Мишель Биар, Мариса Линтон

Террор. Демоны Французской революции

Памяти Мишеля Вовеля (1933–2018)

Michel Biard, Marisa Linton

TERREUR!

La Révolution française face à ses demons

Перевод с французского Аркадия Кабалкина

Научный редактор Юлия Сафронова, историк-франковед

© Armand Colin, 2020, Malakoff

ARMAND COLIN is a trademark of DUNOD Editeur – 11, rue Paul Bert – 92240

MALAKOFF

© Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

В этой лаконичной и насыщенной книге рассматриваются все основные проблемы, связанные с террором Французской революции, а также развенчиваются мифы и заблуждения, возникшие в то время и дошедшие до нас с тех пор. Эта книга станет неизменным источником информации для всех, кто интересуется теми эпохальными событиями и их сегодняшним отголоском.

Линн Хант, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Историческая наука в своем лучшем проявлении. Два ведущих историка Революции анализируют ее самый спорный, сложный период с ясностью, концептуальным мастерством и передовыми методами. Результат – мудрое и проницательное переосмысление террора.

Питер МакФи, Мельбурнский университет

Авторы акцентируют внимание на всепоглощающем воздействии эмоций – положительных и крайне негативных, таких как страх. Этот труд, впечатляюще четкий, лаконичный и основательный, представляет собой очень убедительное повествование, которое будет полезно студентам и вызовет интерес у широкого круга читателей.

Modern & Contemporary France

Карты

1. Священнослужители, погибшие во II году, «жертвы» «террора» по мартирологу аббата Гийона (1821)

2. Командированные народные представители

Армия Самбры и Мааса, создана 29 июня 1794 года путем соединения Арденнской армии (прекратившей существование), правого фланга Северной армии и левого фланга Мозельской армии.

3. Народные представители в армии

4. Департаменты, где была создана как минимум одна революционная армия, батальон или рота

5. Операции парижской революционной армии

Места, где размещали гильотину:

• Гревская площадь, апрель – август 1792 года

• Площадь Каррузель, 21 августа 1792 – 10 мая 1793 годов

• Площадь Революции: 21 января 1793 года, 11 мая 1793 – 20 прериаля II года (8 июня 1794 года). Кроме: Поля единения (Марсова поля (22 брюмера II года (12 ноября 1793 года)

• Площадь Бастилии: 21–25 прериаля II года (9–13 июня 1794 года)

• Площадь Опрокинутого трона: 26 прериаля – 9 термидора II года (14 июня – 27 июля 1794 года)

• Площадь Революции: 10 термидора – 5 фрюктидора II года (28 июля – 22 августа 1794 г.)

• Гревская площадь: 26 фримера III года (16 декабря 1794–1795 годов. Кроме: площадь Революции, 29 прериаля III года (17 июня 1795 года)

6. Тюрьмы, гильотины и кладбища Парижа

7. Количество приговоренных к смертной казни

8. Чрезвычайные военные трибуналы

Коммуны с чрезвычайными военными трибуналами в 1793–1794 годах

Гражданские – «революционные», или «народные», – судебные инстанции, как в Оранже (Воклюз), не представлены в нижеприведенном списке, не считая исключений (так, чрезвычайный трибунал Страсбурга, названный «революционным», переезжавший из коммуны в коммуну, указан в нем потому, что связан с революционной армией этого департамента численностью в тысячу человек, взятых из Рейнской и Мозельской армий). Департаментские уголовные суды, судившие «по-революционному» очень недолго, не больше нескольких недель, как в Аррасе (Па-де-Кале) и Камбре (Нор), не включены потому, что в обычное время являются регулярными органами юстиции. Наконец, не учтены коммуны, где чрезвычайный трибунал находился очень недолго (так, трибунал Байонны переместился в Ош (Жер) для вынесения приговора всего одному человеку, то же самое было в нескольких коммунах Ланд, в т. ч. в Сен-Севере и в Даксе).

9. Число лиц, объявленных вне закона

Предисловие

Нельзя не радоваться итогу сотрудничества двух наиболее видных и плодовитых специалистов по Великой французской революции с обоих берегов Ла-Манша, французского историка Мишеля Биара и его британской коллеги Марисы Линтон. На основании изучения наиболее актуальных работ по истории Революции на французском и английском языках они сумели предложить читателю оригинальное и чрезвычайно насыщенное исследование. При том что оно касается событий длительного периода, с конца Старого порядка до зари XIX века, акцент в нем делается главным образом на явлении «террора» и на кампании государственного насилия в 1793–1794 годах: ее истоках, развитии, влиянии на французское общество, а также на более проблематичном и более живучем, чем обычно считают, вопросе о способах, примененных затем для прекращения этого «террора». Кроме того, это исследование содержит ценные размышления о более чем двухвековой противоречивой историографии и о спорах, восходящих к произведениям современников Французской революции, – спорах, которые целиком перетекли в наш XXI век.

Мало какие периоды французской истории так же дурно толковались и искажались и так же грубо упрощались. Диапазон объяснений явления революционного Террора, предлагаемых историками, социологами, философами, не говоря об эрудитах и о романистах, воистину впечатляет. Однако значительное большинство этих авторов обладало ограниченным пониманием исторической реальности событий, которые они брались описывать и толковать. Помимо этого, большая их часть опиралась в своих толкованиях на настоящий миф о 1793–1794 годах, порожденный стараниями членов так называемого Термидорианского конвента снять вину с самих себя, отмежеваться от периода усиленных государственных репрессий, в которых часто были замешаны они сами. «Террор» был порожден, утверждали они, кознями Максимилиана Робеспьера и горстки его подручных-монтаньяров, якобы стремившихся к установлению диктатуры, а то и новой монархии с «чудовищем» Робеспьером на троне. Если верить им, «террор» представлял собой продуманную «систему», некую структуру, навязанную большинству незначительным меньшинством.

В главах своего труда, перетекающих одна в другую как тематически, так и хронологически, авторы на основании целой серии новых исследований, в том числе многочисленных собственных работ, оспаривают антиисторическую легенду о 1793–1794 годах и развеивают ее. Они весьма убедительно показывают, что репрессии тех лет никогда не замышлялись как «система». Большая часть мер, связанных с «террором», объединялась, менялась и усиливалась Национальным конвентом на протяжении многих месяцев в ответ на перипетии войны на внешних рубежах, гражданскую войну, народное давление. Некоторые из этих мер имели, кстати, прецеденты уже в первые годы Революции и даже при монархии. Весь этот процесс никогда не проистекал из какой-либо единой и продуманной идеологии. И если роль Робеспьера была далеко не второстепенной, он все же не сыграл в «терроре» той главенствующей роли, которую ему так часто приписывают. Более того, во многих случаях его политические противники жирондисты, как и якобинцы-монтаньяры, выступали по меньшей мере его сообщниками в создании институций «террора».

При этом, как подчеркивают авторы, невозможно полностью понять поведение и политические решения предводителей Французской революции, если не учитывать роль их эмоциональной составляющей. С одной стороны, нельзя недооценивать невероятный всплеск восторга, воодушевления и всеобщей любви к «братству» как мотивирующих факторов, равно как и разочарования и нетерпения, всегда охватывавших революционеров при столкновении с теми, кто не разделял их энтузиазма. Но, с другой стороны, чтобы лучше понять репрессии 1793–1794 годов, важно прежде всего разобраться в многочисленных проявлениях страха: страха военного вторжения из-за границы, возмездия, заговоров; все это порождало злобу и ненависть и облегчало задачу циничных манипуляторов. Авторы выразительно показывают, до какой степени могли чувствовать себя жертвами «террора» сами «террористы».

К чести Мишеля Биара и Марисы Линтон, они стараются не пренебрегать счетом жизней, унесенных «террором». Для этого они изучают имеющуюся статистику казней по приговорам революционных и военных трибуналов. Мимо их внимания не проходит жестокое подавление Вандейского мятежа и так называемых федералистских восстаний, пышно обставленный процесс над различными членами враждебных фракций, не говоря о парижской гекатомбе в июне–июле 1794 года, учиненной по прериальскому закону. Они пишут о плачевном физическом и моральном состоянии узников, на долгие месяцы брошенных в тюрьмы, порой в неописуемую грязь. Они предлагают поразмыслить над тем, как революционеры пренебрегли правами человека, встав перед необходимостью «нарушать закон ради спасения закона».

Но при этом авторы стараются включить все это в контекст исторических обстоятельств и доминировавших тогда эмоций. Тем самым они отвергают ложные, надуманные аналогии между «террористической» фазой Великой французской революции и тоталитарными режимами и идеологиями XX века. Они подчеркивают немалое количество оправдательных приговоров и закрытий дел, часто более 50 % от всего числа разбиравшихся чрезвычайными трибуналами. Обращается внимание и на большую зависимость размаха репрессий от местностей и департаментов. Благодаря всему этому становится очевидным, что наиболее широкие репрессии разворачивались именно там, где активнее всего действовала вооруженная контрреволюция, выступавшая против Национального конвента.

В заключение мы должны выразить признательность авторам за появление этого столь насыщенного, богатого оттенками исследования и за их старания рассмотреть явление французского революционного «террора» во всей его сложности и противоречивости.

Тимоти Такетт,

Университет Калифорния, Ирвайн

Введение

Террор… Одного этого слова достаточно, чтобы по меньшей мере бросить тень на Великую французскую революцию, а то и вовсе дискредитировать ее, тем более в наше время, когда из слов «террор», «терроризм» и «террорист» образуются всевозможные сочетания в связи с сопровождающими их страхами и ненавистью. Как и в случае с другими терминами, обозначающими ключевые события революционной эпохи (Термидор, Брюмер и прочие), к этому слову приросла прописная буква (заодно с определенным артиклем французского языка, тоже призванным его усилить). Однако когда к нему прибегали революционеры и революционерки, они прописной буквой почти никогда не пользовались. Она отличает прежде всего работы историков XIX века и более поздних времен, причем одним из главных ответственных за это приходится назвать Мишле. Во вступлении к своей «Истории Французской революции», издававшейся начиная с 1847 года, он не только применяет прописную букву, но и почти что персонифицирует Террор, наделяя его даже даром речи: «“Братство или смерть”, – сказал позднее Террор»[1]. Середина XIX века – время, с которого отсчитывается распространение этой многозначительной прописной буквы.

При всех ограничениях цифровизации статистика запроса на поисковом онлайн-сервисе Ngram Viewer четко показывает, что взлет в использовании этого термина с прописной буквы происходит в 1840–1860 годах, а апогея достигает в 1880–1910 годах (в связи со столетием 1789 года), затем отмечается заметное снижение, а новый значительный взлет наблюдается в 1980-е годы, на сей раз в связи с двухсотлетием Революции и со вспышкой историографических споров на эту тему[2]. Об этом свидетельствует второе издание «Истории Французской революции» Луи Блана 1869 года с предисловием, датируемым предшествующим годом[3]. Прописная буква появляется в этом предисловии, хотя отсутствует во всей остальной книге, как и в ее первом издании (выходило в 1847–1862 годах) Более того, в ней Луи Блан полемизирует с Эдгаром Кине, уже писавшим это слово с прописной буквы, когда анализировал «террор» в 1865 году, и даже злоупотреблявшим этим[4]. Несколько раз Кине писал это слово с прописной буквы даже в 1845 году, хотя и не систематически, в своем труде «Христианство и Французская революция»[5].

Террор – это также и термин историков, который порождает пространную полемику, проистекающую из взаимоисключающих интерпретаций[6]; для некоторых из них он, вопреки очевидности, неотделим от Революции, ибо для них это всего лишь способ маниакального очернения этой революции, как и всякой другой; после гибели Робеспьера и его сторонников «террор» отождествляют с некоей «системой» или «политикой», коих, как мы увидим, попросту не существовало; наконец, ныне он частенько понимается как хронологический период, причем до такой степени, что Террор превратился в обозначение 1793–1794 годов, хотя те, кто для кого он равнозначен всей Революции, относят его начало к 1792-му и даже к предыдущим годам. Разумеется, два эти года остаются небывалым, исключительным временем, однако и их нельзя сводить единственно к тем репрессивным практикам, которые вот уже два столетия принято ассоциировать с Террором. Так, путем череды искажений дошло до того, что не так давно появилась работа о революционном периоде под названием «Верь или умри!» (Crois ou meurs!), грубо извращающим лозунг «Свобода или смерть!». В витринах книжных магазинов выставлены экземпляры этой книги с лесом гильотин на кроваво-красной обложке. «Некорректная история Французской революции» – уточняет ее подзаголовок. Рекламный трюк не в силах затушевать истинный смысл труда, но как не огорчаться тому, что подобные тексты все еще могут появляться?

Недавно историк Тимоти Такетт написал, что пользуется «термином “Террор” – с прописной буквы и с определенным артиклем – просто потому, что, как и другие термины – “Ренессанс”, “Промышленная революция”, – он издавна принят почти всеми историками»[7]. Крупный американский историк, изучающий Французскую революцию, не ошибается, вовсе нет. Тем не менее в этой своей работе, претендующей на синтез самых недавних исследований этой темы как во Франции, так и в англоязычных странах, мы хотели бы предложить подход, способный поставить на обсуждение, а то и оспорить это выражение, и говорить уже о «терроре», а не о Терроре, чтобы уйти от последнего в пользу других смыслов самого понятия и, главное, иных возможностей анализа тех событий.

Это ни в коей мере не говорит о нашем желании приуменьшить или смягчить восприятие насилия революционного периода, находя для него оправдания или вводя – в духе сегодняшнего дня – доминировавшее некогда понятие «обстоятельств», будто бы принуждавших революционеров прибегать к «террору» ради выживания Республики. И все же, отчасти рискуя отойти от историографических представлений, питающихся идеологической полемикой и исторической наукой (где Террор понимается как матрица тоталитарных режимов XX века), мы считаем фундаментально важным начать наше исследование с так называемого Термидора, а не с гипотетической даты предполагаемого отсчета эпохи Террора и не с его более-менее отдаленных истоков.

Дело в том, что в конце термидора и во фрюктидоре II года (конец июля – середина сентября 1794 года) победители Робеспьера распространяют мстительные тексты, имеющие целью заклеймить позором поверженное «чудовище», а также снять с Национального конвента коллективную ответственность за законы, позволившие прибегнуть к суровым мерам против его противников. Так зарождается представление о «системе» или «политике», якобы развязавшей «террор»: вся вина взваливается на Робеспьера и его соратников, а весь «инцидент» объявляется исчерпанным с его устранением в Термидоре. Не довольствуясь этой амнистией для самих себя, они утверждают, что «террору» наступил конец, хотя продолжают пользоваться механизмами чрезвычайной политики, постепенно учреждавшейся в 1793 году и названной в октябре того же года «революционным правительством», прибегая в том числе к репрессиям и к государственному насилию.

Тезис о конце Террора после 9–10 термидора долго преобладал в историографии, умаляя рикошетом насилие III года и Директории, а также подталкивая историков к поиску одной даты или серии дат, с которых можно было бы отсчитывать Террор и обнажать более глубокие его корни. Убеждение, что Террор был запущен Конвентом в сентябре 1793 года, идет рука об руку с представлением о «системе», уничтоженной в Термидоре, хотя Конвент никогда не принимал декретов о его запуске. Надо ли в таком случае искать начало этого «террора» весной 1793 года, в январе того же года, когда был казнен король, в августе 1792 года, когда была свергнута монархия, еще раньше? Все это бесполезно, потому что, как мы считаем, «террор» не может и не должен рассматриваться как хронологическая последовательность, имеющая начало и конец. Как подчеркнул историк Хаим Бурстин, упорствовать в поисках даты зарождения Террора (он называет этот поиск «одним из любимых упражнений историков») – это ложный путь, нечто вроде откапывания «первородного греха Революции» или того момента, когда она «ступила на ложный путь», как выразились однажды Франсуа Фюре и Дени Рише[8].

«Террор» – слово, получивший широкое распространение пароль, политический концепт, тема горячих споров и теоретических обоснований, процесс, но также – и в особенности – явление, пропитавшее Революцию и революционеров. Чтобы лучше его осмыслить, не следует ограничиваться его насильственными проявлениями и тем более считать политическим исключением, допущенным осенью 1793 года революционным правительством, хотя первые шаги были сделаны еще весной. Нарастающая тяжесть страхов и эмоций, постоянное обострение столкновений и параллельная радикализация репрессивного законодательства, накал политической борьбы в Конвенте и вокруг этого третьего по счету революционного Собрания – все вместе в значительной степени поспособствовало зарождению, развитию и поддержанию «террора». Связанное с чрезвычайщиной, возникшей параллельно с конституционными полномочиями властей (после 10 августа 1792 года были частично сохранены институты, появлявшиеся начиная с 1789 года), это явление характеризовалось, естественно, собственным ритмом, собственной логикой, географией, результатами, всем комплексом свойств, из-за которых его никак нельзя считать «системой», единообразно возобладавшей на всей территорией страны.

1

Террор – понятие, навязанное термидорианцами

Одно из первых сочинений, ознаменовавших лобовую атаку на Великую французскую революцию, было опубликовано в 1790 году англо-ирландским автором и заодно депутатом лондонского парламента Эдмундом Бёрком. Называлось оно «Размышления о революции во Франции». Быстро появились переводы книги с английского на французский и на многие другие языки[9]. Некоторые увидели в ней нечто вроде пророчества о Терроре, так как она клеймит насилие 1789 года, в том числе убийство двух королевских телохранителей в революционные дни 5 и 6 октября, сравнивая толпу, хлынувшую в Версаль, чтобы отыскать там короля, с «процессией американских дикарей, врывающейся в Онондагу после убийств, которые они называют своими победами, и уводящей к себе в хижины, обвешенные черепами, своих пленников»[10]. Более того, Бёрк употребляет само слово «террор» и описывает Учредительное собрание как сборище депутатов, повергаемых в дрожь насилием простонародья: «Неоспоримо, что, страшась террора штыка, фонаря и факела, грозящего их очагам, они вынуждены утверждать свирепые и неудобоваримые меры под диктовку обществ, где чудовищно перемешаны все сословия, все языки и все нации»[11].

Обвинение настолько преувеличено, а сравнения с английской «Славной революцией» XVII века настолько манихейские, что Томас Пейн, другой британский автор, несколькими годами ранее ставший политическим сторонником восставших американских поселенцев, дает на них хлесткий ответ в своей книге «Права человека», изданной в начале 1791 года и уже в мае переведенной на французский язык. Он тоже пользуется словом «террор», но с совершенно другой целью. Он подчеркивает, что насилие 1789 года можно понимать только как ответ на жестокие казни Старого порядка, на пережитый ужас, который вызывает новый «террор»: «Власти желают воздействовать через “террор” на нижайший класс народа, и на этот же класс эти средства производят самое дурное действие. Этим людям хватает здравомыслия, чтобы понять, что это им демонстрируют казни, и сами они воспроизводят примеры террора, к которым привычен их взор»[12]. К этому рассуждению, где уже выдвигается идея способности пассивного (испытываемого) «террора» превращаться в «террор» активный, мстительный, Пейн присовокупляет мысль о необходимости обучать гуманности власти, прежде чем требовать ее от черни. Совершенствуя свои доказательства, он напоминает о жестоком зрелище казни Дамьена, четвертованного живьем в 1757 году по обвинению в цареубийстве, которого он не совершал и в намерении совершить которое не сознался даже под пыткой, и приходит к выводу, что правительствам негоже «править людьми так, при помощи страха», напротив, следует «убеждать их доводами разума»[13].

Между тем год спустя, в конце июля 1792 года, вскоре после свержения конституционной монархии, Робеспьер, обращаясь к теме связи между «террором» и дурным управлением, тоже отождествляет «террор» и деспотизм: «Монтескье говорил, что добродетель – принцип республиканского правительства, честь – монархии, террор – деспотизма. Поэтому нужно придумать новый принцип для нового порядка вещей, который мы видим вокруг себя»[14]. На того же Монтескье он продолжает опираться и в начале 1794 года, когда берется сблизить понятия «террор» и «добродетель» в своей речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794 года): первое без второго пагубно, а добродетель без «террора» бессильна[15]. «Деспотизм свободы», дерзкий оксюморон, предложенный тогда Робеспьером[16], этот альянс между «террором» и «добродетелью», «террором» и правосудием тем самым оказывается связан с чрезвычайным положением, по существу, временным, при котором жила Франция в 1793 году и в II году, а не с продуманным политическим проектом. Становится понятно, что «террор» в конечном счете проистекает из серии срочных спонтанных мер, хотя и не исключительно в ответ на обстоятельства (к этому мы вернемся), а также то, как само слово «террор» меняло значения, постепенно приобретая политическое содержание. Из этого смыслового разнообразия и подвижности победители Термидора сконструируют идею «системы», политики, прежде чем понятие Террора будет популяризироваться историками на протяжении почти двух веков[17].

Изобретение «системы террора» и черная легенда Робеспьера

14 термидора II года Республики (1 августа 1794 года), уже через считанные дни после казни Робеспьера и его сообвиняемых, Барер разъединяет слова «террор» и «правосудие», которые часто соединял Робеспьер. Заявив, что «террор всегда был орудием деспотизма, тогда как правосудие – орудием свободы», он предлагает Конвенту «заменить тупой террор непоколебимым правосудием»[18]. Как член Комитета общественного спасения, он лучше многих знает, как замышлялось и как потом приводилось в действие репрессивное законодательство, каравшее реальных и воображаемых противников Республики. При помощи подлинного политического плутовства он освобождает от всякой ответственности Конвент, в особенности тех его членов, кто принадлежал к двум важным комитетам, Общественного спасения и Общей безопасности, осуждая «узурпацию власти в стране» и «декреты, которые они [Робеспьер с друзьями] объясняли чрезвычайными обстоятельствами и готовили самостоятельно»[19].

Если это намек прежде всего на декрет от 22 прериаля, изменивший правила действия Революционного трибунала[20], то наделение слова «террор» эпитетом «тупой» указывает на нежелание Барера все сваливать на политику, в которой участвовал и он сам, и на весь Конвент. Менее чем через три недели, 2 фрюктидора (19 августа), схожие нюансы, иллюстрирующие разлад в Конвенте, наблюдаются в споре трех других депутатов-монтаньяров. Луше, тот самый, кто потребовал 9 термидора поставить на голосование декрет об аресте Робеспьера, берет слово и указывает на серьезность нависающих над Республикой угроз и на необходимость им противостоять, а затем говорит о своем «убеждении, что для этого нет другого способа, кроме повсеместного сохранения террора в порядке дня»[21]. В зале тут же раздаются крики: «Правосудие! Правосудие!», поэтому он уточняет свою мысль, опять соединяя два эти слова («под словом “террор” я подразумеваю самое суровое правосудие»). Его немедленно поддерживает Шарлье («правосудие для патриотов, террор для аристократов»)[22]. Наконец, третий монтаньяр, Тальен, приписывает казненным 10 термидора авторство «террора», повторяя определение последнего как орудия тирании и утверждая, что правосудие должно сохранять суровость в отношении «врагов отчизны»: «Робеспьер тоже без конца говорил, что надо поставить террор в порядок дня, этими речами он добивался тюремного заключения патриотов и их отправки на эшафот и выгораживал служивших ему подлецов»[23].

Здесь Тальен тоже прибегает к политическому манипулированию, так как изучение речей и других выступлений Робеспьера доказывает, что он постоянно увязывал слова «террор», «правосудие» и «добродетель», а выражение «террор в порядке дня», наоборот, не употреблял. Более того, вопреки Тальену, который разовьет через несколько дней политический концепт «системы террора», Робеспьер применил связку из двух этих слов всего четыре раза, и только летом 1794 года, причем имея в виду не карательные меры, применяемые Конвентом и его комитетами, а «систему террора и клеветы», направленную против него самого с целью изобразить его диктатором и свергнуть революционное правительство[24].

11 фрюктидора (28 августа) Тальен подводит теорию под свой концепт, хотя не он первый его развивает[25]. В разных политических значениях другие члены Конвента уже связывали два эти слова, хотя у них эта связка обозначала не «систему террора» (système de la terreur) а «террористическую систему» (système de terreur). Ограничимся только двумя примерами. Барер говорит о «террористической системе» еще 10 ноября 1792 года, когда обвиняет муниципалитет Парижа в излишнем, на его взгляд, влиянии; следующей весной он делает то же самое неоднократно[26]. Сен-Жюст 8 августа 1793 года приписывает «террористическую систему» жирондистам, сеющим, по его мнению, недоверие и даже ненависть в отношении Парижа[27]. Более того, Тальен – даже не первый, кто начинает говорить о «террористической системе»: другой монтаньяр, Малларме, употребляет это понятие в Якобинском клубе 5-го числа (22 августа), неделей раньше[28]. Правда, Тальен развивает именно теорию вымышленной «системы террора», называя ее «правительством террора» и «террористическим ведомством». Он тщательно разделяет революционное правительство и эту якобы «систему», чтобы яростнее заклеймить вторую и сохранить первое, призванное теперь служить новым политическим целям термидорианцев. Он нимало не чурается пафоса, когда желает произвести впечатление на своих слушателей:

У власти есть два способа вызывать страх: один – ограничиваться наблюдением за нарушениями, угрозами и пропорциональными карами; другой – угрожать людям всегда и за все, угрожать самым суровым, что только может подсказать воображение. Два эти способа производят разное впечатление: один – возможно, опасение, второй – нескончаемую муку; один – предчувствие страха перед тем, что последует за преступлением, второй – страх, охватывающий душу даже при чувстве невиновности; один – разумное опасение законов, второй – тупой страх перед людьми. Уместно сказать о свойствах террора. Террор – это постоянный общий трепет, внешний трепет, поражающий самые потайные струны, унижающий человека и низводящий его до животного; это сотрясение всех физических сил, удар по всем нравственным устоям; расстройство всех мыслей, разрушение всех привязанностей. <…> Террор – это животный ужас, не подверженный влиянию. Страх перед законом, напротив, можно усиливать по мере необходимости. Который из этих двух страхов лучше помогает победе революции, гарантирует ее? Вот к чему сводится весь вопрос, вот что я намерен разобрать. Начнем с террора, оценим его и с точки зрения средств, которые он предполагает использовать, и с точки зрения достигаемых результатов. Правительство может внушать ужас, только грозя смертной казнью, грозя ею беспрерывно, угрожая ею всем подряд, угрожая своими без конца возобновляемыми и без конца нарастающими бесчинствами; угрожая за всякое действие, даже за бездействие; угрожая на основе любых доказательств и без тени оных; угрожая разящей силой своей абсолютной власти и безудержной жестокости. Чтобы всех и всегда повергать в дрожь, необходимо не только предусмотреть казнь за любой поступок, угрожать за любое слово, подозревать за молчание; надо еще на каждом шагу приготовить западню, подсадить соглядатая в каждый дом, изменника в каждую семью, убийц в каждый суд. Одним словом, нужно суметь учинить для всех граждан пытку, казня некоторых, прерывать некоторые жизни так, чтобы укорачивалась жизнь других. Таково искусство сеять террор; обладает ли этим искусством законное, свободное, гуманное правительство или для этого нужна тирания?

Но я слышу вопрос: почему система террора не может разить подозрительные классы, не распространяясь на всех остальных? Я, в свою очередь, спрашиваю, возможна ли безопасность для некоторых там, где о действиях судят по людям, а не по действиям – о людях? А кроме того, добавлю: либо нужен повсеместный террор, либо нигде и никакого. Для Конвента нетерпимо, чтобы республика долго оставалась разделенной на два класса: тот, что внушает страх, и тот, что страшится, на преследователей и преследуемых. Нет больше Кутона и Робеспьера, мешавших защите принципов равенства и справедливости. Меня спрашивают, можно ли сеять ужас в душах злонамеренных людей, не задевая добропорядочных граждан, к какому бы классу они ни принадлежали? Я отвечаю: нет, ибо если правительство террора преследует нескольких граждан за предполагаемые намерения, то оно пугает всех; а если оно ограничивается наблюдением за действиями и наказанием за них, то внушает уже не ужас, а ту опаску, о которой я уже говорил, – благотворную опаску, что за преступлением последует наказание. Таким образом, справедливо утверждать, что система террора предполагает произвол со стороны тех, кто берется его сеять[29].

