замысла. В связи с этим рассказы о праотцах содержат также и обратную парадигму, в рамках которой будущее историческое поведение субъектов (народов или индивидов) может выступать условием заключенного в прошлом договора. Тем не менее, по мере роста авторитета Торы как священного текста, рассказы о праотцах приобретали все большую парадигматическую значимость; для раввинистической еврейской традиции эти рассказы не только описывают историческое прошлое («праотцы первыми возвестили человечеству о Боге», Вавилонский Талмуд, Менахот, 53а), но и задают мифологическую модель всей мировой истории (например, отношения Яакова-Израиля с Эсавом-Эдомом «моделируют» взаимодействие еврейства и христианства, а отношения Ицхака с Ишмаэлем — взаимодействие еврейства и ислама). Это, однако, уже позднейшая ремифологизация.

Выход из Египта и праздник Песах

Выход из Египта — центральное событие всего Пятикнижия. Оно представляет собой уникальный акт прямого и активного вмешательства надысторического Божества в исторический процесс. Одновременно, в рамках монотеистической историко-политической мифологии, это и есть момент рождения израильского народа как исторического субъекта. Если рассказы о праотцах фиксировали происхождение израильтян в генеалогическом смысле, то здесь речь идет о появлении их как единой общности. Вторым таким моментом, во многом продолжающим и завершающим первый, будет дарование Торы на горе Синай. В календарном и ритуальном смысле эти два мифо-исторических события соответствуют в библейской религии весеннему празднику Песах и следующему за ним на расстоянии 50 дней празднику Шавуот[121]. Таким образом, хотя речь идет о событиях, однозначно размещенных в историческом времени и пространстве, они также имеют и ритуальную интерпретацию, возобновляются, становятся частью календарного цикла. Тем самым они занимают место, принадлежавшее ранее архаическому мифу, и перенимают его отдельные функции и черты.

Ян Саделер (I), «Выход из Египта», гравюра, 1579 г.

The Rijksmuseum

Вторая книга Пятикнижия, в которой описывается выход из Египта, на русском языке известна как Исход, что также означает «выход». Согласно ей, израильтяне — семьдесят детей и внуков Яакова во главе с ним самим — некогда пришли в Египет, спасаясь от засухи, и со временем их число там значительно увеличилось. Египтяне, опасаясь их могущества, поработили их и заставили работать на производстве кирпичей для городов-хранилищ Пи-Том (Пер-Атум) и Раамсес (Пер-Рамсес). Стон израильтян дошел до Бога, который вспомнил свои обещания Авра(ѓа)му, Ицхаку и Яакову и при помощи целого ряда космических кар принудил египтян отпустить израильтян на свободу. Глашатаем еврейской свободы, возглавившим народ, изображается Моше (Моисей) — еврей, выросший при дворе фараона, но затем бежавший за границу (а также его брат Аѓарон (Аарон)). Выйдя из Египта, израильтяне пришли сначала к горе Синай, а затем, в следующем поколении, после сорока лет странствий по пустыне, достигли той самой земли, которая была обещана праотцам. Египтяне, бросившиеся за ними в погоню, погибли в волнах моря, которое раздвинулось, чтобы пропустить израильтян, но сомкнулось за их спинами. Таков вкратце общий сюжет выхода из Египта.

Описанные события с трудом согласуются с какой-либо конкретной исторической эпохой. Так, в качестве имени египетского царя, погибшего на дне море, выступает в действительности его титул — Паръо (Фараон). Уход из Египта массы западных семитов может напоминать изгнание египтянами гиксосов ок. 1550 г. до х. э.; тем не менее нет ни малейшей уверенности, что гиксосы («цари-пастухи» или «цари-чужеземцы») могут быть идентичны с предками израильтян. Вдобавок название Раамсес не могло возникнуть до 1290-х гг. до х. э., когда на египетский престол взошел первый фараон с таким именем (Рамзес I). Главная трудность, однако, заключается в том, что начиная с XV в. до х. э. Ханаан, куда отправились израильтяне из Египта, был целиком подконтролен Египту и представлял собой его колонию, если не провинцию.

Археологически появление (прото)израильтян в нагорьях долины Иордана датируется началом XII в. до х. э. и считается связанным с кризисом бронзового века; в его результате Египет утратил контроль над Ханааном, где затем возникли древнеизраильские и соседние племенные монархии. Это может значить, что рассказы о выходе из Египта как моменте рождения израильского народа тоже, вероятно, имеет смысл считать специфическим отражением событий кризиса бронзового века — наряду с Илиадой и Одиссеей. Более того, с учетом египетского контроля над Ханааном и дальнейшей его утраты имеет, по-видимому, смысл сопоставлять историю выхода из Египта с деегиптизацией Ханаана (и, возможно, с бегством порабощенных ханаанейских жителей из-под египетского гнета — в неосвоенные нагорья).

Таким образом, хотя однозначная историческая идентификация событий, описанных в книге Исход, затруднительна, а буквальная их трактовка и вовсе невозможна, выход из Египта остается символическим водоразделом, от которого ведет свой отсчет еврейская история. В каком-то максимально широком смысле речь здесь о выходе древних израильтян из бронзового мира и рождении мира железного с его монотеизмом и демифологизацией. Даже если выход из Египта не имел место как реальное событие, для древних израильтян он воспринимался как таковое и придавал историко-теологический смысл их вполне реальному существованию. В этом отношении рассказ о выходе из Египта подобен мифу, однако целиком размещенному в историческом пространстве-времени. В этой перспективе Бог, освобождающий евреев и карающий египтян, выступает воображаемым потусторонним актором вполне реального развала египетской и других бронзовых империй в XIII–XII вв. до х. э.

Рассказ Пятикнижия содержит детали, которые могут помочь восстановить предысторию этой образности и объяснить формирование некоторых элементов упомянутого исторического мифа. Так, текст подчеркивает, что (даже еще до собственно момента выхода) этот мотив был тесно связан с праздником — тем самым весенним праздником, который впоследствии будет посвящен выходу из Египта. В частности, когда Моше первый раз обращается к Фараону с призывом «Отпусти народ мой», речь идет не о полном освобождении от египетской власти, а лишь о семидневном ритуальном путешествии.

Они (Моше и Аѓарон) сказали:

— Бог евреев призвал нас! Отпусти нас в пустыню на три дня пути, принести жертву Господу, Богу нашему, чтобы Он не поразил нас язвой или мечом!

(Исх. 5:3)

Израильтяне изображаются здесь скотоводами — кочевым или полукочевым элементом (что радикально отличает их от земледельцев-египтян). Соответственно, их празднество (включавшее в себя, помимо прочего, жертвоприношение ягненка, что казалось египтянам кощунством) предполагалось как выход в необитаемую пустыню — вероятно, к специальному скотоводческому святилищу или святому месту. Так должно было произойти, однако отказ Фараона позволить этот обязательный ритуал вызвал космический кризис, приведший к стихийным бедствиям и в итоге к гибели египтян.

Дополнительный свет на особенности весеннего праздника проливают месопотамские параллели. Как показывает В. В. Емельянов[122], уже там сложилась семантическая оппозиция весеннего праздника, связанного с идеей эксклюзивности и разделения, и осеннего праздника, связанного с идеей инклюзии, характерная и для еврейского ритуала (Песах vs Суккот). Так, мы уже упоминали, что к весеннему празднику допускались лишь свои (обрезанные), тогда как в отношении осеннего праздника аналогичных ограничений нет. Более того, вавилонские тексты, также принадлежащие оседлым земледельцам, подчеркивают, что на время весеннего праздника из города в принудительном порядке должны быть изгнаны чужие элементы — кочевники, больные и ритуально-нечистые — во избежание гнева божества[123]. Соответственно, в рамках этой семитской хронопсихологии, не отпуская евреев, Фараон как бы делает собственную страну нечистой в глазах собственных богов, что и проявляется затем в космическом кризисе.

Уход кочевников на весенний праздник мог иметь и хозяйственный смысл. Предположительно, к началу весны молодой скот, родившийся зимой, уже достаточно подрос, чтобы быть готовым к дальнему переходу. И напротив, оставаясь, представлял угрозу для посевов (а также, по-видимому, эпидемиологическую угрозу). Выход евреев из Египта — точнее, борьба за этот выход — также сопровождается гибелью урожая и болезнями. С точки зрения библейского текста Бог обрушивает на египтян эти и другие кары, принуждая отпустить евреев, и одновременно каждый раз «ожесточает сердце Фараона» (Исх. 9:12, 10:20), чтобы тот не отпускал их и тем неминуемо приближал собственную гибель. Эти кары, известные как «десять казней», образуют своего рода родовые схватки израильского народа. Между тем, если сопоставления с вавилонскими параллелями верны, изначальный смысл этого мотива мог быть иным: в весенний праздник кочевой и оседлый сектора (прото)израильского общества разделялись, так что скотоводы со своими стадами покидали населенные пункты и уходили на все лето пасти скот в горах и на пустошах. Напротив, к осеннему празднику, знаменующему начало дождей и холодного сезона, кочевники возвращались зимовать и праздновали вместе с оседлым населением. Рассказ о выходе из Египта, таким образом, может быть в какой-то степени историко-символической проекцией этого хозяйственного ритма; запретив евреям уходить, Фараон нарушает вселенский ритм. Это может отражать политику египтян в подконтрольном им Ханаане: с подозрением относясь к кочевникам-скотоводам, египтяне со временем все больше пытались посадить их на землю и сделать экономически полезными для Египта в качестве дополнительных производителей зерна на экспорт. Такова может быть одна из предысторий мотива выхода из Египта. В любом случае текст, по-видимому, указывает, что весенний праздник — до того, как стал посвящен выходу из Египта — уже существовал в рамках более архаического ханаанейско-израильского календаря.

Чему был изначально посвящен этот весенний праздник? В первой главе мы отмечали возможность, что именно с ним были связаны мифы о предвечной битве божества с морским чудовищем. Связана с весенним праздником и вавилонская поэма о сотворении Мардуком мира в борьбе с Тиамат — «Энума Элиш». Некоторые моменты в библейском рассказе подтверждают такую вероятность (ср. также Ис. 51:9–10). Так, выход из Египта связан с чудесным раздвижением моря (а в параллельной праздничной истории в Книге Иисуса Навина (3) — реки Иордан); исследователи предполагают, что это и есть рудимент древней победы божества над морской стихией, связанной с этим праздником. Подтверждается это и повторяющейся в пророческих текстах ассоциацией между Египтом (историческим противником) и мифологическим морским чудищем, которое упоминалось в главе 1 при разговоре о Левиафане и Раѓаве. Таким образом, мы можем иметь дело с архаическим праздником, который был искусственно демифологизирован и переставлен на исторические колеса.

Вероятно, сохранились с архаических времен и некоторые связанные с весенним праздником ритуальные элементы, прежде всего жертва ягненка. Именно она, а не весь праздник первоначально носила название Песах, происхождение которого вызывает затруднения. Библейский рассказ этимопоэтически образовывает это название от глагола pāsaḥ, который трактует как «миновал». Тем не менее в других местах Библии значение этого слова иное, что ставит приведенную этимологию под сомнение; она производит впечатление вторичного объяснительного элемента. Стефани Антониоз показала, что название Песах может быть связано с аккадским глаголом paššahu («успокаивать, умилостивлять»), который встречается несколько раз на различных этапах событий «Энума Элиш»[124]. Принося в жертву молодого ягненка, израильтяне могли умилостивлять Бога и просить за остальной приплод[125]. Напротив, в осенний праздник Суккот приносились уже многочисленные жертвы взрослого скота — по-видимому, изначально это были стареющие особи, на смену которым за лето подросли родившиеся зимой ягнята.

Тем не менее Песах в Пятикнижии — отнюдь не чисто скотоводческий праздник. Напротив, он также приурочен ко времени созревания первых зерновых (ячменя, ср. Лев. 23:10). В один из дней Песаха Богу подносили первый сноп срезанного ячменя, что «выкупало» остальной урожай зерновых, как жертва ягненка-первенца «выкупала» остальной приплод. Длился урожай зерновых около двух месяцев, а именно до праздника Шавуот. Таким образом, весь сюжетный и календарный цикл Песах — Шавуот (выход из Египта — Синайское откровение) обладает непосредственным сельскохозяйственным смыслом. В прошлом предполагали, что здесь слились две различные — ханаанейская земледельческая и израильская скотоводческая — традиции, однако текст этого не подтверждает. Близкую параллель жертве пасхального ягненка представляла, по-видимому, жертва zukru, известная из текстов, обнаруженных при раскопках западносемитского городища Эмар — вполне оседлого земледельческого города. Как и Песах, это жертвоприношение имело всенародный характер и приносилось у ворот города, что может соответствовать роли дверных проемов в ритуале Песаха.

Песах: нанесение крови жертвенного животного на притолоки дверей. Христианская иллюстрация из книги А. Халта «Ветхий Завет для начальных классов воскресных школ», 1919 г.

Hult, Adolf. Bible primer, Old Testament, for use in the primary department of Sunday schools. Rock Island, Ill., Augustana book concern, 1919 / Wikimedia Commons

Соответственно, имеет смысл полагать, что в первоначальном виде весенний праздник, впоследствии ставший отмечать выход из Египта, был значим не только для кочевников, но и для земледельцев, в том числе он организовывал взаимодействие между этими двумя секторами общества. И те и другие по-своему «выходили» из старого года, царства хаоса, в новый год урожая и благоденствия. Можно лишь догадываться о деталях первоначального мифа, сопровождавшего этот «выход», буквальный для одних и символический для других, однако мотивы порабощения, стихийных бедствий, болезней, умиротворяющей жертвы и победы божества над водной стихией составляли, по-видимому, его значимые элементы.

Еще один важный аспект празднования Песаха связан с особым пресным (то есть бездрожжевым, неквашеным) хлебом — мацой. По-видимому, он также связан с древнейшим комплексом весеннего праздника. Библейское законодательство запрещает употребление обычного хлеба в неделю Песаха, начиная с его кануна — дня жертвоприношения ягненка; вся закваска в домах должна быть уничтожена (Исх. 12:5, 12:19, 13:7, Втор. 16:3–4). Жесткая, невзошедшая маца, «хлеб бедности» (Втор. 16:3), противопоставляется пузыристой, стремящейся к расширению массе квасного теста, символизирующей хаотическое начало[126]. Библия приводит собственный этиологический рассказ о происхождении этого обычая, однако он производит впечатление натянутого и вторичного:

33 Египтяне торопили народ, чтобы те быстрее уходили из страны, потому что думали: «Мы все умрем!»

34 Так что народ понес свое тесто до того, как оно успело взойти и прокваситься, — завязав в одежду, на плечах. <…>

(Исх. 12:33–34)

В связи с этим исследователи ищут альтернативные объяснения. Учитывая, что Песах как время начала жатвы ячменя связан с переходом к новому урожаю — моментом, до которого употребление в пищу нового урожая запрещено, — логично предположить, что неделя мацы призвана служить своего рода водоразделом между старой и новой закваской, старым и новым годом. С другой стороны, маца не подвержена черствлению и плесени, что делает ее, по-видимому, хлебом, пригодным для кочевья; в этом смысле переход на мацу выступает еще одним символом «выхода» из оседлости в кочевье.

Все эти детали выявляют предысторию Песаха, связанную с архаическим добиблейским весенним праздником. Они показывают, что мотивы победы божества над хаотическим супостатом, с одной стороны, и «выхода» из старого года в новый — с другой, не возникли как исторические, а имеют утраченную мифологическую и хозяйственную основу. Лишь затем они были перенесены на историческую почву и стали символизировать кризис бронзового века. Однако отдельным образом характерно то описание событий, в котором эта архаическая основа претворяется посредством библейского текста.

Как мы сказали, согласно библейскому сюжету, потребовалось десять актов божественного наказания («египетских казней»), чтобы вынудить Фараона отпустить евреев из Египта. Каждая из «казней» производилась Моше (и Аѓароном) по приказу Творца, однако египетским чародеям в большинстве случаев удавалось повторить божественное чудо собственными магическими усилиями. Так, египетским колдунам удалось превратить свои жезлы в крокодилов (Исх. 7:11–12), воду Нила — в кровь (7:22), а также произвести лягушек (8:7). Это дезавуировало величие произведенных Моше чудес в глазах египтян, хотя, в рамках специфического мрачного юмора текста, отнюдь не сделало нанесенный урон легче. Различение божественного чуда от акта человеческого колдовства (и неспособность египтян к этому различению) — значимый философский момент текста. Египетские волхвы были бессильны повторить ряд следующих казней — нашествие мошек и кожных заболеваний (8:18–19, 9:11) — и признали в этом «палец Бога», но и это не привело к желаемому решению: Фараон согласился отпустить взрослых мужчин на праздник в пустыню, однако не разрешил взять с собой детей или скот даже после нашествия саранчи и наступления тьмы среди бела дня. Бог поясняет Моше, что и упрямство Фараона предусмотрено в божественном плане, «чтоб еще больше чудес Моих случилось в Египте» (Исх. 11:9).

Лишь когда девять из запланированных казней уже исчерпаны, библейский текст вдруг переключается на предписания, связанные с весенним праздником. Этот раздел мог первоначально существовать отдельно и лишь затем был вставлен внутрь рассказа о выходе из Египта. С точки зрения одного из протосюжетов речь идет, по-видимому, о том, что в условиях запрета на выход в кочевое святилище кочевники-израильтяне совершают требуемую жертву прямо там, где живут. Однако в окончательной форме рассказа эта жертва становится началом нового праздника и даже нового, противостоящего египетскому календаря:

Сказал Господь Моше и Аѓарону в Египте так:

— Этот месяц пусть будет у вас началом всех месяцев — первым у вас среди месяцев года! Скажите всему сообществу израильтян: десятого числа этого месяца пусть возьмут себе каждый по ягненку — по ягненку на семью…

Таким образом, в существующей форме текста выходу из Египта предшествует своего рода календарная реформа — учреждение нового календаря, в котором время будет отсчитываться от первого весеннего месяца, известного в других местах (Исх. 13:4, 23:15, 34:18, Втор. 16:1) под названием «месяц колоса» (āḇîḇ). Скорее всего, речь идет именно о непосредственно наблюдаемом лунном месяце, отличающемся от основного для сакрального египетского летоисчисления схематического псевдосолнечного месяца[127]. В полнолуние этого месяца в каждой семье должен быть совершен ритуал жертвоприношения ягненка:

Созвал Моше всех старейшин Израиля, и сказал им:

— Возьмите, выберите себе мелкого скота по вашим семьям и заколите (жертву) Песах.

22 Потом возьмите пучок иссопа, обмакните в кровь, которая в чане, и помажьте кровью притолоку и оба косяка. И сами — не выходите никто за порог дома до утра.

23 Когда YHWH пройдет убивать египтян, Он увидит кровь на притолоках и обоих косяках — и минует Он такой порог, не даст уничтожителю войти внутрь вашего дома убивать.

24 И сохраните себе это в качестве устава для себя и для ваших потомков навеки.

25 Когда придете в землю, которую вам даст вам YHWH, как обещал, и будете блюсти это служение,

26 то, если спросят у вас ваши дети «Что это за служение у вас такое?»,

27 вы ответите: «Это жертва Песах для YHWH, который миновал дома израильтян в Египте во время убийства египтян, и спас наши дома!»

Народ склонился и пал ниц.