Далее оратор сам усердствует в сеянии ужаса, утверждая, что «террор» способен обрушиться на любого гражданина в любом уголке Республики, что растущее количество смертных приговоров проистекает из самой сущности этой «системы», закусившей удила, что казни не могут не сопровождаться реками крови, предназначенными для того, чтобы ударить по воображению и посеять страх, что принцип смешения разных приговоренных тоже нужен для устрашения умов тем, что массовые казни друзей или членов одной семьи, отправленных на гильотину, совершаются с утонченной жестокостью[30]. Что до виновности Робеспьера и его подельников, то у него она не вызывает никакого сомнения, ибо эта «система» служила оплотом их «тирании»: «Сограждане, все, что вы только что услышали, – всего лишь комментарий к сказанному с этой трибуны Барером о системе террора назавтра после смерти Робеспьера; это он ввел ее в действие при помощи горстки подручных, некоторые из которых погибли вместе с ним, а остальные заживо похоронены всеобщим презрением. Конвент был их жертвой, а никак не соучастником»[31].

Охота на еще живых «подручных» Робеспьера разворачивается незамедлительно. Уже на следующий день, 12 фрюктидора, Лекуантр, член Конвента, обличает в его стенах семерых бывших членов двух крупных комитетов, в том числе Барера, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа. Это, конечно, не случайное совпадение с речью Тальена, тем более что последний связан с Лекуантром. Обвинение, разумеется, отвергается как клеветническое, но уже месяц спустя звучит новое обвинение, на сей раз из уст члена Конвента Лежандра, в адрес тех же троих и еще Вадье; предлагается также учредить комиссию для следствия по их делу[32]. Однако, вопреки утверждениям Тальена, Барер, выступая от имени Комитета общественного спасения 11 термидора, ни разу не обмолвился о существовании созданной Робеспьером и его сообщниками «системы», а ограничился обличением узурпации власти триумвиратом тиранов. Если верить ему, Робеспьер должен был «царить» в Париже и в центре Республики, Сен-Жюст выделил для себя Север в силу своих задач в армиях на северном и рейнском фронтах, Кутон и брат Робеспьера Огюстен властвовали бы на Юге[33]. Ни слова о пятом народном представителе, погибшем 10 термидора, – Леба, который предпочел наложить на себя руки, а не дать Конвенту затащить его под нож гильотины вместе с его друзьями. Эта речь Барера поспособствовала черной легенде о Робеспьере, распространявшейся с лета 1794 года, а частично и раньше[34], и совпадавшей с версией Тальена только в ключевом элементе: Конвент и его комитеты якобы ничуть не ответственны за «террор»; кстати, сам смысл этого слова будет изменяться между летом 1794 и осенью 1795 годов в сторону усиления его связи исключительно с Робеспьером.

В таком климате ненависти к этому «новому Катилине», поверженному 9–10 термидора, совершенно не слышны голоса несогласных. Тщетно Камбон, тоже клеймящий Робеспьера и его «террористическую систему», напоминает не только о чрезвычайном характере правительства, но и о том, что многие чрезвычайные институты были учреждены декретами, почти единогласно проголосованными этим же самым Конвентом: «Подумайте о том, что сейчас необычное время; о том, что, принимая Декларацию прав, вы не должны были учреждать комитеты по надзору, однако единодушно высказались за их необходимость»[35].

Амнистируя сам себя, Конвент не мог не чернить память Робеспьера. В последующие века тот оставался автором и главарем «террора», диктатором, душившим любые споры, навязывавшим Конвенту свое главенство и тратившим время на добавление имен в нескончаемые проскрипционные списки, тираном, мечтавшим короноваться посредством женитьбы на дочери Людовика XVI, которой он связал бы себя кровными узами с Бурбонами, свирепым триумвиром, намеренно затмевавшим Сен-Жюста и Кутона (упомянутый Барером Огюстен быстро исчезает из этой шайки, чтобы не мешать красивой картинке триумвирата, вдохновленной Античностью, а также потому, что казнен он был только за фамилию, так как ему нельзя было вменить никакого преступления). Все вместе позволяет Конвенту огласить новость по всей территории страны и в армии, представляя Термидор падением очередной фракции, желавшей узурпировать суверенитет нации, доверенный народом своим представителям. Поток обращений, хлынувший в Париж летом и осенью 1794 года, служит иллюстрацией того, как распространялась эта новость, и демонстрирует ограниченность словаря, то, что сейчас назвали бы казенным языком, при помощи которого местные власти, народные общества, простые граждане поздравляли Конвент со спасительным ударом, нанесенным «гнусному Робеспьеру» и «чудовищам-триумвирам»[36].

Одно из самых нелепых объяснений казни Робеспьера опубликовали через несколько месяцев в Лондоне под броским заголовком: «Робеспьер у сироток, или Тайная история последних дней Робеспьера». Опираясь на якобы вынашиваемое Робеспьером намерение стать королем, эта история в комическом стиле повествует о его злоключениях и, главное, пытается с едкой иронией объяснить то, что кажется на первый взгляд необъяснимым: «То, что герой подобного свойства завершает свою карьеру на эшафоте, никого не удивляет; то, что он взошел на него как роялист, – вот во что трудно поверить»[37]. После попытки похитить пчелиную матку из улья – это похоже на обвинение его же в дерзких мечтах о женитьбе на дочери Людовика XVI, узницы тюрьмы Тампль – Робеспьер подвергается нападению разъяренных насекомых. Его, покрытого тысячью укусов, изрыгающего подхватываемые эхом «ужасные проклятия» и крики боли, с лицом, изуродованным чудовищными нарывами, мучимого нестерпимой лихорадкой, лечит старик, приютивший двух сирот, чей отец убит парижскими санкюлотами. Вызванный жаром бред заставляет Робеспьера сознаться не только в собственных «преступлениях», но и в преступлениях всей Революции старому мудрецу, который тем не менее продолжает о нем заботиться. Восстановив силы и испытывая раскаяние от доброты старика, Робеспьер обещает ему восстановить религию и монархию <…> Для автора-анонима это приемлемая причина его устранения друзьями-якобинцами, лишь только те почуяли его политический вираж в пользу роялистов!

Во внушительной массе памфлетов и брошюр, сходивших тогда с печатного станка и игравших среди прочего на модной несколько недель после Термидора теме «члена Робеспьера» (la queue de Robespierre)[38] и низвержения его и якобинцев в ад[39], преимущественное место занимает пролитая во исполнение «системы террора» кровь. Юмор при этом служит не только для привлечения читателя, но и для избавления его от страха оружием смеха, когда Эрос заменяет Танатос и когда приемлемым становится даже грубое словечко – «половой член» (queue): «События революции часто добавляют в республиканский словарь новые слова, такие, как это, вызывающее смех у всех наших женщин: “каждый желает показать свой член”, “член Робеспьера”, “верните мне мой член”, “ответ члену”, “защищай свой член”, “отрежем ему член”»[40]. Разглагольствуя о половом члене Неподкупного и о его низвержении в ад, так называемое Письмо тени Робеспьера, направленное его сторонникам с того света, раскрывает, будто бы он объяснил «адскому трибуналу», что хотел внедрить «политику <…>, соответствующую его взглядам», заточить «кинжалы для убийства свободы», расхитить состояния, разрушить торговлю, учинить голод, защитить разбойников, «перебить уйму людей во имя человеколюбия»… короче, «развязать террор»[41]. Тень Робеспьера присовокупляла, что ему понадобилось бы «пять смертельных лет для достижения (его) цели». Кроме того, автор предлагает хронологические рамки для этих проектов, а потом для развертывания «царства террора» – между летом 1789 и летом 1794 годов.

Эти издевательские потуги подсказывают любому читателю две констатации: с одной стороны, Робеспьер якобы стремился к кровавой диктатуре с самого начала Революции, а с другой стороны, его казнь положила конец «царству террора» (этому выражению суждено долгое будущее)[42]. Здесь естественным образом подтверждается политический анализ Тальена, хотя в 1789 году слово «террор» далеко еще не имело того смысла, который оно приобрело в 1794 году, и ни Робеспьер, ни его сторонники никогда никому не навязывали никакого «террора в порядке дня».

Применение слова «террор» в 1789–1794 годах

В больших словарях XVII–XVIII веков это слово получает различные толкования. Словарь Фюретьера определяет его как «сильный испуг, душевное состояние, вызываемое наличием страшного, пугающего предмета». Далее он добавляет три отдельных случая употребления: первый, театральный, чтобы подчеркнуть, что «Аристотель говорил, что трагедия должна вызывать ужас или сострадание»; второй, связанный с назидательностью наказаний по приговорам юстиции и подразумевающий жестокость страданий, причинявшихся первым христианам, «не устрашившую мучеников»; наконец, третий, прежде всего военный: «Завоеватели захватывали земли всего лишь за счет ужаса, внушаемого самим их именем и их оружием»; «самых храбрых охватывает порой панический ужас, необоснованный страх»[43]. Спустя почти сто лет словарь Феро приводит схожие значения, опираясь на цитаты из авторов XVIII века (в том числе Вольтера и Руссо), но с оговоркой, что активный смысл сосуществует с пассивным, в зависимости от того, сам ли человек охвачен ужасом, внушает его другим или имеет место то и другое, что чрезвычайно интересно применительно к Великой французской революции[44].

Историк Анни Журдан показала, что эти различия в толковании слова не были свойственны одной Франции и могли встречаться в XVIII веке в других странах, что ужас мог быть следствием страха возмездия (чинимого как земным правосудием, так и божественной силой, грозящей адским пеклом) и что люди революционной эпохи легко могли почерпнуть слово «террор» в произведениях древнегреческих и древнеримских авторов[45]. Другой историк, Рональд Шехтер, подтверждает это и проливает свет на то, что он называет «генеалогией Террора», сопоставляя разные смыслы этого слова – от «душеспасительного» ужаса, внушаемого католической религией перед всесилием Бога, страха, внушаемого королем своим врагам, страха перед правосудием и намеренно показательными крайне суровыми наказаниями, вплоть до ужаса и жалости, находящихся в центре театрального жанра трагедии, не забывая о явной связи между ужасом и всем возвышенным, как и о первых размышлениях медиков о воздействии испытываемого ужаса[46]. При таком состоянии культурной среды, восходящем к далекому прошлому, не приходится удивляться тому, что разнообразие значений этого слова еще присутствует в первые годы Революции, прежде чем постепенно начнет преобладать его политический смысл. Более того, если рассматривать только 1792–1794 годы, считающиеся вот уже более двух столетий хронологическими рамками Террора, то придется констатировать продолжающееся сосуществование разных его смыслов, даже при преобладании политического.

Осенью 1792 года в письме, приведенном в газете Le Moniteur, говорится о вступлении французских войск в Бельгию после победы в сражении при Жемаппе (6 ноября): «Дюмурье стоит у ворот Брюсселя. Ужас опережает победоносные армии республики. Деспоты и их трусливые лакеи обращены в бегство»[47]. В первые месяцы Вандейского восстания 1793 года слово «ужас» все еще часто употребляется в его военном, а не политическом значении, что доказывают две новости из той же газеты за 2 июля. В одной гонец с северного фронта доносит, что «победа французов при Арлоне посеяла в окрестностях такой ужас, что лодочники Трира получили приказ не отходить от своих лодок, чтобы увезти как можно дальше содержимое складов»[48]. В другой новости (письме генерала Вестерманна) сообщается, что «страшный пример Амайу и замка Лескюра посеял ужас среди растерянных жителей». Амайу – населенный пункт, откуда войска Вестерманна выбили восставших «вандейцев», устроив пожары и перебив многих жителей, а сам генерал грозил, что любую деревню, помогающую восставшим или поставляющую им новобранцев, постигнет та же участь. В тот же день он спалил замок Клиссон – резиденцию Лескюра, одного из предводителей «вандейцев».

Само по себе использование «террора» как будто не вызывает здесь сомнений, а сходство между двумя событиями на разных фронтах, внешнем и внутреннем, указывает на применение самого этого слова в его военном значении. При этом сам факт, что наглядный урок Вестерманна ударил как по вооруженным восставшим, так и по гражданским людям, свидетельствует о присущих гражданской войне ужасах[49]. Более того, это военное значение слова долго не будет уходить в тень, много примеров чему дают как дебаты в Конвенте, так и материалы прессы. Приведем некоторые. 16 мессидора II года (4 июля 1794 года), приблизительно за три недели до 9 термидора, в середине того месяца, когда в Париже гильотинировали больше всего людей, Барер явно употребляет это слово в военном, а не в политическом значении, хотя отдает должное модной тогда политической риторике, упоминая «порядок дня»: «Ужас и бегство – в порядке дня для подлых толп; французские войска не могут преследовать спасающегося имперского орла, а земли Бельгии не так обширны и не имеют достаточно крепостей, которые могли бы защитить союзников по коалиции или, скорее, скрыть их бегство <…> Хищники королевской коалиции устроили в Остенде свой набитый оружием склад, богатый арсенал тиранов, адскую опору лондонского двора, но и он узнает, что такое страх, как узнали это его подручные <…> Ужас и разочарование – вот порядок дня для рабов»[50].

Выражение «панический ужас» (terreur panique) присутствует во множестве писем, речей и иных текстов, в них оно описывает состояние обращенных в беспорядочное бегство войск, подразумевая внезапный страх под воздействием обоснованных или необоснованных слухов, что множатся в городах и деревнях как во время Великого страха в июле–августе 1789 года, так и в связи с неудачным бегством короля в Варенн в июне 1793 года[51] Возникновение схожих «панических страхов» называют целью поползновений контрреволюционеров, сознательно сеющих ужас и провоцирующих беспорядки. Охвачен ли Руан страхом нехватки хлеба? Если да, то повинны в этом именно заговоры – очевидное эхо давней веры в искусственный голод, позволяющей дать простое и понятное объяснение вместо экономического анализа производственных и торговых циклов: «Панический ужас или маневры горстки злоумышленников, из-за которых Руан, подобно Парижу, объял вымышленный голод <…> Там тоже осаждали двери пекарен, и тоже почти беспричинно»[52]. Беспорядки в сельской местности дистрикта Мо? Барер объясняет их схожим образом в своей речи, изобилующей трагическими повторами: в ней упомянуты «внушающие страх слухи, гуляющие по деревням и пугающие воображение граждан, дабы склонить их к беспорядкам»; «преувеличенные слухи как средство вызвать панический страх, взбудоражить селян, оторвать их от полевых работ, устроить беспорядки, посеять ужас в городах»; «заражение наших селян беспочвенными страхами»[53].

Подобные страхи тоже принадлежат к сфере политики, пускай и не согласованной. Эта сфера связана в первую очередь с идеей правосудия и, следовательно, с тем, что противникам Революции приходится бояться кар. В сентябре 1792 года, сразу после волны убийств в парижских тюрьмах, министр внутренних дел жирондист Ролан характеризует рождение Республики как «ужас всех предателей» и единение всех «друзей отечества»[54]. Показательно, что члены Парижской коммуны не говорят в этот момент ничего другого, хотя им предстоит стать излюбленной политической мишенью жирондистов, лишь только те осудят сентябрьские убийства (чего они не стали делать на скорую руку)[55]. Эта тема ужаса перед правосудием и назидательной роли последнего возникает вновь и вновь, в частности на суде над низложенным королем.

В начале декабря 1792 года Робеспьер эксплуатирует эту идею, требуя воздвигнуть памятник погибшим за свободу при штурме дворца Тюильри 10 августа 1792 года, который имел бы двойной смысл: «вселял бы в сердце народа понимание своих прав и ужас перед тиранами, а в душу тиранов – спасительный ужас перед народным правосудием»[56]. Его поддерживают другие члены Конвента, в частности, это происходит 16 и 17 января 1793 года, когда каждый должен высказаться и проголосовать за то, как поступить с Людовиком XVI, объяснив свой выбор в выступлении. Так, монтаньяр Сержан высказывается за смертную казнь, говоря знаменательную по смыслу фразу: «Голова короля упадет с грохотом, и казнь его внушит спасительный ужас»[57]. Значит ли это, что Террор будет корениться в свержении монархии и казни короля?

Мостик между «террором» и «правосудием» – да, но «террор» как «система» – разумеется, нет. Это тем более ясно, что в начале деятельности Конвента использование слова «террор» в его политическом значении зависит от политической переменчивости и соперничества в самом Собрании. Сам Марат, последний, без сомнения, от кого можно этого ждать, клеймит в октябре 1792 года жирондиста Руйе за угрозы «устранить его через страх»[58]. Другой жирондист, Луве, отвечает две недели спустя яростной речью против Робеспьера, обвиненного в том, что его всюду сопровождают вооруженные телохранители и что он, подобно Марату, выступает вожаком «группировки, сеющей дезорганизацию и сопровождаемой страхом, впереди которой несут лозунги кровавого человека»; на этой же «группировке» лежит, дескать, вина за сентябрьские убийства[59].

Ровно через две недели после этой речи Барер, еще заседающий в Болоте (позже он взойдет на Гору и станет монтаньяром), впервые заговаривает о «террористической системе», которой жаждут те, кто развязал бойню заключенных, и выступает за то, что он называет «анархией»[60]. Родилось ли представление о «системе» в момент, когда многие жирондисты обличают «террор», устроенный монтаньярами и движением парижских санкюлотов?[61] Было бы неверно спешить с таким выводом, ибо многие монтаньяры тоже настойчиво используют слово «террор», обращая его против своих противников: это делает Марат[62], это делает Сен-Жюст в свое речи против главарей Жиронды, задержанных в ходе переворота 2 июня 1793 года: «В департаментах болтали, что режут в Париже; в Париже болтали, что режут в департаментах <…> Так мутили воду в Бордо, Марселе, Лионе, на севере, на Корсике, где Паоли тоже выступал против анархии. В разгар этих потрясений была создана Комиссия двенадцати, чтобы разыскать заговорщиков; но она оказалась составлена из их сторонников. Она отрешила от обязанностей Эбера, обвинив его в деспотизме; она хотела подчинить граждан страхом»[63].

С этой точки зрения не приходится удивляться, что слово «террор» прочно занимает место в речах, произносимых по случаю убийства народных представителей: сначала Лепелетье де Сен-Фаржо 21 января 1793 года[64], а потом Марата 13 июля того же года[65]. Именно убийство Марата Шарлоттой Корде вызвало то, что историк Жак Гийому назвал «переходом от одного ужаса к другому»[66]. Было ли это переходом от испытываемого «ужаса» к активному «террору»?

«Террор в порядке дня»?

Убийство Марата и внесение его тела в Пантеон, несомненно, играют важную роль в укреплении стремления подвергнуть репрессиям противников Республики[67]. Об этом свидетельствуют многочисленные речи в клубах, в частности в Клубе кордельеров, и в Конвенте, а также присутствие в Париже посланцев избирательных съездов[68]. Последние съехались изо всех уголков Франции с результатами голосования по утверждению новой Конституции. В момент, когда некоторые беглые жирондисты распространяют во многих департаментах ложное представление о Собрании, низведенном до состояния «охвостья Долгого парламента» в Английскую революцию XVII века[69], монтаньяры намерены использовать присутствие тысяч посланцев съездов избирателей, чтобы изобразить иной Париж.

9 августа 1793 года, накануне праздника в честь первой годовщины штурма дворца Тюильри и по случаю провозглашения новой Конституции, появляется доклад Госсюэна, представленный комиссии по обработке протоколов одобрения текста Конституции, в котором подчеркивается именно это столкновение двух ликов столицы и используется слово «террор»: «Посланцы народа, когда вы вернетесь к своим очагам, расскажите согражданам о том, что происходит в Париже. Видели ли вы жителя этого великого города с кинжалом в руке, творящего неправедную месть и призывающего к анархии? Однако именно эту картину вам навязывали те, кто не хотел, чтобы вашим взорам предстал этот удивительный город, колыбель свободы, вечный ужас злодеев»[70].

Через два дня после этого праздника, срежиссированного Давидом, некий оратор требует от имени посланцев избирательных съездов массового выступления граждан и ареста всех подозреваемых, а многие члены Конвента тут же присоединяются к этому двойному предложению. Дантон, а после него Робеспьер прибегают к слову «террор», чтобы еще раз увязать его с правосудием. Дантон говорит даже об «инициативе террора», исходящей от съехавшихся в Париж посланцев, но делает это с целью потребовать более сурового правосудия и, главное, массового выступления как меры укрепления республиканских армий, а не массового, анархического вооружения граждан: «Депутаты съездов избирателей выступили с инициативой устрашения внутренних врагов. Ответим на их чаяния. Больше никакой амнистии изменникам. Справедливый больше не милует злоумышленника. Предупреждаем о народном отмщении мечом закона внутренним заговорщикам; сумеем извлечь пользу из этого знаменательного дня. Вам говорили о необходимости массового выступления. Да, без сомнения, но только с соблюдением порядка»[71]. Что до Робеспьера, то он ограничивается требованием усиленного рвения от Революционного трибунала, чтобы гильотина поражала воображение как противников Революции, так и ее сторонников: «Пусть злодеи, падающие от меча закона, утешат души несчетных невинных жертв! Пусть эти великие примеры искоренят подстрекательство тем ужасом, который они внушат врагам родины! Пусть патриоты при виде вашего рвения воодушевятся своей, и да будут повержены тираны!»[72]

Речь снова идет о замене «испытываемого» ужаса сеянием ужаса, но только при твердой решимости исключить всякую народную месть и сделать единственным его орудием законный аппарат правосудия. Но одновременно подразумевается и тактика сохранения за Конвентом контроля над ситуацией, когда коммуна Парижа может испытать соблазн опереться на посланников съездов избирателей для усиления своей политической роли и своих требований[73]. В конечном счете оба народных представителя-монтаньяра не говорят ничего другого 4–5 сентября 1793 года, в те два революционных дня, так долго считавшихся историографией ключевым моментом, когда «террор» был якобы включен «в порядок дня».

Это самый настоящий миф, с которым сумели разобраться авторы нескольких недавних исследований[74]. Когда 5 сентября делегация парижских секций и Якобинского клуба утверждает в Конвенте, что «пора устрашить всех заговорщиков», она напоминает о чрезвычайном положении, в котором находится Республика, для оправдания внесения «террора» в порядок дня: «Что ж, законодатели, поставьте террор в порядок дня. Развернем революцию, ибо наши враги повсюду замышляют контрреволюцию»[75]. Говоря о революции, ораторы придают понятию «революционного» значение «чрезвычайного», что на протяжении последующих недель будет понемногу получать теоретическое обоснование. Правда, если председатель Конвента и отвечает делегации, что вопрос о создании революционной армии (сформированной из санкюлотов и выполняющей задачу снабжения Парижа) уже решен Собранием, то к этому он добавляет, что «в порядок дня отвага и справедливость», а слово terreur не произносит[76].

Если многие требования манифестантов 4–5 сентября были в конце концов отражены в декретах Конвента, он все же сумел устоять под напором санкюлотов во главе с «бешеными» (они же эбертисты) и ни разу не голосовал за «террор в порядке дня»[77]. Более того, в последующие дни слово «террор» по-прежнему часто применяется для обличения того страха, который пытаются сеять среди французов контрреволюционеры.

Понятие же «террор в порядке дня», наоборот, часто звучит во многих французских департаментах, особенно из уст членов Конвента, посланных и туда, и в армию[78]. В письмах этих откомандированных депутатов в Собрание и в свои комитеты часто встречается упоминание «террора в порядке дня» как яркое доказательство того, что они сами способствовали внедрению этого лозунга. Дартигоэт пишет 2 октября 1793 года из Тарба: «Граждане, мои коллеги, террор в порядке дня в городе Тарб и в департаменте Верхние Пиренеи. Это приносит наилучшие результаты»[79]. Лапланш, вернувшийся из миссии в Шер-и-Луару, в своем отчете перед Конвентом 19 октября торопится заявить: «Я думал, что должен себя вести по-революционному; я всюду утверджал “террор в порядке дня”»[80]. Мийо, направленный в Рейнскую армию, пишет из Страсбурга 16 брюмера II года (6 ноября 1793 года): «Граждане коллеги, на этой границе террор – в порядке дня»[81].

Можно было бы привести еще много подобных цитат. Этот лозунг также распространяют обращения департаментов в Париж, газетные статьи[82]. Впрочем, это делается в риторических целях, речь никогда не идет о применении того или иного декрета Собрания. С другой стороны, как справедливо указывал историк Жак Гийому, и без легализации лозунга его законность не вызывает даже тени сомнения, в том числе в Собрании[83].

Итак, никакого внесения «террора» в повестку дня не было, но нельзя ли тем не менее определить его хронологические рамки как периода времени? И если можно, то что считать его началом: лето 1792 года, когда был учрежден первый чрезвычайный трибунал, а потом, в сентябре, последовали убийства? Или весну 1793 года, время создания множества чрезвычайных институтов? 17 сентября того же года, когда был проголосован декрет, известный как закон о подозрительных? Создание Учредительным собранием комитета по расследованиям и определение уже в июле 1789 года как политического преступления клеветы на достоинство нации? Что до конца периода, то в историографии долго существовало некое согласие: концом считалась казнь Робеспьера. Тем не менее, несмотря на его тесную связь с изобретением так называемой системы террора и с виной, возложенной на робеспьеристов, которых превратили в удобных для победителей козлов отпущения, эта гипотеза не выдерживает проверки фактами.

Да, значительное большинство заключенных выходит из тюрем в недели, следующие за 9 термидора, тем не менее меры подавления политических противников продолжают применяться, прежде всего против эмигрантов, вернувшихся в ту или иную французскую коммуну, временно занятую иностранными войсками. Так, в Валансьене, оказавшемся в руках австрийцев 28 июля 1793 года и находившемся в оккупации до 15 фрюктидора II года (1 сентября 1794 года), в считанные недели после возвращения города был создан военный трибунал. За три месяца по его приговорам казнят 68 пленных, в том числе 37 священников и 15 монахинь, признанных вернувшимися на родину эмигрантами; при этом менее расторопный уголовный суд Дуэ разбирает дела 188 подсудимых, находившихся на административных должностях при австрийской оккупации, и приговаривает к смерти всего одного из них[84]. Эти цифры свидетельствуют о суровости мер, применяемых именно к эмигрантам и к уклонистам от воинской службы.

К тому же после казни Робеспьера механизмы революционной власти служат другим политическим целям в Республике, где под ударом оказываются два «крайних» движения на политической шахматной доске: Конвент принимает один за другим декреты, образующие юридические рамки для гонений на бывших виновников «террора», теперь превратившихся в преследуемых. Если включить политическое насилие 1795 года в период «террора» и объединять то, что называют Террором историки, с «белым террором» (первый порой называют для контраста «красным террором»), то невозможно будет не только утверждать, что Термидор положил конец Террору, но и дать последнему хронологические рамки и говорить о нем как о периоде. При всем том у французов – но не у историков – летом 1794 года действительно сложилось ощущение, что Террору пришел конец, этому послужило освобождение подозреваемых и помещение в центр термидорианского мифа виновности Робеспьера и его сторонников. Это не мешает существованию ключевых дат и сложных ритмов у явления, названного «террором», корни которого приходится искать в цепочке эмоций, а не только в последовательности событий.

В этом смысле одно из главных достоинств недавнего труда Тимоти Такетта (и многих других работ) заключается именно в выявлении важности этих эмоций, которые он к тому же рассматривает начиная уже с 1787–1789 годов[85]. Здесь не идет речи о том, чтобы обелить столь противоречивый тезис об обстоятельствах как объяснении происхождения «террора»; тем не менее уместно заметить, что, сражаясь с ним, ученые, с одной стороны, излишне минимизируют весомость этих обстоятельств и тем более сопровождающих их эмоций, а с другой – выдвигают объяснения, присущие больше идеологическим спорам, нежели подлинному историческому анализу. Если ставится задача углубить понимание того, что значило слово «террор» задолго до Французской революции, и оценить вес эмоций для лучшего понимания революционного «террора»[86], то нужно, как нам кажется, если не прекратить, наконец, то по крайней мере охладить идеологические распри вместо того, чтобы по-прежнему в них усердствовать.

2

Что значит слово «террор» в XVIII веке?

В какой конкретный момент начинается Террор? Ответ на этот вопрос зависит от того, кто его задает. В прошлом почти все историки и политологи приписывали изобретение политического террора Великой французской революции. Если искать объяснение происхождения самого термина в общей истории террора и терроризма, то есть все шансы встретить выражение «царство террора», авторство которого приписывают якобинцам, а то и конкретно Робеспьеру. Согласно традиционному анализу, Террор представлял собой новую политическую этику, которую якобинцы превратили в систему. Как мы видели, из этого анализа вытекает и конкретная дата начала системы, 5 сентября 1793 года. В тот день Клод Руайе призывает к ней Конвент следующими словами: «Пора привести в ужас всех заговорщиков. Что ж, поставьте в порядок дня террор»[87]. Нет сомнений, что в 1793 году происходило много изменений в том, как понимали и осуществляли «террор» революционеры. Эти изменения мы рассматриваем во всей книге.

Однако задача этой главы несколько иная: в ней мы хотели бы отследить происхождение Террора и задаться вопросом, что понималось под «террором» до начала Революции. Неслучайно ведь аббат Руайе и многие другие революционеры избрали тогда именно это слово для описания того, как революционерам следует реагировать на кризис 1793 года. Если мы хотим понять истоки Террора, то нельзя поддаваться тенденции ретроспективно придавать событиям телеологический смысл. Революционерам 1793 года и в голову не могло прийти, что когда-нибудь, через много лет после их смерти, им припишут интеллектуальное авторство государственного террора образца ХХ века, особенно сталинизма. «Террор» принадлежал к уже знакомой революционерам терминологии: остановить выбор на «терроре» значило для них выбрать слово, уже имевшее для них сильное смысловое наполнение. Сам этот выбор имеет свои интеллектуальные и эмоциональные истоки.

Террор и философия эпохи Просвещения: проблематичная связь

Лежит ли философия эпохи Просвещения в той или степени у истоков Террора? Полемика об этом не кончается почти с самого начала Революции: сначала консервативные толкователи вроде графа де Местра и аббата Баррюэля стали утверждать, что революционный Террор произрос из философии Просвещения. Ряд историков восприняли и развили эту мысль, выводя из Террора всю философию Революции и утверждая, что он присущ идеям свободы и равенства 1789 года; выходило, что в самом начале Революции уже присутствовали зародыши Террора.

Главное положение, подразумеваемое этим постулатом о неразрывной связи между Террором и революционной «идеологией», было высказано историками-«критиками» по случаю двухсотлетия Революции[88]. Эти историки отвергают утверждение, что корни Террора залегают в контексте войны и тех событий, что потрясали Францию в 1792–1794 годах.[89] По их мнению, он был порождением идеологии, восходящей к Просвещению. Так, Франсуа Фюре утверждает, что «Террор существует с начала лета 1789 года», оформляется с первых же шагов Революции и поэтому в некотором смысле неотделим от нее[90]. Сочинения Руссо, в первую очередь теория «общей воли», занимают центральное место в теориях Франсуа Фюре о Терроре, влияние которых, впрочем, значительно ослабло за 30 лет, прошедших после двухсотлетней годовщины Революции. Сегодня большинство историков согласны с американским историком Джеком Сенсером, написавшим в своем недавнем исследовании интеллектуальных истоков Революции, что Фюре, «сводя Революцию к Террору, всю ответственность за который он возлагает на политическую идеологию Руссо, устанавливает упрощенную и ограниченную связь между одним-единственным философом (в данном случае Руссо) и революционным террором»[91].

Кит Бейкер, историк, чья работа о политических дискурсах повлияла на целое поколение исследователей, придерживается точки зрения, во многом схожей с позицией Франсуа Фюре: он утверждает, что с середины сентября 1789 года Учредительное собрание «избрало язык политической воли <…> что означает, что в долговременной перспективе оно уже избрало Террор»[92]. Кроме того, Кит Бейкер, как и Фюре, полагает, что язык политической воли проистекает из руссоистской концепции «общей воли». Однако значимое различие между Фюре и Бейкером состоит в том, что, по утверждению второго, волевой дискурс был одним из трех параллельных, конкурирующих политических дискурсов при Старом порядке. Два других дискурса, различаемых Китом Бейкером в этой связи, – это дискурсы справедливости и разума. По его мнению, дискурс разума коренится в идее просветительской реформы, проводимой ответственными мужами государства, реформы, требующей перевода проблем общества на язык общественных наук. Третий дискурс, дискурс справедливости, Бейкер связывает с парламентариями и с теми, кто их поддерживает, а также с авторами, вписывающимися в эту традицию, во главе с Монтескье. Наконец, он снимает с двух этих дискурсов всякую ответственность за воцарение революционного «террора», не признавая никакой связи между дискурсом справедливости при Старом порядке и «террором».

Теория Кита Бейкера, без сомнения, превосходит выдержанностью теорию Франсуа Фюре, изложенную в более полемических и противоречивых с политической точки зрения текстах. Однако недавние труды сразу нескольких историков существенно выходят за предложенные Бейкером концептуальные рамки: сегодня исследователи уже не склонны довольствоваться анализом речей как полностью автономных объектов и чаще задаются вопросом, как на протяжении истории люди активно пользуются всем доступным набором клише и дискурсов, как они манипулируют этими клише и дискурсами и развивают их риторически и стратегически. Этот подход приводит к возвращению в сердце Истории индивидуальной инициативы[93]. Предложенное Китом Бейкером определение трех политических дискурсов – воли, справедливости и разума – было в дальнейшем расширено и стало включать другие главные политические дискурсы Старого порядка, игравшие роль в разработке концепции революции. К таковым принадлежат дискурсы патриотизма, добродетели, заговора – и террора[94]. Наконец, в недавних работах пристальное внимание обращено на связь между концептом справедливости при Старом порядке и концептом террора.

Соотношение между идеологией Просвещения и Террором не перестает привлекать внимание ученых. Спорам об интеллектуальных истоках Террора не видно конца, однако теперь они изменили направление. Недавно историки перенесли внимание с руссоистского концепта «общей воли» на концепт Природы. Мэри Эшбёрн Миллер ставит вопрос о связях между языком насилия в Природе и в Революции и утверждает, что насильственные природные проявления (например, извержения вулканов) воспринимались революционным воображением как примеры жестокого, естественного, возвышенного – и спасительного – ужаса. Дэн Эдельштейн, напротив, утверждает, что революционный «террор» родился из концепта «естественного права» при Старом порядке, разрешавшего бессудно казнить любого, кто назначался «врагом рода человеческого»[95]. Что до недавнего чрезвычайно оспариваемого переосмысления соотношения между Просвещением и Террором, то им мы обязаны Джонатану Израэлю.

В своем многотомном труде о Просвещении он настаивает, что необходимо различать «хорошее» (прогрессивное, новаторское, атеистическое течение) и «плохое» (течение, идеологически отравленное догматическим руссоизмом) Просвещение. По его мнению, революционеров тоже можно разделить на две разные группы: на адептов проекта «хорошего Просвещения» (к ним он относит Мирабо, Бриссо и жирондистов) и тех, что поддерживал «плохое Просвещение» (все тот же Робеспьер и монтаньяры, исключая, правда, Дантона и Демулена). Наконец, Джонатан Израэль указывает на главных виноватых: это «Робеспьер и Сен-Жюст, принесшие в жертву Революцию 1789–1793 годах». Несмотря на огромную эрудицию Джонатана Израэля, трудно было бы отыскать историка, занимающегося Французской революцией, которого убедил бы концептуальный подход этого ученого или его нежелание полностью учитывать сложность революционной политики. Неудивительно, что его теории воспринимаются большинством крупных специалистов по Революции резко критически[96].

Сложности с выявлением связи между Просвещением и Террором во многом обусловлены тем, что сам термин «Просвещение» используется для определения великого множества явлений[97]. К тому же философы были интеллектуалами, а не политическими активистами, и ни один из них, по сути, никогда не призывал сделать из террора принцип управления. Собственно, философы испытывали принципиальное недоверие к любому правительству, опирающемуся на террор. Как мы увидим, для Монтескье «боязнь» была сердцевинным принципом деспотизма, и мыслители XVIII века, последовавшие за ним (вплоть до самих революционеров), склоны были рассуждать так же, как он.

Понимание террора до Революции

В последнее время наука отошла от рассмотрения непростой связи между Просвещением и Террором и переключила свой интерес на более тщательное изучение того, как понимался террор до начала самого Террора. Французские революционеры не изобретали концепцию террора[98]. Сам этот термин широко применялся задолго до Революции. Его источником служит латинское terror, terroris, что значит «испуг», «ужас», тогда как латинский глагол terrere означает «вызывать страх, пугать, терроризировать другого». Как мы видели, террор – это одновременно что-то, что человек испытывает сам, и то, что вызывают у другого. Таким образом, сам термин имел сложное, многозначное употребление во Франции Старого порядка. При этом некоторые варианты его употребления уже были отчетливо политическими.

Означая чувство крайнего страха, испытываемое перед лицом неизбежного катастрофического события, террор имел большую эмоциональную нагрузку. Вот как определяет террор «Словарь» Феро: «Ужас, большой страх. Сеять la terreur среди врагов. Распространять la terreur повсюду»[99]. В «Энциклопедии» шевалье де Жокур пишет о терроре как о «большом испуге, вызываемом некой крупной катастрофой или рассказом о ней». В статье Peur («страх», «опасение») той же энциклопедии уточняется, что бывает «опасение» разной степени, а именно peur, frayeur, terreur («страх», «испуг», «ужас»). Самая разрушительная из этих эмоций – третья, так как она «покушается на наш дух»[100]. Далее автор иллюстрирует эти разные степени «опасения» историческими примерами. Показательно, что выбранный им пример для terreur – политический: перешедший в панику ужас римлян при переходе Юлия Цезаря с армией через Рубикон[101].

Пониманием террора при Старом порядке интересовались многие историки: в 1980 году американский историк Джордж Армстронг Келли опубликовал статью, где вскрыл концептуальные истоки слова «террор»; совсем недавно французские ученые Анни Журдан и Жан-Клеман Мартен много сделали для прояснения того, что первая назвала «речами о терроре» до Революции. В своей еще более недавней книге американский историк Рональд Шехтер предлагает полную «генеалогию» значений и многочисленных вариантов употребления этого слова до Революции[102]. Все эти исследователи внесли большой вклад в исправление и углубление знания о том, как понимали террор до Революции. Последующие соображения во многом порождены их работами.

Рональд Шехтер начинает свою книгу заявлением, цель которого – побудить нас переосмыслить наши прежние представления об истоках революционного террора: «Из-за Французской революции у “террора” дурная репутация, и я говорю это не из желания неудачно поиграть словами. До Революции у слова “террор” была в основном положительная коннотация, и так длилось не одно столетие»[103]. Шехтер продолжает: «Это было слово, подразумевавшее власть, законность и славу, слово с нимбом святости»[104].

Мысль о том, что террор может быть священным, вытекает из того факта, что он часто ассоциируется с Богом иудео-христианской традиции. В Библии (в особенности в Ветхом Завете) есть много упоминаний «спасительного ужаса», благодаря которому потенциальные грешники остаются на праведном пути, не вызывают Божьего гнева и спасаются. Ветхозаветный Бог часто манипулирует ужасом через угрозы, приговоры, кары, прибегая к насилию во спасение. Этот ужас используется не только против нечестивцев, как в эпизоде потопления Богом египтян в Красном море, но и против верующих, нарушающих Его заповеди или нетвердых в вере. Покорность перед угрозой божественного ужаса – это возможность ослабить ужас гнева Божьего[105]. Рональд Шехтер перечисляет 47 случаев применением слова «террор» в Вульгате святого Иеронима – самой распространенной Библии французских католиков, и 61 случай применения эпитета terrible (terribilis, terribile), «страшный». В Новом Завете такой случай всего один – там, где говорится о страхе перед Страшным Судом[106].

Тема страха перед смертью, Божьим судом, чистилищем и адом постоянно звучит и в ряде наиболее выразительных и запоминающихся проповедей самых пылких церковников периода правления Людовика XIV, например Боссюэ, Масийона и Флешье. Причем сборники их проповедей имели широкое распространение и преданных читателей на протяжении всего XVIII века. Пропаганда идеи страха перед Божьим судом не лишена спасительного эффекта: вопреки растущему скептицизму философов страх прогневить Бога и угодить в ад для многих людей XVIII века реален и силен[107].

Не одни истовые католики верят в то, что рассказы об адских муках способны уберечь людей от их греховных побуждений: кальвинистам тоже близко понятие о Боге, чей беспощадный суд внушает спасительный страх. Вера янсенистов[108] тоже может подталкивать их к сомнению в нерушимости королевской власти: им многие сочувствовали в парламенте, и ряд историков, например Дейл Ван Клей, считают, что янсенизм стал одним из факторов, приведших к Революции. Если говорить о страхе перед Божьим гневом (а не перед гневом короля), то янсенисты не меньше ревностных католиков склонны относиться к спасительному ужасу перед Божьим судом со смесью восхищения и страха[109].

В какой степени повлияло на революционеров это религиозное наполнение террора? Многие из них (но, конечно, не все) отвергают ортодоксальные доктрины христианства. При этом почти все они были воспитаны в христианской (католической или протестантской) вере. Им хорошо знакома смысловая и иконографическая система христианства, даже если они решаются ее отвергнуть. Как отмечает Рональд Шехтер, Клод Руайе, священник, ставший революционером, кюре из Шалон-сюр-Саона и якобинец, требующий в сентябре 1793 года, чтобы Конвент поставил «в порядок дня террор», не может ни оставаться нечувствительным к религиозному и эмоциональному эху понятия спасительного ужаса, ни игнорировать его[110].

Если Богу полагается прибегать к террору для спасения душ грешников, то абсолютные монархи, присваивающие себе право божественного суда, применяют террор для принуждения своих подданных к повиновению. Бурбоны считали себя воплощениями монаршей добродетели в смысле отеческого авторитета в народе, гарантирующего военную безопасность, уважение к католической вере, правосудие и удовлетворение общественных нужд[111]. Монаршая добродетель как нравственное качество не всегда отражалась в личном поведении, ибо короли, как и все христиане, были грешниками и имели право на множество личных слабостей. Но обязанность короля принимать решения на благо общества связывает добродетель с террором, и связь эта воплощена в персоне суверена.

Беспристрастное отправление правосудия считалось одним из главных качеств добродетельного монарха; защитники абсолютной монархии выражали эту мысль еще с XVI века[112]. Так, юрист Жан Боден описывает «подлинные признаки великого короля», правящего согласно «естественной справедливости»: «он во всем боится Бога, милостив к страждущим, осторожен в делах, смел в свершениях, скромен в процветании, стоек перед невзгодами, тверд в речах, мудр в суждениях, внимателен к подданным, трепетен к друзьям, грозен к врагам, учтив с добрыми людьми, страшен со злодеями и справедлив ко всем»[113]. Действуя твердо, но справедливо и беспристрастно, уважая продиктованные им самим законы, король воспроизводит отеческий авторитет Бога и защищает свое королевство средствами экстремальной монархии – деспотизма.

Одна из первейших ответственностей короля – защита своего королевства и обеспечение его безопасности мощью своих армий, и террор считается одним из средств в его арсенале для гарантии этой безопасности. Монархический террор описывается как спасительный, наряду с божественным[114]. Долг королевских армий – сеять террор среди врагов Франции, отгонять и уничтожать их и тем самым гарантировать безопасность и благоденствие самого народа. Более того, образ военного террора старше первых современных монархий и даже христианства. Действительно, во многих античных текстах упоминаются столкновения народов и гражданские войны у греков и римлян, чьи армии сеяли террор среди населения и устраивали резню.

Как замечает Анни Журдан, угроза, исходившая от действующей армии, имела психологический эффект, внушая населению «панический страх». Огромное воздействие оказывала уже сама эта угроза[115]. Страх, опережавший наступление армии, мог воздействовать даже сильнее, чем сама военная сила. Таким образом, риторика военного террора представляет собой действенное оружие в арсенале государства. Между религиозными войнами XVI века и Семилетней войной часто упоминается использование французскими королями армии для сеяния террора в стане их врагов[116]. Из всех Бурбонов со словом «террор» чаще всего ассоциируют Людовика XIV, как при его жизни, так и после смерти: часто повторяют, что он внушал ужас своим врагам и в более широком смысле врагам Франции[117].

Но военный террор не всегда ограничен внешними врагами: король мог прибегать к нему и против собственного народа. Так произошло, когда Людовик XIV пустил в ход военную силу, чтобы затерроризировать протестантов во время печально известных «драгонад»[118]. Его политика террора против протестантов достигла апогея при подавлении восстания камизаров[119], которое ныне сравнивают (например, Жан-Клеман Мартен) с гражданской войной в Вандее в революционные годы[120]. В конце правления Людовика XIV социальные волнения, голод, война и медленное угасание самого короля сильно навредили представлению о монархе, пекущемся в первую очередь об общественном благе. Считалось, что потомки Людовика XIV на троне следуют его примеру и используют спасительный террор как одно из орудий власти. При короновании Людовика XVI использовался меч Карла Великого, доставшийся королю по наследству. В письменном варианте церемонии (распространенном на французском и на латыни) уточняется в религиозных терминах, что Людовик продолжит традицию своих предшественников и прибегнет к мечу, по крайней мере метафорически, дабы сеять ужас (terreur) среди своих врагов и неверных[121].

От короля, ответственного за военный террор, также ждут, что он прибегнет к нему в целях правосудия, что подразумевает при Бурбонах целый арсенал суровых мер, в особенности против бедноты. Так, начиная с 1706 года всякий признанный виновным в контрабанде соли может быть казнен в течение суток после вынесения приговора, без возможности его обжалования. Такого рода практика уже предвещает правила революционных времен[122]. Публичные казни представляют собой особенно наглядные и впечатляющие примеры использования королем террора для наказания преступников. Подобные казни, порой очень продолжительные, имели целью посеять ужас как среди самих преступников, так и среди зрителей. Казнь в 1757 году Робера-Франсуа Дамьена, легко ранившего ножом Людовика XV, воплощает ритуальное наказание, предусмотренное государством для цареубийц. В сообщениях того времени утверждается, что предпринятая Дамьеном попытка цареубийства заслуживает применения запугивания, дабы обезоружить других потенциальных цареубийц[123]. Более четырех часов Дамьена подвергали различным пыткам, включая клещи, кипящее масло, расплавленный свинец, четвертование и расчленение.

Если муки, которым подвергли Дамьена, как до него убийцу Генриха IV Франсуа Равальяка, все же представляют собой крайность, ритуалы смертной казни при Старом порядке всегда ставились как устрашающее театрализованное действо[124]. Однако не все зрители делали из него вывод, что кара за совершенное преступление должна быть столь устрашающей. Многие философы соглашались с мыслями Чезаре Беккариа и выступали против телесных наказаний, включая смертную казнь, как по гуманистическим, так и по утилитарным соображениям. Даже Руссо, оговаривающий, что для защиты общества надо казнить преступников, нарушающих общественный договор, уточняет, что эти казни не должны иметь целью превращение в ужасающее зрелище (spectacle de la terreur)[125]. По словам Рональда Шехтера, эта особая форма юридического террора с опорой на длительные мучения и зрелище пыток с целью подействовать на потрясенную публику «не согласуется с политической и социальной идеологией революционеров, основанной на оптимистическом представлении о человеческой природе»[126].

Тем не менее между судебным террором Старого порядка и Революции существует зона соприкосновения: два эти явления сходятся, скорее, в области эмоций, чем в области политики. Как пишет Рональд Шехтер, судебный террор действует «как язык, порождающий некие чувства, нежели как доктрина, диктующая ту или иную меру». В контексте вполне реальных опасностей, с которыми сталкивались революционеры в 1793–1794 годах, «язык террора, даже со следами традиций и замашек абсолютизма, не мог не ободрять»[127].

В то же время террор не ограничен каким-то одним аспектом – религиозным, военным или правовым. У него есть еще и «медицинское» измерение в силу веры в его добродетельность, когда зло достигает кризисной точки: считается, что террор способен устранить кризис, неся либо исцеление, либо смерть. Так, спасительный ужас якобы может вернуть здоровье больному[128]. Кроме того, в виде клише классического театра начала XVII века террор наделен еще и эстетическим значением, как гласит теория на основе рассуждений Аристотеля о трагедии с ее способностью вызывать через резкий разворот в судьбе героев две основные человеческие эмоции: жалость и ужас[129].

И все же террор не сводится только к Богу и к людям: природа тоже способна вызывать у людей бесконтрольный ужас[130]. Так, Жорж Бюффон описывает первобытных людей как вечно перепуганных существ, беззащитных перед лицом колоссальной, подавляющей силы природы и естественных судорог самой земли. Природные катастрофы внушали первым людям острое осознание хрупкости их существования:

«Первые люди, свидетели недавних и очень частых судорожных движений земли, могли использовать как убежище от наводнений только горы, но оттуда их часто изгонял огонь вулканов, дрожь земли у них под ногами. Голые и беззащитные, подверженные всем ударам стихии, жертвы нападений свирепых зверей, все они проникались общим чувством гибельного ужаса»[131].

Эдмунд Бёрк исследует, в свою очередь, очистительную способность ужаса преодолевать все прочие эмоции. В своем «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного», где он изучает воздействие возвышенного на человеческое сознание и эмоции, Бёрк анализирует соотношение между ужасным и возвышенным[132]: чувство ужаса усиливает все наши эмоции, что может быть и хорошо и плохо в зависимости от контекста. Так, можно испытывать одновременно ужас и чувство восхищения, близкое к экстазу, при виде самых мощных и величественных проявлений природы, как горы или океаны: в своих самых великолепных или зловещих формах природа приводит нас в состояние испуганного трепета, усиливающее восприятие возвышенного. Это сопряжено с риском: если трепещущий ощущает угрозу, то это состояние может вызвать крайний, даже смертельный, страх. Того же мнения придерживается Дидро, утверждающий: «Все, что удивляет душу, все, что внушает чувство ужаса, ведет к возвышенному <…> Неясность усугубляет страх»[133]. По иронии судьбы сам Бёрк становится позднее зачинателем современной консервативной мысли: в своих «Размышлениях о Французской революции» он предостерегает, как мы видели, от потенциальной анархии, насилия и даже террора, которыми чревата Революция. В совершенно ином контексте 1789 года, опасаясь, как бы революция, сотрясающая Францию, не пересекла Ла-Манш, Бёрк делает акцент уже на потенциальных опасностях террора, а не на его достоинствах, которые он находил в прошлые годы.

Идея возвышенного террора переживает свой час славы с расцветом готической литературы, для которой содрогания ужаса – способ разбудить в душе чувство наслаждения. Революционер Жак-Пьер Бриссо говорит о «сладком чувстве» ужаса, которое ему внушает дикая, сумрачная природа:

«Я люблю ужас, который нагоняет на меня темный лес, эти мрачные склепы, где одни кости да надгробия. Люблю свист ветра, предвещающий грозу, эти встревоженные деревья, этот гром, что разражается или грохочет, эти ливневые потоки воды. Сердце мое трепещет от волнения, уязвляется, разрывается; но в этом есть для него сладость, ибо ему не избавиться от этого чувства. Это мгновение полнится для меня жутким очарованием, удовольствием, которое я лучше чувствую оттого, что не в силах его определить»[134].

Эти строки написаны в тюрьме, когда судьба Бриссо не была еще определена и он искал убежища в своих воспоминаниях о мире природы. Не без удовольствия вспоминал он и свое чувство страха и искупительной печали от театральных трагедий, саркастически добавляя: «По крайней мере, кровь, льющаяся в театре, никому не причиняет вреда»[135].

Роль террора в политической теории до Революции

Идеология абсолютной монархии требует, чтобы политика оставалась делом сугубо королевским: король черпает в своем божественном авторитете право быть единственным арбитром общественной политики от имени своего народа. Суверенно, таким образом, само «священное» тело короля, считающегося единственной «публичной» персоной Франции, то есть тем единственным, кто руководствуется общественным благом.

Вместе с тем идеи, сформированные классической республиканской традицией, представляют собой важную для абсолютной монархии традицию альтернативной политической мысли. Классический республиканизм предлагает свой подход к политическим идеям, отдельную культуру, словарь, образцы героизма[136]. Главное, он предлагает нарративную структуру, позволяющую политическим акторам наделять события смыслом[137]. Таким образом, классическая республиканская традиция позволяет оформиться различным интеллектуальным концептам, которые окажут существенное влияние на политическую мысль революционеров и среди которых выделяются добродетель, патриотизм, деспотизм, а также политический террор.

Когда Тит Ливий, Саллюстий и Тацит писали свои исторические труды, Римская республика превратилась в далекое воспоминание. Под их пером «республика добродетели» превращается в идеальное время, в квазимифический золотой век. Таким образом, с самой своей концептуализации добродетельная республика представляет собой фантазию о героическом прошлом что в императорском Риме, что во Франции Бурбонов. Добродетельная республика – далеко не только простая политическая система, это еще и идеальное сообщество, родина. Однако в Риме нерушимости республики постоянно угрожали беспринципные властолюбивые люди, желавшие забрать власть себе, а не служить общественному благу. Поэтому истинный добродетельный муж всегда должен был сохранять готовность «грозно» служить этому благу, защищая республику. Таков урок, преподанный классическими героями вроде Луция Юния Брута, принесшего страшную, но необходимую жертву – собственных сыновей, которых он приговорил к смерти за сообщничество с прежними царями ради свержения Республики[138].

Страх разоблачения мог играть положительную роль согласно традициям, восходящим к римской юридической системе, в особенности к Цицерону. Право донести на преступника или на продажного политика представляло собой важный способ защиты политических свобод и позволяло обуздывать дерзость продажных деятелей. В судебной речи в защиту Секста Росция из Америи Цицерон заявляет о «пользе для общества, когда обвинителей много, тогда дерзость сдерживаема опасением»[139]. Личная аморальность могла служить признаком общественного или политического разложения, и помешать его развитию мог страх разоблачения. Так, Цицерон осуждает Марка Антония во «Второй филиппике» за пьянство и легкомыслие, а также за политическую продажность, в которой тот обвиняется, доказывая, что то и другое тесно связано[140].

Что касается классической французской республиканской мысли XVIII века, то ее центральной фигурой является Монтескье. Увязывая добродетель и республику, честь и монархию, а также страх и деспотизм и описывая республику как наивысшую форму правления, Монтескье задает теоретические рамки, служащие концептуализации политического порядка для последующих поколений[141]. Для Монтескье королевский двор – это место, где преследуется личный интерес, где во главе угла богатство, честь и слава. Республика, наоборот, опирается на добродетель своих граждан. В своей книге «О духе законов» Монтескье определяет «политическую добродетель» как любовь к родине и к законности[142]. Эта любовь требует устрашающего уровня жертвенности: «Политическая добродетель – это отказ о себя самого, что всегда весьма болезненно <…> Можно определить эту добродетель как любовь к законности и к родине. Эта любовь требует постоянного предпочтения общественного интереса собственному»[143]. Монтескье предвидит, что такой уровень добродетели труднодостижим и что его невозможно долго блюсти, что объясняет упадок античных республик и потенциально – республик новых.