(Исх. 12:21–27)

С одной стороны, жертва Песах привязана к идее защиты домов израильтян от губительных божественных сил, а с другой — завязана на будущее: уже в самом Египте, еще до собственно выхода из него, израильтянам предписывается заранее отпраздновать этот выход и передать знание о нем детям. Речь, соответственно, идет о своего рода флешмобе, в котором чаемое избавление празднуется до того, как осуществляется, — и именно этот праздник (при правильном соблюдении ритуала) становится двигателем избавления.

29 И было: в середине ночи YHWH поразил всех первенцев в стране Египта, от первенца Фараона, сидящего на престоле, до первенца пленника в яме, и всех первенцев скота.

30 Проснулся Фараон ночью — а также все его слуги и все египтяне — и начался великий крик по всему Египту, так как не было дома, где не было бы мертвого.

31 Он позвал Моше и Аѓарона ночью же, и сказал:

— Вставайте, выходите из моего народа, — вы двое и все израильтяне, — и идите совершать служение ΥHWH, как вы и требовали.

32 И скот ваш, крупный и мелкий, берите с собой, как вы требовали, только уходите и благословите меня.

Л. Альма-Тадема, «Смерть первенца фараона», 1872 г.

The Rijksmuseum

Ритуал в том виде, в каком он описан здесь, отличается от нормативного ритуала Песаха, как мы знаем его в царскую эпоху. Там он, по-видимому, справлялся не по домам, а коллективно, в святилищах, а кровь — разбрызгивалась (возможно, на всех собравшихся, приобщая их к принесенной жертве, ср. 2 Пар. 30:16). Отличается и непосредственная обстановка пасхального пира: поскольку в ту же ночь израильтянам предстоит отправиться в путь, Песах они справляют, одевшись в дорожную одежду и с посохами в руках. Этот обычай также встречается в рассказе о выходе из Египта и не воспроизводился в храмовом ритуале (и не воспроизводится и по сей день).

Соответственно, грядущие потомки, которым предстоит жить на Земле обетованной, как бы заранее включены в ритуал Песаха еще в момент его зачатия и самим своим существованием будут затем из рода в род свидетельствовать, что выход из Египта — и тем самым образование израильтян как единого народа — действительно имел место. В раввинистической традиции, после разрушения Храма в 70 г. х. э., именно «рассказ детям» о событиях выхода из Египта становится центральным моментом праздника; со временем создается и специальный текст для этого рассказа — Пасхальная Ѓаггада. Более того, согласно раввинистическому предписанию, «каждый человек в каждом поколении должен видеть себя как будто лично он вышел из Египта» (Мишна Псахим 10:5).

Таким образом, вокруг выхода из Египта образуется комплекс мифа и ритуала, подобный отношениям мифа и ритуала в архаическом мире. Историческое или квазиисторическое событие (возможно, связанное с кризисом бронзового века) переносится на календарное время и начинает ежегодно циклически воспроизводиться, как воспроизводились в архаике события мифа. Тем не менее все древние мифологические элементы, как то победа божества над хаосом, отходят на второй план. На первый план, напротив, выходят элементы, в которых символика ежегодного обновления, связанная с весенним праздником, интерпретируется как однократное революционное событие в прошлом. Это событие изображено не только как историческое, но и как надысторическое — отмеченное непосредственным вмешательством Творца:

…Бывало ли что-либо столь же великое, слыхано ли подобное этому? <…> Пытался ли какой бог пойти и взять себе народ — из среды другого народа, казнями, знамениями и чудесами, <…> как сделал для вас Господь, ваш Бог, в Египте <…>? (Втор. 4:32–34)

Эта специфика обусловливает и особенности ритуального воспроизведения выхода из Египта в праздновании Песаха. С одной стороны, действительно имеет место парадигматическое воспроизведение протособытия. С другой стороны, однако, подобие между ситуациями неполное: в ритуале никто не одевается в дорожную одежду и не выходит из привычной среды обитания. В свою очередь, само учреждение праздника накануне отмечаемого им события и его ориентация на грядущих потомков в библейском тексте подчеркивают, что речь идет не только и не столько о воспроизведении, сколько о свидетельстве. Выход из Египта скорее мемориализируется, чем буквально повторяется.

Выход из Египта стал, разумеется, парадигмой и прообразом для всех дальнейших актов божественного спасения и прежде всего обещанного пророками избавления эсхатологического. То, что Бог единожды вмешался в историю, в итоге как бы гарантирует, что Он вмешается в нее и вторично — в конце времен. Эсхатологическая интерпретация Песаха повлияла также на сложение христианского мифа, в котором крестная смерть Иисуса Христа, подобно жертве пасхального барашка, «выводит» всех причастных этой жертве не только в новый год, но и в новый мир: спасает не от однократной казни первенцев, а от смерти и греха как таковых. Однако это вторичное мифологическое преломление библейского сюжета стало возможно лишь за счет преодоления первичных мифологических элементов в первоначальном библейском рассказе. В этом смысле выход из Египта есть по своей сути миф, однако преображенный — перенесенный на историческую почву и символизирующий радикальный исход из бронзового века с его архаическим магизмом.

Синайское откровение

Выйдя из Египта через чудом раздвинувшееся море, израильтяне отправляются вглубь пустыни. Хотя целью их путешествия объявлена Земля обетованная, в действительности они сперва направляются к горе, известной под названиями Синай и Хорев, — по-видимому, к тому самому месту, на котором Творец впервые обратился к Моше и отправил его возглавить выход из Египта (Исх. 3:1ff). На первый месяц пути им хватает мацы, взятой из Египта, однако запасы заканчиваются. Впредь они будут питаться чудесной пищей, известной как ман (манна небесная); само это название объясняется как вопрос «Что [это]?» и представляет собой изумленное восклицание израильтян, впервые столкнувшихся с этим явлением. Каждое утро — кроме Субботы, перед которой выпадает двойная порция — белая россыпь этого мана появляется на поверхности пустыни, и все отправляются его собирать. Эту пищу невозможно было запасти впрок. Исследователи выдвигали разные гипотезы относительно того, какое природное явление может стоять за этим образом, однако для текста существенно его сверхприродное происхождение.

В третьем месяце года, около двух месяцев спустя выхода из Египта, они достигают, еще не зная этого, священной горы Синай/Хорев. Существуют различные версии, какую именно географическую гору следует с ней отождествлять. Одна из версий — популярная в христианском и мусульманском мире — идентифицирует ее с Джебель-Муса (горой Моше) на том основании, что она находится на полуострове, который теперь называется Синайским. Тем не менее текст допускает и другие возможности локализации Синая, оставаясь крайне неконкретным в этом вопросе.

Здесь, на этой горе — возможно, издревле священной для каких-то бедуинских племен, — израильтянам предстоит стать свидетелями еще более удивительного события, известного как Откровение: явление Творца всему народу. Согласно библейскому рассказу, Бог непосредственно «спустился в огне» на вершину Синая/Хорева, так что вся гора стала дымиться (Исх. 19:18). Это явление сопровождалось также густым облаком, громами, молниями и звуками, подобными торжественному и устрашающему трубному зову. Более того, из этого облака Бог обращается к израильтянам с речью, чтобы заключить с ними договор.

Обращение Бога к народу, наряду с выходом из Египта, рассматривается как нечто неслыханное: «Слышал ли какой народ голос Божества из огня, но остался жив?» (Втор. 4:33). Голос Творца производит на слушателей столь ошеломительное впечатление, что народ отступил поодаль, и просил Моше впредь осуществлять посреднические функции, «чтоб нам не умереть». Согласно позднейшему раввинистическому комментарию, все они даже действительно умерли на какой-то момент, но были столь же чудесно воскрешены. Все эти детали подчеркивают, что речь идет о невозможном, парадоксальном явлении, нарушающем принцип надмирности Божества, — точнее, в более архаичной форме, принцип непереносимости Его присутствия для человека.

Речь Бога — ядро будущего договора — оформлена как десять главных предписаний, «Десять Заповедей» или «Десять Речений» (Исх. 20:2–14, Втор. 5:4–21; название «Десять Речений» впервые появляется лишь в Исх. 34:28). Различные религиозные традиции спорят о том, какие именно предписания считать отдельными заповедями, — в действительности их количество, как может приказаться при первом прочтении, чуть больше десяти. Согласно Талмуду, первые пять из них касаются отношений людей и Творца, а последние — взаимодействия внутри человеческого сообщества. Вместе с остальными заповедями, приведенными на протяжении дальнейшего рассказа Пятикнижия, они представляют собой, таким образом, законодательство, своего рода израильскую конституцию. Авторство же этой «конституции» целиком предписывается Творцу. Раввинистическая традиция будет насчитывать в Торе целых 613 заповедей; это загадочное число истолковывается как сумма числа дней в солнечном году (365) и легендарного количества частей человеческого тела (248).

В идее божественного происхождения законов нет еще ничего удивительного или нехарактерного для архаического мира. Так, изображение на стеле законов старовавилонского царя Хамураппи (XVIII в. до х. э.) иногда интерпретируется как сцена, в которой царь в почтительной позе внимает законам, изрекаемым богом солнца Шамашем. Впрочем, в самом тексте надписи царь приписывает законы себе, а не божеству, поза же может быть обычным молитвенным жестом. Так или иначе, в ассоциации законов с божествами еще нет ничего специфического. Даже сама идея договора между божеством и народом, вероятно, возникла еще на этапе генотеизма и присутствовала, по-видимому, и у соседей израильтян. В свою очередь, мотив явления божества заимствуется надмирным Богом у своих архаических предтеч.

Уникальным здесь является скорее сочетание трех этих образов: в рамках монотеистической мифологии, предметом которой являются отношения между Богом и избранным Им народом, договор, закон и явление Бога совпадают между собой. В этом смысле Бог в Откровении не только и не столько раскрывается — в том смысле, что остается незримым и не сообщает никакой информации о Себе, — но и скрывается, прячется за текстом. На место явления Бога подставляется закон. Подчеркивается, что явление Бога не сопровождалось никаким визуальным опытом, кроме дыма и огня, — «никакого образа не видели вы в тот день, когда Бог говорил с вами у Хорева из огня» (Втор. 4:15). Именно текст закона — «Десять Речений», высеченные на двух каменных плитах (скрижалях), — будет составлять содержимое главной храмовой святыни, ларца договора, то есть в каком-то смысле выступать объектом поклонения в ритуале. Над крышкой этого-то ларца со скрижалями по праздникам будет являться слава Господа. Этика как бы заслоняет, подменяет собой теологию.

Незримому явлению Бога через предписание законов противостоит в библейском рассказе образ Золотого тельца. Пока Моше, чудесным образом существуя в божественном облаке, сорок дней выслушивал от Творца дальнейшие законы, народ, не дождавшись его возвращения, уговорил Аѓарона изготовить из золота изображение быка — важнейшего, как мы помним, символа верховных богов в ханаанейском мире. «Вот Бог твой, Израиль, который вывел тебя из Египта», — восклицают израильтяне (Исх. 32:4). Тем самым они не поклоняются другим богам — они лишь не в силах осуществить тот ментальный скачок от архаического восприятия божества к трансцедентально-монотеистическому, который мы выше обозначили как библейскую революцию. Их форма поклонения противоречит только что услышанной заповеди «Не делай никакого изображения… и не поклоняйся им».

Как мы говорили в первых главах, в действительности поклонение изображениям, в том числе быка, было характерно на протяжении всего допленного периода. Рассказ Пятикнижия, таким образом, полемически заточен против народных (а в действительности не только) практик поклонения Богу. Перенося изображение этих практик прямо к горе Синай, авторы рассказа подчеркивают фундаментальность и непримиримость противостояния между двумя взглядами на Божество — архаичным и монотеистическим.

Моше тем временем все пребывает на вершине горы. Его цель — получить письменный текст договора. Этот текст воплощается в специальном объекте — двух каменных плитах-скрижалях. Рассказ подчеркивает, что и сами плиты, и текст на них были высечены самим Всевышним (Исх. 32:16). Впоследствии сложатся легенды о том, что текст на них одинаково читался насквозь с обеих сторон, а замкнутые буквы чудом не держались и не выпадали…

Однако когда Моше спускается со скрижалями и видит праздник, посвященный идолу быка, золотому тельцу, он в гневе разбивает божественные скрижали. Так текст закона сам становится своего рода мифологическим героем: сорок дней спустя Моше снова отправляется к Богу — просить о прощении народа — и возвращается после еще сорока дней, уже снова со скрижалями (на этот раз, однако, вырезанными им самим). В этой истории плит с текстом закона можно видеть отголосок мифологического мотива смерти и воскрешения.

Пятикнижие не дает точной календарной датировки Синайского откровения, указывая лишь, что дело происходит в третьем месяце от весны. Тем не менее в третьем месяце существовал также сельскохозяйственный праздник Шавуот или Хаг га-Асиф (Праздник урожая), с которым Синайское откровение было отождествлено не позже II в. до х. э. В образе откровения-договора также могут сквозить элементы, связанные с этим праздником, отмечавшим завершение урожая зерновых. В этот день в святилище приносились первинки пшеницы — два хлеба нового урожая. С этого же дня отсчитывалось время созревания летних плодов — фруктов и винограда, с которых также приносились первинки (однако позднее — вплоть до осени). Приношение первых плодов урожая в святилище — посвящение их Богу — символически трактовалось как признание (исповедание), что Бог выполнил свою клятву и даровал израильтянам обетованную землю:

Пророк Моше спускается преображенным с горы Синай. Христианская иллюстрация из книги «Библейская панорама», 1891 г.

Gustave Doré / Wikimedia Commons

Когда ты придешь в землю, которую Господь, твой Бог, дает тебе в удел, овладеешь ей, и поселишься в ней, то возьми начатков всех плодов земли, которые ты получишь со своей земли, что Господь, твой Бог, тебе дает <…> и приди к YHWH, который будет в те дни, и скажи ему:

— Cегодня исповедую перед Господом, твоим Богом, что я вошел в ту землю, которую Господь клялся нашим отцам отдать нам!

(Втор. 26:1–3)

Таким образом, семантически этот праздник уже в своей сельскохозяйственной форме коррелирует с мотивом взаимных клятв народа и Бога. Некоторые исследователи предполагают даже, что само название Шавуот (то есть «[праздник] семи седмиц», Пятидесятница, пятидесятый день от приношения первого снопа ячменя) первоначально звучало как Шевуот («[праздник] клятв») и было связано с клятвами, которыми сопровождались сельскохозяйственные сделки по завершении урожая[128]. Договор между Творцом и народом тоже, по сути, может представлять своеобразную сделку.

Напротив, следующий месяц, на который падает — сорок дней спустя — день греха с золотым тельцом и разбитых скрижалей, эортологически связан на Ближнем Востоке с трауром в честь умирающего и воскресающего божества, по-аккадски известного как Таммуз. Таково было вавилонское, а затем и еврейское название четвертого месяца. Таким образом, не только Шавуот-Шевуот коррелирует по календарной символике с дарованием Торы на Синае, но и день разбитых скрижалей может представлять часть древнего сельскохозяйственного комплекса ритуалов. В свою очередь, еще восемьдесят дней спустя, когда Моше возвращается со вторыми скрижалями, приходит время осенних праздников, семантически связанных с мотивом прощения и примирения. Раввинистическая традиция непосредственно отождествит день получения народом вторых скрижалей с Йом-киппуром — важнейшим из осенних праздников (мы рассмотрим его ниже). Таким образом, древняя календарная символика была, по-видимому, намеренно затенена авторами Пятикнижия, однако впоследствии восстановилась на своем месте, используя библейский рассказ в качестве мемориализуемых протособытий. Более того, библейский рассказ стал также парадигмой для осмысления дальнейшей истории: в месяце Таммуз, согласно как минимум раввинистической традиции, также начинается траур по разрушенному Храму. В этом смысле разбитые скрижали мифологически прообразуют разрушение Храма.

Особый интерес представляет собой рассказ о том, как Моше заступался за народ, поднявшись на вершину горы во второй раз. Здесь формулируется образ вселенской книги, которую Творец непрерывно пишет; так, рискуя собой, Моше требует:

— Прости им их грех! А если нет — то сотри и меня из книги Твоей, которую Ты пишешь!

(Исх. 32:32)

Более того, в рамках отождествления текста Торы и реальности, характерного для позднейшего восприятия Пятикнижия, этот образ — книга в книге — начинает восприниматься как автореферентный: Моше, как герой Пятикнижия, словно предлагает Творцу вычеркнуть его. Этот мотив подчеркивает книжный, текстуальный характер Пятикнижия как произведения со сложной внутренней авторефлексией, не характерной для архаического мифа.

Итак, монотеистический миф о даровании закона на горе Синай может восходить к сравнительно архаичным сельскохозяйственным корням, а также проецироваться на календарное время. Однако этот аспект намеренно затемнен. На первый план, напротив, выходит контрмифическое содержание, утверждающее текст как новый культурный феномен послепленной религии, а Бога — как трансцендентного (или почти трансцендентного) законодателя человеческого общежития. В том виде, в котором этот монотеистический миф отражен в библейском рассказе, он может и непосредственно символизировать текстуализацию древнееврейской религии.

Святость и козел отпущения

Пятикнижие также отражает широкий круг представлений, связанных с культом. В отличие от пророков, у которых мы видели и критику обрядовой религии, для Торы сфера публичного богослужения служит не менее значимым центром религиозной жизни, чем сфера нравственности. Посвящена этой сфере, помимо других мест, центральная книга Пятикнижия, которая так и называется в греческой традиции — Левит (в честь храмовых служников-левитов). И культ, и нравственность связаны в Торе с понятием святости (qəḏduššah): рядом с заботой о пропитании сироты и вдовы стоит забота о пропитании жрецов (ср. Втор. 16:11 и др.).

Большинство законов Пятикнижия даются в ситуации кочевья в пустыне — в действительности же общество, которому они соответствуют, вполне оседлое и земледельческое. Это, с одной стороны, отделяет поколение пустыни от всех последующих поколений, а с другой — превращает его в своеобразную протоэпоху, парадигматическую для дальнейшей истории. Лишь законы, данные в пустыне, продолжают иметь действенность с той же силой. Иначе дело обстоит со сферой культа: уже во время странствий по пустыне учреждается переносное святилище, Скиния (Мишкан). Скиния — это образ Иерусалимского Храма, спроецированный в глубокое полумифологическое, полуисторическое кочевое прошлое Пятикнижия. Она мифологически мыслится как его прообраз; тем не менее Храм не идентичен Скинии, а лишь повторяет ее структуру.

Структура Скинии отражает, возможно, вертикальное членение космоса. Самой высокой части космоса — наднебесной обители Творца — соответствует сакральное пространство, называемое «Святыни святынь» (в русском принят оборот «Святая святых»); оно отделено от остального пространства завесой-катапетазмой (pārōḵeṯ). Туда не только не допускаются посторонние, но даже верховный жрец вступает в Святая святых лишь единожды в году — в Йом-киппур (Йом га-киппурим, День очищения).

Сакральной части святилища предшествует его основная часть. Туда допущен лишь храмовый персонал. Эта часть святилища метафорически соответствует обычному небу, населенному ангелами-звездами — небесными аналогами жрецов. Остальному же народу доступен внешний двор — подобие земного, низшего из трех миров, которому соответствует состояние ритуальной нечистоты, запрещающее приход в святилище. Среди священнослужителей выделяются, с одной стороны, служники-левиты и жрецы-коѓены, а с другой — верховный жрец, великий коѓен, что может быть связано с какими-то дополнительными представлениями о небесной иерархии[129].