Ранее, в своих «Размышлениях о причинах величия и падения римлян» (1734), он интересовался хрупкостью политической добродетели в историческом контексте, считая упадок добродетели главным фактором падения Римской республики. Люди Античности, объясняет Монтескье, были добродетельны в наивысшей степени, гораздо большей, чем любой другой современный народ[144]. Но у подобной добродетели была цена: пожелавший занять высокую должность и проявить истинную добродетель стоял перед выбором. Его долгом было предпочесть общественное благо всему остальному. В конечном счете это могло означать готовность пожертвовать во имя общественного блага собственной жизнью и даже жизнями дорогих человеку людей, членов семьи или друзей.

Такова, по Монтескье, двойственная сущность политической добродетели: она одновременно «божественна» и «ужасна». Для примера он описывает причины, побудившие Марка Брута убить Юлия Цезаря, своего друга и предполагаемого отца: целью было не дать последнему уступить соблазну диктаторства. «То была всеобъемлющая любовь к родине, которая, превзойдя обычные правила преступлений и добрых дел, внимала себе одной и не видела ни друга, ни благодетеля, ни отца: добродетель, казалось, забыла себя, чтобы себя превзойти; и поступок, который сначала невозможно было одобрять, ибо он был ужасен, стал вызывать восхищение как божественный»[145]. Таким образом, в уроках Античности заложена потенциальная связь между добродетелью и террором. Если складывающиеся кризисные обстоятельства угрожают существованию родины, то потребности родины возвышаются над любыми соображениями нравственности. Так насущная потребность сберечь родину делается превыше обычных законов и даже личных связей людей. Повторим за Цицероном: Salus populi suprema lex esto[146].

Античность служит не только для того, чтобы снабжать будущих революционеров абстрактными политическими идеями: она также питает их эмоциональную привязанность к родине, их воображение. Наибольшая часть революционного поколения обязана знанием древних языков среднему образованию в коллежах, которое велось главным образом на латыни, а среди читаемых авторов преобладали Плутарх, Цицерон, Тит Ливий и Тацит[147]. В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха и в картинах Древнего мира, рисуемых Фенелоном в «Приключениях Телемака»[148], будущие революционеры черпают образцы, позволяющие им представить собственные поступки при схожих обстоятельствах, помогающие им иначе взглянуть на себя и тем самым смоделировать себя как добродетельных мужей. В последние годы Старого порядка росла популярность зрительного образа самопожертвования за родину ряда классических героев, что тоже подпитывало воображение революционного поколения[149].

Таким образом, существует прямая связь между страшной сущностью добродетели в понимании римлян (и Монтескье) и предчувствием революционеров о триумфе их добродетели как грозного, но необходимого для «общественного спасения» свойства. В своей речи против дантонистов, произнесенной на пике Революции, Сен-Жюст говорит именно об этом грозном качестве добродетели, оправдывая его: «Есть нечто грозное в священной любви к родине; она настолько исключительна, что жертвует всем без жалости, без страха, без уважения к людям – в интересах общества; она низвергает Манлия, заманивает Регула в Карфаген, обрушивает римлянина в пропасть и хоронит в Пантеоне Марата, жертву его преданности»[150].

Даже если Монтескье, говоря о деспотизме, чаще упоминает слово «страх», чем «ужас», совершенно очевидно, что для него эти слова взаимозаменяемы: «Суровые кары больше подходят деспотической власти, принцип коей – terreur (здесь – запугивание), чем монархии и республике, чье оружие – честь и добродетель»[151]. Раньше, в своих «Персидских письмах», он изобразил гарем в качестве микрокосма деспотического правления. В апогее романа, когда перс Узбек приказывает своим евнухам восстановить контроль над гаремом после бунта рабынь, он развязывает там террор, вытекающий из страха (crainte): «Вручаю вам этим письмом безраздельную власть над всем сералем: распоряжайтесь так же властно, как я сам. Пусть вам сопутствуют страх и ужас (la crainte et la terreur) <…> и пусть все покорится вашему грозному суду»[152].

Подобно многим своим современникам, Робеспьер перенимает политические категории Монтескье. В своей «Речи о позорящих наказаниях» (1785) он перекликается с философом, утверждая, что добродетель – основополагающий принцип республик[153]. Спустя несколько лет, уже во время Революции, он описывает террор как привилегию деспотизма, исходя из принципа, предложенного Монтескье, и прибегая к оксюморону «деспотизм свободы»[154].

Монтескье писал во времена, когда демократии и республики ушли, как казалось, в прошлое. Хотя он делает из республики добродетели наивысшую форму политического управления и прибегает к языку добродетели как к ситу, позволяющему судить о политических практиках его времени, главная его забота непосредственна и прагматична: не дать французской монархии полностью поддаться соблазну деспотизма. Сам будучи парламентарием, Монтескье выступал как поборник прав и традиций дворянских парламентов, сопротивлявшихся монархическим злоупотреблениям.

При отсутствии более представительной формы власти парламенты действительно являлись самым мощным бастионом, сдерживавшим теорию и практику абсолютизма. На протяжении XVIII века король и парламенты неоднократно конфликтовали, чаще всего по двум вопросам: право монархии взимать налоги и ее право прибегать к карательным действиям против янсенистов. Парламенты выступали против авторитарных поползновений монархии, отказываясь регистрировать королевские акты. В ходе этих столкновений парламентарии все чаще выступали как заступники интересов нации перед деспотической монархией: далеко не будучи спасительным, монархический террор (устрашение) был в глазах парламентариев формой властного произвола.

Начиная с 1750-х годов парламентские ремонстрации, при всех стараниях оставить их сугубо делом короля и его судов, активно доносились до сведения общества с целью завоевания его поддержки[155]. Некоторым, не имевшим прежде никакого политического образования, ремонстрации помогали его приобретать, и в конце концов политический язык парламентариев превратился в систему координат для понимания массами политики как таковой.

Самый крупный перед финальным кризисом, повлекшим за собой Революцию, конфликт между королем и парламентом начинается в 1770 году, когда Людовик XV прибегает к серии маневров в отношении парламентов, кульминацией которых становятся опала и изгнание парламента Парижа в январе 1771 года, а затем реформа Мопу, за которой следуют чистка и реформа слишком непокорных провинциальных парламентов. Эти перемены сопровождаются потоком возмущения самих парламентариев, парламентских адвокатов и многочисленных наблюдателей за событиями, которые, отчасти ввиду эффективности пропарламентской, или «патриотической», пропаганды видят в нанесенном Мопу ударе не борьбу за власть между королем и парламентом, а подтверждение деспотизма правительства, прибегающего к произволу и вмешивающегося в полномочия парламентов[156].

Эти последние и их защитники раз за разом разоблачают действия прислужников абсолютной монархии, неоправданно прибегающих к запугиванию. Один из самых громких голосов, разоблачающих эту тактику «террора», принадлежит Мальзербу, первому председателю Фискального суда Парижа. В своих ремонстрациях 1770 года, составленных от имени этого суда и осуждающих действия откупщиков, Мальзерб доходит до того, что обвиняет агентов монархического правительства в управлении при помощи «всего арсенала террора» (tout cet appareil de terreur)[157].

Апофеоз тактики устрашения, применяемой монархией и вызывающей больше всего страха и гнева у парламентариев, – это публичная опала. Для дворянина понятие опалы тесно увязано в этой системой с понятием чести, которое описывает Монтескье: впасть в опалу означает для дворянина крайнее бесчестье, нечто близкое к смерти – общественную смерть[158]. Монархия Бурбонов прибегала к опале и к угрозе ею как к способу контроля за знатью, в первую очередь за министрами, придворными и парламентариями. Для высшей знати издание королевского указа об изгнании без суда и следствия предвещало отставку, бесчестье, порой тюремное заключение, ссылку и медленную смерть, что символически выражалось в отправке на свои земли или, по воле короля, в необходимости удалиться в еще более отдаленное и изолированное место[159]. Перед Революцией указ об изгнании без суда был синонимичен летр де каше[160].

В действительности дворяне, занимавшие судебные должности, были людьми с глубоко консервативными инстинктами. Значительное их большинство билось за то, чтобы сохранить свой статус и привилегии, а не за благо нации. Однако язык, который некоторые из них были готовы применять, протестуя против деспотизма и террора властей, подхватывали адвокаты и парламентские круги, а потом он распространялся на часть грамотной публики. Кризис парламентов создал некий форум, где стало возможно открыто говорить о политике. В процессе этого кризиса многие наблюдатели научились видеть связь между монархическим террором и деспотизмом, и самый последний кризис Старого порядка оказался пронизан этой риторикой.

Таким образом, до Революции у «террора» было множество значений, как негативных (когда он служил деспотическим монархиям), так и – чаще – позитивных. Во многих случаях понятие «террор» подразумевало спасительные, очистительные, трансформирующие добродетели, причем все эти смыслы имели ту или иную связь с властью или ее отсутствием. Сеяние террора могло даровать могущество, ощущать террор на себе было признаком бессилия или разгрома. Одной из главных риторических целей языка террора было устрашение врага и, следовательно, наделение собственного народа силой и доверием. Углубляя наши знания о множестве смыслов, связанных с понятием «террора» до Революции, мы начинаем лучше осознавать, как понимали это слово сами революционеры и почему они останавливали на нем свой выбор. Кроме того, становится яснее эмоциональное наполнение этого термина для революционеров.

О чем думали революционеры II года, когда прибегали письменно или устно к языку террора? Это ключевой вопрос, которым задается Рональд Шехтер. Он приходит к выводу, что сначала надо понять генеалогию «террора» через эмоции, вызываемые этим словом у человека, который его произносил или писал; исследователь утверждает, что «использование языка террора создавало у революционеров ощущение силы и безопасности, это было чем-то вроде терапии, позволявшей им преодолевать свое ощущение страха»[161]. Поэтому, как ни парадоксально, разговор о терроре мог служить средством заглушить собственный страх. Умозаключения Рональда Шехтера совпадают с теми, к которым приходят в последнее время другие ученые, показывающие, что переход к «террору» был мотивирован не только идеологическими и стратегическими, но и эмоциональными причинами. Эта эмоциональная сторона заслуживает того, чтобы рассмотреть ее здесь, если ставить цель понять логику революционного террора.

3

Гнет страхов и эмоций

Революции – события, несущие огромные потрясения как тем, кто в них участвует, как и тем, кто им противостоит. Невозможно закрыть глаза на эмоции, лежавшие в основе многих спонтанных движений революционных толп, подобным маршу женщин, явившихся 5 октября 1789 года в Версаль к королю, или крестьянскому бунту в период Великого Страха, вызванного слухами и заставившего крестьян восстать против господ, которые властвовали над ними долгие века[162]. Тем не менее историки только недавно согласились, что революционные вожди, бывшие, в отличие от городской и деревенской бедноты, грамотными людьми интеллектуальных профессий, тоже находились во власти сильных аффектов[163].

Это открытие ничуть не должно нас удивлять: любой, кто становился свидетелем внезапных политических беспорядков, потрясавших в последние годы США и немалую часть Европы, охотно согласится, что эмоции играют в политике немалую роль, причем не только на улице, но и в «кулуарах власти». А раз так, то как не поверить, что первая французская революция тоже была крайне напряженным эмоциональным переживанием? Это не значит, что сами революционеры были пленниками своих эмоций, глухими к зову разума и действовавшими вопреки собственной политической ангажированности; напротив, речь идет о том, чтобы принять мысль о связи между разумом и эмоциями и признать, что две эти силы действуют у нас внутри совместно, чтобы понять, что, с одной стороны, «мозг чувствует», а с другой, «сердце думает»[164].

Точно так же явление, называемое Террором, подвержено как эмоциональной, так и интеллектуальной динамике. Она разворачивается в сердце и в потрохах тех, кто в этом участвует, как и у них в мозгах. Историк Тимоти Такетт так подходит к радикальности факторов, приведших к террору: «Любая интерпретация Революции и Террора должна учитывать влияние эмоций на психологию и поведение революционеров <…> Революционеры не были богами, это были мужчины и женщины, изо всех сил старавшиеся создать новый политический и социальный мир на фоне непредвиденных событий, часто оказывавших резко дестабилизирующее воздействие»[165].

Для понимания эмоций революционеров полезно поместить их в политический контекст, отмеченный нестабильностью и непрерывными переворотами. Вожди Революции были, как и все люди, беспомощными перед волнами эмоций, часто вздымавшимися в то бурное время, волнами, накатывавшими и отступавшими, но в своей кульминационной точке казавшимися неудержимыми. Однако, напоминает Тимоти Такетт, надо сохранять осмотрительность и не сводить действия революционеров к одним только эмоциям: одновременно они были открыты голосу разума и заняты разработкой стратегических мер, диктуемых идеологическими целями. Кроме того, невозможно понять вне контекста эмоции революционеров, если не учитывать другие определяющие факторы, такие как набор идеологий, политическая культура, развитие событий, формировавших ту эпоху. Если оценивать революционеров только с точки зрения их аффектов, то возникает риск их превращения в пассивные векторы, подчиненные личным «эмоциональным режимам»[166].

На самом деле революционные вожди далеко не были пленниками своих эмоций. Они обладали в определенных рамках способностью действовать, свободой маневра и выбора, как стратегического, так и нравственного. Это значит, что они могут «выбрать террор» или отказаться от него, даже если оба варианта могут повлечь драматические последствия в головокружительный II год. Если бы Робеспьер, к примеру, действовал только из страха (за себя или за Революцию), то сделал бы он выбор, не без риска для себя, в пользу защиты более 70 брошенных в тюрьму жирондистов, которых по его настоянию так и не предали суду?

Изучение революционных эмоций сталкивается при всем том с многочисленными трудностями, особенно по причине нехватки источников и из-за смежного вопроса правильной их интерпретации. Если революционеры беспрерывно высказываются прилюдно о деле, которое защищают, о своих принципах, целях и недругах, то на тему своих и чужих эмоций они, наоборот, скупы на слова. Лишь в документах личного свойства они готовы выдать свои чувства, но даже анализ частной переписки сталкивается с проблемами, так как искренность автора сильно зависит в ней от его намерений и от степени его доверия к адресату. Личные источники оказываются весьма редкими именно в тот момент, когда историки больше всего в них нуждаются, – за самый напряженный период Революции, 1793–1794 годов, самым деятельным революционерам не до писем, записок и воспоминаний, к тому же они особенно осторожны с тем, что доверяют бумаге. Многие члены Конвента оставили воспоминания, могущие представлять чрезвычайную ценность, однако изучать их следует с осторожностью, потому что каждый автор, старательно восстанавливая прошлое, заботился о том, чтобы избежать обвинений его лично в бесчинствах Террора.

Когда источники существуют, встает вопрос их интерпретации. По иронии судьбы вопрос этот не чужд и самим революционерам, часто спрашивающим себя, как быть с картиной истинных эмоций автора, вырисовывающейся в письмах, включая его политическую преданность. В обстановке, когда один факт использования неудачной формулировки может кого угодно сделать «подозреваемым», пишет ли человек то, что думает? И думает ли то, что пишет?[167] В эпоху, когда слова могут представлять опасность, эмоции приходится выражать иными средствами, хотя историкам, каковыми мы являемся, было бы лучше, если бы средствами выражения оставались слова. Слезы – радости, горя, ярости – являются составной частью революционного политического словаря и часто упоминаются в источниках. Нередко в Собрании раздаются и раскаты смеха: согласно «Парламентским архивам», депутаты Конвента смеются чаще, чем члены двух предшествующих Собраний, даже во время террора[168]. Смех можно толковать по-разному: он может приносить облегчение в кризисный момент, а может служить сигналом дерзкого вызова внутренним или внешним врагам; наконец, смех может быть оружием насмешки над политическим противником[169].

Когда революционеры напрямую выражают свои эмоции в собраниях, клубах, газетах, памфлетах, открытых письмах к согражданам, то как знать, отрабатывают ли они штамп, делают ли отсылку к классике, припоминают ли эпизод из романа в конце столетия, в обстановке, склоняющей к слезливости, или же искренне описывают свои эмоции?[170] Трудности интерпретации того же порядка возникают и в тех случаях, когда они торопятся с выражением своих чувств. Как знать, настоящие ли чувства они описывают? Это нерешаемая задача, в этой области ни в чем нельзя быть уверенными. И все же, даже если нельзя получить определенных ответов, важно задавать вопрос о том, как люди переживали свои эмоции и как последние воздействовали на выбор, который они делали в той или иной ситуации.

Революция порождает тысячи эмоций, часто крайне изменчивых. Среди них есть позитивные: это радость, любовь к родине, к добродетели, к благотворительности (желание помогать другим и испытываемое от этого счастье), воодушевление, чувствительность, верность и патриотическое рвение. Другие эмоции негативные: это подозрительность, враждебность, ненависть, страх. В этой эмоциональной палитре наличествует центральный аффект: то, что сами революционеры порой называют «революционной экзальтацией» или «революционным подъемом», всплеск чувств, считающийся главным для успеха Революции. Речь идет о динамичной интенсивности чувства, рождающей энергию для неустанной деятельности в целях достижения Революции и ее защиты. Деятели Революции часто ощущают ее особенно сильно, с чувством, что они находятся в центре событий и меняют положение вещей к всеобщей пользе. Порой они чувствуют себя втройне живыми – пьянящее ощущение! Можно, конечно, прозаически свести эти всплески к приливам адреналина, однако есть нечто, выходящее за пределы сферы индивидуального чувства. Истинная сила революционного переживания проистекает из того чувства, которое оно вызывает у участников событий: связи друг с другом, неразрывного братства. Нет ни одного другого чувства, приближающегося к этому. Но для наиболее увлеченных революционеров, тех, кто жертвует ради святого дела большей частью жизни, трудно, а то и невозможно бесконечно поддерживать столь высокий уровень эмоций. При стабилизации политической ситуации эти страсти сами собой успокаиваются, но, поскольку Революция ведет к цепочке политических и военных кризисов, революционеры не перестают испытывать сильнейшее давление, из-за которого вырываются наружу более негативные эмоции. Так экзальтация, головокружительное воодушевление и эмоциональное единство во имя родины вытесняются страхом.

Одержимость заговором и изменой

На всех этапах Революции во всех группах и движениях, участвующих в ней или ей сопротивляющихся, как среди революционеров, так и среди контрреволюционеров существует твердая уверенность в реальности заговоров и враждебных происков[171]. Страх заговора ни в коем случае не преследует одних только якобинцев, он не является свойством сугубо якобинской идеологии или паранойи. В заговоры могут верить самые разные люди при самых разных обстоятельствах, как в начале Нового времени, так и в современном обществе[172]. При том что вера эта приходит и уходит, сильнее всего она бывает тогда, когда связана со страхом и с институциональной нестабильностью, в таком контексте, когда трудно объяснить и проникнуть в суть сил, служащих подоплекой мира политики.

Таким образом, страх заговора – явление, свойственное не только революциям, однако при революции он имеет специфические формы, порождаемые в значительной мере тем, как революционеры реагируют на прежнюю политическую систему, отброшенную ими резко и сознательно. При Старом порядке корпус туманных и противоречивых законов, как утверждали, позволял целой когорте министров, фавориток и группировок обращать могущество государства на достижение своих личных целей «за закрытыми дверями». В Революции же главное побуждение – это возродить нацию при помощи новой политики, опирающейся на свободу, равенство, добродетель и патриотизм. Вместо дискредитировавшей себя продажности Старого порядка революционеры намерены выстроить прозрачную политическую систему, в которой граждане имеют возможность выражать свое мнение через избираемый Законодательный корпус, политические клубы и свободную печать. Они утверждают новую конституцию с четким разграничением полномочий государства и частного права, чтобы государственные деятели, работающие на виду у общества, управляли им исключительно ради общего блага.

Однако этот смелый выход на поле прозрачного управления с самого начала сопровождается сильным страхом заговоров. Мысль, что политической стабильности могут угрожать сговорившиеся недовольные властолюбцы, была распространена и до Революции: в замкнутом придворном мирке Старого порядка любая оппозиция королевской воле воспринималась как проявление неравенства и, следовательно, как опасные козни. Двор как структуру характеризовали фракционная динамика, кумовство и интриганство, и вызревавшая из всего этого культура служила плодородной почвой для веры в конспирацию; всякая фракция превращалась в «клику», плетущую заговор с целью приобрести больше власти и денег. Эту обстановку подозрительности усугубляла народная вера в «заговор голода» – слух, будто бы горстка алчных спекулянтов и хищников, сговорившихся с придворными, морит народ голодом, утаивая большие запасы зерна с целью взвинчивания цен[173].

В образовании, полученном революционным поколением, упор делался на уроках Античности, которые вытекают из внимательного чтения «Филиппик» Цицерона и «Заговора Катилины» Саллюстия. Крепнет убеждение, что политическая стабильность, особенно в ее республиканской форме, постоянно подвергается опасности заговоров, которые плетут группки беззастенчивых, жадных до власти лжецов. Недаром классические авторы возводили в добродетель публичное изобличение; полемические тексты Цицерона служили образчиками такого рода изобличений, считавшихся патриотическими[174].

В таком климате, пропитанном представлениями о политических заговорах, и проклевывается политическое сознание революционеров. Интенсивность их страха перед заговорами зависит от обстоятельств и от порождаемого ими ощущения неотложности мер защиты. На протяжении многих месяцев в 1787–1789 годах судьба Революции, как кажется, висит на волоске, она зависит от маневров высшей знати с целью помешать политическим переменам; в этих маневрах участвует граф д’Артуа, один из двух братьев короля, который потом экстренно эмигрирует и станет заклятым врагом Революции. Эти махинации питают убеждение, что контрреволюционеры всерьез угрожают всему революционному процессу. После 1789 года страх заговора немного отступает, но в июне 1791 года вновь усиливается из-за бегства короля и его ареста в Варенне[175]. С этого момента у революционеров есть все основания видеть в королевском дворе внутреннего врага.

В период Законодательного собрания, начиная с осени 1791 года, тема заговора становится все более насущной, так как Бриссо и его союзники манипулируют смешанными чувствами страха и патриотизма народа, побуждая его поддержать войну. Они используют распространившийся слух о так называемом Австрийском комитете и превращают его в центр своей кампании за объявление войны Австрии[176]. Этот выдуманный комитет якобы представляет собой тайную группу в лице злонамеренных контрреволюционеров под управлением самой королевы. К Марии-Антуанетте относятся, и не без причины, как к образцовому внутреннему врагу, так как она лояльна скорее австрийской династии, к которой принадлежит по праву рождения, чем Франции и Революции. В дополнение к бурной риторике войны и патриотизма на свет появляется революция нового свойства, врагом которой считается уже сама монархия. 14 января 1792 года жирондист Жансонне заявляет исполненной воодушевления публике в Конвенте, что любой, кто выступает за примирение с Австрией, будет считаться «изменником родины, повинном в преступлении против ее достоинства»[177]. Принимается решение, что это преступление должно караться смертью. За этим заявлением Жансонне следуют бурные сцены: депутаты, министры, приставы и зрители (включая женщин) массово клянутся защищать Конституцию.

Объявление войны Австрии в апреле 1792 года приводит к конфликту с главными державами Западной Европы, за которым быстро следует свержение монархии. По этой причине рождение Республики сопровождается страхом перед сплочением сил, намеренных с ней покончить, как внутри страны, так и за границей. Март и апрель 1793 года становятся в этом смысле критическим периодом для Революции[178]. В марте начинается массовое восстание в Вандее (в него выливается сопротивление набору в армию 300 000 человек), быстро превращающееся в настоящую гражданскую войну[179]. Французские силы терпят серию поражений и вынуждены перейти к обороне. Генерал Дюмурье, назначенный командующим Северной армией, не оправдывает доверия Конвента и пытается повернуть против него свои войска. В апреле, после неудачи этой попытки переворота, он бежит и эмигрирует, подобно очень многим офицерам из старой элиты. В дальнейшем измена Дюмурье оказывается решающим фактором в падении жирондистов, обвиненных в сговоре с генералом-предателем.

Другие доказанные факты измены подпитывают страх, будто бы заговоры плетут не только агенты иностранных держав и существуют не заслуживающие доверия французы, подозреваемые в желании свергнуть Революцию изнутри. Мало-помалу революционеры начинают опасаться «внутреннего врага» не меньше, а то и больше, чем внешних врагов. Как сказал Бийо-Варенн, «самый страшный убийца – тот, что живет в твоем доме»[180]. Своим чередом возникает вопрос: как суметь разоблачить врага одной с вами идентичности, культуры и языка, скрывающего свои истинные замыслы под маской революционного рвения?

Существуют ли реальные заговоры против Конвента? Да, без сомнения. У вождей Революции множество врагов среди иностранных государств, не говоря об эмигрантах и их сторонниках внутри страны. Но правильно ли идентифицируют революционеры людей, которых обвиняют в заговорах? Чаще всего нет. Даже сегодня, имея доступ к любой существующей документации, в том числе к частным архивам людей, обвиненных в заговорах, и к отчетам о тайных переговорах иностранных государств, выступавших в II году против Франции, очень трудно провести различие между реальными и воображаемым заговорщиками.

Назначение разговоров о заговорах – придать событиям смысл. Революционеры «преувеличивают» заговоры, утверждая, что нашли связи между разными группами, несмотря на отсутствие или незначительность объективных доказательств. Риторика о происках раз за разом используется самым циничным образом с целью устранения политических врагов. При этом заговор обладает сильным эмоциональным зарядом: страх перед заговорами совершенно реален, даже притом, что он часто неуместен или не обоснован. Не следует недооценивать истинный градус тревоги, выражаемой риторикой заговора, даже когда страх ошибается с мишенью, что далеко не редкость. Так страх заговора, обоснованный или нет, может пролить яркий свет на многие аспекты политики монтаньяров и якобинцев.

Теория заговора, оказавшая наиболее сокрушительное воздействие на самих революционеров, известна под названием «заграничный заговор». Это что-то вроде «сверхтеории» заговора, согласно которой разные революционные группы, в том числе Клуб кордельеров и Якобинский клуб, а также ряд депутатов Конвента, объединились друг с другом и с иностранными государствами с целью нанести поражение Революции[181].

Войны с иностранными государствами положили конец проводившейся раньше политике открытости в отношении иностранцев, поддерживавших Революцию, к которым принадлежал прусский депутат, пылкий сторонник всемирной революции Анахарсис Клоотс, быстро вызвавший подозрение, как и другие жившие в Париже иностранцы, близкие к эбертистам, в шпионаже в пользу своей родной страны. Так же как он, были обвинены вслед за доносами в участии в заговоре, чаще всего беспричинно, многие другие иностранцы. К ним примыкает некоторое количество французских революционеров, обвиненных в получении денег от иностранных государств. Эти фракционные схватки достигли апогея с уничтожением сначала кордельеров-эбертистов, а потом «снисходительных» дантонистов[182] весной 1794 года – в обоих случаях это было сделано во имя борьбы с тем же предполагаемым иностранным заговором.

Историки пытались разобраться, были ли эти обвинения обоснованными; очень вероятно, что определенный ответ на этот вопрос так никогда и не будет дан. Нет никакого сомнения, что некоторые якобинцы и кордельеры были продажными в денежном смысле, брали взятки и пользовались своим положением в целях личного обогащения. Вполне возможно также, что по крайней мере некоторые из них шли дальше и сознательно брали деньги у иностранных агентов; однако существует слишком мало внятных доказательств в подтверждение обвинения, согласно которому революционеры из разных отчаянно враждовавших друг с другом групп тайно объединились и вместе с британцами и австрийцами пытались свергнуть Республику[183]. Тем не менее политические механизмы, присущие этому выдуманному сговору с заграницей, выходят за рамки заурядной паранойи. Вопрос заключался не только в избавлении от политических противников, хотя все более безжалостное применение «террора» против революционеров с начала 1794 года, несомненно, представляет собой способ устранения реальных врагов и тех, кто считается таковыми.

Какой бы ни была достоверность иностранного заговора, ясно, что многие руководители якобинцев ощущают угрозу, чем придают обвинениям весомости. В этой связи наибольшую трудность представляет, без сомнения, их постоянная неуверенность в том, кто именно может быть внутренним врагом. Травмирующие события II года и то, как уничтожают друг друга вожди Революции, можно понять, только если дать продуманную оценку этому их страху заговора – вполне реальному, всеохватному и небеспочвенному чувству[184].

Распространение эмоций и страхов

Сами революционеры слишком хорошо осознают, как сильно воздействие неконтролируемых эмоций на политику. Эти аффекты часто называют «страстями» и трактуют негативно, как чувства, склонные затмевать разум. В своей газете Courier de l’égalité Лемер, сторонник жирондистов, пришедший летом 1793 года к мысли о запрете всех политических раздоров между революционерами в целях спасения Республики, пишет: «Страх – странная болезнь… Он все раздувает, всех сбивает с толку, сбивает со следа самый неустанный и умный надзор <…> разум не в силах его придушить, и когда он овладевает массой, то затмевает своим безумием смелость, терпение и твердость. Бедные люди, как же вы мелки!»[185].

Если, в отличие от Лемера, мужчины часто стесняются признать, что подвержены своим чувствам, то некоторые женщины (по крайней мере, те, кто проявляет активный интерес к революционной политике) без труда сознаются, что Революция – событие, сначала побуждающее чувствовать, а уж потом думать. В положении вынужденного бездействия они, без сомнения, лучше понимают эту динамику.

Так, мадам Ролан и мадам Жюльен, принадлежавшие, кстати, в 1792–1793 годах к разным политическим лагерям, удивительно близки по вопросу эмоций: обе считают, что «страсти» – неотъемлемая часть революционного опыта и могут представлять опасность, когда выходят из-под контроля. Мадам Ролан в этой связи пишет: «В революции очень трудно сохранять бесстрастность; примеров противного не существует; приходится преодолевать огромные препятствия, а для этого нужны деятельная натура и самоотверженность, невозможные без возбуждения или его порождающие. Человек жаден до всего, что может сослужить ему службу, и теряет способность предвидеть ущерб»[186]. Мадам Жюльен со своей стороны полагает, что бурные страсти, развязанные Революцией, могут создавать вредоносную обстановку. Она, в частности, беспокоится за своего сына-подростка Марка-Антуана, уже связавшегося с «роландистами, бриссотинцами, жирондистами», которых она считает свирепее тигров: «Революция так возбудила страсти, что людей теперь не узнать». Она предостерегает сына, советуя ему попридержать язык: «Боюсь, как бы ты не наделал себе врагов»[187].

Многие революционеры, в особенности наиболее активные, и впрямь вызывают враждебность к себе, причем самыми страшными их врагами часто становятся прежние друзья, без стеснения пользующиеся своим тесным знакомством с ними для применения оружия доноса. Одним из худших видов бесчестья становится для революционера обвинение в том, что он обуреваем честолюбием и рядится в добродетельного человека, чтобы замаскировать свою жажду власти. В кругу политиков-революционеров такие разоблачения становятся обычными делом. Так, Марат раз за разом ставит под сомнение безупречность жирондистов, а те в отместку вызывают его весной 1793 года в Революционный трибунал в надежде, что там ему вынесут смертный приговор. В своем «Разоблачении Жана-Пьера Бриссо» [sic] (февраль 1792 года) Демулен выводит на чистую воду тайные амбиции Бриссо и называет своего бывшего друга «истинным Тартюфом патриотизма» и «изменником родины»[188]. Бриссо со своей стороны намекает, что Робеспьер противился войне, тайно состоя на содержании у Австрийского комитета. Луве идет и того дальше, он обвиняет Робеспьера в тайном заговоре с целью превращения в диктатора: «Я обвиняю тебя в том, что ты постоянно превращал себя в объект поклонения; что терпел, когда при тебе говорили, будто ты единственный во Франции добродетельный человек; ты, Робеспьер, шел широкими шагами к диктаторской власти, жажда коей пожирала тебя»[189]. Взаимные обвинения такого свойства, звучащие все чаще, чреваты не только бесчестьем и утратой контроля за положением, но и арестом, приговором и смертной казнью.

Даже сами теоретические «главари» «террора», члены Комитета общественного спасения, не застрахованы от страха и понимания того, что их жизнь тоже может оказаться под угрозой. Член Комитета Приёр будет вспоминать после переворота атмосферу начала лета 1794 года, когда от единства Комитета ничего не осталось из-за конфликта между Робеспьером и другими его членами. Согласно его описанию, члены Комитета научились жить в постоянной тревоге, что неизбежно вело к тяжелой расплате:

«Выдавались до того трудные дни, что, не видя никакого способа возобладать над обстоятельствами, те, кому они грозили самым непосредственным образом, вверяли свою судьбу непредвиденному случаю; когда внезапная случайность, к которой никто не сумел подготовиться, устраняла хаос, все быстро пользовались просветом. В конце концов мы настолько привыкли к неразрешимым ситуациям, что исполняли свои каждодневные обязанности, чтобы не дать машине остановиться, как будто впереди у нас была вся жизнь, хотя высока была вероятность, что нам не видать даже завтрашнего рассвета»[190].

К слову, схожий уровень враждебности, соперничества и напряжения присущ многим ключевым институтам власти, прежде всего военному министерству[191]. Отныне и там преобладающая эмоция – это страх.

Революционерам приходится быть все осторожнее со словами. При этом им все труднее толковать слова и поступки других революционеров. Для фигур первого ряда сама настороженность перед лицом бдительности по отношению к ним может послужить признаком виновности. Ведь невиновным страх неведом. Предполагаемых заговорщиков сравнивают с тартюфами, лицедеями, которые по примеру персонажа Мольера подражают словам, облику и даже чувствам истинных патриотов, хотя в глубине души ничего подобного не испытывают. Мотив Тартюфа указывает на подспудную тревогу в революционном сознании, глубокую невысказанную неуверенность в способности того или иного человека предъявить неоспоримое подтверждение собственной революционной добродетели.

Революционные «вожди» II года имеют, без сомнения, веские причины для страха. Их страх заговора небезоснователен, даже если не все предполагаемые сценарии вынашиваются наяву. Они боятся поражения в войне; боятся победы контрреволюции, восстановления монархии, утраты завоеванных благ, а то и самой жизни; боятся санкюлотов и насилия со стороны масс, из которого сами же извлекали выгоду, но которое, разгулявшись, может обернуться и против них, если они лишатся доверия; боятся, что их убьют, – постоянный риск, преследующий их как на людях, так и в домашней тиши[192]. Они боятся, как бы их не одурачили лицемеры, сыплющие банальностями о добродетели, но таящие под маской продажность и ненависть. Они боятся, и не зря, друг друга: после уничтожения фракций весной 1794 года становится ясно, что любой новый конфликт среди якобинцев может привести к истреблению побежденной группировки, какой бы она ни была. По меньшей мере некоторые из них испытывают дурные предчувствия: слишком много набирается добродетельных людей, преданных защите Революции, и в их среде неизбежно выдвинутся корыстные и властолюбивые заговорщики. Таким образом, эти революционеры полны неуверенности в самих себе и страха перед расхождением между тем, чего они надеялись добиться в 1789 году, и тем, что преподносит жизнь. Наконец, сами они беззащитны перед «террором» и боятся, как бы он не сменил направление и не обрушился на них.

Спустя почти 40 лет после событий Французской революции, в которой он играл видную роль в качестве члена Конвента и пылкого монтаньяра, Рене Левассёр де ла Сарт издает «Мемуары», где утверждает, что депутаты-монтаньяры, проявлявшие чрезвычайную активность в развязывании «террора», боялись, как бы чувство terreur (страха) не обернулось против них самих:

«Страх, который мы внушали, присутствовал как на скамьях Горы, так и в особняках Сен-Жерменского предместья. Он восседал на скамьях трибунала, нашептывая его членам, что они могут в одно мгновение превратиться из судей в подсудимых. <…> Никто не помышлял об учреждении системы террора. Она установилась силой обстоятельств; ее не организовывала ничья воля, но ее становление стало следствием воли всех»[193].

Велик соблазн назвать преувеличением эту картинку превращения монтаньяров в жертв Террора или, по крайней мере, усмотреть в этом маневр задним числом, призванный вызвать сочувствие у читателя. Тем не менее Левассёр описывает здесь опыт, пережитый многими действующими лицами Революции: поразительно большое число тех, кто сделал во II году легальным террор, сами же от него и погибли. Это давно известный факт, однако историки склонны его замалчивать или преуменьшать его значение.

Революционеры первого ряда, в чьих руках находятся рычаги власти, сами подвержены террору особого свойства: это «террор, обращенный против политиков», и они пользуются им друг против друга. Схожий с террором как таковым, он имеет особенности, среди которых выделяются две. Во-первых, революционных руководителей часто хватают во исполнение законов, разрешающих террор, некоторые из них отменяют неприкосновенность депутатов и криминализируют «дурные» политические мнения. К тому же они находятся во власти «террора», ужаса, как эмоции. Поскольку невиновные не подвержены страху, а последний считается признаком, изобличающим виновность, скрываемые на людях страхи становятся все сильнее, особенно в ключевой период между мартом 1793 и июлем 1794 года. Растущее осознание усугубляющейся опасности давит, без всякого сомнения, на решения революционеров, как бы они ни отрицали этого прилюдно.

На самом деле революционерам первого ряда приходится больше опасаться мер, связанных с террором, чем основной части парижского населения. Немалая доля революционных руководителей, особенно из числа членов Якобинского клуба, гибнут насильственной смертью – на гильотине или от собственной руки[194]. Этот «террор против политиков» достигает апогея во время серии судебных процессов и казней руководителей Революции в ее II году: тогда пали жирондисты, кордельеры-эбертисты, «снисходительные» дантонисты, а потом сам Робеспьер и его присные, причем этих последних казнили уже без суда, после краткого, чисто формального подтверждения их личностей Революционным трибуналом[195]. Членов этих фракций обвиняют друг за другом как «заговорщиков», прячущих под маской добродетели свою политическую и финансовую гнилость и продавшихся роялистам в рамках большого заговора, имеющего цель свергнуть Революцию изнутри.

Процессы над революционным группами и фракциями, обвиненными в заговоре против той самой Революции, за которую они так боролись, ознаменовались наиболее драматичными моментами террора[196]. Жирондист Верньо предсказывал это, говоря: «Граждане, есть опасение, что Революция, как Сатурн, пожрет одного за другим всех своих детей»[197]. На этих процессах фракций часто оказывалось, что обвиняемые и обвинители знакомы лично, потому что годами боролись за одно дело, во имя которого рисковали жизнью, выступали в одних и тех же местах, трудились рука об руку, порой дружили. Но в начале II года идея общей цели словно испарилась. Приход к власти не ослабил напряжение в Якобинском клубе, а вследствие получения власти некоторые члены Клуба стали ответственны за легализацию террора, за который голосовали. Теперь все эти люди с недоверием поглядывают друг на друга всюду, где в II году идут политические дебаты: в Конвенте, в секциях, в Коммуне, в Якобинском клубе и в комитетах.

Добродетель и террор: невозможный союз

«Если при мире двигатель народовластия – добродетель, то в революцию народовластие побуждаемо одновременно добродетелью и террором: без добродетели террор пагубен; без террора добродетель бессильна. Террор – не что иное, как скорое, суровое, несгибаемое правосудие, то есть эманация добродетели; он – менее особенный принцип и более – последствие генерального принципа демократии применительно к самым насущным нуждам родины»[198].

Этими словам Робеспьер намерен примирить добродетель и террор (понимаемый здесь как «суровое, несгибаемое правосудие») в апогее кризиса, в котором оказалась Республика. Этот пассаж уже многажды комментировали. Однако слишком мало было анализа того, как пользовался Робеспьер «добродетелью» для буквального определения своей, личной, добродетели. Законность его аргументации зиждется на искренности его – и его товарищей-революционеров – служения общественному благу.

С его точки зрения революционер по-настоящему добродетелен, если хочет, чтобы ему передали власть, при которой не будут преследоваться личные мотивы, такие как карьеризм, властолюбие, месть, притязания, а будет стоять во главе угла родина, одна она. По этой логике, пока террор вершат люди истинной добродетели, он сохраняет нравственную справедливость, иначе говоря, остается формой правосудия. «Насущные нужды родины» обусловливают необходимость террора, назначение которого – общественное спасение; во всяком случае, так рационализирует и оправдывает это Робеспьер перед своей аудиторией и одновременно для себя самого, и это – необходимый элемент при любых попытках понять эту личность. Это не аргументация циника, прибегающего к благовидным формулировкам ради сохранения власти, этот человек убежден в том, что говорит, даже если эта убежденность требует от него с течением времени все больших усилий. Робеспьеру и правда совершенно необходимо верить в свои собственные слова: для такого преданного долгу человека, как он, альтернативы – возможность неудачи Революции или понимание, что она в конечном счете не стоит всей борьбы и всех принесенных ради нее жертв, – совершенно невыносимы.

При этом то чувство страха, которым он хотел воспользоваться для запугивания врагов Революции, уже бушевало в самом Конвенте, страх был подобен грозной туче, низко плывшей над головами народных представителей. В начале апреля 1793 года жирондист Биротто уже предлагал предусмотреть возможность ареста всех заподозренных в измене депутатов, и Конвент принял его предложение[199]. С этого момента депутаты живут с пониманием, что они не защищены от арестов и что за их поведением постоянно следят, ища признаки подкупа и заговора. После шокирующих сцен осуждения за измену жирондистов и публичных казней многих из них начиная с октября 1793 года каждый депутат отлично осознает, что эта печальная судьба может постигнуть и его самого. Этот страх подтверждается и усиливается арестом, судебным процессом и казнью дантонистов.

Среди всех дел, выносимых на рассмотрение Революционного трибунала, дела «политиков» первого ряда отличаются особой свирепостью. Обвиняемые обладают, в принципе, правом на законную защиту, и из общего числа дел смертными приговорами завершается чуть больше половины. Даже после принятия закона 22 прериаля (10 июня 1794 года) один обвиняемый из четырех судимых этим трибуналом избегает смертной казни[200]. Однако это не распространяется на особый «террор» против «политиков»: в II году ни один депутат и почти ни одна крупная политическая фигура, представшая перед Революционным трибуналом, не избежала смертной казни.

Политика добродетели влияет на террор двумя особенно заметными способами. Во-первых, это донос, ключевой инструмент террора. Доносительство считается гражданским долгом, только оно способно доказать добродетель доносчика[201]. Поэтому считается, что обычные граждане, доносящие на своих знакомых, исходят не из личных счетов, а из преданности общему благу, каковая требуется и от «политиков». Во-вторых, применение террора легитимируют сами революционные вожди, демонстрируя готовность покоряться «террору, разящему политиков», выдавать своих давних друзей и даже гибнуть за дело Революции.

Для понимания соотношения между революционным террором и страхом заговора, как и того, как воздействует это напряжение на самих руководителей Революции, необходимо учитывать фундаментальный аспект революционной идеологии: веру в добродетель как в важнейшую составляющую гражданского долга. Добродетель – комплексная концепция революционного периода, объединяющая классический республиканизм, природную добродетель, религиозное мышление и мотив самопожертвования по имя общего блага. Революционная добродетель проистекает как из политических формулировок Монтескье, так и из эмоциональной искренности, связываемой прежде всего с Руссо[202]. С началом Революции риторика политической добродетели превращается в идеологический императив, подпирающий общую концепцию добрых дел этой новой революционной политики[203].

От этой новой группы якобы примерных «политиков» ждут многого, в особенности добродетельных поступков, то есть предпочтения общественного блага в ущерб своим личным интересам и семейным и дружеским обязательствам; ожидается также, что у них не будет никаких личных амбиций, даже следа эгоизма и желания славы, только готовность пожертвовать собой ради общего блага. Добродетель является частью политической культуры, общей для многих людей разной политической ориентации: это понятие относится не только к Робеспьеру, монтаньярам и якобинцам, даже если все они ревностно клянутся ею.

Убежденность, что слуги Революции преданы общему благу и что их миссия – действовать по законам добродетели, входит в противоречие с их истинными поступками, с личной, часто неприкрытой заинтересованностью. Сен-Жюст не жалеет критических стрел в адрес революционеров, извлекающих выгоду из своего положения для обогащения. Он указывает на сходство между финансовой коррупцией и политическим разложением: «В Республике есть фракции; фракции ее внешних врагов, фракции воров, использующих ее только с целью сосать ее сосцы, изнуряющих ее и доводящих до гибели. А есть несколько человек, которым не терпится получить должности, заставить о себе говорить, нажиться на войне»[204]. Сен-Жюст приходит к выводу о необходимости искоренения коррупции среди функционеров Республики, в том числе депутатов.

Добродетель связана также с понятием политической прозрачности, подразумевающей, что мысли и мотивации всех участников политической жизни должны быть выставлены на всеобщее обозрение и что «политики» должны быть преданы общественному благу. Создание политических фракций выглядит несовместимым с такой прозрачностью[205]. Они считаются по самой своей природе непрозрачными, средой, где могут вызревать заговоры. Добродетельный «политик» должен быть не только прозрачен, но и искренен.

От революционеров ждут, чтобы они культивировали общественное мнение, производили впечатление своими речами и позицией, чтобы доказывали аудитории свою искренность. Их речи, поступки, поведение подвергаются необыкновенно пристальному общественному изучению, в первую очередь со стороны печати и их товарищей-революционеров. Эти новые люди, выставленные на всеобщее обозрение, обязаны приспосабливаться к искаженному политическому пейзажу, где может вызывать подозрение само их честолюбие и где сограждане строго оценивают все стороны их идентичности.

Каждое политическое действие, каждый личный поступок, становясь публичными, подвергаются суду. Любой кандидат во власть обязан быть прозрачен и честен; его участие в политике не может быть ограничено его рабочим кабинетом, ведь иначе граждане не смогут оценить его искренность. Любое расхождение между словами и делами революционного политика совершенно нетерпимо. Любая сторона частной жизни, расходящаяся с политическим лицом – недостаточно разумный выбор друга[206], ужин с подозрительными субъектами[207], решение обитать за высокими стенами дворца[208], – все способно вызвать подозрение. Любая мелочь, намекающая на личные амбиции, любое подозрение в продажности или в тяге к роскоши – все может представлять опасность. Получается, что руководителей-революционеров судят более сурово, чем обыкновенных граждан. В этом присутствует горькая ирония, нереалистично ведь ждать от политики полной публичности. Какая-то часть деятельности революционного руководства все равно остается за закрытыми дверями; если нужен показательный пример, то что может быть показательнее отказа Комитета общественного спасения от ведения протоколов своих заседаний?

Необходимость казаться «добродетельными людьми» сопровождается бесконечными требованиями и заставляет революционных «вождей» вести противоречивую жизнь: реальность их жизни и то, как они занимаются политикой, никогда не может оставаться на высоте той публичной идентичности, которую они себе создали. Революция дает возможность делать политическую карьеру. Нетрудно возразить, что большая часть тех, кто делает такую карьеру, мотивирована как честолюбием, так и патриотическим рвением, пускай даже искренним. Тем не менее публично признать двойственность невозможно, даже опасно. Такие люди, занявшиеся политикой, живут с постоянным риском, что будет разоблачено расхождение между их словами и делами и что это сделает их подозрительными в глазах общества; как доказать, что ты искренне добродетелен, а не просто ловко разыгрываешь добродетель? Вызывающая доверие публичная идентичность добродетельного человека может открывать ему дорогу к власти, но как же это рискованно!

Историк Джеймс Мэтью Томпсон давно заметил, что слово «террор» выбрано неудачно, ведь оно подразумевает, что весь народ трясется от страха под игом якобинской власти. Закон о подозрительных был, несомненно, туманным и гнусным; не все казненные были виновны во вмененных им преступлениях. Но якобинское правительство было прежде всего правительством войны: «его политикой было устрашение, но результатом не был ужас». На практике, как отмечает Томпсон, часть террора была направлена на особую общность людей – революционных руководителей и представителей власти: «Часто забывают, что Террор был направлен в особенности не против народа, а против правительства»[209].

Разложение «политических деятелей» ставит огромную проблему перед руководителями монтаньяров и якобинцев, которые, имея очень мало административного опыта, внезапно столкнулись с необходимостью управлять 28-миллионным населением, да еще в разгар войн, внешней и гражданской. Единственная система власти, которую они знали раньше, – это Старый порядок, при котором взяточничество играло центральную роль в структурировании и функционировании правительства. Правительство должно было продолжать работу, для этого приходилось подбирать людей, способных к административной деятельности. Изменения в системе, связанные с самой войной, создали новые возможности обогащения для людей порой относительно скромного происхождения. Управление жизнью общества и война требовали создания множества официальных должностей, а с ними множества лазеек, чтобы поживиться общественными средствами, для людей без предрассудков. Соблазн велик; как революционному правительству гарантировать честность тех, кому доверена власть? Ответ Робеспьера на этот вопрос заключается в использовании террора для того, чтобы не спускать с них глаз. Но кто в таком случае гарантирует, что те, кому доверено управление террором, сами руководствуются истинной добродетелью?

В своем докладе о революционном правительстве 10 октября 1793 года Сен-Жюст ставит вопрос ребром: «У любого народа всего один опасный враг – его правительство; ваше правительство постоянно и безнаказанно воюет с вами»[210]. Таким образом, власть продажна по определению; большинством обладателей официальных должностей управляет властолюбие, а не добродетель: «Служение обществу как таковое – не добродетель, а ремесло»[211]. Единственное, что могло бы заставить правительство работать для народа, а не против него, – это искренняя добродетель тех, кто за ним надзирает, то есть самих руководителей. Единственным непоколебимым доказательством искренней добродетели была бы готовность к наивысшей жертве ради общего блага – расставанию с жизнью. Есть некоторая ирония в том, что та же самая идея самопожертвования служила оправданием при развязывании «террора»: раз человек сам готов отдать жизнь за благо Республики, то для него совершенно законно забрать ради той же цели чужую жизнь.

Разные люди могли произносить в разгар террора такие же речи, но с другой целью, разыгрывая, к примеру, преданность добродетели, а на самом деле действуя из страха. Революция богата уроками, в их числе уроками воодушевленного цинизма. В Революцию приходится все острее сознавать, что слова, произносимые революционными «политическими деятелями», сами по себе мало осмысленны, если не сопровождаются настоящими поступками и эмоциями, отсюда упор на искренность и на доказательство собственной добродетели конкретными действиями. Революционные «вожди» пытаются, вне всяких сомнений, доказывать свою искренность тем, как ведут свою политическую и частную жизнь – и оставаясь уместно бедными. Однако в конечном счете единственным способом доказать свое чистосердечие остается готовность умереть за дело революции.

Как революционные руководители усмиряют собственный страх? В записке без даты, написанной незадолго до смерти, Сен-Жюст не скрывает горечи: «Обстоятельства не трудны для тех, кто стоит на краю могилы. <…> Конечно, мало что удерживает в несчастной жизни, где ты обречен на смерть как сообщник или бессильный свидетель преступления»[212]. О чем мог он думать в преддверии своей неминуемой смерти, утверждая, что она его не страшит? Сожалел ли он о своей вине перед теми, кого приговорил к смерти? Было ли это желанием искупления? Признаком высокомерия? Отчаянием? Конечно, это никому не ведомо, но поражает то, что Сен-Жюст видел себя в революционной политике невинным безвластным агнцем, тогда как в ту пору тюрьмы были переполнены людьми, придерживавшимися совершенно иной, нежели у него, точки зрения. Но именно так он предпочел представить свою роль самому себе, а это позволяет предположить, что летом 1794 года даже наиболее видные члены правительства испытывали отчаяние и чувство бессилия от невозможности изменить ход событий.

Многие годы после II года некоторые из переживших его депутатов размышляли о том времени, когда они тоже выбирали «террор» и при этом сами боялись расплаты. Соорудить ретроспективное повествование, будучи по уши виноватыми, – непростая, без сомнения, задача для большинства из них: воспоминания этих бывших «террористов» надо читать с осторожностью, так как частично они представляют собой попытки сложить с себя ответственность. При этом чрезвычайно полезно оценить ту тяжесть, которую депутаты II года приписывают эмоциям, испытываемым ими тогда.

В своих «Мемуарах» бывший депутат Бодо повторяет две последние строчки процитированного выше заявления Сен-Жюста, а потом пишет по этому поводу:

«Если Сен-Жюст говорит с такой горькой печалью о своем бессилии, то подумайте о положении тех, кто почти не обладал властью. Я беседовал в то время с некоторыми своими друзьями из членов Конвента о личном ожидании будущего не долее месяца. Они смеялись над моей готовностью протянуть целый месяц в те грозовые времена»[213].

Бодо замечает также, что именно лучшие ораторы вызывали самую сильную зависть у многих депутатов, «посредственных или плохих ораторов»:

«Самые красноречивые члены Конвента потому почти все погибли в бурных борениях этого Собрания, что, будучи больше всех на виду, становились жертвами страстной ненависти: это Верньо, Гаде, Жансонне, Кондорсе, Дантон, Бийо-Варенн, Сен-Жюст, сам Робеспьер и другие»[214].

Если верить Бодо, то ко всему этому губительному вареву страстей приходится добавить еще и зависть, ненависть и жажду реванша.

Нет сомнения, что революционеры неизбежно должны были заплатить высокую цену за ту «революционную экзальтацию», в которой они прожили долгие годы борьбы. В конце 1793 года многое указывает на то, что ряд крупных революционеров испытывают напряжение и полностью обессилены теми стараниями, которые приходилось прикладывать для создания и сохранения Республики. Робеспьер, участник каждого этапа революционного процесса с самого его начала, признается в собственном физическом и умственном истощении начиная еще с дебатов о войне в феврале 1792 года, когда он заявляет: «Мне может не хватить сил и здоровья»[215]. В недавних работах, в частности в трудах историков Питера МакФи и Эрве Лёверса, изучается вопрос его ухудшающегося здоровья в последние месяцы жизни. Если он и страдал физическим недугами, то все указывает на то, что именно эмоциональное истощение сыграло определяющую роль в его частичном уходе с политической сцены в недели, предшествовавшие Термидору, хотя речь может идти, конечно, и о его желании передохнуть с целью подправить свой пошатнувшийся имидж[216].

Робеспьер много говорил о своих жертвах ради Революции, но важно помнить, что это относится не к нему одному. В 1793–1794 годах многие, если не все революционеры, выказывают признаки изнурения, особенно самые давние участники политической жизни. На этом этапе даже Дантон, известный своей огромной физической и психологической выносливостью, подает ясные сигналы разочарования. По словам Левассёра де ла Сарта, в последние месяцы жизни он сам тоже был обессилен «революционной экзальтацией» и искал лазейку для выхода[217]. Вспоминается, конечно, и знаменитая фраза Буасси д’Англа: «Мы пробежали шесть столетий за шесть лет»[218]. Возможно, он имеет в виду Конституцию 1795 года, отступившую от демократических экспериментов якобинцев, а возможно, подразумевает эмоциональные «американские горки» революционного опыта.