Дж. Тиссо, «Agnus Dei: Козел отпущения». Нью-Йорк, ок. 1886–1894 гг.

Brooklyn Museum

В пользу всего жреческого «племени» левитов предписывалось отделять одну десятую часть урожая; посвящались в Храм первые плоды основных культур — ячменя, пшеницы, винограда и маслин. Левиты также отделяли десятину в пользу коѓенов, что образует своего рода сакральную экономику. Жрецы осуществляют жертвоприношения как на ежедневной, подчеркивающей линейность времени, так и на циклической, календарной основе. Основная форма жертвоприношения — животная, однако используются также масло, мука и вино. Все это сжигается на жертвеннике — целиком или частично в зависимости от типа жертвы. Совершенно особую форму жертвоприношения представляет собой Йом-киппур. В этот день верховный жрец вступал в Святыню святынь. Он делал это, чтобы нанести кровь жертвы на крышку ларца договора и «очистить ее от скверны израильтян и всех их грехов» (Лев. 16). Речь, таким образом, идет о ежегодном очищении — переосвящении — святилища.

Особую роль в этом ритуале играет еще одна фигура, как бы антижертва — так называемый козел отпущения. Козел — основная форма жертвы за грех в мире Пятикнижия. Однако в Йом-киппур брались сразу два одинаковых козла, но лишь один из них приносился в жертву. Бросался жребий, определявший их судьбу как «для YHWH» (то есть в жертву) или, напротив, la-ʿǎzāʾzēl. Ученые расходятся в трактовке последнего термина. Многие комментаторы видят здесь имя пустынного демона, Азаз-Эля, которому-де посвящается второй козел. Не исключено, однако, что первоначально перед нами культовый термин, связанный с аккадским корнем ezēzu («быть гневным, яростным») и означающий «на гнев Бога» или «на [процедуру] азазель». А связь с демоном, напротив, может быть вторичной ремифологизацией культового термина. Процедура гнева Бога заключалась в следующем:

21 Положит Аѓарон обе руки на голову живого козла, произнесет над ним исповедь во всех преступлениях израильтян, всех их провинностях и грехах, — и возложит их на голову козла, а затем отправит его с провожатым в пустыню.

22 Понесет на себе козел все их прегрешения в землю непроходимую, и будет отослан в пустыню.

(Лев. 16:21–22)

Согласно позднейшим источникам, козел в действительности не просто «отпускался», а сбрасывался с высокой скалы, чтобы случайно не отнести возложенную на него скверну в какое-либо обитаемое место. Аналогичные обычаи, с теми или иными вариациями, известны по всему древнему Ближнему Востоку, а также в Древней Греции. Там — в экстренных случаях — также то ли изгоняли, то ли забивали камнями специального человека, фармака: иногда преступника, иногда специально выбранного раба. Таким образом, Йом-киппур может быть экстренным ритуалом очищения, который после Плена и восстановления Храма был учрежден на ежегодной основе.

Образность Йом-киппура — включая позднейшего демона Азаз’еля — оказала большое влияние на еврейскую сферу воображаемого. Мотивы искупления греха и входа в Святая святых — символического примирения земного и небесного — повлияют и на сложение мифа христианского, что особенно видно в Послании к Евреям. В этом новозаветном иудео-христианском тексте первых веков христианской эры Иисус выступает одновременно и верховным жрецом, восходящим на небо, и жертвенным козлом, чья кровь вносится в сакральную часть святилища.

В позднейшей традиции сложилось представление о Йом-киппуре как Судном дне, когда всему живому выносится на небесах ежегодный приговор. Аналогичные мотивы связаны с осенними праздниками и в месопотамской традиции. Как по своей обрядовости, так и по своей календарной семантике Йом-киппур близок к сакральной культуре окружающих народов. И он, и другие элементы храмового ритуала — по-видимому, в силу своей константности — несут на себе отпечаток достаточно архаических представлений о чистоте, грехе и искуплении.

Итак, мы видим, что в Пятикнижии на место архаического мифа приходит новая форма повествования — библейский рассказ или монотеистический миф, который разворачивается, зачастую катастрофично, в историческом, а не собственно-мифологическом прошлом, а также часто ориентирован на будущее. Новые, исторические мифологемы могут отражать наступление новых времен и идей — кризиса бронзового века, Откровения Бога в сфере нравственности. Тем не менее все эти идеи сохраняют определенный элемент архаизма и мифологизма там, где они связаны с культом и ритуалом. Лишь разрушение Храма в 70 г. х. э. приведет к возникновению чисто текстуального, бесхрамового раввинистического иудаизма.

Глава 4. Преломление мифа в библейском рассказе

В предыдущей главе мы рассматривали в основном тектонические метасюжеты, проходящие крупными балками сквозь массив библейского текста. Однако внутри этих сюжетов — так устроена композиция Пятикнижия и смежных книг — расположено еще множество рассказов, каждый из которых мог бы быть сравнительно независимым повествованием. Эти рассказы часто близки по тем или иным критериям к известным человечеству мифам (и даже порой восходят к ним), однако их значение в общей перспективе Библии может быть совсем новым.

Так, библейские рассказы, безусловно, обращаются к проблематике, характерной для мифов: к этиологии (вопросу о происхождении существующих общественных феноменов), протологии (вопросу о происхождении существующих практик), этногенеалогии (вопросу о родстве и происхождении различных народов). Тем самым они выполняют те же функции в познании мира, которые обычно принадлежат мифу, отвечают на те же вопросы. И все же эта унаследованная от архаической мифологии проблематика вписана в новый общий метасюжет мировой истории (как истории отношений человечества с открывающимся ему Творцом), а также часто оперирует уже вполне логико-историческим аппаратом. Иными словами, перед нами особый тип литературы, близкий к мифу, восходящий к нему и даже несущий его, но все же достаточно отличный. Мы будем называть его историко-мифологическим рассказом.

В отличие от архаического мифа, действие этих рассказов помещено в историческое время, вдобавок тщательно отмеренное хронологически. Это позволяет выстроить их в единое причинно-следственное целое — полную противоположность «плазматическому» правремени, в котором разворачиваются архаические мифы. Напротив, получается, что перед нами что-то вроде исторической хроники космического масштаба. Тем не менее чем глубже мы погружаемся в прошлое, тем более мифологической становится информация; де-факто мы оказываемся в таком же правремени, когда нет еще существующих обычаев, городов, государств, ремесел, в какое помещал нас миф.

Другая особенность библейских рассказов — их совокупная разноголосость. В отличие от мифического или эпического текста, излагающего события в перспективе взгляда одного всезнающего рассказчика, Пятикнижие пестрит разными формами, жанрами и точками зрения. Это естественно для такого огромного конгломерата сюжетов, часть из которых могла прежде быть самостоятельной мифологемой. Также эта пестрота отчасти отражает сложную текстуальную историю Пятикнижия как палимпсеста прототекстов, их собраний и последующих редакторских правок, а то и вставок. Не только между сюжетами иногда остаются зазоры и противоречия, но и одна отдельно взятая история может содержать разные голоса, повторы или лакуны. Эта разноголосость перестает быть просто результатом текстуального развития, а становится специфической литературной характеристикой, перекликающейся с другими особенностями этих рассказов.

Своеобразна и манера библейского повествования, скупая и психологичная, выделяющая лишь самое главное, а все остальное оставляющая на домысел читателя. В центре внимания — даже не события, а человеческие реакции на них. Здесь нет деталей или объектов, которые можно было бы, любуясь, рассматривать: каждая реплика, каждое названное движение лишь поддерживают напряжение, а не отвлекают от него. Напротив, образы предметов, внешности или даже характеры людей остаются скрыты за внешним планом изображения; изображение дается как бы извне, скорее в регистре человеческого свидетельства, чем авторского всезнания.

Как пишет немецкий филолог Эрих Ауэрбах (1892–1957), «…из явлений выхватывается только то, что важно для конечных целей действия, все остальное скрыто во мраке; подчеркиваются только решающие кульминационные моменты действия, все находящееся между ними лишено существенности; время и пространство оставлены без определения и нуждаются в особом истолковании; мысли и чувства не высказаны, их лишь подсказывают нам молчание и отрывочные слова; целое пребывает в величайшем напряжении, не знающем послаблений, все в совокупности обращено к одной-единственной цели, <…> но остается загадочным и темным задним планом».

В результате создается совершенно новый тип читательского восприятия: к библейскому рассказу невозможно быть причастным или возобновить его в ритуале, он изображает уникальные и зачастую загадочные события прошлого. От читателя требуется достраивать, самому домысливать пластические детали, испытывать недоумение и задаваться вопросами, а в поисках ответов вновь и вновь перечитывать текстуальные нюансы. Это перекликается с нравственным характером библейского провозвестия — с его требованием постоянного предстояния Божеству в виде нравственной ответственности поступка. Хотя, как любая сакрализованная история, библейский рассказ будет иногда приобретать более отчетливо мифологический характер, становясь частью ритуала, литургики или подвергаясь однозначной интерпретации в рамках того или иного опирающегося на него дискурса; он также всегда может быть представлен как открытая проблема, требующая и не находящая решения.

Сам же по себе библейский рассказ от однозначной интерпретации — или от ритуального подражания — искусственно отделен. Все, что связывает его с читателем, — это единство вселенной, созданной Единым Богом, и, соответственно, «вертикальное» присутствие этого Бога во вселенной, Его бездонный призыв. Читатель не отождествляется с текстом, а как бы противостоит ему, удивляясь решениям знакомого ему Бога и одновременно, через этот же текст, получая от Него приказание и поучение. Таким образом, в отличие от фикциональной литературы, библейский рассказ, как и миф, требует от читателя включения своей вселенной в изображенную. Однако, в отличие от мифа, это включение осуществляется не через отождествление себя с героем, а через фигуру Творца.

Явление Бога — тоже никогда не наглядное, всегда таинственное и необъяснимое — почти единственное чудесное, что есть в этих рассказах. Бог просто обращается к героям этих рассказов, обычно без уточнений, как и откуда это происходит. Напротив, чудеса сведены к минимуму, подчеркивая исторический характер повествования. Сами герои тоже, как правило, ничем не примечательны, даже если им предстоит стать первопредками целых народов, — это простые люди, ведущие простую бытовую жизнь. Об их характерах мы можем лишь догадываться по их поступкам, и часто эти поступки далеки от того, чтобы соответствовать всеобщему идеалу. Библейские герои ссорятся и обманывают, гневаются и воруют, испытывают сомнения и терзания — это неоднородные и неоднозначные реалистичные персонажи. Ничто не выдает в них особенных, героических людей, кроме масштаба необусловленных личных отношений с Абсолютом. Такова литературная специфика Пятикнижия и смежных книг, которая противостоит эпически-мифологическому способу изображения аналогично тому, как религия Пятикнижия противостоит древнеближневосточному культу.

Этногенеалогии и протологии

Особенно много мифологического материала содержит книга Бытия в составе Пятикнижия. Бытие — своеобразный «приквел» к истории выхода из Египта, которой посвящены остальные книги Торы, поэтому она целиком выступает своего рода протологией, историей о началах. Символизирует это отчасти и первое слово книги, которое переводится как «в начале»[130], ставшее в еврейском мире ее основным названием. Изображенная в книге Бытия воображаемая историческая эра качественно отличается от последующих. Она занимает скорее промежуточное, серединное положение между временем мифологическим, проображающим исторические события, и временем собственно историческим. Лишь начиная с книги Исход главным героем Торы становится народ целиком, а способность общаться с Богом делегируется его легендарным вождям, прежде всего Моше (Моисею) и Аѓарону. Таким образом, книга Бытия изображает мир до появления избранного народа.

В числе прочего книга Бытия включает в себя генеалогические списки человечества (этногенеалогии) и истории первых изобретений, своего рода генеалогии отдельных умений и ремесел (протологии). Этот материал наиболее роднит ее с культурой окружающих народов, особенно с греческим историко-генеалогическим эпосом. В генеалогических текстах этого рода мы сталкиваемся с мифически помысленными персонажами — героями-основателями и героями-первопредками, к которым символически возводятся существующие в мире авторов и читателей реалии. Тем не менее, в отличие от архаического мифа в чистом виде, эти протоперсонажи существуют в историческом времени и в линейной логической последовательности. Сообщения о них могут быть свернуты до отдельных предложений, а вместе они образуют скорее организованный каталог мифов, чем мифологический нарратив. Тем самым мы имеем дело с оформлением мифологического материала в историографическую оболочку.

Однако центральная цель этой историографии, в свою очередь, тоже мифологична, хоть и в более широком смысле, так как она стремится не к реконструкции прошлого во всем его многообразии, а к идеологически нагруженному объяснению существующих феноменов (и прежде всего еврейского народа и его особых отношений с Творцом) через их воображаемую предысторию, которой и посвящена книга Бытия. Таким образом, множество «свернутых» мифологем выстраивается в огромную мифологему нового уровня.

Родословное древо потомков Ноаха согласно Быт. 10–11. Й. Х. Бендорп, нач. XIX в.

The Rijksmuseum

Четвертая и пятая главы книги Бытия содержат генеалогические тексты, посвященные потомству первочеловека Адама через его первого (Каина) и третьего (Шета/Сифа) сыновей. Собственно, пятая глава так и начинается: «Вот родословная книга Адама» (Быт. 5:1). Слово «родословная» (евр. ṯôlǝḏôṯ) в качестве заголовка отдельных фрагментов проходит через всю книгу и встречается в ней более десяти раз; исследователи иногда предполагают, что это разметка структуры предыдущей редакции книги, состоявшей из набора «родословных». Само слово «родословная» употребляется в Бытии (2:4) по отношению к небу и земле, а в современном еврейском языке обозначает и вовсе историческую науку. Генеалогия, собственно, и есть древнейшая форма историографии, поэтому ее роль в тексте книги Бытия неудивительна. Происхождение народов, а потом кланов в их составе мыслится в библейских этногенеалогиях условно и схематически — как происхождение от единого предка-эпонима, носившего будущее название народа в качестве имени собственного. Таким образом, авторы отталкиваются от существующей этнополитической ситуации, выстраивая родственные отношения между заранее известными субъектами.

Сходным образом мыслятся в протологиях и институты или практики. Так, Каин изображается строителем первого города (Быт 4:17), хотя на земле, по общему сюжету, в тот момент жили лишь несколько человек; его прапрапрапраправнуки Яваль и Юваль стали, в свою очередь, «отцами» (то есть первоизобретателями как символическими предками) для «всех живущих в шатрах со стадами» и для «всех играющих на лютне и на флейте» (Быт. 4:21–22). К потомкам Каина относится также Туваль-Каин, «прародитель» кузнецов — сразу и по меди, и по железу. Можно предположить, что в Бытии (10:21) фигура Эвера может символизировать основание локального кочевого скотоводства, что перекликается с глаголом ‘āḇar («переходить») и словом ‘iḇrî («еврей»). В образе Ноаха (Ноя) узнаются, помимо прочего, черты основателя виноделия.

Одновременно первопредки народов и профессий предстают перед нами как живые люди. Так, нам сообщается, сколько лет они жили (как и «положено» допотопным людям, сроки эти весьма внушительны), в каком возрасте произвели потомство, иногда иные биографические детали. Так, потомку Каина Ламеху приписывается стихотворное изречение, обращенное к его женам, будто он «убил человека за удар и ребенка за рану» (Быт. 4:23–24), смысл которого остается целиком скрыт. Могут быть примешаны и чисто исторические детали. Так, Нимрод (букв. «восставший»), правнук Ноаха (Ноя), изображен (Быт. 10:8–10) не только героем-звероловом, но и вообще первым героем или властелином на земле, чье царство — почти сразу после потопа — составляли Вавилон, Урук, Аккад и Калне (последний город неизвестен из других источников и может быть неузнанным местоименным оборотом «и все они»). Лишь затем «из этой земли», без указания на родство с Нимродом, происходит Ашшур — первопредок Ассирии. Это может быть вплетенным в этногенеалогию историческим воспоминанием о державах, предшествовавших Ассирии в бронзовом веке. Однако и сам Ашшур уже в рамках десятой главы «строит» Ниневию и другие великие ассирийские города — таким образом, существование месопотамских держав изображается уходящим в самые первобытные времена.

Этногенеалогии допотопного периода входят в противоречие с дальнейшей историей потопа: остается неясным, как были переданы знания, полученные героями четвертой и пятой глав, если в итоге их потомки были полностью уничтожены, за исключением Ноаха. Например, Каин, герой четвертой главы книги Бытия, живший до потопа, спокойно выступает впоследствии предком-эпонимом существующего в реальности читателя племени кенитов (ср. Чис. 24:21–22). Однако авторов такие детали, по-видимому, интересовали в меньшей степени, чем выстраивание связной генеалогии всего человечества: с акцентом на ключевые для происхождения евреев, с одной стороны, и происхождения монотеизма — с другой. Можно сказать, что протологический и этногенеалогический материал лишь оттеняет происхождение главных героев — Ноаха среди допотопного человечества и Авра(ѓа)ма среди человечества послепотопного. Даже там, где протология сохраняет свой непосредственный смысл — например, основание Каином первого города, а Нимродом первого царства, — авторов интересует скорее абстрактная идея города и царства, нежели наглядное описание ее реализации.

Послепотопное человечество, восходящее к трем сыновьям Ноаха, четко делится по ним на три мифологические «расы», известные библейским авторам. Их названия стали использоваться в современной науке для обозначения языковых групп — семитов (потомков Шема), хамитов (потомков Хама) и, реже, яфетитов (потомков третьего сына, Яфета). Тем не менее это не до конца соответствует той схеме деления человечества, которая изображена в самом тексте Бытия (10–11).

Так, Яфет, по-видимому, мыслится как предок более западных средиземноморских народов, прежде всего греков: «От них населились острова народов» (Быт. 10:2–5). Среди потомков Яфета также узнаются Яван (праотец ионийцев), Мадай (праотец мидийцев). Данное Ноахом благословение, будто Яфет «поселится в шатрах Шема», может отражать исторические воспоминания о греческой колонизации. Напротив, киприоты (Кафторим) и филистимляне изображаются потомками Хама, родственниками египтян, — это может быть более смутным воспоминанием о догреческом населении Балкан и островов[131].

Потомки Хама вообще стоят особняком: к ним Ноах обращает не благословение, а проклятие — они должны быть рабами двум другим «расам». В Новое время хамиты были соотнесены в Европе с чернокожими жителями Африки, а предсказание Ноаха, таким образом, служило теологическим обоснованием работорговли. Тем не менее в действительности состав потомков Хама, по-видимому, совсем иной: в их числе мы видим отнюдь не только африканские и, главное, совсем не рабские, вопреки обещанному, народы. Наибольший интерес среди потомков Хама вызывает у библейских авторов Ханаан — предок ханаанейцев, в том числе финикийцев (Цидон); в Бытии (9:25–27) он даже заменяет собой Хама как родоначальник проклятой «расы». Это может указывать, что одна из предшествующих редакций текста была более локальной и мыслила Ханаана, а не Хама как одного из трех сыновей.

Другие же перечисленные хамиты, кроме уже упомянутых киприотов и филистимлян, — это Мицраим (то есть Египет) и Ашшур (то есть Ассирия). Таким образом, складывается впечатление, что в эту категорию включены, помимо прочего, великие державы, угрожавшие израильтянам и их предкам как в бронзовом, так и позже — в железном веке. Те, кому текст предназначает быть рабами, оказываются в реальном мире его читателей скорее господами (чему текст в таком случае может намеренно идеологически противостоять). Имперству хамитов противопоставлены политии семитов, среди которых — через Авра(ѓа)ма, несколько глав спустя, — будут и сами израильтяне, и их непосредственные соседи в железном веке: моавитяне, аммонитяне и эдомитяне. Можно предположить, что в окончательной редакции текста «расовый» водораздел проходит не только по территориям обитания, и уж точно не столько по цвету кожи (ханаанейцы, по-видимому, не отличались от израильтян по фенотипу), сколько между территориальными державами бронзового века и новыми племенными царствами, возникшими на его осколках, включая Израиль и Иудею.

Таким образом, материал книги Бытия содержит много этногенеалогической и протологической мифологии. Зачастую эта информация оказывается вторичной, неразвернутой. Можно предположить, что это результат переработки мифологического материала, который, взамен ответа на насущные вопросы о происхождении различных феноменов, теперь ставит две совершенно новые цели. Одна из них относится скорее к сфере мифологии политической — критике «хамитов», великих политий бронзового века, в их претензиях на имперское господство. Другая же — это работа на общий метасюжет книги (и Пятикнижия в целом): допотопные генеалогии должны подвести нас к фигуре Ноаха, а послепотопные — к фигуре Авра(ѓа)ма. Тем самым для второй цели важно прицельное выстраивание генеалогии отдельных значимых персонажей, которые важны, с одной стороны, для истории монотеизма (взаимодействия человечества с Богом), а с другой — для самосознания сообщества читателей (именно их предки оказываются особо выделены среди других праотцов народов). Это значит, что первоначальные вопросы, характерные для архаической мифологии, были искусственно отодвинуты составителями Библии на второй план, а на их место встали новые мифы, связанные, с одной стороны, с политической идеологией, а с другой — с пропагандой библейского монотеизма. В этом эпоха книги Бытия, хоть и размещенная в историческом времени, остается по своей сути мифологической в своем мышлении далекого прошлого; однако намеченный здесь теологический историзм гораздо более полно раскрывается в собственно библейских рассказах как форме повествовательной литературы.

Каин и Авель

…Неузнанный проходит Каин

С экземою между бровей.

В. Ходасевич

Трансформация, которую проходит мифологический материал при включении в состав книги Бытия, хорошо видна на примере одной из самых первых протологий — рассказе о Каине (возм. «кузнец», но, по версии книги Бытия (Быт 4:1), «приобретенный») и Авеле (Ѓевель, ивр. «пар, дыхание»). Это первые люди, родившиеся на земле, — двое сыновей первочеловека Адама и Хавы. Однако здесь в генеалогию вторгается рассказ; как и многие другие библейские рассказы, он имеет несколько граней, отвечает сразу на несколько несвязанных вопросов. С одной стороны, рассказ о Каине и Авеле чисто протологический: он сообщает о первом разделении труда. Другая его грань гораздо более драматична и предлагает протологию несколько другого рода: это история первого на земле убийства.

П. С. Бартоли, «Каин и Авель», кон. XVII в.

The Rijksmuseum

Этимология имени Каин («кузнец») почти полностью выпадает из поля зрения рассказчика. Если она и повлияла на сложение повествования, то лишь через в целом предосудительное отношение авторов к кузнечному делу (которое по простому смыслу текста откроет лишь дальний правнук Каина — Туваль-Каин). Изгнание Каина может указывать на кочевой характер раннего кузнечества; возможно, особый знак, которым Каин будет отмечен в результате совершенного убийства, также связан с особыми приметами кузнеца (например, в греческом мире таковой была хромота). Но и об этом мы можем только догадываться.

В рассказе Каин выступает, напротив, первым земледельцем, а его младший брат — первым скотоводом. Таким образом, базовое разделение труда занимает в книге Бытия подобающе базовое место — становится первым, что произошло с людьми в истории. В символическом смысле Каин, вероятно, так и будет выступать «предком» всех крестьян (недаром он затем станет основателем первого города), а его братья (Авель, а после его убийства — Шет (Сиф)) — всех скотоводов. Однако текст умалчивает и об этом; нет также и никаких подробностей изобретения этих профессий — ни приручения животных, ни одомашнивания злаков. Просто:

Ѓевель стал пастухом стад, а Каин — земледельцем.

(Быт. 4:2b).

В итоге (по-видимому, в конце хозяйственного года) оба брата принесут Творцу жертву: один — «от плодов земли» (вероятно, хлеба), другой же — «от первородных» (или «лучших») стад. Обе формы жертвы существовали в израильском обществе, хотя огненная жертва животных, по-видимому, была более значимой и считалась ритуальной пищей Божества. Тем не менее возделывание земли — призвание человека в предшествующих рассказах о его творении: несмотря на симпатии авторов к Авелю, который выходит в тексте на первое место по сравнению со старшим братом, рассказ не утверждает однозначного превосходства одного из двух базовых ремесел. В этом смысле Каин и Авель суть абстрактные земледелец и скотовод «в вакууме» — в резком отличии от их потомков, которым, конечно, придется сочетать в своем рационе (и культе) оба элемента. Наши же герои с самого начала делают попытку существовать в абсолютном разделении (что, вероятно, и приводит их к катастрофе). Тем самым перед нами, возможно, история не о неправильном ремесле, а о неправильном взаимодействии.

Бог принял жертву Авеля, но не посмотрел на жертву Каина. Почему — рассказчик умалчивает. Возможно, мы должны полагать, что Творцу угоднее животная жертва, жертва скотовода, однако это лишь догадка, никак не подтверждаемая изнутри текста. С тем же успехом мы можем предположить по разнице в описании, что Авель принес все лучшее (жир «лучших стад»), а Каин — какое придется. Однако и такой морали в рассказе не выводится. Поведение Бога остается загадкой: хотел ли Он, например, испытать Каина, или заставить братьев обмениваться продуктами своего хозяйства? Этого мы никогда не узнаем. Собственно, не знаем мы, и каким образом Бог «принял» дар одного и «не принял» дар другого. Гадали ли они по столбу дыма? Слышали голос с неба?

Как бы то ни было, «горько стало Каину, и лицо его поникло». Лишь в этот момент Бог активно появляется на сцене, обращаясь к нему с не вполне понятной речью:

Сказал Бог Каину:

— Отчего тебе горько? Отчего поникло твое лицо? Если делаешь благо, то не поднимаешь ли голову? Если же нет, у порога — грех лежит; он вожделеет тебя, а ты управляй им!

Говорил Каин с братом. Но когда были они в поле, поднялся Каин на брата Ѓевеля, и убил его.

Спросил Бог Каина:

— Где Ѓевель, твой брат?

Ответил Каин:

— Я не знаю. Разве я сторож своему брату?

(Быт. 4:6–9)

Предвидел ли Бог такое развитие событий, намекал ли на него странной фразой про грех у порога? В любом случае развязку Он видел, и потому обратился к Каину с вопросом, который можно было бы считать риторическим, учитывая Его всеведение. Ответ же Каина дерзок и уклончив. Здесь проявляется этический психологизм библейского рассказа: хотя никакого запрета на убийство человечество до сих пор не получало, герой сам чувствует свою виновность в смерти брата — первой смерти в истории — и пытается скрыться от Бога (и, вероятно, от себя самого).

В ответ Бог налагает на Каина проклятие, согласно которому земля «больше не будет давать ему свою силу», и тем назначает его «скитальцем и изгнанником». «Моя вина свыше простительного, — восклицает тогда Каин, — но <…> каждый, кто меня встретит, меня убьет!» (Быт 4:14). Рассказчика не волнует, что на земле в тот момент еще вовсе нет людей, кроме родителей Каина, — возможно, перед нами след добиблейской жизни этого текста, — скорее волнуют его переживания героя: первый убийца, осознав свое преступление перед Богом и человечеством, теперь боится, что и с ним могут поступить так же. Возможно, именно поэтому Каин спрячется впоследствии в собственном городе — это перекликается с позднейшей заповедью создать специальные города-убежища, где мог бы укрыться непреднамеренный убийца (Чис. 35:6–32). Считать Каина убийцей намеренным было бы, вероятно, слишком жестоко: на заре дней, незнакомый со смертью, он мог просто не рассчитать удара (иначе бы мы ожидали от Бога справедливого возмездия — смертной же казни). Смерть Каина, напротив, в библейском тексте отсутствует, как если бы он по сей день так и оставался наедине со своей совестью:

Ушел Каин от лица Господа, и стал жить скитальцем к востоку от Эдена[132].

(Быт 4:16)

Таким образом, перед нами рассказ, который вполне мог бы иметь содержание архаического мифа или мифологической протологии. С одной стороны, он фундирует в первобытном прошлом существующее сегодня разделение труда (и, соответственно, человечества) между скотоводами и земледельцами; более того, похоже, что симпатии авторов лежат скорее на стороне скотоводов (как и дальше евреи будут ассоциировать свое происхождение с кочевым образом жизни). С другой стороны, это может быть история о том, как кениты (странствующие кузнецы) получили свое начало от таких земледельцев, которым за их преступления земля перестала приносить урожай.

Наконец, с третьей стороны, за спиной нашего рассказа может стоять близнечный миф — история вражды между братьями. Такие мифы распространены в самых разных культурах. Более того, основание Каином города — пусть лишь некоторое время спустя — может напомнить нам мифологические сюжеты наподобие Ромула и Рема, где убийство брата выступает необходимым ритуальным основанием для строительства Рима. Однако в самом нашем рассказе смерть Авеля не нужна для чего-либо, она остается случайной, бессмысленной и необратимой.

Используя протологическую или мифологическую канву, авторы не делают никаких эксплицитных протологических выводов. Почти целиком рассказ сведен к диалогам между Творцом и Каином, в которых читателю является этический характер первого и сложное психологическое переживание второго. Красной нитью через них проходит тема греха и вины: в центре внимания — нравственный призыв, обращенный к человеку. И здесь архаическому мифу с его устремленностью к вселенской гармонии противостоит совершенно новый тип дискурса, гораздо более пессимистический: Авель не воскреснет, справедливость не восторжествует, но и Каин не обретет покоя; тем самым у самого начала истории человечества зияет явление греха. Жизнь на земле начинается с катастрофы, повторяющей грехопадение, так что вся история в итоге видится в ее свете: человеческий мир для Библии лишен гармоничности, он бессмысленно зол и трагичен. Но именно поэтому он так остро нуждается в Боге, этический взгляд которого противостоял бы этому миру и противополагал бы ему невыполнимый, но желанный идеал.

Мы видим, что авторы этого рассказа использовали и даже частично сохранили мифологический и протологический материал, однако радикально переработали его, выдвинув на первый план психологическую драму и по-новому вписав его в историческую и этически окрашенную картину мира. Такой рассказ остается мифологическим как идентичностно-значимый нарратив о символических фигурах в первобытном прошлом, однако он направлен на иные вопросы и требует иного читательского восприятия, чем архаический миф в чистом виде.

Всемирный потоп

После потопа — хоть я!

Г. Полухутенко

Некоторые библейские рассказы целиком имеют параллели с другими древними мифологиями. Классический пример тому — Всемирный потоп, описанный в главах 6–8 книги Бытия. Аналогичный сюжет существует во многих — хотя не всех — мифологиях; на Ближнем Востоке он хорошо известен из месопотамских источников, а не позже VI в. до х. э. получил рецепцию и в греческом мире. Тем не менее, сопоставляя библейский вариант с его параллелями, можно видеть как сходства, так и отличия.

Сама общая канва такого мифологического сюжета проста: по какой-то причине божественные силы решают стереть человечество с земли путем колоссального природного катаклизма, и лишь один избранный герой (или группа героев) получает об этом предупреждение, благодаря которому спасается. В еврейской традиции такого героя звали Ноах (Ной); с ним спаслись также три его сына и их жены. Библейский текст понимает его имя как говорящее: с одной стороны, при его рождении предрекается, что он утешит (yə-naḥem) людей в их земледельческом труде (возможно, намек на будущее изобретение Ноахом виноделия), а с другой — по окончании дождя и бури построенный Ноахом деревянный короб (в русской традиции — ковчег) сел и успокоился (tā-naḥ) в нагорьях Арарата.

Древнейшие версии подобного сюжета не имели какой-либо морали: решение политеистических богов уничтожить мир никак не объясняется в них или объясняется божественным произволом (например, в шумерской версии люди мешали богам шумом, в некоторых греческих — утомляли землю бесконечной пахотой). Более того, одни боги поддерживают идею потопа, другие, по-видимому, находят ее неудачной. Выбор спасшегося героя также обусловлен в первую очередь случайностью — его личной близостью к некоторым из божеств, а то и родством с ними. В этом смысле мифологический рассказ в первую очередь констатирует факт потопа и лишь во вторую пытается его так или иначе объяснить.

За образом Всемирного потопа могут стоять те или иные воспоминания (например, о конкретных локальных наводнениях, задавших модель для наводнения всеобщего), а могут — страхи, связанные с осенними ливнями. Однако в культуре мотив потопа — это еще и память о том, о чем памяти нет, то есть отражение идеи такого прошлого, о котором воспоминания не дошли, но существование которого подспудно угадывается носителями культуры. Так, греческая традиция знает целый ряд потопов, которые отделяют друг от друга мифологические эпохи прошлого (серебряный, медный и железный века), а месопотамская культура хранит идею великой допотопной эпохи, мудрость которой во много раз превосходила нынешнюю. Нововавилонское «Сказание о Все Видавшем» превозносит Гильгамеша за то, что он «принес весть о днях до потопа», а великие достижения правителей могут восхваляться как восстановление достижений допотопных.

Со временем, однако, возникает и потребность в оправдании потопа, ставится вопрос об этической правомерности такого катаклизма. Так случается и в греко-римской, и в еврейской традициях. Так, у Овидия последнему из потопов предшествует особенно злодейская эпоха — поколение людей, возникших из крови титанов, при которых боги-добродетели покинули землю.

Люди живут грабежом; в хозяине гость не уверен,

В зяте — тесть; редка приязнь и меж братьями стала.

Муж жену погубить готов, она же супруга.

Страшные мачехи, те аконит подбавляют смертельный;

Раньше времени сын о годах читает отцовских.

Пало, повержено в прах, благочестье, — и дева Астрея

С влажной от крови земли ушла — из бессмертных последней…[133]

Так, рядом с представлениями о прекрасной допотопной эпохе появляются и обратные — о колоссальном зле, которое было таким образом уничтожено.

Тем же путем идет и библейский текст, с одной стороны подчеркивая непригодность предпотопного человечества, а с другой — особую благость Ноаха, который единственный на земле был «праведен и совершен» и «ходил с Богом» (Быт. 6:9), то есть следовал Его этическим принципам. Рассказ, однако, скуп на детали, так что мы не знаем, в чем именно заключалась особенная «праведность» Ноаха — учитывая, что до этого момента Творец не давал человечеству никаких указаний.

Что касается злодейства остальных обитателей земли, то здесь библейский текст оставляет чуть больше зацепок. Всего в библейском рассказе можно выделить три разные версии причины потопа, которые могут восходить к нескольким различным вариантам мифологического предания. Согласно первой, по мере размножения людей стали умножаться и их преступления, так что Творец пришел к выводу, что «все их побуждения и мысли — исключительно злы» (Быт. 6:5), и «пожалел, что создал Адама»; это версия отрицательного результата эксперимента, наиболее близкая к тому, что мы находим у Овидия и других. Близка к ней и другая версия, призванная, в свою очередь, объяснить, почему пострадали не только люди, но и животные: они тоже сошли с пути истинного:

Испортилась земля перед Богом, преисполнилась земля насилия. Взглянул Бог — и вот, вся земля испорчена, потому что все живое испортило свой путь на земле.

(Быт. 6:11–12)

Эта версия рассказа поднимает вопрос о естественном и противоестественном: не только люди, но и животные «испортили свой путь», то есть образ жизни. Как именно испортили — рассказ умалчивает. Тем не менее внимательный читатель Пятикнижия помнит, что при сотворении животных среди них не было заложено плотоядности: всему живому предлагалась в пищу «зелень травная» (Быт. 1:30). Человеку, в свою очередь, были предназначены злаки и плоды. В связи с этим можно заподозрить, что, говоря о насилии, которым «наполнилась земля», авторы намекают прежде всего на изменение диетарных рационов по сравнению с изначальными райскими. Это может подтверждаться тем, что по окончании потопа Творец задает новые рационы: отныне люди могут использовать в пищу всех животных, птиц и рыб при определенных условиях (Быт. 9:2–3). Таким образом, вторая возможная версия причины потопа — диетарная: люди, а за ними и звери научились употреблять в пищу мясо, тем самым извратив изначальный замысел о них. Более того, это извращение оказывается необратимым: единожды попробовав крови, ни люди, ни часть зверей уже не смогут от нее отказаться, так что вегетарианская идиллия откладывается в потустороннее будущее, а хищничество узаконивается.

А. ван де Венне, «Ловля душ», 1614 г.

The Rijksmuseum

Наконец, существует в тексте третья версия, едва упомянутая вскользь и обрывочно. Она наиболее мифологичная из трех и может отсылать к каким-то сюжетам, известным авторам:

Когда стал человек размножаться на земле, рождались у них дочери. Увидели сыновья Бога человеческих дочерей — что хороши они — и взяли себе жен из них, каких выбрали.

Сказал Бог:

— Не вечно судиться моему духу с людьми, ведь они плоть; будут они жить 120 лет.

Великаны были на земле в те дни, особенно когда стали входить сыновья Бога к дочерям человека, а те им рожали. Это — богатыри, которые издревле имениты.

Увидел Бог, что велико зло человека на земле…

(Быт. 6:1–2, 4)

Комментаторская традиция будет предлагать различные варианты, как сгладить этот антимонотеистический момент, предлагая на роль «сыновей Бога» — потомков Шета (в отличие от потомков Каина), или судей и аристократов. Тем не менее перед нами может и в самом деле быть осколок древнего предания о младших богах (будущих ангелах), которые стали смешиваться с людьми, производя героическое потомство.

Можно предположить, что авторы знали о существовании различных преданий о героях-полубогах, в том числе исполинского роста и силы. Характерен, однако, отрицательный взгляд на эти фигуры, возникающий из контекста: не отрицая, что «внуки Бога» — те самые великие богатыри эпоса, авторы разместили сообщение о них между двумя божественными наказаниями: сокращением возраста людей и началом потопа. Речь не идет об их подвигах (хотя не совершают они по простому смыслу текста и ничего дурного), так что скорее они начинают выглядеть чудесными, но противоестественными, неугодными Богу персонажами, а их появление — предвестием потопа.

Мотив «сыновей Богов, входивших к дочерям человека», также перекликается с дальнейшим тезисом, будто «вся плоть извратила свой путь»: выражение «путь» иногда служит обозначением сексуальной связи (ср. Притч. 30:19 и др.). В итоге читатель может заподозрить, что не только ангелы и люди, но и другие живые существа стали между собой беспорядочно совокупляться: не случайно Ноаху приказано брать зверей на борт короба именно парами, как бы для сохранения правильного видового разнообразия, но во избежание гибридизации.

Также важен для традиции мотив 120-летнего срока жизни, который Творец предписывает здесь людям: хотя отдельные персонажи Библии и до и после этого момента нередко живут и больше, это число было принято в еврейском мире за эталон долголетия. И по сей день именинникам желают: «До ста двадцати!» Именно такой эталонный срок отмерит Пятикнижие и своему легендарному герою-автору: Моше (Моисей) проживет ровно 120 лет (Втор. 31:2).