Наконец, уместно будет указать на многосоставные мотивации революционных руководителей, развязавших и поддерживавших «террор». В этом ключе стоит попробовать понять, на что были способны эти люди, ведомые сочетанием страха и глубокой убежденности. Наш подход обязан быть всесторонним, так как сами эти руководители не были политизированными автоматами, а оставались сложными людьми, размышлявшими о Революции и эмоционально, и интеллектуально. Они верили в добродетель и в патриотизм, но при этом жаждали, чтобы их карьера в новом мире революционной политики увенчалась успехом; им была присущи как личная верность, так и подозрительность, порывы воодушевления, антипатия, зависть. Они изменялись вместе с кризисными обстоятельствами. Желая защитить Республику, ведомые идеологической и эмоциональной убежденностью в своей правоте, а порой и страхом, многие из них сделали ставку на «террор» и несут часть ответственности за погубленные жизни. Однако если помнить об их положении и о бедствиях, которые оно влекло, то остается только благодарить судьбу за то, что она избавила нас самих от подобных обстоятельств и подобного выбора (и его последствий).

Революции вызывают сильные чувства на любой стороне. Революционеры радостно мечтали о лучшем мире, но у многих Революция вызывала совсем другие чувства: ярости, печали, невосполнимой утраты. Эта утрата имела, безусловно, существенное финансовое наполнение, ведь сначала Учредительное, а потом Законодательное собрание систематически разрушали прежний мир привилегий, автономной власти духовенства, наносили суровые удары по дворянству. Но эта утрата была и эмоциональной: то был траур, похороны престижа, культуры, прежнего места в обществе. При провозглашении декретов, последовавшем за ночью 4 августа 1789 года и упразднившем прежний порядок, многие депутаты плакали от радости, многие – от горя и ярости. Могли ли эти две столь разные позиции когда-нибудь примириться? И как не понять, в конце концов, какую кардинальную роль играли эти противоположные эмоции при неуклонной радикализации столкновений и при одновременном усилении репрессий, приведших к комплексу карательных мер, собирательно называемых Террором?

4

Радикализация столкновений и усиление репрессий

С самого начала Революции связанным с ней переменам оказывалось разнообразное сопротивление, что логично, ибо всякое глубокое революционное изменение порождает разочарование, потери, недовольных, а со временем и противников среди тех, кто ущемлен нарождающимся новым режимом. Тем более что декреты, которые принимает сначала Учредительное собрание, потом Законодательное, тем более Конвент, не ограничиваются только изменениями в политическом режиме, они ведут к глубоким переворотам в Церкви, армии, обществе, культуре и т. д.

Разве могло большинство обладателей помещичьих и феодальных прав спокойно принять их упразднение и его последствия в смысле власти, дохода и, естественно, самих форм собственности? Разве могла часть знати спокойно снести утрату, даже частичную, всего того, что обозначало ее привилегированное место в обществе и во власти? Разве могла большая часть высшего духовенства радоваться условиям, в которые ее поставил Закон о духовенстве 1790 года, по которому достояние Церкви передавалось в распоряжение нации, а потом подлежало продаже как «национальное имущество»? Разве мог узкий чиновный, судебный, торговый мирок, сложившийся вокруг административных структур Старого порядка, без труда претерпеть это превращение и начать работать с новыми властями? Разве возможно было без трений принять исчезновение различных привилегий, отмирание или преобразование всей своей клиентелы?

Список можно было бы долго продолжать и превращать в перечисление а-ля Превер, не забывая, конечно, множества последствий вступления в войну весной 1792 года и всплеска оппозиционных настроений из-за призыва мужчин в армию. Определенно, мы обойдемся без излишне схематичных соображений, приводящих к разделению французов на выигравших и проигравших; но от этого не становится менее очевидно, что часть подданных короля, ставших гражданами, могла если не оспаривать новшества, то по крайней мере не принимать их по доброй воле. Любая революция не только осчастливливает, и Французская не исключение из правила: она порождает горечь и недовольство, из-за которых те, кто их испытывает, остаются на стадии антиреволюции, а сопротивление, заведомо связанное с желанием контрреволюции, мало-помалу принимает вид контрреволюционных действий[219]. Если оппозиция переменам с самого начала проявляет неуступчивость и склонность к насилию, то, пройдя ряд стадий, она становится настолько радикальной, что с ней уже невозможен никакой диалог. Точно так же терпимость власти к оппозиции может иметь разные степени, от простого политического поединка антагонистических позиций до самого жесткого подавления. В этом отношении Французская революция тоже представляет собой показательный пример неуклонного нарастания столкновений, так что сопровождающие ее проявления насилия не вырастают ex nihilo, из ничего – вовсе нет[220].

Террор является именно примером всей этой эволюции. Если бы это явление проистекало из заранее задуманной «системы», из намеренной политики в отношении своих противников, тем более если бы оно представляло собой предтечу тоталитарных режимов ХХ века, то его нельзя было бы связать с зыбкими по самой своей сути страхами и оно не претерпевало бы со временем серьезных изменений, в том числе в тот самый период, который считается его апогеем (между осенью 1793 и летом 1794 года). Достаточно тщательно изучить карательное законодательство против оппозиционеров касательно той или иной революционной меры или всей Революции, чтобы убедиться, что такие изменения имели место, и доказать существование связей между радикализацией столкновений, с одной стороны, и усилением подавления – с другой. Об этом свидетельствуют, кроме отдельного случая двух первых групп, быстро подвергнувшихся репрессиям, эмигранты и неприсягнувшие священнослужители, поэтапное расширение понятия «подозрительный» (образцовой мишени террора), а также некоторые показательные примеры жесточайших репрессий, как в Лионе в 1793 году.

Незрелое законодательство против неприсягнувших священников и эмигрантов

Репрессии в отношении священников, не подчиняющихся закону о реорганизации Церкви, обычно упоминаются в исторических трудах о Терроре сначала только вкупе с рядом репрессивных мер, проголосованных в августе 1792 года, потом – с сентябрьской бойней в парижских тюрьмах, сопровождаемой отголосками в провинции (а также в Лионе, где среди 11 пленников, убитых 9 сентября, называют троих неприсягнувших священников[221]), а самое позднее – со смертными приговорами 1793–1794 годов и/или с массовыми казнями в ряде департаментов. Что еще хуже, первые списки жертв-священников, составленные после Термидора, оказались в значительной степени недостоверными – в той мере, в какой ряды этих мучеников состояли далеко не из одних только неприсягнувших святых отцов.

В Лионе из 187 церковников, осужденных революционным трибуналом, одним из чрезвычайных судов, учрежденных после захвата города в октябре 1793 года, 53 – неприсягнувшие, то есть немногим менее трети от всего числа. Конечно, 96 % от этих 53 человек приговорены к смерти, хотя к другим судьи гораздо милостивее, и это означает, что в данный момент репрессируют также священников, принесших присягу по требованию закона, но они осуждены по другим основаниям (например, участие в летнем восстании в городе против Конвента). Историк Поль Шоплен подчеркивает, кстати, что среди приговоренных к казни фигурируют священники, не только принесшие присягу, но и сложившие свои священнические обязанности, что говорит не только о приговорах по религиозным основаниям, но и о желании всех собрать после Термидора на «фабрике мучеников»[222]. Это при том, что при принесении первой присяги в начале 1791 года Учредительное собрание и не помышляло отправлять неприсягнувших на смерть, не было даже речи об их тюремном заключении. Только враждебные Революции действия части неприсягнувших и растущее напряжение среди них самих после избрания тех, кто их сменил, в местные органы власти постепенно приводило ко все более суровым репрессиям.

В первые месяцы 1791 года, когда по всей Франции приносится присяга, вследствие чего клир делится на две почти равные части, присягнувших и неприсягнувших, Учредительное собрание не считает нужным преследовать последних, так как каждый из них подлежит всего-навсего замене после избрания нового священника[223]. Более того, 7 мая оно постановляет, что во имя «принципов свободы вероисповедания» и Декларации прав человека «непринесение присяги не может мешать присутствию священника в церкви <…> единственно для отправления мессы»[224]. Правда, это «единственно» приобретает здесь большое значение, так как тот же декрет требует закрывать культовое здание, если в нем прозвучали речи, враждебные Конституции (еще только вынашиваемой) или Уложению о священнослужителях, что сопровождается судебным преследованием выступившего (неважно, является ли он членом клира)[225]. Подобное желание избежать волнений и притом сохранить свободу веры уже похоже на эквилибристику, так как местные власти, в частности руководство Парижского департамента, уже сообщали о напряженности и о трудностях с «публичным отправлением культа в соответствии с законами»[226]. В последующие месяцы надежда вразумить противников Революции одной силой убеждения съеживается, как шагреневая кожа, а поведение некоторых неприсягнувших все сильнее раздражает власти, если не сказать больше, и побуждает их к отказу от надежды на сосуществование присягнувших и неприсягнувших.

Осенью 1791 года, в обстановке растущего напряжения, когда Учредительное собрание сменяется Законодательным, из многих департаментов и коммун в Париж поступают все более тревожные известия. Так, в обращении дирекции департамента Нижние Пиренеи говорится даже такое: «Замененные кюре отказываются уступать место конституционным священникам. <…> Наши кюре не пишут, но действуют, запугивают слабых, соблазняют и устрашают муниципалитеты. Скажите свое слово, господа, спасение Франции в ваших руках. Поддержите Конституцию, или готовьтесь ко всем ужасам гражданской войны»[227]. 29 ноября выходит новый декрет, открывающий возможность более суровых кар для неприсягнувших, сеющих смуту[228]. Клирики, повторно отказывающиеся от присяги, отныне «причисляются к подозреваемым в бунте против закона и в дурных намерениях в отношении родины». Они не только подлежат наблюдению со стороны местных властей: в случае беспорядков, связанных с религиозными воззрениями, дирекция департамента обязана их выселять. В случае отказа они рискуют сесть на год в тюрьму; всякий неприсягнувший, изобличенный в сеянии смуты, подлежит двухлетнему тюремному заключению.

Одна из статей декрета предписывает ведение в каждом департаменте двух списков с именами и местами жительства присягнувших и неприсягнувших священников, причем последние оказываются в связи с этим почти что вне закона. Но пока что тот из них, кто проявляет уважение к закону и следит за своим языком, избегая непатриотичных речей, рискует только занесением своего имени в соответствующий список. Более того, во исполнение своего права отлагательного вето, предоставленного Конституцией, Людовик XVI блокирует этот декрет, о чем в Собрании сообщается 19 декабря. Вместо ожидаемой формулы подтверждения («король согласен и повелевает исполнить») появляются слова «король изучит», что отодвигает превращение декрета в закон и, следовательно, его исполнение[229]. Приходится ждать весны, а потом и лета 1792 года, чтобы в обстановке, отягощенной объявлением 20 апреля войны, репрессивное законодательство дополнительно ужесточилось. 27 мая появляется декрет о депортации неприсягнувшего священника, как только этого потребуют 20 граждан, хотя хватит и одного, если священник «сеял смуту». Эта депортация на самом деле представляла собой изгнание, так как депортируемый должен был сообщить местным властям, на какую иностранную территорию он намерен удалиться. В случае отказа жандармы препровождают его в ближайшую к месту его проживания иностранную страну. В обоих случаях он, независимо от собственного выбора, становится эмигрантом. При неповиновении декрету или при последующем возвращении во Францию он рискует десятью годами тюрьмы[230].

Каковы причины – таковы и последствия. 19 июня министр юстиции объявляет Собранию, что «король изучит»…[231]. На Людовике XVI лежит тяжкая ответственность: частым наложением вето он только разжигает страсти, о чем свидетельствуют, кроме революционного дня 20 июня в Париже, множество убийств неприсягнувших в июле в Марселе, Лиможе и Бордо. Власти департамента Бордо предостерегали Собрание еще с 19 мая, сообщая о скоплениях возбужденных людей, готовых расправиться с шестью неприсягнувшими священниками-смутьянами, посаженными в тюрьму, «в которых народ желает видеть только врагов, виновных»[232]. Два месяца спустя после сообщения о казни в Бордо без суда и следствия двух неприсягнувших Дюко, депутат этого департамента, обвиняет исполнительную власть, которую он считает более виноватой, чем сами убийцы: «…после вето на законы, карающие за фанатизм, народ снова берется за казни <…> эти два священника, жертвы народного гнева, сотни раз испытывали своими интригами и коварством терпение граждан»[233].

26 августа, через две недели после осады дворца Тюильри, новый декрет отводит неприсягнувшим священникам две недели на то, чтобы покинуть территорию страны, причем на сей раз кара за неповиновение может доходить до ссылки в Гвиану. Это не касается только тех, кто старше 60 лет, и инвалидов, таких велено собрать и поместить под надзор в одном доме в главном городе каждого департамента[234]. В сентябре 1792 года в тюрьмах убивают многих неприсягнувших. Судя по карте мест кончины клириков – жертв террора, высока была их смертность на понтонах – в плавучих тюрьмах, куда их собирали для последующей отправки в Гвиану (см. карту 1)[235]. Учредительное собрание пыталось найти мирное решение, но его опережало распространение волнений и неуклонное усиление репрессий, хотя об особой политике террора в отношении неприсягнувших говорить не приходится. Эта ситуация близка к той, что касалась эмигрантов.

Хотя граф д’Артуа, один из двух братьев короля, принц Конде и другие принцы крови спешно подают значимый политический сигнал, покидая Францию сразу после 14 июля 1789 года, эмиграция остается весьма ограниченным численно явлением до лета 1791 года и тем более до следующего лета. Неудивительно, что, невзирая на быстрое появление связанных с эмиграцией комментариев и политических заявлений, с ней поначалу не борются ни вооруженным путем, ни в судебном порядке. До сорванной попытки бегства короля в Варенн в июне 1791 года пересечь границу не составляет труда, в том числе со своим добром. Максимальная реакция на это – Декрет Учредительного собрания от 4 января 1790 года о прекращении выплаты пенсий, субсидий, вознаграждений, жалованья и прочего французам, покинувшим королевство не по официальной надобности[236].

Это мера нацелена главным образом против высшей аристократии, начиная с графа д’Артуа. До Революции он и его супруга имели по официальной резиденции, на которые королевская казна отпускала 3,5 миллиона ливров в год, не считая еще 160 000 ливров в год – того, что мы нынче с иронией зовем «карманными деньгами». Принц Конде получал ежегодно около 105 000 ливров разного рода пансионов[237]. Впрочем, эти персоны первого плана недолго остаются главными мишенями. Уже 18 декабря 1790 года в связи с беспорядками в Лионе, в которых обвиняют «заговорщиков, подстрекаемых отчасти из-за ближних границ» (граф д’Артуа находится в это время в Турине), издается другой декрет, распространяющий отказ в выплатах на «беглых французов» на государственных должностях. На сей раз всем эмигрантам дается месяц на возвращение и на принесение присяги, в противном случае они лишатся должностей и/или упомянутых выплат[238].

Затем, всего через неделю после событий в Варенне, 28 июня 1791 года, депутаты голосуют за Декрет о фактическом запрещении эмиграции. Конкретнее, этот текст разрешает свободный выезд из королевства только иностранцам и французским негоциантам и их сотрудникам на условии выдачи паспорта Министерством иностранных дел первым и муниципалитетом окружной столицы – французским гражданам. Более того, один из параграфов декрета запрещает впредь вывоз золотых и серебряных денег, лошадей, оружия и боеприпасов[239]. Сама эмиграция и намерение ее прекратить в тексте не упоминаются, однако он имеет именно это назначение, связанное со страхом «заговора аристократов» (о котором ходит много слухов с самого лета 1789 года) и бегства капитала. Офицерам, бегущим из армии через границу с оружием и имуществом, о которых сообщается во множестве получаемых Собранием писем, отныне категорически запрещается покидать территорию страны. О причине этих поспешных строгостей в отношении эмигрантов докладчик, предложивший декрет, Фрето де Сен-Жюст, сообщает всего в нескольких словах: это «общественная безопасность и месть на преступления 21 [июня], которой так решительно и единодушно требует нация»[240].

Эта месть, впрочем, остается довольно неуверенной, пока само определение эмиграции страдает расплывчатостью, о чем свидетельствует декрет от 1 августа с требованием к эмигрантам вернуться, однако с явной путаницей в лексике: это и «отсутствующие в королевстве французы», и «эмигранты», и даже «неприсягнувшие»…[241]. На этот момент эмиграция еще не приравнена к преступлению, однако ее фактический запрет предвещает будущие кары. Принятая в сентябре 1791 года Конституция этот запрет, впрочем, отменяет. По ней вместе с амнистией по делам, возбужденным по связанным с Революцией фактам начиная с 14 сентября, восстанавливается свободное передвижение по всему королевству и возможность для каждого снова пересекать его границы без всяких разрешений и паспортов[242].

Новую волну репрессий вызывают нарастание военной угрозы и распространение первых фантазий о военной помощи эмигрантам, собравшимся в небольшую так называемую армию принцев. Декрет 9 ноября 1791 года объявляет эмиграцию преступной, однако спустя три дня король накладывает на него вето. Людовик XVI сопровождает свое решение обращением с рекомендацией использовать способы убеждения и «мягкость» вместо «суровых статей» и с обращенным к «эмигрировавшим французам» приглашением вернуться[243]. В констатирующей части декрета подсвечена тесная связь между угрозой и репрессиями и перечеркивается надежда на изменение принятого решения под воздействием убеждения: «Пора, наконец, сурово наказывать тех, кто так и не вспомнил, несмотря на наше снисхождение, о своем долге и о чувствах свободных граждан».

Эмигранты не только «объявлены подозреваемыми в замыслах против родины», но и будут покараны смертью, если «не разойдутся» к 1 января 1792 года, а их доходы подлежат конфискации в пользу нации. Принцы крови и государственные служащие, как гражданские, так и военные, рискуют подвергнуться тому же наказанию при невозвращении в те же сроки. Наконец, любой француз, как на национальной территории, так и за границей, уличенный в побуждении сограждан к вступлению в иностранные войска, также подлежит смертной казни. Вето Людовика XVI блокирует исполнение этих решений, но при этом приводит, как и в случае с неприсягнувшими священниками, к росту напряженности и мало способствует милосердию к эмигрантам.

Через несколько месяцев объявляется война, а затем войска эмигрантов участвуют в пересечении, пускай ограниченном, северных границ пруссаками, что делает применение карательного законодательства неизбежным. Сразу после свержения королевской власти 10 августа и одновременного прекращения вето ничто уже не может помешать усугублению суровости законов. Уже через пять дней женам и детям эмигрантов запрещается покидать муниципалитет их проживания под угрозой ареста в случае нарушения этого запрета. Слово «заложник», произнесенное Антуаном Мерленом, депутатом родом из Тионвиля, осажденного на тот момент австро-прусскими войсками, в декрете не фигурирует, однако реальность от этого не меняется: Законодательное собрание нарушает принцип персонализации наказания.

Последний шаг делается в октябре 1792 года, уже Конвентом, в отношении смертной казни, которой – тогда тщетно – грозили еще прошлой осенью взявшимся за оружие эмигрантам[244]. По декрету от 9 октября любой эмигрант, пойманный с оружием в руках или воевавший против Франции, предстанет перед военным трибуналом (чрезвычайным судом из одних военных) и будет казнен в течение суток, что фактически ставит его вне закона, лишая действующих юридических гарантий[245]. Далее, 23 октября, после бурного спора (в нем Камиль Демулен говорит об еще более страшном решении, чем отмена Нантского эдикта) очередной декрет навечно запрещает эмигрантам возвращение во Францию и учреждает наказание за возвращение, даже без оружия и без уточнений касательно пола или возраста, – смертную казнь[246]. Тем не менее 10 ноября этот декрет фактически исправляют новым, по которому вернувшийся эмигрант имеет две недели, чтобы покинуть Францию, иначе – казнь[247]. Наконец, 28 марта 1793 года, вскоре после учреждения Чрезвычайного уголовного трибунала, позже получившего название Революционного трибунала, а также после Декрета от 19 марта об объявлении вне закона[248] Конвент приказывает, чтобы вернувшихся эмигрантов, не затрагиваемых мерами от 9 ноября, судил уголовный суд в департаменте их проживания и приговаривал их к смертной казни или… к депортации[249].

Как и в случае с лицами, объявленными вне закона, опознания двумя свидетелями, проживающими в одной с задержанным эмигрантом коммуне, достаточно для приведения приговора в исполнение в 24 часа, без права на отсрочку и на кассацию. Ужасный закон, ведь по нему одно присутствие фамилии в списке эмигрантов теперь исключает всякое обжалование, в том числе для человека, никогда не поднимавшего оружия против Франции. Несмотря на внутренние дискуссии по этому поводу в комитете по законодательству, подготавливавшем этот декрет, ни одно конкретное обстоятельство не признается влекущим неприменение закона[250]. На Конвент и на данный комитет обрушатся прошения семей и письма лиц, лишенных права на возвращение и ходатайствующих за себя из-за границы[251]. Но признавать особые обстоятельства – значило бы низводить этот закон до уровня обыкновенного, а докладчик от комитета, вынесший его на обсуждение Конвента 28 февраля 1793 года, ясно заявляет 1 марта, что «этот закон против эмигрантов не принадлежит к числу обычных мер»[252].

Радикализация карательного законодательства против эмигрантов объясняется исключительностью политического момента, когда «революционные» (то есть чрезвычайные) законы вотируются до того, как само правительство успевает назвать их осенью того же года «революционными до наступления мира»[253]. Если добавить к этому, что целый ряд декретов предусматривает с 1792 года секвестр, а затем и конфискацию имущества эмигрантов вплоть до выставления на продажу в качестве «национального имущества» (так называемого второго порядка, чтобы отличать его от имущества духовенства и короны), то становится понятнее, почему пресловутый закон о подозрительных от 17 сентября 1793 года не касается участи эмигрантов, к тому моменту давно уже решенной. Впрочем, участь эта оставалась неопределенной долгие месяцы, совсем как участь неприсягнувших священников, что еще раз доказывает, что распространение столкновений и усиление репрессий идут рука об руку и что террор ни в коем случае не разражается как гром среди ясного неба и не является выношенной политикой, вдруг введенной Робеспьером, превращенным в удобного козла отпущения.

Достаточно изучить различные декреты, принятые с 1791 года, чтобы убедиться, насколько долго вызревали репрессии против эмигрантов и как сложно было потом их организовать: 13 декретов в 1791-м, 38 в 1792 году (из них только четыре до объявления войны, 51 в первые девять месяцев 1793 году, 50 в II году и еще 87 в III году, прежде чем поток начинает понемногу ослабевать с началом IV года)[254].

Расширение круга подозреваемых

Вот уже около века общее количество подозреваемых оценивается примерно в полмиллиона человек, хотя есть и более умеренные оценки: 300 000 и даже меньше. Историк Жан-Луи Матаран, автор диссертации о подозрительных и о подозрениях в Париже в 1792–1794 годах, считает, что невозможно привести надежную статистику на уровне всей страны в основном из-за расширения самого понятия «подозрение», однако он дает точные данные по Парижу. Между августом 1792 года и термидором II года там были арестованы как подозрительные около 9300 человек (86 % – мужчины).

Ряд данных позволяет выделить совершенно разные периоды: мало арестов до июля 1793 года; рост их числа после страшного лета (отступления на фронтах войны и в Вандее, бунты «федералистов», убийство Марата, экономические проблемы и т. д.); две наивысшие точки, одна осенью 1793 года (в связи с голосованием закона о подозрительных лицах), другая весной 1794 года[255]. Ясно тем не менее, что аресты подозрительных шли в парижских секциях задолго до августа 1792 года и что сама эта практика сложилась еще до периода, классически определяемого как Террор. Наконец, из этих работ вытекает важность освобождений, имевших место не только в недели и месяцы после Термидора: они происходили без перерывов на протяжении всего периода, параллельно с заключением под стражу, даже если по всей логике период между летом 1793 и летом 1794 года отмечен самыми разнузданными репрессиями и самыми длительными тюремными заключениями (средняя продолжительность – примерно восемь месяцев). Все это еще раз иллюстрирует расширение репрессий по мере роста потерь, их осмысленность или, наоборот, фантасмагоричность из-за всплесков страха и по мере эволюции самого понятия подозрения.

С самого начала Революции слово «подозрительный» появляется в законах вместе с карательными мерами в отношении соответствующих лиц. Его еще нет в Декрете об учреждении Следственного комитета от 28 июля 1789 года, зато там фигурируют «заговор» и «конспирация»[256]. Кстати, в последние месяцы 1789 года слово «подозрительный» (suspect) впервые проникает в революционную прессу, причем патриотическая газета Révolutions de Paris дает ему самое широкое определение, упоминая в январе 1790 года в связи с заговором по похищению короля, приписываемым маркизу де Фавра, некоего связанного с маркизом человека, «подозреваемого в том, что он не сторонник революции»[257]. В сентябре 1790 года Декрет об обеспечении безопасности флотского арсенала предписывает арестовывать «всех подозрительных», оказавшихся без разрешения на месте (то есть на военных кораблях) и/или подстрекавших работников и моряков; здесь подозрение аналогично простым военным мерам предосторожности[258]. В июне 1791 года, назавтра после ареста короля в Варенне, принимаются новые меры, имеющие целью увольнение и замену подозрительных офицеров; в этот раз не обошлось без споров о риске нарушить процесс управления в связи с отправкой в армию членов Собрания с особыми поручениями[259].

Но все начинает колебаться 16 июля 1791 года, накануне расстрела на Марсовом поле, когда Учредительное собрание требует от муниципалитета Парижа держать под контролем «настроения жителей» с целью выявления «несознательных лиц». Отказывающиеся подвергнуться контролю должны заноситься в список «подозрительных» с указанием адресов; податели ложных данных считаются «неблагонадежными»[260]. С участниками нападения на дворец Тюильри 10 августа 1792 года поступают по примеру обращения с неприсягнувшими и с эмигрантами с целью идентификации подозрительных лиц и контроля за ними, причем больше всего давления в этом смысле на Собрание оказывает мятежная коммуна Парижа. 29 августа Законодательное собрание распоряжается об обысках по месту жительства в каждой коммуне с целью описи оружия и боеприпасов, а также лошадей, телег и возов; каждый гражданин, признанный подозрительным, подлежит разоружению, попытки сокрытия оружия ведут к зачислению попытавшегося в «подозрительные»[261]. Пока что за этим не следует автоматического ареста, решение о котором оставлено на усмотрение местных властей, конкурирующих с весны 1793 года с комитетами по надзору, а также с командированными на места народными представителями, все чаще посещающими департаменты и нередко распоряжающимися об арестах и о наблюдении за гражданами по месту их жительства[262]. Один из примеров – решение генерального совета дистрикта Миркур в Вогезах от 19 апреля задержать и подвергнуть тюремному заключению 17 человек, поместить под домашний арест еще 16 («тюрьмой им послужит город, который им запрещено покидать»), а еще за одной группой (22 человека, жены и дети задержанных и «мелкие злоумышленники») учредить надзор силами муниципалитета. Показательно, что это решение принимается как непосредственная реакция на резкое увеличение количества дурных новостей:

Измена Дюмурье во Фландрии возродила среди фанатиков и аристократов этого города самые преступные ожидания; с тех пор они дерзко сбросили маски, собираются каждый день и даже ночами и обсуждают свои отвратительные намерения; один из них, называемый главарем банды, недавно установил тесные связи с лицами, давно считаемыми в обществе опасными субъектами. <…> Один из этих людей <…> вел подрывные речи, в частности, о скорой контрреволюции в Миркуре. <…> Дерзкие поползновения всех врагов революции и общественного порядка вызвали у местных жителей тревогу, тем более явственную, что она совпала с изменой Дюмурье и с беспорядками в Вандее и в Средней Луаре, поэтому вскоре можно опасаться взрыва со стороны патриотов, возмущенных давним вероломством одних и кровавыми угрозами других[263].

Как и в случае с неприсягнувшими священниками, страхи усиливают нетерпение сторонников Республики, считающих опасной длящуюся терпимость властей к подозрительным.