Итак, в отличие от более архаичных версий мифа о потопе, библейский читатель гораздо лучше к нему подготовлен: небесное наказание целиком обусловлено этическим кризисом, наступившим на земле (будь то просто насилие, как у Овидия, переход всего живого к употреблению крови или всеобщая гибридизация). Напротив, Ноах изображается подчеркнуто идеальным, хотя не уточняется, в чем состоит этот идеал. По окончании потопа Творец не только принимает его жертву, но и заключает с ним (а через него со всем человечеством) договор (в русской традиции — завет) — первый из серии союзов, завершающейся договором с еврейским народом на горе Синай. Тем самым Ноах по отношению к остальным жителям земли изображается как бы прообразом еврейского народа, который и произойдет от него по линии старшинства как наиболее подлинный наследник.

Договор Ноаха включает в себя разрешение на мясную пищу, однако ограничивает его ритуальным условием: не есть крови (возможно, потому, что она содержит душу живого существа; см. Быт. 9:4). Хотя представления о душе со времен Ноаха существенно эволюционировали в еврейской традиции, это предписание и по сей день понимается буквально: еврейский ритуальный забой скота, помимо требования максимально безболезненной формы умерщвления, также включает в себя обескровливание (в том числе высаливание) мяса перед употреблением. Напротив, что — впервые в Библии — юридически запрещается, так это убийство:

Кто прольет кровь человека, кровь того да будет пролита человеком: ведь по образу Бога сделан человек!

(Быт. 9:6)

В лице Ноаха в договор вступает как бы все человечество, которому предстоит от него произойти. Согласно еврейской традиции, все человечество связано этими законами и по сей день. Кроме запрета на убийство и на употребление крови (и, шире, употребление в пищу частей живого животного), в список открытых Ноаху всеобщих законов традиционно включаются предписание единобожия, запрет на богохульство, запрет на грабеж, запрет на беспорядочные половые связи (все это считается частью причин потопа), а также требование справедливого суда (Вавилонский Талмуд, Санѓедрин, 56а:24). Взамен Творец обещает людям, что все звери будут их бояться, а Он сам больше не будет уничтожать землю при помощи потопа. Символом этого договора — юридическим «мостиком» между небом и землей — выступает радуга. Аналогичный мотив, связывающий радугу с концом потопа, известен уже в месопотамской традиции.

Таким образом, хотя причины потопа целиком неискоренимы, здесь в библейской истории возникает новый способ противостояния им: правовая система, на которой строятся отношения человечества и Бога. Это отражает определенную философию права: зло неизбежно присуще человеку, поэтому нуждается в формальной регулировке — договоре. Начиная с этого момента Творец не властен уничтожать человечество по Своей прихоти, как это случилось, а ограничен юридическими условиями. В свою очередь, человеку тоже предписывается, по мнению комментаторов, создать юридическую систему для борьбы со злом: этот мотив близок к мифу через элемент подражания божественному, однако это подражание строится не на ритуале, а на рационально понятой справедливости.

Еще одна особенность библейского рассказа о потопе по сравнению с другими аналогичными мифами — это его масштабность. Потоп происходит не только в историческом времени (как было уже в шумерской и греческой историографии), но и во времени календарном и занимает почти целый год, тогда как в других традициях счет идет обычно на дни. Текст хранит, по-видимому, следы двух разных версий продолжительности: в более древней речь шла о сорока днях дождя, тогда как в более пространной и дождь, и подземные воды прибывают на протяжении пяти месяцев, а убывают на протяжении следующих пяти месяцев, чтобы земля полностью высохла ко времени завершения годового круга.

Любопытна также дата начала потопа — 17-е число II месяца (в греческой версии текста — 27-е). Хотя предпринималось немало попыток объяснить выбор этой даты, в общем контексте она смотрится как совершенно случайная: Творец подождал сорок дней от начала года, потом подождал еще семь — и навел наводнение. Особенно интересно, что во многих местах еврейской Библии год скорее считается от весеннего равноденствия: в таком случае начало потопа падает на конец весны, то есть на максимально засушливый климатический период, когда дождя на Ближнем Востоке не бывает. Это может указывать, что потоп случается совершенно внезапно, вопреки любым законам природы, — и лишь предупреждение Бога может позволить к нему подготовиться. Правда, часть комментаторов полагают, что речь в данном случае идет о счете года с осеннего равноденствия, и в таком случае начало потопа совпадает с нормальными осенними ливнями. В любом случае речь идет о сочетании реалистической прорисовки с космическим, метареалистическим масштабом.

Масштаб подчеркивается также географией рассказа: короб Ноаха оседает не на одной из гор Ближнего Востока, знакомой авторам, но «на горах Арарата» (Урарту) — на самом краю известного авторам мира. Согласно армянской легенде, вершина Арарата так и стала раздвоенной, после того как ее пропахало посередине коробом.

Итак, перед нами узнаваемый миф, транспонированный в библейскую историографию. С одной стороны, он сохраняет не только общий сюжет, но и основные детали, включая, по-видимому, упоминание о богатырях-полубогах. Есть в нем и собственные мифологические элементы: например, лично Господь законопачивает короб снаружи за Ноахом с семьей и зверьми (Быт. 7:16). С другой стороны, время действия подчеркнуто исторично и реалистично, события имеют четкие рационально этические обоснования, а мифологические элементы маргинализируются (например, богатыри-полубоги оказываются едва упомянуты, да и то в качестве отрицательных персонажей). Космический масштаб, подчеркивающий абсолютное могущество Творца, дается в географической и хронологической прорисовке событий. Наконец, события вписаны в более общую сюжетную линию, вселенскую теологическую историю, в которой мы, вероятно, имеем дело уже не с разовым произвольным событием, а с этапом развития человечества: переходом к плотоядности, с одной стороны, и к правовому мышлению — с другой. Если до этого отношения Бога и людей строились произвольно, то теперь, по итогам первого этапа эксперимента, начавшегося с Каина и закончившегося всеобщим беспределом, единственным способом противостояния неминуемому злу оказывается юридическая система — договор.

Вавилонское смешение языков

Вавилон не властен над тобой!

Б. Гребенщиков[134]

Есть и библейские мифологемы, не имеющие прямых параллелей, переворачивающие привычные конструкции. Так, генеалогия послепотопного человечества прерывается рассказом о вавилонском смешении языков. В еврейской традиции его также называют рассказом о поколении разделения, а в европейской чаще помнят о строительстве башни — на церковнославянском «столпотворении», — хотя башня играет в рассказе не самую главную роль. Хотя по предыдущему тексту могло казаться, что расселение людей по земле нормально шло своим чередом, этот рассказ усложняет процесс и изображает альтернативный путь развития, заканчивающийся провалом.

Была вся земля — один язык и одинаковые слова. По пути с востока они[135] нашли долину в земле Шин’ар — и осели там. Сказали люди друг другу:

— Давайте наделаем кирпичей и обожжем их огнем!

Так стали им кирпичи — камнем, а смола — известкой.

Они решили:

— Построим-ка себе город и башню, доходящую до неба, чтобы сделать себе имя и избежать рассеянья по всей земле!

Спустился Господь посмотреть на город и на башню, которую построили дети Адама[136].

Сказал Господь:

— Вот, один народ они, и язык один на всех: что начали они делать, в том теперь и преуспеют?! Спустимся-ка и смешаем там их языки, чтобы не понимал один человек другого!

Так рассеял их Господь оттуда по всей земле, и перестали они строить город.

Потому и называется он Бавель (Вавилон), что там смешал (balal) Господь язык всей земли, чтобы рассеять их оттуда по всей земле.

(Быт. 11:1–9)

У этого рассказа нет прямых аналогов в соседних традициях, месопотамских или греческих, а некоторые ее черты и вовсе могли возникнуть только на еврейской почве. Одной гранью это история про происхождение языков и, в таком смысле, что-то среднее между историко-лингвистической гипотезой и этиологическим мифом. Однако другой гранью это рассказ про Вавилон, обладающий актуальным для читателей сатирическим и политологическим смыслом.

Еще до Вавилонского плена (VI в. до х. э.) евреи активно сталкивались с многоязычием человечества. В новоассирийский период арамейский — близкий родственник иврита — стал дипломатическим языком, а со временем и lingua franca[137] всего Ближнего Востока, языком империи. Между тем внутренние дела империи, ставшей затем Нововавилонской, а после — Персидской, велись на аккадском языке, а отдельные регионы и социальные страты, включая долину Иордана, могли продолжать говорить на местных языках. Знакомство с феноменом многоязычия — и, наоборот, с феноменом языкового родства — дает большую почву для вопросов об их происхождении: с одной стороны, существуют совпадающие слова (когнаты), с другой — «ложные друзья переводчика» (омофоны), созвучные слова с несвязанными значениями. И если современная лингвистика рассматривает омофоны как случайные совпадения, библейский автор мог отталкиваться именно от них[138].

Проект Вавилонской башни. Неизвестный художник, Испания, кон. XIX в.

Частная коллекция / Wikimedia Commons

Наблюдая сходство и одновременно несходство разных языков, он породил своего рода теорию смешения языков. Однако воплотилась эта теория в виде мифоподобного повествования: была сведена к однократному событию вмешательства Творца в историю.

Согласно этой древней теории, первоначально — учитывая единство происхождения послепотопного человечества — на земле был «единый язык и одинаковые слова» (Быт. 11:1). Это позволило постепенно разраставшемуся человечеству принимать единые в своей воле решения. И тогда единогласное общество постановило: не расселяться по всей земле (как, по-видимому, велел Творец в Бытии (9:1)), а во избежание этого «построить город с башней до небес», чтоб всем человечеством в нем поселиться. Чтобы предотвратить их план, Творец решает «спуститься и смешать им языки, чтобы один перестал понимать другого». Одинаково звучащие вещи начинают означать разные вещи в разных языках, в результате чего будущие народы разбегаются из недостроенного города в разные стороны. Таким образом, многообразие языков объясняется мифологичным способом — однократным чудесным вмешательством, перепутавшим соотношение означаемых и означающих в языке древнего человечества (по-видимому, с целью разделить людей на множество разных групп, неспособных к общению и тем более единомыслию).

Чем так не угодила Творцу идея единого города всего человечества? С одной стороны, речь действительно может идти о задаче заселения всей земли, которая оставалась нерешенной. С другой стороны, образ башни до небес в сочетании с загадочным призывом «сделаем себе имя» может указывать на недоверие к Богу, стремление отвергнуть, если не свернуть, Его власть. Отголосок такого прочтения рассказа о столпотворении слышен в Коране, где Фираун (Фараон) приказывает построить ему башню, чтобы проверить, правду ли говорит Муса (Моисей) о небесном Боге (сура Гафир, 36–37). Греко-римский мир также знаком с мотивом попыток титанов нагромоздить горы друг на друга, чтобы забраться на небо. Однако наиболее понятной история становится в контексте места, где действие происходит, — Вавилона.

С одной стороны, Вавилон предстает здесь очень древним и великим городом. Таким он, безусловно, и был как в нововавилонской идеологии, так и в имперской реальности — мировой столицей, колоссальным мегаполисом, претендовавшим на допотопную древность. В его центре действительно стояла башня — ступенчатый восьмиэтажный храм Мардука под названием Дом основ неба и земли (Этеменанки). По свидетельству Геродота, он мог достигать 90 метров в высоту и построен был, по вавилонской версии, непосредственно самими богами на заре творения.

Библейский рассказ как будто бы принимает эти претензии всерьез, однако отрицательно их окрашивает. Само название Вавилон — обозначавшее по-аккадски «ворота божества» (то есть город известной башни-святилища, где земное и небесное граничат) — пародийно истолковывается авторами на иврите как производное от глагола balal («смешивать»). Густонаселенность столицы тоже пугала древних евреев и потому могла быть интерпретирована как попытка избежать нормального расселения по земле; кирпич — главный строительный материал в Месопотамии — воспринят как ухудшенный, удешевленный вариант камня, позволяющий строить избыточно. И главное, даже само выражение «единый язык» для обозначения единогласия народов может восходить к аккадской идиоме, обозначающей согласие подданных в их лояльности империи: побежденные народы должны «едиными устами» восхвалять Вавилон. На практике же мотив единого языка может перекликаться с реальным имперским проектом языковой унификации (арамеизации) всей Нововавилонской (а затем Персидской) державы.

Таким образом, все, что читатели Пятикнижия могли видеть и не любить в современном им Вавилоне как имперском центре — многоязычие, многолюдство, роскошную монументальную архитектуру, претензии на значимость и древность, а также, конечно, мировое господство, — все это стало пищей для почти сатирического рассказа о заведомо провальной попытке повторить уже единожды отверженный Богом проект. Рассказ о строительстве Вавилона, который мог существовать в месопотамском мире, тщательно перевернут: он завершается тем, что город брошен и недостроен. Вавилонский миф предрекал городу вечное возобновление, здесь же он оказывается вечной развалиной. Вавилон действительно был недолгое время разрушен новоассирийским царем Синаххерибом, однако перед глазами читателей город, по-видимому, представал населенным.

Итак, рассказ о вавилонском смешении языков может одновременно представлять собой и лингвистическую теорию, и антиимперский протест. Чтобы исполнять свое предназначение, человечество в замысле Пятикнижия должно быть многонациональным, рассеянным и многоязычным. «Единогласию» подданных противопоставляется задача плюрализма, различия, созидания и сохранения локальных частных особенностей.

Теория о едином праязыке получила дальнейшее развитие в еврейской традиции: так, средневековые авторы часто отождествляли его с ивритом, на котором Творец говорил с Адамом и Ноахом. Однако и сегодня, хотя генезис языка описывается совсем иным способом — дивергенцией, подобные гипотезы существуют в науке. Так, гипотетический праязык человечества условно называется в Московской школе лингвистической компаративистики (А. Ю. Милитарев, С. С. Старостин и др.) туритом — языком Вавилонской башни (от лат. turris — «башня»). Ну а архетипический Вавилон — мегаполис зла, антитеза «граду Божьему» — воплотился затем в Вавилонской блуднице из раннехристианского Откровения Иоанна Богослова (Откр. 17:1–6) и стал одним из главных мотивов антиурбанистической критики по сей день, например в литературе, христианской проповеди, музыке регги.

Итак, перед нами миф нового типа — трагически перевернутый, размещенный в историческом времени и свидетельствующий против существующего уклада жизни, а не утверждающий его. Любопытным образом мотив Вавилонской башни вскользь упоминается и еще в одном библейском рассказе. Яаков, предок-эпоним всех израильтян, однажды в путешествии (Быт. 28) видит во сне лестницу, соединяющую землю и небо, по которой поднимаются и спускаются ангелы. Пораженный герой, проснувшись, нарекает это место вратами небес и домом Бога (bêṯ-ʾēl), ставит там священный камень — так мы понимаем, что это миф об основании древнего израильского святилища в городе с говорящим названием Бейт-Эль. Однако сам образ лестницы до неба, по которой ходят небесные существа, по-видимому, вместе с мотивом ворот отсылает к образу месопотамского ступенчатого святилища (зиккурата) — врат небес, которыми, по сути, была и Вавилонская башня.

Детские жертвоприношения: Авра(ѓа)м и Йифтах

Как вы можете когда-либо оправдать тот факт,

что вы жертвуете всеми котами в мире

ради того кота, которого вы кормите дома,

каждое утро, изо дня в день,

в то время как другие коты ежеминутно

умирают от голода?

Жак Деррида

Одна из самых известных (и самых загадочных) историй книги Бытия — это рассказ о жертвоприношении Авра(га)ма (в еврейской традиции — связывании Ицхака). В ней, как и в менее знаменитой истории о дочери Йифтаха (Иеффая), ставится проблема человеческих жертвоприношений и их прекращения, имеющая свои мифологические параллели, — например, в виде мифа об Ифигении, дочери Агамемнона.

Авра(ѓа)м — символический предок всех народов долины Иордана — главный герой глав 12–25 книги Бытия. В главе 13 мы сталкиваемся с ним как с персонажем генеалогического списка. Однако дальше проходит очередной разрыв между разными жанровыми пластами Пятикнижия, и в результате обращения к нему Творца Авра(ѓа)м превращается из просто строчки в генеалогии в полноценного героя и собеседника. Обращение Творца прерывает генеалогический список и происходит совершенно внезапно: мы ничего не узнаем ни о ранних годах, ни о личных особенностях Авра(ѓа)ма, ни о причинах обращения к нему:

…Прожил Терах 205 лет; умер Терах в Харане.

Сказал Бог Авраму:

— Уходи себе из своей страны,

со своей родины,

от отчего дома, —

в страну, которую Я тебе покажу;

а Я сделаю тебя великим народом,

благословлю

и прославлю тебя, так что станешь благословением!

(Быт. 11:32–12:2)

Праотец выполняет неожиданное приказание, и на протяжении следующих глав наблюдается развитие драматических отношений между ним и его Творцом. Аврам — тогда его имя еще было таким — заключает с Ним договор, получает новое имя Авраѓам, действительно преуспевает в кочевой жизни, одерживает сверхъестественную победу над коалицией ближневосточных монархов и многое другое, но все это время его жена Сара остается бесплодной. Обещание великого потомства повисает в воздухе, и сама престарелая пара уже сомневается в способности Творца даровать им ребенка. Долгожданный наследник рождается, когда обоим родителям под сотню лет. И здесь случается новый диалог:

После этих дел Бог проверял Авраѓама. Сказал ему:

— Авраѓам!

Тот сказал:

— Вот я!

[Он] сказал:

— Возьми-ка сына своего —

единственного твоего —

дорогого тебе —

Ицхака;

и пойди себе

в землю Усмотрения —

а там вознеси его в жертву

на горе, что Я укажу тебе!

(Быт. 22:1–2)

Уже здесь многое может вызвать читательское недоумение. Что значит, например, что Творец проверял Авра(ѓа)ма? Значит ли это, что божественному всеведению доступны лишь факты и мысли, но не будущие поступки людей? Или сам Авра(ѓа)м должен был получить какой-то урок из нового парадоксального приказа, перечеркивающего сюжет предыдущих глав?

Как бы то ни было, Авра(ѓа)м встает с утра (диалог, по-видимому, имел место ночью, быть может во сне) и отправляется в путь к неизвестному месту вместе с сыном и двумя слугами. Он никому не говорит об истинной цели путешествия. А оно между тем длится три дня. Уже у подножия таинственной горы он говорит слугам, что они с сыном сходят наверх помолиться и возвратятся. Молчание Авра(ѓа)ма о страшной миссии, возложенной на него, достигает своего апогея в следующем диалоге с Ицхаком, причем диалог этот подчеркнуто перекликается с предыдущим:

Братья Дэлзил, «Авра(ѓа)м и Ицхак». Гравюра, Великобритания, ок. 1863–1881 гг.

The Metropolitan Museum of Art

Взял Авраѓам дрова для возношения и положил их на сына-Ицхака; взял в руки огниво и нож — и пошли оба вместе.

Сказал Ицхак отцу-Авраѓаму:

— Отец!

Он отвечал:

— Вот я, сынок!

Тот сказал:

— Вот огонь и дрова, а где же барашек для жертвы?!

Авраѓам сказал:

— Бог усмотрит Себе барашка для жертвы, сынок!

И пошли оба вместе.