Неприсягнувшие священники, эмигранты и члены их семей, «несознательные лица», податели ложных заявлений, граждане, ведущие враждебные Революции речи, первыми попадают в «подозрительные»; 27 июля к ним фактически добавляются спекулянты, к которым теперь может применяться смертная казнь (хотя в декрете, посвященном преступлению спекуляции, нет определения «подозрительный»)[264]. Однако границы «подозрительности» остаются размытыми, пока 17 сентября не принимается следующий декрет, известный как «закон о подозрительных», где предпринята попытка уточнения и, главное, предписано впредь систематически арестовывать всех подозрительных[265]. Этот декрет описывает способ осуществления принципа, принятого 12 августа 1793 года по предложению посланников первичных ассамблей арестовывать всех подозрительных; предложение было проголосовано, но сразу после этого отправлено в комитет по законодательству для уточнения практики его применения[266]. Требуется еще месяц с лишним, чтобы этот комитет сказал свое слово, – признак трудностей с определением «подозрительности», а также вероятных трений между его членами по вопросу о том, включать ли в это понятие «федералистов»[267]. Параграф 2 декрета от 17 сентября придает подозрению дополнительную широту, отсюда резкое увеличение количества арестованных.

Характерно то, что неприсягнувшие, эмигранты и спекулянты присутствуют в этом тексте только косвенно, так как их участь уже решена в предыдущих декретах, а целью этого ставится определение новых потенциальных жертв. И действительно, в нем к «подозрительным лицам» (не гражданам – этого титула они недостойны) отнесены не только те, кто не смог указать своего источника существования, не исполняет гражданского долга и/или не получил документа о своей преданности отечеству, но и те, кто отстранен от должности Конвентом или командированными народными представителями, аристократы, родители и агенты эмигрантов, не проявлявшие «постоянной преданности Революции», и, наконец, категория с еще более размытыми границами: «те, кто своим поведением, связями, речами или писаниями свидетельствует о приверженности тирании, федерализму и враждебности свободе». Скопом объявлены преступниками не только роялисты и бунтари-«федералисты», но и просто близкие им люди, которым теперь тоже грозит арест. Представлявший этот декрет Мерлен де Дуэ, юрист и депутат, заседающий в Болоте, позднее стал для своих хулителей «Подозрительным Мерленом»[268]. Потенциально подобный текст мог бы поспособствовать произволу и массовому сведению счетов на местах, но его же статьи 3 и 4, поручающие преследование и аресты комитетам по надзору, все же предусматривают предохранительные меры. Эти комитеты из 12 членов не могут распоряжаться об арестах, если на заседании не присутствует относительное большинство – семеро – и большинство из них (четверо) не проголосует «за».

Ведущееся сейчас национальное исследование деятельности комитетов по надзору как будто доказывает, что эта предосторожность могла оказаться спасительной и что, кстати, многие комитеты проявляли весьма умеренное рвение в преследовании подозрительных и более заботились о местном сообществе, нежели о строгом исполнении приказаний[269]. Это относится в большей степени к сельским, чем к городским комитетам, особенно в департаментах, где обходится без крупных беспорядков; речь не идет о четырех департаментах, охваченных «вандейским» выступлением, и о тех, где дольше всего не прекращаются «федералистские» бунты.

Подавление федерализма и показательная история Лионского восстания

Так называемые выступления федералистов вспыхнули в большом числе департаментов в июне и в последующие месяцы лета 1793 года в ответ на насильственное удаление из Конвента 29 народных представителей 2 июня[270]. Кое-где все ограничивается устным недовольством и/или отправкой гонцов в Париж и быстрым успокоением, но в некоторых департаментах доходит до вооруженного сопротивления «Конвенту монтаньяров». Дискредитированные эпитетом «федералисты», применяемым монтаньярами и якобинцами как политическое обвинение, призванное превратить их во врагов единой и неделимой Республики (хотя у Жиронды не было реального проекта политической системы на федеральном уровне), жирондисты и их сторонники проходят через разные этапы радикализации обращенных против них мер подавления.

Показательно, что 2 июня 29 депутатов, перечисленных в декрете об аресте наряду с двумя министрами-жирондистами, не бросают в тюрьму, а подвергают домашнему аресту: каждого стережет на дому жандарм. На тот момент, если оставить за скобками самые гневные обличения, направленные против них, особенно в газете Пьера Эбера Le Père Duchesne[271], речь не идет ни о предании их суду, ни тем более о гильотинировании. Но примерно две трети из них все-таки бегут из-под домашнего ареста, многие другие, еще не затронутые этой политической чисткой, тоже торопятся покинуть Париж, и это приводит к принятию предложения об усилении направленных против них мер. Убийство Марата Шарлоттой Корде в самом сердце Парижа 13 июля еще больше усугубляет эти меры, тем более что в сообщничестве с убийцей подозреваются многие жирондисты (Лоз де Перре и Фоше схвачены уже на следующий день).

На сей раз арестованных депутатов сажают в тюрьму, затем, согласно обвинительному заключению, они предстают перед Революционным трибуналом[272]. В октябре многим из них выносится смертный приговор: Горса казнят 7-го числа, Биротто – 24-го, еще 20 человек гильотинируют 31 октября на площади Республики при большом стечении народа, с несомненным намерением произвести этим мрачным зрелищем сильное впечатление[273]. Между июнем и октябрем схожий сценарий разыгрывается в нескольких десятках департаментов, по мере распространения сведений и, главное, политической дезинформации как беглыми жирондистами, так и их противниками-монтаньярами[274].

Действительно, беглецы описывают Конвент-уродец, где орудуют несколько десятков монтаньяров и где никто уже не осмеливается свободно выступать из страха расправы со стороны санкюлотов, опьяненных властью и жаждущих крови. По стране распространяются как подобные этому, так и иные рассказы, в зависимости от административной иерархии: прожирондистские департаментские власти сообщают в свои дистрикты и коммуны о ходе событий. Так, 9 июня в Кане, куда прибывают первые беглые депутаты-жирондисты, Горса и Анри-Ларивьер, власти Кальвадоса провозглашают восстание. 12 июня к ним присоединяются их коллеги Бюзо, Саль и Лесаж, 15-го – Барбару, Бергоэн, Дюваль, Лаэ и Кюсси, 26-го – Гаде и Луве, 28-го – Петион, 30-го – Ланжюине[275].

Власти департамента не ждали, впрочем, событий 31 мая и 2 июня, чтобы перейти на грозный тон, о чем свидетельствует их обращение к Конвенту 2 января, где уже говорится о принципе набора добровольцев и их отправки в Париж для защиты там Свободы от угрожающих ей «жадных до крови спесивых агитаторов»[276]. После 9 июня власти разных дистриктов Кальвадоса тоже определяются со своей политической позицией и отправляют гонцов в подчиненные им муниципалитеты. В Пон-Л’Эвек власти поддерживают 14 июня начавшийся в Кане бунт и составляют текст «Восстание и сопротивление гнету граждан дистрикта Пон-Л’Эвек». Этот текст, размноженный в виде печатного плаката, попадает тремя днями спустя в Онфлёр, один из немногих муниципалитетов, отказывающийся поддержать движение протеста[277]. Таким образом, через две недели после изгнания беглые жирондисты сумели привлечь на свою сторону значительное большинство местных властей Кальвадоса, хотя кое-кого там не устраивали некоторые их речи и воззвания.

Это явление получает распространение и приобретает все больший размах, тем более что заявления жирондистов разжигают и так уже занявшийся пожар, как, например, в Лионе, где бунт сначала тлел, а 29 мая разгорелся вовсю: в тот день активисты секций свергли якобинский муниципалитет, в котором заправляли сторонники Шалье (главного лионского революционера). Депутат-жирондист Биротто, тоже спасающийся бегством, произносит там 4 июля совершенно безрассудную речь, желая разжечь бунт[278]. По его словам, «Конвента больше не существует», там заправляет горстка монтаньяров – бывших аристократов и священников, а также тех, кто повинен в тюремной бойне в сентябре 1792 года, запятнал себя грабежами и получением денег от враждебных Республике стран, мечтает о возвращении монархии и правит благодаря поддержке пары тысяч нанятых ими же санкюлотов и всего 11 департаментов… Речь завершалась словами о том, что достаточно направить в Париж набранных в Лионе и в восставших департаментах вооруженных людей, чтобы столица была мирно «освобождена» от власти монтаньяров («идите на Париж, спасите угнетенных этого великого города; говорю вам, вы не встретите ни малейшего сопротивления»). В печатном варианте его речи, тут же сошедшей со станков лионской типографии Aimé Vatar-Delaroche, жители города могут прочесть, что в Конвенте заседают всего 22 аристократа, 18 священников и монахов-расстриг, а также дюжина «сентябрьских убийц», тогда как «одиннадцать двенадцатых жителей Парижа» ждут, пока их освободят[279].

Подобные фантазии могут вызвать улыбку, однако они повторяются и в других департаментах, где выступают беглые депутаты и куда приходит почта, пускай и не на таком зажигательном языке; к тому же сами восставшие отвергают обвинения в федерализме. Так, «народная комиссия», возглавившая восстание в Бордо, пишет 30 июня: «Вовсе не для войны с парижанами, а ради их спасения идем мы на Париж. <…> Мы идем туда, чтобы кинуться в объятия наших братьев, помочь им сбросить иго угнетателей и вместе с ними принести клятву верности единству и неделимости Республики»[280]. Эти сообщения играют также ключевую роль в принятии лионскими властями решений с далеко идущими последствиями и в усилении проголосованных Конвентом карательных мер в отношении восставших городов, в особенности Лиона.

С другой стороны, сторонники Горы торопятся обвинить жирондистов во всех грехах, в частности превратить их в «федералистов», намеренных подорвать основы Республики и даже помочь иностранным державам; Бриссо рисуют в этой связи лазутчиком на содержании у британской короны[281]. Эта двойная игра в кривые зеркала особенно заметна в Лионе[282]. Город, подозревавшийся еще в 1790–1791 годах в том, что он служит очагом вражды к Революции, а потом в 1792 году в предоставлении убежища контрреволюционерам, сталкивается в следующем году с дальнейшим ухудшением своего реноме, когда там происходит свержение вооруженным путем якобинского муниципалитета[283].

По трагическому совпадению лионское восстание 29 мая 1793 года происходит примерно тогда же, когда в Париже – всего несколько дней спустя – расправляются с жирондистами. Тем не менее в июне Конвент колеблется с принятием карательных мер и сначала отправляет в Лион монтаньяра Ленде для изыскания способов восстановления спокойствия. Но новые лионские власти не только отказываются признать его полномочия, фактически отвергая тем самым декрет Конвента, по которому тот назначен, но и арестовывают через две-три недели и заключают в тюрьму двух других народных представителей, Дербе-Латура и Сотайра, находившихся в городе проездом. В других «федералистских» департаментах тоже арестовывают многих посланников Конвента, в том числе Ромма и Приёра из Кот-д’Ор в Кальвадосе, но в Лионе ситуация ухудшается особенно быстро из-за начавшегося процесса Шалье. После скорого суда 16 июля ему отсекает голову нож гильотины[284]. Спустя неделю та же участь постигает второго лионского якобинца, при этом примерно 80 других проигравших 29 мая ждут решения своей судьбы в тюрьме, хотя всем им декрет Конвента от 21 июня, делающий ответственными за их жизнь местные власти, гарантирует безопасность.

Весь июль продолжается настоящий диалог глухих между, с одной стороны, мятежными властями, не признающими декретов Конвента, проголосованных после 2 июня, и уверенными в беспрепятственном получении военной помощи от других департаментов, и с другой – Конвентом и его отряженными на место представителями, тщетно пытающимися решить дело переговорами. 8 августа завязываются первые перестрелки между защитниками города и войсками, посланными туда для его возвращения под власть Конвента; 19 августа артиллерия последних открывает огонь; в ночь с 22-го на 23-е на Прескиль[285] впервые обрушивается град зажигательных снарядов. Все попытки договориться ни к чему не привели, и на тех с обеих сторон, кто произносил разнузданные речи, черня неприятеля, легла тяжкая ответственность. 26 августа вестник восставших лионцев Bulletin du département de Rhône-et-Loire пишет о «вчерашней ужасной бомбардировке, не имеющей примеров. <…> С 7 часов вечера до 4 часов утра не было секунды, когда не запускалось бы несколько внушительных снарядов. Прошлые ночи были ужасны; последняя превзошла их злодеяниями».

Грустное зрелище – французский город, осажденный французскими войсками; однако в продолжение осады посланцы Конвента и генералы осаждающей армии долгими неделями пытались сравнять город с землей обстрелами и изолировать его, чтобы избежать штурма, который стоил бы слишком много жизней. Приходится ждать 29 сентября, чтобы после двух месяцев осады был отдан приказ о штурме, и 9 октября осаждающиеся силы врываются в город[286]. Vae victis, горе побежденным: именно в этот момент карательное законодательство дополнительно усугубляется. 12 октября Конвент постановляет, что город будет «разрушен» и впредь будет называться Ville-Affranchie – Освобожденный город, а главное, что на пятерых откомандированных представителях будет лежать обязанность «без промедления покарать военным путем контрреволюционеров Лиона». Слова «военным путем» подразумевают здесь чрезвычайную юридическую процедуру, а именно отдачу под военный трибунал эмигрантов, схваченных с оружием в руках, а также исполнение декрета от 19 марта, объявлявшего «бунтовщиков» вне закона. Поэтому лионцам не приходится ждать никакого снисхождения от всевозможных сменявших один другой чрезвычайных судов, которые предадут смерти примерно 1900 пленников[287]. Это далеко, очень далеко от того, что объявил в Конвенте 11 августа монтаньяр Амар, который, прибегая уже тогда к языку, казавшемуся жестким, рассказал о сорванных попытках переговоров: «Время милосердия миновало, настало время правосудия. 200 злодеев, устроивших в Лионе бунт, должны быть наказаны»[288].

Таким образом, усиление репрессий не следует считать плодом некоей «террористической» идеологии, будто бы побуждавшей Конвент и его комитеты отправлять на эшафот все больше осужденных во имя чистоты «тоталитарного» типа, требующей физического уничтожения противников Республики, или в силу какого-то увлечения «террором», овладевшего сбежавшим из-под надзора своего творца чудовищем Франкенштейна.

Расширение кругов подозрения, все более драконовские меры, принимаемые голосованием против эмигрантов и неприсягнувших, жестокое военное усмирение многих «федералистских» городов, как и городов, оказавшихся, как Тулон, в лагере контрреволюции после сдачи англичанам летом 1793 года, – все это зачастую относится к области реакции, а не наступательного действия. Невозможно понять это вне контекста, по одним революционным речам, тем более учитывая постоянную раскрутку риторики. Доказательство – декрет, из которого Эдуар Эррио взял название своей тетралогии «Лиона больше нет»[289]. Если прочесть только сам этот декрет[290], то нельзя не ужаснуться, так как его параграф № 3 открывается недвусмысленной короткой фразой: «Город Лион будет разрушен». Однако дальше появляются нюансы, отличающиеся от желания превратить город в tabula rasa[291]: «Все жилища богачей будут снесены. Устоит только дом бедняка, жилища зарезанных или изгнанных патриотов, промышленные постройки и памятники человечности и народного образования». С другой стороны – и это важнее всего – изыскания историков доказали, что разрушения коснулись небольшого количества зданий, так как лионские власти умело направляли разрушителей в кварталы, намечавшиеся для перестройки еще до осады[292].

Но даже с учетом этого нельзя не согласиться, что обострение столкновений и сопутствующее усиление репрессий ввергли Республику в «чрезвычайщину», сопровождаемую террором, порой разившую абсолютно невиновных, порой – граждан, «повиннных» в неосторожных речах, а порой каравшую смертью за простой факт воплощения собой позора Старого порядка, как случилось, например, с мадам Дюбарри. Арестованная по доносу в сентябре 1793 года, эта графиня, последняя фаворитка Людовика XV, предстает в речи общественного обвинителя Фукье-Тенвиля в Революционном трибунале «новой Аспасией», куртизанкой, жадной до политического влияния и желающей смерти Республики[293]. Ее приговаривают к смерти за предполагаемый, а не доказанный шпионаж в пользу контрреволюции и гильотинируют 18 фримера II года (8 декабря 1793 года) вместе с еще четырьмя узниками, среди которых Ноэль, депутат-жирондист, схваченный в начале фримера у швейцарской границы[294], с которым она соревнуется за главную роль в этом трагическом представлении, описанном в газете Le Moniteur: «Она жила в разврате и в преступлении и умерла трусливо. В тот же час свершилось правосудие над бывшим депутатом Ноэлем, приговоренным в тот же день»[295]. Странное сближение, с той оговоркой, что с лета, а особенно осенью политические баталии в Конвенте превратились в смертельные и стоили жизни примерно сотне народных представителей.

5

Время чрезвычайной политики

«В случае вооруженного бунта или волнений, грозящих безопасности государства, закон может приостанавливать, в определяемой им местности и на определяемое им время, главенство Конституции. Это приостановление может временно объявляться в тех же случаях постановлением правительства в случае каникул Законодательного корпуса, при условии, что таковой подлежит скорому созыву согласно одной из статей этого постановления». Не это ли ключевой текст так называемой системы террора? Вовсе нет, это – статья Конституции VIII года (13 декабря 1799 года), той, что служит юридическим фундаментом захвата власти генералом Бонапартом и рождения Консулата[296]. До этой даты ни одна из прежних конституций (1791, 1793, 1795) не содержала подобных положений и, соответственно, не делала конституционной возможность чрезвычайного положения, способного породить государство чрезвычайщины. Это никак не мешало разгонять толпы и уличные демонстрации, о чем свидетельствует военное положение (учрежденное 21 октября 1789 года и остававшееся в силе до 23 июня 1793 года[297]), а затем так называемый полицейский закон, принятый Конвентом 1 жерминаля III года (21 марта 1795 года) и позволявший разгонять и при необходимости подавлять народные выступления[298]. Однако до этой нормы 1799 года Французская революция не порождала никакого государства чрезвычайщины. Другое дело, что политическое чрезвычайное положение, в котором она в конце концов очутилась, привело ее к применению чрезвычайных мер управления Республикой.

Эту чрезвычайность иногда рассматривают в свете работ Карла Шмитта, часть из которых посвящена «суверенной диктатуре», пытающейся способствовать необходимым условиям будущей конституции, часть – «комиссарской диктатуре», временно отменяющей уже действующую Конституцию без намерения ее менять или заменять[299]. Случай же Конвента – это неизмеримо более сложная ситуация. Дело в том, что первые чрезвычайные меры принимались задолго до провозглашения «революционного до наступления мира» правительства, а отправка членов Собрания (комиссаров) в департаменты или в армии вовсе не ждет принятия Конституции 24 июня 1793 года. Более того, если последняя и была отложена в долгий ящик из-за признания чрезвычайного характера правительства, ее положения никогда не заменялись чрезвычайными мерами, а приостановление Конституции считалось сугубо временным и не превращало Конвент в учредительную власть[300].

Конституционные положения сосуществовали с так называемыми революционными мерами. Так, двойная законность, установившаяся в 1793 году, уточняется в декрете от 14 фримера II года (4 декабря 1793 года), иногда называемом некоей параллельной конституцией, принятой для оправдания революционной власти. Вовсе не покушаясь на конституционные нормы, действующие после 10 августа 1792 года, этот декрет фактически организовывает двойное обращение закона[301]. С одной стороны, контроль за соблюдением «обычных законов» поручен Исполнительному совету[302], правда, под наблюдением Комитета общественного спасения (каждый министр обязан отчитываться перед ним раз в десять дней). Сюда входят военные законы и мероприятия, а также административное, гражданское и уголовное право. Исполнение этих законов поручено администрациям департаментов (чьи полномочия сужены до взимания налогов, надзора за мануфактурами, национальным имуществом, главными дорогами и каналами), обыкновенным судам (гражданское и уголовное право), наконец, военачальникам и военным судам в том, что относится к армии. С другой стороны, так называемые революционные законы, то есть чрезвычайные, в отличие от предыдущих, а также меры «общей безопасности и общественного спасения» подлежат отдельному контролю и исполнению. Контроль за ними возложен на власти дистриктов, которые тоже подотчетны Комитету общественного спасения (и заодно Комитету общей безопасности), которые заслушивают их раз в декаду, тогда как муниципалитеты и надзорные комитеты обязаны следить за их применением, а национальные агенты (дистрикта и коммуны) уполномочены требовать выполнения этих функций[303].

Другое крупное отличие этих законов от «обыкновенных» состоит в том, что власти дистрикта обладают полномочиями всего лишь «простого, вторичного, непосредственного» наблюдения за исполнением «революционных» законов, тогда как параллельно существует «активное и высшее наблюдение». Последнее предоставляет двум главным комитетам Собрания и командированным им народным представителям право принимать исполнительные решения, придавая «силу закону»; тем самым посланники Конвента получают главную роль в принятии чрезвычайных политических решений. Не это ли «комиссарская диктатура» по Карлу Шмитту? Нет, и по двум причинам. Прежде всего, даже «спящая» Конституция 1793 года не пасует перед действиями отправленных на места народных представителей ввиду сосуществования «обыкновенных» и «революционных» законов. Далее роль этих посланников позволяет лучше разобраться в реальном функционировании революционной власти и в том, каким был ответ на требование «террора» в сентябре 1793 года.

Историк Анн Симонен предположила, что этот террор искусно низводился до риторики во избежание его превращения в политику[304], тогда как два других историка, Франсуа Брюнель и Жак Гийому, настаивают на «сильной этической составляющей, позволяющей провозглашать одновременно террор и добродетель», а также на том, что Конвент сумел сохранить за собой политический контроль и воспротивиться требованиям «революционной исполнительной власти», отстаиваемым движением кордельеров и коммуной Парижа[305]. Поэтому члены комитетов, поголовно депутаты Конвента, и откомандированные народные представители представляют собой некий «передвижной Конвент»[306], то есть законодательную власть, держащую рычаги управления ставшего «революционным» правительства. Этот, пользуясь определением Бийо-Варенна, «законодательный централизм» представляет собой нечто небывалое и объясняет усилия Робеспьера дать ему теоретическое обоснование, а также то, что политическая чрезвычайность Французской революции никак не сводится к классическому анализу «чрезвычайного положения/государства чрезвычайщины»[307].

Более того, признание этой чрезвычайности и создание чрезвычайных институтов созревают весьма медленно и приносят результаты только с весны 1793 года, хотя подают первые признаки жизни с самого начала Революции. Это не означает, что террор и Революция неотделимы друг от друга. Но нельзя отрицать, что корни явления залегают как в использовании определения «революционный» в качестве синонима «чрезвычайного», так и в учреждениях, предшествовавших ряду чрезвычайных институтов, в том числе Революционному трибуналу.

От обыкновенного к чрезвычайному и к «революционному»

В начале Революции определение «чрезвычайный» чаще всего звучит в дебатах в самом банальном его политическом значении – «то, что не следует привычной практике»[308]. Так, в трех следующих друг за другом собраниях 1789–1792 годов часто говорится о чрезвычайных депешах и посланниках, чрезвычайных расходах и т. п., как и о чрезвычайных заседаниях. Тем не менее уже с 1789 года этим прилагательным обозначают также кризисные ситуации, требующие использования чрезвычайных средств, в чем нет особенной оригинальности, так как монархия веками прибегала к таким же средствам. Для примера упомянем здесь Закон о военном положении, в преамбуле которого используется понятие кризисного времени:

«Национальное собрание, полагая, что свобода укрепляет государства, а распущенность их разрушает; что, далеко не будучи вседозволенностью, свобода существует только через подчинение законам; что, если в спокойные времена это подчинение вполне обеспечено обыкновенной государственной властью, то бывают и трудные времена, когда народы, порой волнуемые по преступным поводам, становятся орудиям неведомых им интриг; что эти кризисные времена требуют ненадолго чрезвычайных мер по поддержанию общественного спокойствия и сохранения прав всех, ввело настоящий закон о военном положении»[309].

«Чрезвычайность» определяется статьей 8 декрета, постановляющей, что смутьяны подлежат «чрезвычайному преследованию» и караются смертной казнью в случае, если в скоплении людей появилось оружие (не определено, какое именно)[310]. Этот закон, призванный карать в первую очередь народные выступления, тут же оспаривают те, кто видит в «народе» движитель Революции и, главное, требует, чтобы Собрание занималось проблемами, приводящими к появлению скопищ, а не карало их. Симптоматично, что Робеспьер не только спешит выступить в Собрании против военного положения (как позднее Марат в колонках своего «Друга народа»[311]), но и настаивает, что проблемы должны решаться в законодательном и судебном порядке; то же самое повторяет он и спустя четыре года, когда связывает террор, добродетель и правосудие[312]. За две-три недели до этого, говоря о продовольствии, сам Марат определяет «чрезвычайные» преследования, карающие преступников, как орудие деспотизма и противопоставляет их «наказаниям по закону», то есть противопоставляет деспотизму закон и правосудие[313].

Но мало-помалу определение «чрезвычайный» трансформируется в синоним «революционного», иначе говоря, служит для определения того, что в чрезвычайные времена относится к мерам во исполнение закона, который не был бы принят в мирной обстановке. Один из первых примеров подает Жан Дебри, избранный от Эны в Законодательное собрание и выбранный 17 июня 1792 года членом новой комиссии, созданной после оглашения перед народными представителями петиции от одной из парижских секций – Красного креста[314]. Петиция напоминает, что король постоянно ветирует самые спасительные декреты, утверждает, что наступил кризис и что необходимы чрезвычайные меры, и, наконец, прибегает к слову «террор», предлагая применить к врагам Революции то оружие, которым воюют они сами: «Законодатели, когда кончатся наши беды? Ваша обязанность – положить им конец. Пора воспарить, презреть опасности и страшными мерами посеять в душах всех заговорщиков тот “ужас”, который они хотели вызвать у нас. <…> Мы, граждане [секции] Красного креста, податели петиции, требуем, чтобы среди мер, которые продиктует вам высший закон спасения государства, вы прописали постоянную боеготовность секций этого города». В ответ Собрание решает «тотчас же назначить комиссию из 12 человек для всестороннего изучения нынешнего положения Франции, предоставления в недельный срок всей картины и предложения способов спасения Конституции, свободы и государства».

Эта комиссия, в которую входит Дебри, в дальнейшем получает название чрезвычайной. Конечно, это делается для того, чтобы не путать ее с прежней комиссией из 12 членов, но «чрезвычайным» является и ее предназначение, тем более что она даже не пытается просидеть на месте хотя бы неделю, необходимую первоначально для составления требуемого доклада[315]. Наоборот, в июле–августе Собрание передает на ее изучение десятки тем. Так, 26 августа 1792 года, то есть в последние недели существования Законодательного собрания, Дебри предлагает ему сколотить корпус из 1200 «тираноубийц», вооруженных двумя пистолетами, саблей и кинжалом каждый, для рукопашных схваток с командующими вражеских армий и с королями антифранцузской коалиции[316]. Сначала Собрание принимает его проект, но потом Верньо, тоже член чрезвычайной комиссии, выступает против, называя его аморальным и политически неразумным, и добивается его отзыва[317]. При этом Дебри с самого начала указывал на чрезвычайный характер своего предложения: «На трибуну поднимается г. Жан де Бри [sic]. Он требует от всех внимания. Хочу предложить, говорит он, новую, самую чрезвычайную меру; война, которую мы ведем, не такая, как предыдущие. Мы сражаемся не с народами, наших врагов возглавляют короли. Надо отомстить тиранам, покушающимся на нашу свободу»[318].