(Быт. 22:6–8)

Мы не знаем, сколько лет было Ицхаку; еврейская традиция вычисляет, что ему могло быть даже больше тридцати. В любом случае он уже способен нести довольно большой запас дров, так что речь идет как минимум о подростке — самостоятельном субъекте. Однако Авра(ѓа)м по-прежнему хранит свой замысел в тайне даже от него, хотя, возможно, в этом месте Ицхак мог бы начать догадываться об истинной цели путешествия. Авра(ѓа)м отвечает ему тем же характерным возгласом готовности и открытости, что и Творцу: «Вот я!» Он, возможно, даже предает эту готовность, отделываясь расплывчатым «Бог усмотрит».

Тем не менее эта расплывчатость — быть может, скрывающая надежду? — окажется пророческой. Когда Авра(ѓа)м уже занесет нож над связанным на жертвеннике сыном, к нему обратится с неба ангел Господа с приказом опустить руку и не убивать сына (приказ сопровождается очередным диалогом: «Авраѓам!» — «Вот я!»). Вместо Ицхака в жертву будет принесен барашек, который немедленно обнаруживается застрявшим в соседнем кусте, — его присутствие там остается единственным чудесным моментом во всем рассказе. Ангел хвалит Авра(ѓа)ма, что тот «не пожалел сына» (Быт. 22:12), и дает ему новые благословения, после чего все благополучно возвращаются домой.

В этой истории есть, безусловно, ритуальные аспекты, которые могут принадлежать к ее утраченной добиблейской мифической форме. Так, красной нитью через рассказ проходит глагол «усматривать, являться»:

Авраѓам назвал это место «Господь усмотрит»; потому и сейчас говорят: «на горе Господа усмотрится (yera’eh)».

(Быт. 22:14)

Библейскому читателю было понятно, что такое гора Господа: это прежде всего центральное еврейское святилище в Иерусалиме, которое, по следам рассказа об Авра(ѓа)ме, так и стало известно как гора Усмотрения (евр. Mōri-Yyāh). Таким образом, рассказ связан с читателем через мотив основания будущего места всех еврейских жертвоприношений, куда все адепты иерусалимского культа должны являться (yērāʾeh) три раза в году (Втор. 16:16).

Более того, знаком еврейскому читателю и мотив жертвоприношения старшего сына. Так, мы знаем, что все первенцы («отворяющие чрево») людей и скота считались в библейской религии посвященными Творцу (Исх. 13:2); ягнята приносились в жертву, а люди «выкупались», то есть тоже первоначально считались подлежащими жертвоприношению как минимум потенциально. Во время выхода из Египта Бог уничтожил в Египте именно первенцев — и, соответственно, именно их в еврейских домах замещает пасхальный ягненок. Мы также знаем, что в ханаанейской культуре даже в историческое время в критической ситуации могла приноситься человеческая жертва (ср. 4 Цар. 3:27). Все это — следы единого ритуального комплекса, за которым может стоять память о реальных человеческих жертвах в мифологическую эпоху, которые лишь затем были замещены барашками.

Таким образом, сюжет, с которым мы имеем дело, может представлять собой историю о том, как человеческие жертвоприношения, реальные или потенциальные, сменились искупающими за них жертвами животных. Сходным образом Артемида в греческой истории Агамемнона заменила Ифигению ланью, а саму девушку чудесно перенесла в Тавриду. Однако сам рассказ об этом молчит. Он никак не упоминает ни о всеобщей посвященности первородных детей божеству, ни о том, что перед нами первая история ритуального замещения людей животными. Приказ Творца предстает, вне всякого контекста, неожиданно, отменяя собой запрет на убийство, полученный праотцем Авра(ѓа)ма Ноахом, — и такой же необоснованной выступает отмена этого приказа ангелом. Все внимание переносится на внутреннюю драму отца, три с половиной дня молча ведущего сына на заклание, — да и тут умолчания больше, чем явленной драмы.

О чем в таком случае этот рассказ в его нынешнем виде? В интеллектуальной традиции этот вопрос до сих пор остается спорным, что показывает изначальную неоднозначность и непрозрачность его смысла. С одной стороны, он выглядит антиэтической провокацией: неужели и правда Творцу, покровителю нравственности и автору запрета на убийство, могут оказаться нужны если не такие жертвы, то такие проверки? Великий немецкий философ Иммануил Кант в «Споре факультетов» считал, например, что Авра(ѓа)му следовало отказаться от буквального понимания приказа с самого начала: «Авраам должен был бы сказать в ответ на этот голос следующее: “То, что я не должен убивать своего доброго сына, совершенно очевидно; а то, что ты, являющийся мне, есть бог, в этом я не уверен и не могу быть уверен даже в случае, если бы он (голос) раздался бы со зримых небес!”»[139]

Тем не менее Авра(ѓа)м не отказывается и даже, как кажется, не пытается осмыслить сказанное — и, по-видимому, получает за это похвалу от ангела. Рациональная этика здесь не работает. В связи с этим датский христианский философ Сёрен Кьеркегор (1813–1855) построил на комментарии к этому отрывку свое учение об абсурде отношений Бога и человека. С его точки зрения, здесь впервые в библейском сюжете происходит переход этих отношений на новый уровень — «теологическое упразднение этического». Оказывается, что есть нечто иррациональное, а потому глубоко индивидуальное, что имеет место между верующим и его Творцом и превосходит, отметает требования нравственности.

«Очевидно, чтобы понять Авраама, нужно создать новую категорию. Такого отношения к Божеству язычество не знало. Трагический герой не входил ни в какие частичные отношения с Божеством, для него этическое равнялось Божественному, почему и представлялось возможным примирить единичное с общим. Для Авраама нет примирения. Поэтому, возбуждая мое удивление, Авраам в то же время ужасает меня. Тот, кто отрекается от самого себя и жертвует собой ради долга, отказывается от конечного, чтобы обрести Бесконечное, и не ошибается. <…> Парадокс веры состоит в том, что единичное — выше общего. Можно выразить парадокс и таким образом, что существует абсолютный долг перед Богом. В повести об Аврааме мы и находим такой парадокс. С этической точки зрения отношение Авраама к Исааку исчерпывается тем, что отец должен любить сына. Но этическое отношение низводится до степени относительного — в противоположность абсурдному отношению к Богу. <…> Авраам должен был любить Исаака всею душою; когда же Бог потребовал его в жертву, Авраам должен был полюбить сына, если возможно, еще больше, и лишь тогда мог пожертвовать им; ведь эта любовь к Исааку своею парадоксальной противоположностью его любви к Богу и превращала его поступок в жертву. Но боль и страх парадокса в том, что Авраам, говоря по-человечески, не может сделать себя понятным. Лишь в ту минуту, когда его поступок идет абсолютно вразрез с его чувством, он и жертвует Исааком. Реальный же или практический смысл его поступка определяется его принадлежностью к общему, а в этом смысле Авраам был и есть убийца…»[140]

Тем не менее, если главное в истории — готовность Авра(ѓа)ма пожертвовать сыном, почему было не довести дело до конца и, например, не воскресить Ицхака? Или не спасти его каким-то альтернативным способом, как Артемида чудесно заменила Ифигению ланью? Случайно ли наш рассказ заставляет героя все же не зарезать сына, а самому найти для него замену (хоть и чудесным образом оказавшуюся на необитаемой горе)?

Еврейско-французский философ Эмманюэль Левинас (1906–1995) оспаривает Кьеркегора. С его точки зрения, нравственное не упраздняется, а утверждается Богом, в том числе в рассказе об Авра(ѓа)ме. Центральным моментом истории становится то, что Бог не только велел зарезать Ицхака, но и остановил этот ужасный замысел. Для Кьеркегора «этическое» значит «всеобщее». Ему кажется, что единичность «я» будет утеряна под правилом, значимым для всех: всеобщность не может ни удержать, ни передать секрет «я». Однако не так очевидно, что именно это и есть этика. Этика как осознание ответственности перед другими вовсе не утрачивает вас в универсальности, а, напротив, сингуляризирует вас, задает вас как единичного индивида, как «я». Кьеркегор, похоже, никогда не испытывал этого, раз он хочет превзойти уровень нравственного, который совпадает для него с всеобщим! Восхваляя Авраама, Кьеркегор описывает его встречу с Богом в той точке, где субъективное поднимается на уровень религиозного, то есть превосходит-де нравственное. Но ведь можно сказать и наоборот: то, что Авраам прислушался к голосу, который отозвал его назад к этическому порядку, запретив ему совершить человеческое жертвоприношение, и есть кульминация всей драмы!

Дж. Мерфи, «Спасение Ицхака ангелом». Христианское изображение по мотивам Рембрандта, 1781 г.

The Rijksmuseum

По мнению Левинаса же, в тот момент, когда отец и сын оказались наконец лицом к лицу — когда Авра(ѓа)м занес нож, — Авра(ѓа)м обнаружил нравственную ответственность перед другим. Он осознал на собственном опыте, что от того же самого Бога исходит абсолютный запрет на убийство. И именно в этом, индивидуальном открытии заповеди по отношению к другому и есть тот новый уровень знания Бога, который открылся в этой истории Авра(ѓа)му.

То, что Авраам послушался первого голоса, — удивительно; но что он послушался второго — сущностно.

Мы видим, таким образом, насколько разные трактовки может порождать библейский рассказ в том виде, в котором он до нас дошел. С одной стороны, это история о готовности Авра(ѓа)ма к человеческому жертвоприношению, а с другой — тем не менее о необходимости заменить сына ягненком. И выбор между этими двумя полюсами зависит от идеологии того или иного комментатора. Нельзя сказать, смог бы Авра(ѓа)м довести задачу до конца, как неизвестно, надеялся ли он на отмену приказа, когда сказал, что Бог усмотрит себе ягненка. Рассказ поражает читателя, но не дает ему никаких разгадок, оставляет наедине с недоумением и задачей выбрать ту или иную траекторию чтения. В этом смысле он функционально противоположен мифу, что, однако, не помешает ему стать в некотором роде мифом для следующих поколений.

С мифо-ритуальным комплексом детских жертвоприношений связан и другой библейский рассказ, гораздо менее известный, но не менее трагический. Эту историю дочери Йифтаха (Иеффая) можно прочитать в Книге Судей. Она написана в совсем другом жанре: Книга Судей выглядит как историографическая книга, хотя на деле ее материал тоже по большей части легендарный. Бог в ней больше не вмешивается напрямую в жизнь обычных людей. Тем не менее сквозь историографическую оболочку проглядывает культовый миф.

М. Солдани, «Жертвоприношение дочери Йифтаха», ок. 1730–1735 гг.

The Metropolitan Museum of Art

История Йифтаха еще ближе к истории жертвоприношения Агамемнона; даже «дочь Йифтаха» может перекликаться с именем Ифимеда (так звали Ифигению в первоначальном варианте мифа), а сам сюжет может быть рудиментом единого средиземноморского комплекса, связанного с образом богини-девы. Сам сюжет построен на типичном фольклорном мотиве опрометчивого обета: израильский военный вождь в Трансиордании, Йифтах, молясь о победе над противником, в запале обещает пожертвовать Творцу первое, что увидит, вернувшись домой. Дома он не был между тем много лет, и там его встречает дочь-подросток, которая остается в рассказе безымянной. Йифтах разрывает на себе одежды и сообщает дочери о принесенном обете.

Она ответила:

— Отец! Ты рот раскрыл пред YHWH — делай, как вышло из твоего рта, раз YHWH устроил тебе возмездие над врагами-аммонитянами!

Но сказала отцу:

— Сделай мне вот что: пусти меня на два месяца, чтобы я пошла и спустилась в горы, и поплакала о своем девичестве — вместе с моими подружками.

Он ответил:

— Ступай.

Отпустил ее на два месяца, так что пошла она с подружками и оплакала свое девичество по-над горами.

(Суд. 11).

Любопытно, что сам кульминационный момент, напротив, изображен смазанно, оставляя возможность для дополнительных интерпретаций:

Ну а как закончились два месяца — вернулась она к отцу, и совершил он над ней обет, который принес; она не знала мужа.

(Суд. 11).

Отталкиваясь от акцента на теме девственности («поплакала о своем девичестве», «не знала мужа»), некоторые средневековые комментаторы допускают, что Йифтах все же не принес дочь в жертву, а посвятил ее Творцу иначе — в качестве вечной девственницы, своего рода архетипической монахини. Это не самый очевидный способ чтения текста, однако устройство рассказа не делает его невозможным.

Наконец, завершается рассказ отсылкой к некому женскому культу, предположительно реально существовавшему:

С тех пор из года в год ходят израильские девушки четыре дня в году скорбеть по дочери Йифтаха Гилъадита.

(Суд. 11:40).

Эта фраза показывает, что, хотя формально перед нами исторический рассказ, за ним могла стоять культовая легенда, учреждавшая какой-то ритуал, связанный с образом умирающей (и, возможно, воскресающей) девственницы. Хотя мифологические элементы тут затемнены (псевдо)историческими, в своей основе эта легенда могла быть мифологичной, а дочь Йифтаха — богиней-девственницей или ее символическим коррелятом. Тем не менее в контексте Книги Судей, повествующей о жестокости и беспределе в домонархический период, жертвоприношение дочери Йифтаха, вопреки своим возможным мифо-ритуальным корням, уже более однозначно читается как пример негативный и осуждаемый наряду с другими рассказами в книге[141].

Таким образом, мы можем наблюдать в обоих рассказах намеренную демифологизацию: сюжет историзируется и выхолащивается, а кульминационное событие — детское жертвоприношение — теперь требует от читателя нравственного переосмысления и в итоге осуждения. То, что было всеобщим мифом, переведено на язык индивидуальной психологической драмы, сквозь которую просматривается, с одной стороны, экзистенциальный ужас перед трансцендентным Творцом, а с другой — этическое содержание отношений человека с Ним.

Иов многострадальный

Особое место среди библейских историко-мифологических рассказов занимает история Иова. Она представляет собой самостоятельную авторскую книгу в составе Библии, которая до сих пор не утратила своей загадки и актуальности. По всей вероятности, она была написана сравнительно поздно — и возможно даже, под влиянием знакомства древних евреев с греческой трагедией. Она состоит из весьма краткой повествовательной рамки и пространных поэтических речей Иова, его друзей и, наконец, самого Бога, написанных на не вполне ясном диалекте — возможно, нарочито архаическом или подражающем языку южных соседей израильтян, Эдома.

Предполагают, что Книге Иова предшествовала какая-то легенда о персонаже с таким именем — по крайней мере, пророк Йехезк-Эль упоминает его в списке великих праведников прошлого наряду с Ноахом (Ноем; Иез. 14:14, 20). Однако первоначальная легенда была утрачена, а досталось нам сложное драматическое произведение, которое, не будучи в чистом виде мифическим изначально, оказало на дальнейшую традицию огромное влияние и стало частью еврейской идентичности.

Главный предмет книги Иова, который и превращает ее в своеобразный аналог мифа, — теодицея, то есть оправдание Бога. Титульный герой — древний мудрец и, возможно, царь, живущий в стране под названием Уц, по-видимому, на территории исторического Эдома. Он, скорее всего, эдомитянин, однако, как и его друзья-цари, верит в Единого Бога. Действие помещено в условную древность, напоминающую мир книги Бытия, однако не содержащую никаких непосредственных отсылок к ней. Впоследствии комментаторы будут допускать, что Иов мог быть современником Авра(ѓа)ма или же Моше (Моисея), однако допускают и другие варианты датировки его жизни. В любом случае речь идет о воображаемой эпохе, когда еще не существовало Иерусалимского Храма, а возможно, и еврейского народа. Талмудическая традиция будет приписывать авторство книги самому Моше — вероятно, из-за глубины теологической проблематики, которую книга поднимает.

Иов жил и здравствовал в окружении своих семи сыновей и трех дочерей, будучи, по выражению книги, самым именитым — богатым — человеком на всем Востоке. Вдобавок он отличался «совершенством, непорочностью, богобоязненностью и удаленностью от зла» и каждый седьмой день приносил жертвы за своих вечно пирующих сыновей. Однако на небесном собрании — рудименте мифологического совета богов — ангел-обвинитель, Сатан, поставил вопрос: «Разве даром богобоязнен Иов?» — и получил поручение испытать праведника. В результате серии таких испытаний Иов лишился сперва богатства, затем детей и в итоге был поражен некой болезнью (возможно, проказой или кожным зудом) с головы до ног. Жена предлагала ему проклясть Бога и умереть, однако Иов «не согрешил устами» и отверг такое предложение. Тем не менее, когда к нему приходят, узнав о его бедствии, трое его друзей — Элифаз, Билдад и Цофар (тоже значимые люди и мудрецы воображаемого Востока), то Иов проклинает день своего рождения и вызывает Бога на судебное разбирательство, требуя справедливости. Друзья по очереди пытаются объяснить Иову бессмысленность и ложность разбирательства с Богом; среди них откуда-то появляется и четвертый — Элиѓу (букв. «мой бог Он»), который особенно критикует героя, но тот настаивает на своей абсолютной правоте (и, соответственно, несправедливости постигших его несчастий).

В итоге сам Бог является в грозе и громом отвечает Иову. Однако в Его ответе нет ни слова ни о Сатане, ни об испытании, ни даже о справедливости как таковой — напротив, Он тоже осуждает поведение Иова:

— Кто сей, чернящий Провидение словами, лишенными смысла?

(Иов 38:2)

В двух длинных поэтических речах Бог задает Иову риторические вопросы, противопоставляющие величество божественной власти над миром ничтожеству человека: был ли тот при сотворении земли? видел ли хранилища снега и града? знает ли он природу дождя? может ли он переставить звезды на небе? Среди этих вопросов возникают также развернутые образы Бегемота и Левиафана, которые также должны продемонстрировать Иову некую иную, недоступную ему божественную точку зрения на мироздание.

И несмотря на то, что речи Бога скорее обходят стороной его судьбу и не отвечают на поставленный вопрос — о причине страданий Иова, — Иова они каким-то образом убеждают. «Теперь, — говорит Иов, — я видел Тебя и отрекаюсь от всего, что говорил». Так наступает примирение между героем и Богом, в результате которого Иов получает обратно и хозяйство, и даже детей — новых взамен погибших — и счастливо живет еще 140 лет (возможно, будучи уже семидесятилетним к моменту начала рассказа). Мало того, он получает еще и указание принести жертву в искупление трех его друзей, потому что они, хоть и оправдывая Бога, все же «говорили о нем не так верно, как Иов»[142].

О чем эта история? И если она и правда философская притча, то в чем ее сухой остаток? Какую мораль она должна донести до читателя? На этот вопрос так и не существует окончательного ответа. Ведь с самого начала читатель сталкивается с тем, что страдания Иова действительно неоправданны: представляют собой провокацию со стороны ангела-обвинителя. Таким образом, Книга Иова ставит вопрос о природе страданий, но не дает на него эксплицитного ответа. Решение загадки книги осложняется тем, что Иов, с одной стороны, объявлен в итоге правым (по крайней мере, по сравнению с благочестивыми друзьями, защитниками Бога), а с другой — сам от своих слов благополучно отрекается. Где же в таком случае мы должны искать его правоту? В этом смысле Книга Иова оказывает действие, противоположное мифу: ставит читателя в логический тупик, заставляет его переживать драму героя без какого-либо придания ей смысла.

В раннехристианской среде сложилось положительное отношение к Иову. В частности, его образ был значим для христиан как пример нееврейского святого, предвосхищающий выход христианства за пределы еврейской аудитории, в которой оно возникло. Страдания Иова, в свою очередь, рассматриваются как предвосхищение страданий Христа — обретают искупительный смысл. Таким образом, признавая формальную несправедливость несчастий Иова (что соответствует отвержению позиции его друзей), христианская мысль находит им иное, скрытое от друзей и читателей основание, что в итоге позволяет примирить правоту Иова с правотой Бога, а любые человеческие страдания провозгласить желанным соучастием в жертве Христа. Непонимающие друзья подобны иудеям, не могущим уразуметь искупительной жертвы Христа, а сам Иов — Христу, принимающему на себя все боли человечества не по справедливости, а по милости. Иов становится образцом для любого, испытывающего боль и несчастье: ему предлагается не искать справедливости, а принять свое страдание. Так складывается образ Иова как страдальца не только невинного, но и терпеливого; «долготерпеливый» станет одним из главных эпитетов Иова в христианском мире. Тем не менее это плохо соответствует букве книги: в рамках своих поэтических речей Иов, безусловно, не проявляет никакого терпения или готовности принять свои страдания как желанные. Иов становится парадигмой, образцом для подражания. Так, уже в новозаветном Послании Иакова мы читаем: «Вы слышали о терпении Иова и видели конец оного от Господа, ибо Господь весьма милосерд и сострадателен» (Иак. 5:11).

В талмудическом мире, помимо прочего, складывается, напротив, и своеобразный ответ на эту идеализированную апроприацию образа Иова христианами. Некоторые мудрецы Талмуда занимают критическую по отношению к герою позицию, принимая отождествление с друзьями-защитниками и даже Сатаном: Иов не выдержал испытания, усомнился в Божием Промысле, и в этом смысле его страдания оправданы его собственной неправедностью. «Иов захотел получить в этом мире все блага и за этот мир, и за мир грядущий», — заявляет Рава (мудрец IV в. х. э.). Правота же Иова лишь в его отречении от ошибочной точки зрения. Таким образом, читателю также предлагается принимать свои страдания покорно, но не из сопричастности всеобщему страданию, а просто в силу несправедливого устройства мира, по крайней мере существующего. У тех же, кому хватит сил вынести выпавшее на долю в этом мире, есть шанс на грядущие посмертные блага. Однако другие талмудические персонажи с сочувствием относились к Иову; так, рабби Йоханан (мудрец I в.) заявлял, что, если бы в Библии не была изложена вся история с провокацией Сатана, невозможно было бы в такое поверить. По-видимому, рабби Йоханан имеет в виду, что страдания Иова, безусловно, представляют собой нарушение вселенской справедливости, но, увы, нарушение опять-таки неизбежное в силу непознаваемости высшей воли.

Существовала и традиция, воспринимавшая Иова как великого визионера, действительно познавшего в диалоге с Богом тайны небесного промысла. Неслучайно традиция приписала ее именно Моше — библейскому герою, наиболее приближенному к Богу из всех людей. Многие элементы речей Бога — хранилища снега и града, Левиафан и другие — стали предметами созерцания античных еврейских мистиков. Предполагалось, что некоторая высшая, превосходящая человеческое знание гармония раскрывается тому, кто удостоится узреть эти объекты, — и тогда претензии к Богу действительно исчезают. Мотивы Книги Иова слышны и в талмудических рассказах о самом Моше. Так, согласно трактату Менахот (Вавилонский Талмуд, Менахот, 29б), последнему выпало пророчески видеть будущее мученичество еврейских мудрецов — конкретно рабби Акивы, с которого живьем сдирали кожу, — от рук римлян. Пораженный Моше восклицает: «Неужели такова награда за великое знание Торы?!» — и получает лаконичный ответ: «Молчи! Так сложилось в Моем замысле». Не отрицая справедливости претензий Иова, талмудический рассказ, таким образом, видит выход в молчании: любая попытка оправдать или осудить Бога упрощает абсолютный характер Его величия, и только отказ от попытки понимания сулит выход из трагического парадокса человеческого страдания.

Х. Бальдунг, «Искушение Иова», 1509 г.

The Metropolitan Museum of Art

Книга Иова, таким образом, не столько об Иове, сколько о Боге. Однако, в отличие от архаического мифа, она не объясняет поступков Бога, а, напротив, проблематизирует их. Одна из возможностей интерпретации заключается в том, что речи Бога (и личная встреча с Ним) сообщили Иову нечто такое, что действительно дало ему понимание причины страдания и конечной правоты его Создателя. Мы же, будучи лишь читателями, а не участниками этой встречи, не можем ощутить и пережить это нечто, а потому не можем до конца согласиться с отречением Иова.

Однако другая возможность заключается в том, что Иов отрекается от своих претензий лишь формально, убедившись не в справедливости Бога, а в бессмысленности требования: что можно хотеть от Творца, демонстрирующего ему в ответ лишь собственное величие, лишенное любого сострадания или хотя бы участия? Как писал К. Г. Юнг в «Ответе Иову»: «Такому Богу человек может служить только в страхе и трепете, косвенно стараясь умилостивить абсолютного владыку крупномасштабными славословиями и показным смирением. Доверительные же отношения, по современным понятиям, совершенно исключены. Ожидать морального удовлетворения со стороны столь бессознательного, принадлежащего природе существа и вовсе не приходится…»[143]

Понял ли Иов? Осознал ли это Бог? Мог ли библейский автор лелеять столь крамольную мысль? История рецепции книги в древности показывает, во всяком случае, противоположную тенденцию. Современный же читатель волен выбрать интерпретацию себе по вкусу, если сумеет найти такую. Как справедливо пишет философ Славой Жижек в своей работе «От Иова к Христу: прочтение Честертона через апостола Павла»: «Наследие Иова запрещает нам искать убежище в привычной трансцендентной фигуре Бога как тайного властелина, знающего смысл того, что, с нашей точки зрения, представляется бессмысленной катастрофой; в Боге, созерцающем всю перспективу в целом, в рамках которой болезненные пятна — это составляющие глобальной гармонии. Не постыдно ли считать события, подобные Холокосту или смерти миллионов людей в Конго, пятнами на общем фоне, которые в конечном счете способствуют тотальной гармонии?»[144]

В каком-то смысле дать ответ на вопрос о смысле этой книги — значит объяснить поведение Бога, найти и приписать автору какую-то конкретную теодицею, которая бы придавала смысл страданиям Иова (и потенциально каждого человека). А пока такой теодицеи нет, Книга Иова остается будоражащей читателя загадкой.

Заключение

В четырех главах этой книги мы рассмотрели историческую судьбу мифа и мифологического в древнееврейском культурном мире. Мы видели, что на первоначальных этапах развития древние евреи, по-видимому, разделяли со своими соседями архаические представления мифологического характера, связанные с многобожием, ритуально-магическим мышлением и циклическими представлениями об отношениях космоса и социума. Остается загадкой, как именно и почему эти представления были отвергнуты и преодолены, но, как мы видели, этот переворот — растянувшийся в действительности на века — имел место и привел к выделению древних евреев в особую культурную формацию, радикально отличавшуюся от предыдущей.

Однако миф, понятый в широком смысле, продолжил свое существование и на новом этапе. Многообразные архаичные божества стали аспектами, атрибутами или спутниками Единого Бога, а на место взаимоотношений между ними встали представления о символическом «браке» (договоре) между Ним и одним из земных народов — Израилем (то есть в первую очередь населением Иудейского царства). Согласно библейским рассказам, израильтяне раз за разом то сохраняли верность Богу, то «изменяли» Ему с другими божествами, в действительности, по утверждению библейских авторов, не существовавшими. За это Бог наказывал израильтян различными историческими притеснениями, венцом которых стали депортации ассирийцами и затем вавилонянами. В сложных условиях войн и изгнаний, часто заранее предсказанных пророками, древние евреи уверовали в единство Божества и с нетерпением ожидали финала истории — эсхатологического (или протоэсхатологического) Дня Господня. Представление о целенаправленности истории и, главное, ее завершимости — мифологические элементы, хотя и пропущенные через новый тип сознания.

Точно так же, хотя архаические мифологические повествования в большинстве своем были упразднены, на их место пришли библейские рассказы. Они так же повествовали о далеком и часто вымышленном, максимально конкретном прошлом, обладавшим символическим значением для читательского «сегодня», и обусловливали древнеизраильскую коллективную идентичность, как делали это мифы в архаический период. В свою очередь, библейские рассказы также становились основой ритуала и в какой-то степени, так или иначе, воспроизводились заново в календарно-ритуальной структуре года наподобие циклического времени мифологических культур. Отдельные библейские рассказы могут даже восходить к реальным архаическим мифам, однако вписывают свой сюжет в историческое время и направлены не только на отождествление читателя с ними, но и на его удивление и озадачивание перед лицом нравственного Бога, требующего милости и справедливости, а не ритуальной жертвы.

Наконец, продолжили свое существование и отдельные мифологические образы. Так, мотив двух верховных божеств, отцовского и сыновнего, сохранился в двойственности аспектов библейского Бога (что впоследствии повлияло на формирование как христианской, так и позднейшей еврейской мифологии). Женская фигура, некогда бывшая богиней Ашерой, возродилась в образе народа Израиль как «супруги» божества (а впоследствии и в образах мудрости, присутствия и других атрибутов Бога). И наконец, хтоническое чудовище Левиафан лишь ненадолго было низведено в разряд обычных творений: в одной из самых загадочных библейских книг, Книге Иова, мы вновь встречаем его как мрачный символ иррациональности бытия, хоть и подвластного Богу, но все же бесконечно выходящего за пределы возможностей человеческого познания. В дальнейшем — за хронологическими рамками данной книги — всем этим образам предстоит еще долгое развитие, которому следует посвятить отдельную работу. Более того, будет с веками расти и мифологическая функция библейских рассказов. Это, однако, предмет для отдельного разговора, к которому я надеюсь вернуться в следующей книге…

Тем не менее, отмечая всю преемственность и зависимость библейского мира от предшествующей ему архаики, нельзя не отметить и обратного — новизны, этому миру присущей. В этом отношении, отдавая дань непрестанному влиянию мифологического, не менее важно — особенно учитывая тесную связь мифологического с нашим собственным бессознательным — выделить те параметры, по которым библейское мышление порывает с мифом, критикует его, пытается превзойти. В этом смысле можно говорить о трех главных открытиях древнееврейского монотеизма — историзме, религиозной нравственности и проблематичности.

Завершенности мифологической схемы древнееврейский историзм противопоставил разомкнутость временной прямой, на которой человек находится. Бог обретается — утверждали пророки — не в слепом повторении прошлого, а в ответственном поступке, совершаемом здесь и сейчас. Именно «сейчас» библейский Бог обращается к человеку и требует от него действий, направленных на благо — в конечном счете на установление справедливого общества. Даже храмовый ритуал — сколь бы он ни был важен для реальных древних евреев — оказывается в глазах пророческих авторов скомпрометирован своей повторяемостью. Ритуализму был противопоставлен нравственный выбор.

Отразилось это и на том, какую форму приняли в еврейской Библии архаические рассказы и их аналоги. Теперь они требовали не подражания, не вечного возвращения, а критического подхода, отстраненного обдумывания, сомнения. Мифологическая целостность, завершенность поэтому чужды библейскому рассказу — напротив, раз за разом мы сталкиваемся в них с неоднозначностью, открытостью, необходимостью читательского собственного решения. В связи с этим мы завершили последнюю главу Книгой Иова — уникальным древним произведением, где авторская правда как бы полностью скрыта, а читатель вынужден оставаться озадаченным, задетым, не получившим ответа на волновавший его вопрос о мировой справедливости.

Все это показывает нам, чем миф в чистом виде может быть с библейской точки зрения ложен и даже опасен. В этом смысле я думаю, что перед каждым из нас стоит задача раз за разом преодолевать в себе миф, стремиться быть не носителем или подражателем мифа, а мифотворцем, который осознанно строит свою жизнь по-новому, в свете собственной этической ответственности перед другим.

Мифу противостоит история в ее ужасности. Именно «ужас истории», по выражению М. Элиаде, гонит человека из ущербной исторической действительности в некую вневременную, абсолютную структуру, скрытую в мифологическом правремени или эсхатологическом поствремени. Поэтому главный урок, который мы можем вынести из этой книги, — это память о том, что никакой миф, никакой нарратив не может оправдать человеческой крови. Там, где становится вопрос о жизни и смерти, миф должен быть упразднен.

Миф тянет нас к успокоению, к самооправданию, к принятию естества, которое, конечно, нет никакого права оправдать или принять. Любая попытка придать смысл чужим страданиям будет безнравственной и даже кощунственной по отношению к ним. В этом смысле перед нами есть задача отстраниться от мифа и обернуться лицом к истории во всей ее невыносимости, признать ее невыносимость и свою долю в коллективной ответственности за нее.

Но и наоборот: перед лицом этой невыносимости и этой вины, перед лицом бесчисленных чужих страданий — того, что и составляет «ужас истории», — миф, возможно, способен дать нам небольшую передышку, которая только и позволяет пережить настоящее в здравом рассудке. Важно, однако, не забывать, что любой наш миф — это только миф. И да минует нас всех сегодня «ужас истории» — настолько, насколько это позволительно человеку.

От автора

Я завершаю эту книгу благодарностью всем тем, кому я обязан возможностью ее написать. Прежде всего, это мои учителя — проф. А. Б. Ковельман (ИСАА МГУ), руководивший мной на протяжении двадцати лет, а также Илья Дворкин (Иерусалим) и Менахем Яглом (Иерусалим), приобщившие меня к еврейской цивилизации. Не могу не упомянуть следом М. Г. Селезнёва (НИУ ВШЭ) и С. В. Тищенко (ИВК РГГУ), преподававших мне некогда библейскую историю и литературу. Я также благодарю Анну Луппову (ИСАА МГУ), научного редактора этой книги, Катерину Малахову (ИФ НАН Украины), которая взяла на себя труд прочесть и подвергнуть критике некоторые главы этой книги, и Биньямина Йонина (Еврейский университет в Иерусалиме), с которым мы подробно обсуждали вопросы, легшие в основу других.

Отдельно я благодарен всем моим близким, которые терпели и поддерживали меня на всем протяжении процесса работы над этой книгой.

Я также благодарю издательство «Манн, Иванов и Фербер» как за предложение и возможность опубликовать эту книгу в наше сложное время — так и за то, что они убедили меня довести это намерение до конца.

8 сентября 2024 г., Иерусалим

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Дарья Урбанская

Литературный редактор Нина Гаспарян

Арт-директор Максим Гранько

Дизайнер обложки Юлия Русакова

Бильд-редакторы Мария Мирон, Ольга Бебутова

Корректоры Елена Сухова, Юлия Молокова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Логос — греческое слово, обозначающее разум (а также речь), родственное нашему понятию о логике. Прим. ред.

2

«Вечное возвращение» — термин немецкого философа Фридриха Ницше, впоследствии примененный к способу бытования мифа посредством ритуала. Прим. науч. ред.

3

Понятие «наша эра» (и даже «новая эра») представляется слабо применимым к еврейскому материалу, для которого эта эра никаким «новшеством» не обладает. Эра эта — христианская, а не новая и тем более не наша. В частности, к обозначению «х. э.» прибегает авторитетнейшее издание «История Востока в 6 томах» Российской Академии наук. Здесь и далее — примечания автора, если не указано иное.

4

«Расколдовывание мира» — термин немецкого социолога Макса Вебера (1864–1920) для обозначения научного прогресса как начатого со времен Античности процесса отказа от объяснения природных явлений через мистические, магические или иные потусторонние силы.

5

Еврейская Библия, также известная под ивритским акронимом Танах («Тора, Пророки и [прочие] Писания»), состоит из 24 книг, в основном соответствующих книгам Ветхого Завета христианской Библии, однако частично расположенных в другом (предположительно, более древнем) порядке.

6

Сегодня в западной науке принято говорить скорее об «авторизации» текста, чем о канонизации в строгом смысле слова, каковая наступила гораздо позже. Тем не менее речь уже на самых ранних порах может идти, возможно, о превращении Торы в текст литургический — учреждении ее еженедельных чтений.

7

Первоначально, как мы обсудим в свое время, его имя было Аврам, однако, согласно Быт. 17:5, Творец переименовал его в Авраѓама. В дальнейшем мы будем использовать смешанный вариант Авра(ѓа)м, кроме прямых библейских цитат, где он будет назван Аврамом или Авраѓамом в зависимости от того, происходит дело до или после его переименования. Исключение представляет название книги «Откровение Авраама», где принято использовать русифицированный вариант имени.

8

Угарит — прибрежное городище на территории современной Сирии, раскопанное на мысу Рас-Шамра; город прекратил свое существование около 1250 г. до х. э.

9

Тураев Б. А. Отрывки финикийской космогонии и мифологии Филона Библского // Финикийская мифология. Санкт-Петербург, 1999.

10

Так четырехбуквенное имя YHWH передается в большинстве русскоязычных переводов Библии. В неконфессиональной русскоязычной литературе используются также формы «Яхве» или «Йахве». Перевод слова «Господь» восходит к древнееврейскому слову ʾăḏōnāy (букв. «наш господин»), которым четырехбуквенное имя стало при чтении заменяться после табуирования, а потом — к его греческому аналогу ὁ κύριος.

11

В большинстве русскоязычных переводов Библии передается словом «Бог» или «Всесильный».

12

С историко-лингвистической точки зрения эта форма могла образоваться независимо от идеи множественности, однако для авторов и читателей Библии она совпадала с формой множественного числа и неминуемо соотносилась с ней.

13

Финикийская мифология. Санкт-Петербург, 1999.

14

Тем не менее важно подчеркнуть, что собственно угаритские тексты, дошедшие до нас, напрямую никак не связывают деятельность Ба’лу с творением вселенной как таковой: роль Творца принадлежит отцовской, а не сыновней фигуре, чья деятельность разворачивается в мифологическое время, но в существующей вселенной.

15

Такая концепция известна лишь в изложении эллинистического автора Филона Библского. См.: Финикийская мифология. Санкт-Петербург, 1999.

16

У Филона Библского происхождение Муту перенесено в глубокое прошлое и описывается дважды: первый раз — на заре мироздания целиком, в качестве первичного морского ила, и лишь второй — в качестве сына Крона, принесенного в жертву его отцу Урану (Ба’аль-Шамему). Удревнение образа хаотического антагониста и его отделение от потомства бога-отца может отражать рационализаторские тенденции Филона.

17

О Ба’лу. Угаритские поэтические повествования. Пер. И. Ш. Шифмана. М., 1999.

18

После знакомства с западными семитами и их мифологией. Прим. науч. ред.

19

Обычно это понимается так, что жены служили посредниками между богом и теми, кто к нему обращается. Прим. науч. ред.

20

Впрочем, эта традиция известна нам лишь из Филона Библского, сочетающего разные традиции. Прим. науч. ред.

21

Греческая традиция нумерации псалмов, отраженная в русских Библиях, отличается от древнееврейской в нескольких местах, в результате чего псалом 48 в русской традиции будет считаться 47-м.

22

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, библейские тексты даются в авторском переводе ad hoc. В сноске приводится синодальный перевод как более привычный русскоязычному читателю. Синод. пер.: «Прекрасная возвышенность, радость всей земли гора Сион; на северной стороне ее город великого Царя».

23

О Ба’лу. Угаритские поэтические повествования. Москва, 1999.