Более того, 29 октября тот же самый человек, переизбранный от Эны депутатом уже Конвента, где он занимает место в Болоте, уточняет свою прежнюю мысль и предлагает определение чрезвычайности, очень близкое к тому, которое спустя год будет характеризовать революционное правительство: «Надо отметить, что положение, в котором мы находимся, такое же чрезвычайное, как наша задача; поэтому было бы ошибкой применять к другим временам то, что мы будем делать сейчас, и выводить необходимое тогда из того, что нужно сегодня; наступит, без сомнения, время, когда земля свободы заживет в мире и счастье, когда все полюбят закон, ибо он будет желанием каждого, когда глубокие перемены, сопровождающие падение тронов и кипение человеческих ошибок, сменятся энергией республиканца, знающего свои права и обязанности, и особенно мудрым и постоянным движением, поддерживающим жизнь и здоровье (аплодисменты); это время еще не наступило»[319].

Время для способов и «совершенно невероятных средств, которые мало кто знает и желает применить», описал еще Макиавелли почти три столетия назад[320]: это время царства Конституции, обеспечивающей каждому гражданину мирное существование. И конечно, как здесь не вспомнить главу про диктатуру в «Общественном договоре» Руссо?[321] Философ не только пишет в ней, что «порядок и продолжительность форм требуют протяженности времени, в которой порой отказывают обстоятельства», что законодатель ни в коем случае не может предвидеть всего, что из этого исходила римская диктатура, но оговаривается, что «спасение родины» может требовать сосредоточения власти в небольшом числе рук. Главное, он утверждает, что в подобной чрезвычайной ситуации «меняют не власть законов, а только форму их применения». Нет сомнения, что в момент раздумий о прилагательных «чрезвычайный» и «революционный» члены Конвента вспоминали этот отрывок. К тому же, как мы видели, не следует забывать, что интеллектуальное становление приучило их через латынь к истории и к авторам Античности, как и к формуле Salus populi suprema lex esto – «Пусть безопасность людей будет высшим законом», очень рано зазвучавшей в речах на Собрании[322].

Тот же самый Дебри сближает чрезвычайность и революционность в своем выступлении в Конвенте 27 января 1793 года, после зачтения письма бывшего мэра Страсбурга Дитриха, жалующегося после ареста, что его не судят в его департаменте: «Вы решили по революционному закону, что Дитрих, обвиненный в следовании за Лафайетом, предстанет перед судом в Безансоне»[323]. 10 марта, когда Конвент обсуждает организацию только что учрежденного Чрезвычайного уголовного трибунала, Робеспьер, прерываемый жирондистами, кричащими о тирании и о настоящей инквизиции, без обиняков напоминает членам Собрания: «Раз вы провозгласили как революционеры, что всякий, ведущий дело к восстановлению королевской власти, наказывается смертью, то я хочу упоминания этого в декрете»[324].

Его предложение не имеет продолжения, но отождествление чрезвычайного и революционного бросается в глаза. Так и продолжится до осени. Задолго до различения между обыкновенными и «революционными» законами, проведенного декретом от 14 фримера (4 декабря), применение понятия «революционный закон» становится привычным, в частности, в устах Барера. Тот говорит 1 августа о «страшной области революционного закона»[325], через три недели – о «революционном законе, управляемом обстоятельствами»[326], а 16 декабря проводит различие между обыкновенными и «революционными» законами[327]. Неделей раньше Сен-Жюст сформулировал необходимое условие для введения политической чрезвычайности, добившись голосования по декрету, признающему правительство «революционным вплоть до установления мира»: «Выполнение революционных законов невозможно, если само правительство не формируется по-революционному»[328]. Отныне чрезвычайное и революционное становятся синонимами, а «революционные» институты могут теперь играть главную роль в политической «чрезвычайщине».

«Революционные» институты и их роль в репрессиях

В них сосредоточены все механизмы неконституционной власти[329], уже время от времени применявшиеся, но теперь распространившиеся на всю территорию страны (прикомандированные народные представители, комитеты по надзору); часть механизмов создается заново, даже если что-то похожее уже упоминалось до реального появления (революционные армии); некоторые порой уже были учреждены (военные суды) или рождались вместе с прежними (Революционный трибунал и революционные юридические комиссии, наследницы других чрезвычайных судебных инстанций); наконец, речь идет о ряде конституционных механизмов, временно получающих разрешение на применение чрезвычайных методов (уголовные суды в департаментах, судящие «по-революционному» и порой именуемые даже с риском путаницы «революционными судами»).

Помимо этого, чрезвычайную власть нельзя понять, не учитывая ключевой роли двух главных комитетов Конвента, иногда называемых «правительственными». Даже присваиваемое сгоряча, это наименование неверно, так как Конвент никогда не упразднял исполнительную власть и не подменял ее Комитетом общественного спасения; последний вписывается в традицию, заложенную Учредительным собранием, когда то вознамерилось поручить часть подготовки дебатов и законодательных предложений собственным комитетам. Составленные из членов Конвента, избранных своими коллегами, комитеты Общественного спасения и Общей безопасности черпают власть только у Собрания, которое вправе их не переизбрать. В противовес этому – даже если Робеспьеру и его коллегам в принципе грозит отстранение, – 12 (потом 11) членов Комитета общественного спасения сохраняют полномочия в течение примерно года (с лета 1793-го до лета 1794 года). Главное то, что этот комитет и его аналог, занимающийся общей безопасностью, являются одновременно рабочими органами законодательной работы и ключевыми революционными механизмами во всем, что относится к карательным мерам.

Собственно, посредством своих постановлений два этих комитета частично подталкивают политику Конвента, а сами эти постановления воплощают вместе с революционными законами деятельность революционной власти. Наследник Комитета по надзору, учрежденного Законодательным собранием осенью 1791 года, а также комитетов по связям и по расследованиям Учредительного собрания, Комитет общей безопасности появляется вместе с Конвентом и берет на себя этот надзор, распоряжаясь об обысках и арестах и поддерживая связь с полицией и судами, в том числе с Революционным. В него входит разное число депутатов (чаще всего от 10 до 20, например, 12 весной 1794 года), сотрудничающих с Комитетом общественного спасения. Кстати, чаще всего отчеты и проекты постановлений вносятся в Конвент от имени обоих комитетов, согласно принципу, распространяющемуся и на другие комитеты (так, Комитет общественного спасения и Военный комитет тоже отчитываются вместе).

Что касается Комитета общественного спасения, то он появляется только 6 апреля 1793 года, хотя становится результатом переформирования другого комитета, созданного 1 января (Комитета общей обороны). Тем не менее его создание обозначает важный поворот, с одной стороны, ввиду его регистрации в марте–апреле, когда начинается распространение чрезвычайных мер, а с другой стороны, в силу самого его состава. По примеру Комиссии двенадцати, учрежденной Законодательным собранием, Комитет общей обороны должен был прежде всего упростить и ускорить работу семи комитетов, каждый из которых отрядил в него троих своих членов[330], тогда как Комитет общественного спасения сразу формируется из избираемых Конвентом членов, а не из назначенцев других комитетов. Сначала его численность тоже колеблется, но потом закрепляется в количестве 12 народных представителей, становящихся истинными пружинами революционной власти, хотя Комитет и не превращается в настоящее правительство. Но с целью сгладить недостатки исполнительной власти, вызывающей у Комитета подозрение, и избежать излишнего влияния военного министерства, оказываемого «эбертистами», Собрание понемногу соглашается с тем, чтобы Комитет общественного спасения играл центральную роль в революционном правительстве и представлял собой сердцевину «законодательного централизма».

Не принадлежа к исполнительной власти, он готовит постановления, имеющие силу закона, пока их не отменит Конвент. Он также принимает исполнительные решения и акты по регламентированию применения законов. Наконец, он занимает особое место среди революционных институтов ввиду постоянной переписки с откомандированными народными представителями, позволяющей следить за происходящим в армии и в департаментах. Проталкивая проголосованные Конвентом меры силами нескольких сот сотрудников (примерно 500 летом 1794 года), ежедневно обрабатывающих сотни дел, Комитет общественного спасения играет на деле (но не юридически) роль правительства, отсюда важность его решений для практики террора. Сам труд его членов свидетельствует о его огромной важности: они берутся за дело порой уже с 6 часов утра и завершают рабочий день последним своим заседанием между 7 и 10 часами вечера, а при срочной необходимости и того позднее. Готовя доклады и проекты постановлений Конвента, они выполняют большую работу при помощи «аналитиков» (разбирающих и сводящих воедино получаемые сведения), архивистов и библиотекарей, чертежников (трудящихся над графиками, схемами и картами) и «экспедиторов» (копирующих и рассылающих письма и постановления)[331].

Значительная часть переписки Комитета, как активной, так и пассивной, связывает его с откомандированными представителями. Отправка депутатов на места событий – не придуманное Конвентом новшество, однако он прибегает к ней шире, чем Законодательное собрание, которое с оглядкой использовало этот метод, чреватый опасным столкновением законодательной и исполнительной власти[332]. С 22 сентября 1792 года до начала марта 1793 года в армию и в охваченные волнениями департаменты отправляются 86 комиссаров, но в подавляющем большинстве случаев каждый из них командируется всего по разу, так что речь идет об эфемерном способе точечной реакции, а не о последовательной политике, распространяющейся на все департаменты. Зато в марте–апреле 1793 года, то есть параллельно с применением других чрезвычайных мер, происходит систематизация командирования народных представителей на места – свидетельство намерения Конвента усилить свой контроль во всей стране и в армии.

Этот новый институт, не прописанный в Конституциях, сразу становится частью власти, превращающейся в революционную за много месяцев до того, как ее начинают так называть. По меньшей мере 426 членов Конвента, то есть приблизительно каждый второй, отправляются в командировки, каковых насчитывается около 900 (в 1793–1795 годах, то есть включая III год). Если немного менее половины этих командированных за весь период являются монтаньярами, их пропорция вырастает между осенью 1793 года и летом 1794 года, то есть в самый разгар периода террора. Так, более 90 % монтаньяров фигурируют среди этих посланников в департаменты 9 нивоза II года (29 декабря 1793 года), занимающихся реорганизацией властных органов и направляющих их в желательную для революционной власти сторону. Самые «используемые» посланники провели «на земле» от 17 до 20 месяцев почти без перерыва, хотя их отсутствие не могло не сказываться как на работе Конвента, так и на их способности понять политический процесс в Париже.

Им никогда не вверялись «неограниченные полномочия», ложно приписываемые им подавляющим большинством историков, тем не менее их власть была очень широка, отсюда их существенное влияние в департаментах и в армии. Если значительное большинство их играло роль политических и культурных посредников между центром и местными властями, а также между властью и гражданами, десятки посланников все же были замешаны в массовых репрессиях. Об этом свидетельствуют карты их перемещений: та, где отмечены департаменты, ясно указывает на политическое и/или стратегическое соотношение между снабжением Парижа и террором (важность Парижского бассейна и оси Париж—Лион—Тулон), тогда как карта командировок в армию показывает, что их отправляли туда не наугад (карты 2 и 3).

Здесь видна важность главного фронта (достаточно сравнить Северный и Пиренейский фронты); географическая зона внутренних конфликтов объясняет существенное присутствие представителей в армии (отсюда огромное количество командировок в армию в область Ла-Рошели, то есть в Вандею, в 1793 году).

Среди откомандированных, отличившихся террором – управлявших массовыми репрессиями или не чуравшихся их, а потом ставших мишенями доносов и тысяч измышлений, выходивших из-под пера некоторых историков, – чаще всего упоминается Каррье и грустная слава его миссии в Нанте, хотя первостепенную роль играют другие: четверка (Альбит, Колло д’Эрбуа, Фуше и Лапорт) застрельщиков репрессий в Лионе; их коллеги, координирующие усилия военных по взятию Тулона в декабре 1793 года (в том числе Баррас и Фрерон); недоброй памяти Лебон, распоряжающийся множеством казней в Аррасе и в Камбре; многие другие, ныне забытые, при том что на их совести немало казней (Франкастель в Анже), а также наследившие сразу в нескольких департаментах каждый, так как долго там орудовали, такие как Дартигоэт и Пине на Юго-Западе.

В силу своих решений, которые, подобно решениям Комитета общественного спасения, имели силу закона, пока их не отменит Конвент, эти посланники занимают центральное место в терроре. Эту их роль должны разделить и другие комиссары (агенты исполнительной власти, Комитета общественного спасения, армии, местных властей) вместе со своим окружением (куда входят агенты агентов), местными группами давления, а также Комитетом общественного спасения и самим Конвентом, которые могли в любой момент отозвать их в Париж, в том числе по причине недовольства их действиями. Только путем скрупулезного изучения можно измерить реальное политическое влияние тех или других и степень их ответственности за террор; пока что мы не располагаем всеобъемлющим анализом десятков тысяч их постановлений и не можем поэтому судить об их участии в репрессиях и в разнонаправленных политических решениях.

Помимо этих командированных на места представителей, историки много пишут о еще двух революционных институтах, имеющих репутацию главных проводников террора: революционных армиях и комитетах по надзору. Роль первых, созданных в сентябре 1793 года, неоспорима и хорошо исследована в трудах историка Ричарда Кобба[333]. Существовало около 60 таких армий, в которых служили примерно 30 000 человек (убежденных активистов, часто деятельно искоренявших христианство), действовавших где реально, где эфемерно в двух третях департаментов (см. карту 4) до того, как во фримере II года (декабре 1793 года) началось их постепенное расформирование, ставшее повсеместным весной 1794 года.

Самая многочисленная из революционных армий – Парижская, в ней примерно 7000 человек (в том числе 1200 канониров) под командованием генерала Ронсена. Она связана с «эбертистами» и выполняет ведущую карательную функцию в ряде департаментов и коммун (см. карту 5). В декрете о ее создании упоминается о ее статусе чрезвычайного института, так как она изначально «предназначена для подавления контрреволюционеров и для исполнения всюду, где понадобится, революционных законов и мер общественного спасения». Ричард Кобб пишет об этих армиях, что «они представляют собой передвижной Террор, Террор в деревне, они вызывают страх, в этом и заключается цель их создателей»[334]. При этом его работа прежде всего выявляет тот факт, что этот террор, связанный с прохождением той или иной революционной армии, чаще всего остается эфемерным, не сопровождается свирепыми мерами, риторика и символические проявления (особенно борьба с христианством) преобладают над арестами и казнями. За исключением отдельного случая Парижской армии, отличившейся в Лионе и в Вандее, мрачной памяти о «роте Марата» в Нанте и в меньшей степени – о походе революционной армии Ло в Авейроне, революционные армии остаются малоэффективными формированиями, неспособными долго поддерживать свой авторитет, а не грозным «аппаратом террора».

Что до значимости комитетов по надзору, тоже часто называемых главными инструментами Террора на местах, то оно сильно переоценено. Недавние работы и проводимое сейчас общенациональное исследование доказывают, что подавляющее большинство этих комитетов не представляло собой ключевого элемента репрессий[335]. Ограниченные в момент официального создания весной 1793 года ролью выявления «чужаков» (лиц, живущих или проезжающих через коммуну, не будучи ее уроженцами), они получают осенью право составлять списки подозрительных лиц. Позже, после декрета от 14 фримера II года (4 декабря 1793 года) об организации революционного правительства, они выполняют вместе с муниципальными властями задачу надзора за применением «революционных» законов, а также мер общественного спасения и общей безопасности.

Впрочем, конкретные исследования выявляют больше умеренных, чем «террористических» комитетов, а также существенные различия между сельской местностью и городами (в городах их роль в надзоре за подозрительными важнее), как и между департаментами с разной степенью внутренней напряженности. Очень многие комитеты даже защищают свои общины от требований государства, особенно по части реквизиций, и при этом отмечают в своих документах от собрания к собранию, что не находят ни одного подозрительного… Поразительны и их изменения с течением времени: с весны по осень 1793 года во главе угла стоит борьба с подозрительными и с «умеренными», а после 14 фримера заметно их ослабление и все большее подчинение властям дистриктов и прикомандированным представителям. По этой самой причине всеобъемлющее изучение их роли в терроре еще далеко не завершено: не хватает подробных разборов ситуации на местном уровне.

Использование чрезвычайного судопроизводства

С момента усиления преследований противников Республики и всех подозрительных быстро выявляются пределы обычных форм юстиции, тогда как новые институты, созданные Учредительным собранием, не обладают достаточно эффективными механизмами в области «политического» правосудия[336]. Например, понятие об оскорблении достоинства нации как о преступлении возникает уже 23 июля 1789 года в связи с переходом суверенитета от короля к нации, предполагающим иной подход к понятию оскорбления величества. Тем не менее этот состав преступления почти не применяется: с 1779-го по 1791 год только десяток таких дел доходит до суда, в том числе девять разбирательств в парижском Шатле до 25 октября 1790 года[337].

После этой даты дела об оскорблении достоинства нации либо переносятся, либо передаются в местные суды в ожидании появления суда конкретно для таких дел. Временный Высокий национальный суд, созданный Учредительным собранием 5 марта 1791 года в Орлеане, приступает к работе, но историк Жан-Кристоф Гавен отзывается о нем тремя суровыми словами, равными осуждению его полугодичного существования: «проволочки, паралич, бездействие»[338]. Более того, из-за неточности квалификации преступления оскорбления достоинства нации обвинение в нем может применяться в политических делах (в связи с недоверием депутатов Учредительного собрания к исполнительной власти) и тем более для расправ с народными выступлениями (слухами, распространением ложных известий, всяческими общественными беспорядками вроде препятствования свободной перевозке зерна). Упразднение этого временного Высокого суда 20 сентября 1791 года сопровождает принятие Конституции, а Учредительное собрание распускается после голосования 14 сентября за амнистию, отменяющую все дела, возбужденные по «фактам, относящимся к Революции»[339].

Что касается Высшего национального суда, учрежденного согласно этой Конституции для судов над преступниками-министрами и агентами исполнительной власти, а также для «преступлений против общей безопасности государства»[340], то проходят месяцы, прежде чем он приступает к работе, а первых приговоров приходится ждать до начала августа 1792 года; проходит еще несколько дней, и нападение на дворец Тюильри свергает конституционную монархию. Неудивительно, что критики спешат осудить его преступную неторопливость и потребовать от Собрания мер по «ускорению процессов» в этом суде (16 августа)[341]. 17 августа создается новый «уголовный суд для разбирательства преступлений, совершенных 10 августа, и иных связанных с этим преступлений, обстоятельств и прочего»[342]. Создать этот суд предложил Эро де Сешель от имени чрезвычайной комиссии Двенадцати, и эта предтеча Революционного трибунала сразу задумывалась как чрезвычайный суд для кар за политические преступления. При этом само понятие политического преступления остается вопиюще неопределенным, и лишь впоследствии радикализация карательного законодательства постепенно определяет его контуры.

Но среди всех чрезвычайных судов наиболее страшным считается созданный 10 марта 1793 года Революционный трибунал, воплощающий архетип предполагаемого «террористического» института. Дебаты в Конвенте, сопровождающие его рождение, с оживленными ораторскими перепалками между монтаньярами и жирондистами, лишний раз высвечивают переход к чрезвычайным мерам: «У нас революция»; «надо действовать, а не болтать»; «нет ничего труднее, чем определить политическое преступление. Но насущно необходимы чрезвычайные законы, карающие не общество, а бунтовщиков, разящие виновных! Спасение народа требует великих средств и страшных мер. Я не вижу середины между обычными формами и революционным трибуналом»[343].

Применение чрезвычайных мер правосудия означает для жирондиста Верньо новую инквизицию, а для монтаньяра Дантона – способ предотвратить вспышки народного гнева, схожие с бойней сентября 1792 года («будем грозными, чтобы избавить от необходимости быть таковым народ»)[344]. В первой статье принятого большинством голосов декрета содержатся слова, у которых будут тяжкие последствия: «В Париже будет учрежден чрезвычайный уголовный суд, чтобы судить за любые контрреволюционные происки, за всякое покушение на свободу, равенство, единство, целостность Республики, внутреннюю и внешнюю безопасность государства, за любые заговоры с целью вернуть королевскую власть»[345].

Тем не менее вопреки неточности лексики, способной и ограничить количество потенциальных мишеней, и существенно его расширить (взять одно понятие «безопасности государства»), деятельность Революционного трибунала отмечена уважением к юридическим формам[346], по крайней мере до процесса дантонистов и голосования за декрет от 22 прериаля II года (10 июня 1794 года), открывшего полуторамесячный период, вошедший в историю как «Террор»[347]. К этому надо еще добавить, что если этот новый декрет почти полностью лишает обвиняемых права на защиту и оставляет одну альтернативу – смертную казнь или оправдание, то соблюдение форм, как свидетельствуют архивы, все же сохраняется. Более того, если до этого декрета Революционный трибунал оправдывал примерно половину представавших перед ним обвиняемых, то в те шесть недель, что отделяют 22 прериаля от 14 термидора (1 августа, дня отмены декрета, от 22 прериаля и предъявления обвинения Фукье-Тенвилю), трибунал все равно оправдывал каждого пятого обвиняемого[348]. Вопреки своей мрачной репутации он не должен рассматриваться как самый ужасный суд как минимум в период до прериаля, так как чрезвычайные суды некоторых департаментов проявляли еще больше суровости, особенно во исполнение декрета от 19 марта 1793 года об объявлении вне закона.

Работа историка Эрика де Мари позволяет лучше разобраться сегодня как в том, как дошло до принятия этого закона, так и в его конкретном применении[349]. Судя по собранным им источникам, примерно 22 000 арестованных были преданы суду как выведенные за рамки закона и около 60 % из них был приговорены к смертной казни, то есть приблизительно 13 000 человек (более семерых в каждой десятке, если сопоставить эти цифры с теми, что предложил в 1935 году по всем приведенным в действие смертным приговорам историк Дональд Грир)[350]. Таким образом, где-то 40 % подсудимых избежали гильотины или мушкетного залпа, хотя объявление вне закона в принципе предполагает неумолимую суровость. Действительно, статья 2, принятая 19 марта, гласит, что всякий, признанный вооруженным участником «контрреволюционных выступлений или бунтов» против набора добровольцев в армию или носящий белую кокарду («или любой другой символ бунта»), должен в 24 часа предстать перед военным судом, а потом быть переданным «для исполнения приговора за его преступление»[351]. Задержанные без оружия, но заподозренные в участии в бунте, вооруженном или нет, препровождаются в уголовный суд соответствующего департамента в тот же суточный срок.

В обоих случаях обвинения, подтвержденного устными показаниями двух свидетелей, достаточно для смертного приговора. Эти комиссии, сформированные, по идее, из пяти военных каждая и появившиеся в октябре 1792 года[352], по сути, являются чрезвычайными судами, тогда как департаментские уголовные суды относятся к обычным механизмам правосудия, созданным Учредительным собранием. Тем не менее объявление вне закона принадлежит в обоих случаях к области чрезвычайной юстиции, поскольку, как явствует из самого вынесения подсудимых за рамки закона, на них больше не распространяются законные гарантии. Декрет от 19 марта, в дальнейшем развитый и дополненный, играет, таким образом, решающую роль в учреждении чрезвычайной юстиции, хотя его применение на местах не обходится без сбоев и по-своему интерпретируется судьями (например, не ограничивающимися выбором между казнью и оправданием), а также нередко бывает отмечено поразительной снисходительностью вопреки предписанной суровости (лица, объявленные вне закона, оправдываются на основании состояния опьянения, «заблуждений», принуждения и т. п.).

Военные, так называемые революционные и народные (составленные из гражданских лиц, но действующие схожим образом) трибуналы, уголовные суды департаментов, судящие «по-революционному», – все это чрезвычайное судопроизводство отправляет на смерть гораздо больше приговоренных, чем Революционный трибунал Парижа. Таких набирается несколько десятков, не менее 60, причем большая их часть создана по инициативе откомандированных на места народных представителей, и многие из них имеют разъездной характер[353]. Кое-где один суд сменяет другой, и их суровость может оказываться совершенно разной, при том что ситуация на месте не меняется, как это происходит в Лионе[354].

9 октября 1793 года, в день, когда посланные Конвентом войска отбивают город, там учреждается военный суд для вынесения приговоров осажденным, схваченным с оружием в руках, а уже два дня спустя – так называемая комиссия народного правосудия (в дальнейшем переименованная во вселяющий еще больше ужаса революционный трибунал) для суда на другими «бунтовщиками». Через месяц, 7 фримера II года (27 ноября), эстафета переходит к третьему чрезвычайному трибуналу – революционной комиссии (она же трибунал семи). Из примерно 1900 казненных задержанных на совести военного суда 102 смертных приговора, на совести комиссии народного правосудия – 113 (в том числе 87 за участие в органах власти «бунтовщиков»), на совести революционной комиссии – 1680 (в том числе 204 офицера, 677 простых солдат, защищавших город, 271 человек – за сотрудничество с местными властями, 319 – за «федерализм» и контрреволюцию, наконец, 209 – просто как бывшие аристократы или священники). Таким образом, революционная комиссия значительно опередила остальные суды по смертоносности, причем не только в силу того, что действовала гораздо дольше двух своих предшественниц. При этом она оправдывает 47,5 % подсудимых против 40,7 % оправданий у военной комиссии и всего лишь 16,7 % у комиссии народного правосудия – доказательство того, что, как и в случае Революционного трибунала в Париже, нюансов в действительности гораздо больше, чем может показаться сначала.

Естественно, здесь можно назвать и другие суды, как самые известные и ужасные, вроде тех, что свирепствовали в Нанте (например, так называемая военно-революционная комиссия Биньона[355], судящая примерно 170–200 человек в день и отправляющая на смерть около 2600 человек между серединой декабря 1793 года и серединой февраля 1794 года[356]), так и такие, названия которых сегодня никому не известны (комиссия Монтюдеги в Байонне, комиссия Басро-Буйи в Туре, военная комиссия в Ла-Рошели и проч.[357]). Есть и другие, показывающие, насколько проницаемыми были границы между разными типами судов, как, например, в департаменте Нижний Рейн. Там прикомандированные народные представители пытаются сколотить в середине октября 1793 года революционную армию, а при ней создать два «временных трибунала». С одной стороны, в эту армию должны были входить не только народные активисты, но и тысяча военных из Рейнской и Мозельской армий, а с другой, ее чрезвычайная юстиция вверялась не офицерам, как в случае военных судов, а штатским. Если учесть, что в актах этой комиссии, передвигавшейся по эльзасскому департаменту, часто можно увидеть подпись «революционный трибунал», то становится понятной степень существовавшей неопределенности[358].

Так или иначе, при всей неопределенности, неважно, сохранилась мрачная память о том или ином суде или он прочно забыт, все они были органами чрезвычайного правосудия, постепенно создававшимися для подавления сопротивления Революции, в особенности вооруженной борьбы с Республикой. Поэтому важнее всего, по нашему мнению, не составить их исчерпывающий список и выяснить точное количество их жертв, хотя и это, конечно, крайне важно, а понять, как Конвент перешел к чрезвычайным мерам.

Никакая революция, во всяком случае на первых порах, не обходится без чрезвычайных мер. Ее вожди частично или полностью сносят режим, постепенно его сменяет новый порядок, стремящийся к обыкновенности, пусть и рожденной революцией. В случае Французской революции речь идет об институтах, создающихся с осени 1789 года, о балансе исполнительной и законодательной властей, о территориальном делении и об административной иерархии, о новой структуре юстиции и т. д. Рушится ли все это 10 августа 1792 года, когда, по мнению ряда историков, происходит вторая революция?[359] Ответ мог бы быть утвердительным в той степени, в какой 21 сентября упраздняется королевская власть и рождается Первая республика, где Конвент, второе Учредительное собрание Революции (и в особенности «неспящее Собрание»[360]), должен все перестроить на основе новой конституции. Но даже если август 1792 года является несомненным поворотом в сторону радикализации мер подавления[361], нельзя связывать переход к чрезвычайным мерам только со штурмом Тюильри, точно так же, как временем рождения «террора» нельзя считать именно то лето.