24

Л. Е. Коган объясняет yiśrāʾēl как «Бог защитил» или «Бог исцелил», реконструируя на основе других семитских языков корень śry со значением «исцелять, защищать». См.: Kogan L. The Etymology of Israel (with an Appendix on Non-Hebrew Semitic Names among Hebrews in the OT) // Babel und Bibel. Winona Lake, 2006. Vol. 3. P. 237–255. Прим. науч. ред.

25

Синод. пер.: «Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты — Бог».

26

Здесь имя Эльон, которое могло принадлежать первоначально самостоятельному божеству, относится уже непосредственно к YHWH как грозовому божеству. Само слово означает «высочайший, горний».

27

Синод. пер.: «Возгремел на небесах Господь, и Всевышний дал голос Свой, град и угли огненные. Пустил он стрелы Свои, и рассеял их, множество молний, и рассыпал их».

28

В оригинале — Леванон и Сирьон, что также рифмуется. Прим. науч. ред.

29

Синод. пер.: «Глас Господень над водами; Бог славы возгремел, Господь над водами многими. Глас Господа силен, глас Господа величествен. Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры ливанские и заставляет их скакать подобно тельцу, Ливан и Сирион — подобно молодому единорогу».

30

Day J. Yahweh and the Gods and Goddesses of Canaan. Sheffield, 2000.

31

Букв. «человек войны».

32

Синод. пер.: «Господь муж брани, Иегова имя Ему».

33

Синод. пер.: «“Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь славы! Кто сей Царь славы?” — “Господь крепкий и сильный, Господь, сильный в брани. Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь славы! Кто сей Царь славы?” — “Господь сил, Он — Царь славы”».

34

Ср. Сафо: «Выше стропила, плотники! Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей». Прим. науч. ред.

35

Cross F. M. Canaanite Myth and Hebrew Epic. Philadelphia, 1973.

36

Синод. пер.: «Вот, имя Господа идет издали, горит гнев Его, и пламя Его сильно, уста Его исполнены негодования, и язык Его, как огонь поедающий. <…> И возгремит Господь величественным гласом Своим и явит тяготеющую мышцу Свою в сильном гневе и в пламени поедающего огня, в буре и в наводнении, и в каменном граде. Ибо от гласа Господа содрогнется Ассур, жезлом поражаемый».

37

Нет прямых доказательств того, что Ашера почиталась супругой ΥΗWH, однако это считается достаточно вероятным. Прим. науч. ред.

38

Другая возможность — видеть в этом наборе букв удлиненную форму имени Ашерата; такое чтение снимает трудность с объяснением выражения «Его Ашера», однако не имеет внешних подтверждений.

39

Само существование института священной проституции на древнем Ближнем Востоке в последнее время поставлено под сомнение. Прим. науч. ред.

40

Синод. пер.: «Сыновья Божии».

41

Примечательно, что этот псалом относится к так называемой Элохистической Псалтири (Пс. 42–83), для которой характерна замена имени YHWH на слово ʾĕlōhîm — Бог. Вероятно, изначально первая строчка псалма звучала как «встал YHWH в совете бога (Эля)», а последняя — «встань, YHWH, всю землю суди…». Таким образом, обвинителем в этом псалме предстает YHWH, один из участников совета Эля. Прим. науч. ред.

42

Синод. пер.: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд: доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым?»

43

Синод. пер.: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы; но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей. Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы».

44

Синод. пер.: «Не много Ты умалил его перед Ангелами».

45

В оригинале стоит слово ḥeḇel, которое может означать как мерную веревку, которой размечаются межи, так и сам надел земли, размеченный подобным образом. Вероятно, имеется в виду последнее.

46

Синод. пер.: «Вспомни дни древние, помысли о летах прежних родов; спроси отца твоего, и он возвестит тебе, старцев твоих, и они скажут тебе. Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу сынов Израилевых; ибо часть Господа народ Его, Иаков наследственный удел Его».

47

Другая возможность понимания текста допускает, что Эльон и YHWH выступают здесь уже как единое отцовское божество, распределяющее народы между остальными божествами. Это не отменяет возможности, что первоначально эти два имени относились к двум разным божествам — отцовскому и сыновнему.

48

Кроме того, в конце той же «Песни Моше» в кумранской версии читается не «все народы», а «все боги» (Втор. 32:43, в синодальном переводе — «язычники»).

49

Синод. пер.: «И небеса прославят чудные дела Твои, Господи, и истину Твою в собрании святых. Ибо кто на небесах сравнится с Господом? Кто между сынами Божиими уподобится Господу? Страшен Бог в великом сонме святых, страшен Он для всех окружающих Его».

50

Сатан, также известный как Сатана или Мастема, буквально «обвинитель» — одна из мифологических фигур, возникающая наряду с ангелами в поздних библейских и многих постбиблейских текстах. Это уже результат «воскресения» образа младших божеств в рамках ангелологии как синтеза монотеистического мышления с рудиментами мифологического.

51

Если стих 20 однозначно говорит о том, что звезды сражались вместе с израильтянами, то стих 23 может быть отнесен как к тем, так и к другим. Прим. науч. ред.

52

В постбиблейских текстах окончательно оформятся новые специфические представления о «славе» как о световой или огненной ауре, исходящей от Творца и могущей передаваться людям или «нисходить» на предметы, а также являться визионеру в качестве самостоятельной фигуры.

53

Возможны, впрочем, и другие трактовки этих стихов. В любом случае явление Творца сопровождается огнем. Прим. науч. ред.

54

Синод. пер.: «Наклонил Он небеса и сошел, — и мрак под ногами Его. И воссел на Херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра. И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных».

55

В синодальном переводе — «веянье тихого ветра», что менее точно.

56

В современной науке возможны и другие датировки этого библейского фрагмента. Прим. науч. ред.

57

Синод. пер.: «Когда выходил Ты, Господи, от Сеира, когда шел с поля Едомского, тогда земля тряслась, и небо капало, и облака проливали воду; горы таяли от лица Господа, даже этот Синай от лица Господа Бога Израилева».

58

Чаще причиной этого изменения называется следующее: это снова Элохистическая Псалтирь, для которой характерна замена имени Яхве на слово ʾĕlōhîm. Прим. науч. ред.

59

Тем не менее разные традиционные представления о «размерах» Творца могли существовать и параллельно. См.: Smith M. S. The Three Bodies of God in the Hebrew Bible // Journal of Biblical Literature. 2015. Vol. 134, N 3. P. 471–488.

60

Watkins K. How to Kill a Dragon: Aspects of Indo-European Poetics. Oxford, 1995.

61

Синодальный перевод ошибочно сообщает лишь об одной голове.

62

Sneed M. R. Taming the Beast: A Reception History of Behemoth and Leviathan. Berlin, Boston: Walter de Gruyter, 2022. P. 48.

63

Буквально «народу пустынных зверей», но текст может быть поврежден в процессе передачи. И. Ш. Шифман предлагает переводить как «народу мореходному». Однако более вероятно, что речь идет о версии мифа, в которой труп морского чудовища выбрасывается победителем в пустыню и скармливается зверям, как в приведенном ниже пророчестве Йехезк-Эля (Иез. 29:3–5).

64

Синод. пер.: «Боже, Царь мой от века, устрояющий спасение посреди земли! Ты расторг силою Твоею море, Ты сокрушил головы змиев в воде; Ты сокрушил голову левиафана, отдал его в пищу людям пустыни, [Ефиопским]».

65

В псалме 89(88):11 победа над Рагавом также предшествует упоминанию неба, земли и гор.

66

Рагав может также быть самостоятельным мифологическим существом. Прим. науч. ред.

67

Синод. пер.: «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем. Он заключает воды в облаках Своих, и облако не расседается под ними. Он поставил престол Свой, распростер над ним облако Свое. Черту провел над поверхностью воды, до границ света со тьмою. Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его. Силою Своею волнует море и разумом Своим сражает его дерзость».

68

Синод. пер.: «Восстань, восстань, облекись крепостью, мышца Господня! Восстань, как в дни древние, в роды давние! Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила? Не ты ли иссушила море, воды великой бездны, превратила глубины моря в дорогу, чтобы прошли искупленные?»

69

Синод. пер.: «Так говорит Господь Бог: вот, Я — на тебя, фараон, царь Египетский, большой крокодил, который, лежа среди рек своих, говоришь: “моя река, и я создал ее для себя”. Но Я вложу крюк в челюсти твои и к чешуе твоей прилеплю рыб из рек твоих, и вытащу тебя из рек твоих со всею рыбою рек твоих, прилипшею к чешуе твоей; и брошу тебя в пустыне, тебя и всю рыбу из рек твоих, ты упадешь на открытое поле, не уберут и не подберут тебя; отдам тебя на съедение зверям земным и птицам небесным».

70

Синод. пер.: «Это — море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем».

71

Синод. пер.: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол; вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья…»

72

Рижский М. И. Книга Иова: из истории библейского текста. М., 1991.

73

В синод. пер. — «рыб больших».

74

Как будет обсуждаться в следующих главах, еврейская эсхатология I тыс. х. э. противопоставляет два эона — «этот мир», исторический, в котором мы живем, и «мир будущий», наступающий после конца света.

75

В оригинале — непереводимая игра слов. Более верен синодальный перевод: «можешь ли пронзить его кожу копьем, и голову его рыбачьей острогою».

76

Синод. пер.: «И придут народы к свету твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию».

77

Другая возможная интерпретация — будто речь идет о падающей звезде.

78

Синод. пер.: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: “взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”».

79

После отказа занимать трон Баала он спустился вниз и стал царем всей земли (или, возможно, преисподней) (КТУ 1.6 1). См.: Watson W. G. E. Helel // van der Toorn, Karel (Hrsg.); Becking, Bob (Hrsg.); van der Horst, Pieter W. (Hrsg.). Dictionary of Deities and Demons in the Bible. 2nd extensively rev. ed. Leiden; Boston; Köln; Grand Rapids, MI; Cambridge: Brill; Eerdmans, 1999, S. 392. Прим. науч. ред.

80

Синод. пер.: «Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд, и золото, все, искусно усаженное у тебя в гнездышках и нанизанное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего. Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония. От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил; и Я низвергнул тебя, как нечистого, с горы Божией, изгнал тебя, херувим осеняющий, из среды огнистых камней. От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю, перед царями отдам тебя на позор».

81

Существует и множество других версий, какую функцию могли выполнять терафимы. Прим. науч. ред.

82

Другое возможное понимание слова «нефилим» — «падшие» или «выкидыши». См.: Doedens J. The Sons of God in Genesis 6:1–4. Leiden, The Netherlands: Brill. Рp. 57–63. Прим. науч. ред.

83

Остранение — термин русского формализма; обозначает литературный прием, имеющий целью вывести читателя из автоматизма восприятия.

84

Элиаде М. История веры и религиозных идей. М., 2023.

85

Отсутствие статуэток в протоизраильских поселениях может быть обусловлено и экономическими причинами (бедностью быта в целом). И наоборот: маццевы могли быть и общеханаанейским феноменом. Прим. науч. ред.

86

Knohl I. The Rise, Decline and Renewal of the Biblical Revolution //Yehezkel Kaufmann and the Reinvention of Jewish Biblical Scholarship (Orbis Biblicus et Orientalis 283). Fribourg, 2017. P. 167–180.

87

В советское время публиковалось как финал стихотворения А. С. Пушкина «Пророк». Этот литературоведческий миф был разоблачен после падения советской власти. См.: Есипов В. М. «К убийце гнусному явись…» // Московский пушкинист. Ежегод. сб. / Рос. АН ИМЛИ им. А. М. Горького. Пушкин. комис. М.: Наследие, 1995–1998. С. 112–134.

88

То есть Элиша.

89

Впоследствии предание объяснило присутствие Эли-Яѓу на церемонии обрезания новым, контрмифологическим способом: поскольку пророк (в итоге ложно) обвинял евреев, будто они «оставили Договор» (3 Цар. 19:10, 14), он приговорен присутствовать при каждом новом обряде обрезания, которое этот Договор ритуально символизирует (Пиркей де рабби-Элиэзер, 29).

90

Геродот. История в девяти книгах. Перевод Г. А. Стратановского. Ленинград, 1972.

91

Этика есть род оптики (фр.).

92

Левинас Э. Трудная свобода. М., 2004.

93

Левинас Э. Трудная свобода. М., 2004.

94

Элиаде М. История веры и религиозных идей. М., 2002.

95

Здесь и сейчас (лат.).

96

Священная история (нем.).

97

Brettler M. The Book of Judges: Literature as Politics // Journal of Biblical Literature. 1989. Vol. 108, N 3. P. 395–418.

98

Несомненно, для носителя древнееврейского языка это имя ассоциировалось с фонетически сходным dôḏ («возлюбленный») и с корнем ydd («любить»), что могло стать основой для народной этимологии. Не исключено, что эта этимология имеет и реальную основу, но это лишь одна из гипотез об этимологии имени Давид. Прим. науч. ред.

99

Есть и другие гипотезы об этимологии имени, — например, имя понимается как «замена» и связывается с šillem — «возмещение». Прим. науч. ред.

100

Это крайне сложный для толкования отрывок у Исаии. На данный момент общепринятая трактовка такова, что рассматривать его как свидетельство, будто уже в ту эпоху существовали чаяния о воскресении, маловероятно. Прим. науч. ред.

101

Используется этот прием многократно и в историографической прозе девтерономистов.

102

В синод. пер. — «безвидна» и «пуста». Другой возможный перевод — «хаотична и пуста». Тем не менее, по-видимому, речь идет именно о состоянии хаоса — смешения верхнего и нижнего, воды и суши, бездонности и ограниченности.

103

Синод. пер.: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

104

Предполагают, что библейская Суббота (Шаббат) может полемически отражать месопотамские представления, связанные с днем полнолуния и, возможно, другими лунными фазами.

105

Это также может быть рудиментом мифологического образа совета богов, однако в тексте этот мотив полностью выхолощен. Прим. науч. ред.

106

Тем не менее в качестве обозначения дня слово также может быть связано с аккадским термином šab/pattum, обозначавшим полнолуние.

107

Выше мы говорили о том, что трансцендентность библейского Бога долго была в действительности достаточно относительной. Тем не менее идея дня недеяния, по-видимому, успешно работает в этом направлении, ставя Бога радикально выше всего Им сотворенного.

108

Всего еврейская традиция насчитывает 39 видов работ, запрещенных в Субботу. Это те действия, которые выполнялись при строительстве Скинии — переносного Храма — в пустыне.

109

Исключение представляет собой чуть предшествующий дарованию Торы эпизод в Исходе (16), где манна небесная выпадает шесть дней и не выпадает в Шаббат. Прим. науч. ред.

110

Уже в первом рассказе о творении предполагается, по-видимому, что в первоначальном состоянии все звери питались травой, а человек — плодами (Быт. 1:29–30). По-видимому, имеется в виду, что лишь ко времени Всемирного потопа, когда вся тварь «извратила свой путь на земле», появились хищники и употребление мяса в пищу.

111

Cassuto U. A Commentary on the Book of Genesis. Vol. I. Skokie: Varda Books, 2012. P. 76ff.

112

В еврейской традиции слово «ребро» здесь часто понимается расширительно, как половина изначально андрогинного муже-женского существа.

113

Cassuto U. A Commentary on the Book of Genesis. Vol. I. Skokie: Varda Books, 2012. P. 76ff.

114

Любопытно, что переводчикам Септуагинты это показалось досадной непоследовательностью, которая была, соответственно, исправлена.

115

Cassuto U. A Commentary on the Book of Genesis. Vol. I. Skokie: Varda Books, 2012. P. 76ff.

116

За исключением ослицы Билъама (Валаама) в Числах (22:28–30), которой Господь «отверз уста». Прим. науч. ред.

117

То есть отец Аврама.

118

Букв. «лицо божества».

119

Барац А. Два образа единого Бога. М., 2004.

120

В рассказе о разрушении сыновьями Яакова города Шхема (Быт. 34) ханаанейцы изображаются необрезанными, однако это может быть анахронизмом — идеологическим, а не исторически точным представлением.

121

В христианской традиции этим праздникам соответствуют Пасха (арамейский вариант слова «Песах») и Пятидесятница. Воскресение Иисуса и принесенное им спасение считается как бы метаисторическим аналогом выхода из Египта.

122

Емельянов В. В. Календарь и хронопсихология: о семантической оппозиции весны и осени в месопотамских текстах // Антропологический форум. 2014. Вып. 22. С. 143–163.

123

Емельянов В. В. Календарь и хронопсихология: о семантической оппозиции весны и осени в месопотамских текстах // Антропологический форум. 2014. Вып. 22. С. 143–163.

124

Antonioz S. Pesah — Passahu: toward a philological and exegetical hypothesis // Quaderni di Vicino Oriente XII. 2017. P. 29–38.

125

Заместительная жертва для защиты от эпидемии, а также при свадьбе и других лиминальных событиях, при которой кровью мажут вход в помещение, известна этнографам среди населения Ближнего Востока и сегодня. Это может быть общесемитским ритуальным комплексом глубокой древности.

126

Любопытно, что дрожжевой хлеб также запрещен в качестве жертвенного Богу. Таким образом, употребление в пищу мацы уподобляет весь народ будущим жрецам в храме.

127

Египетский сакральный год состоял из 12 равных месяцев по 30 дней и 5 добавочных дней летом — в конце года. Лунное исчисление, однако, также параллельно использовалось.

128

Истолкование названия праздника Шавуот (букв. «недели, седмицы») как Шевуот («клятвы») встречается также в книге Юбилеев (II до х. э.). См.: Cooper A., Goldstein B. R. The Festivals of Israel and Judah and the Literary History of the Pentateuch // Journal of the American Oriental Society. Vol. 110, № 1. P. 29, n. 79.

129

В действительности прямых указаний на такой смысл этой структуры в библейском тексте нет, так что это лишь позднейшая реконструкция, восходящая к античным мыслителям. Прим. науч. ред.

130

В иврите предлоги пишутся слитно со следующим словом, так что «в начале» образует единую лексему «бе-решит».

131

С другой стороны, можно объяснить этот феномен тем, что в хамитов авторы записали всех реальных военных противников. Прим. науч. ред.

132

Синод. пер.: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Эдема».

133

Перевод В. Шервинского.

134

Antonioz S. Pesah — Passahu: toward a philological and exegetical hypothesis // Quaderni di Vicino Oriente XII. 2017. P. 29–38.

135

Речь о потомках Ноаха.

136

В данном контексте речь о людях в целом.

137

Lingua franca (лат. «свободный язык») — язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.

138

Тем не менее возможны и другие интерпретации библейского смешения языков. Прим. науч. ред.

139

Перевод Ц. Г. Арзаканяна, И. Д. Копцева, М. И. Левиной.

140

Перевод Н. В. Исаевой, С. А. Исаева.

141

Впрочем, прямого осуждения Йифтаха в книге также нет. Прим. науч. ред.

142

В греческом переводе здесь: «Говорили неверно об Иове», однако это более простая версия, возникшая, скорее всего, в результате попыток интерпретации текста.

143

Перевод А. В. Гараджи.

144

Перевод Р. Бараш.

Content

Михаил Вогман
Древнееврейские мифы. От Левиафана и богини Ашеры до разбитых скрижалей и Иова

Информация от издательства

Введение

Глава 1. Архаические верования и их судьба

Глава 2. Библейская демифологизация

Глава 3. Мир Пятикнижия: между историей и ритуалом

Глава 4. Преломление мифа в библейском рассказе

Заключение

От автора

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания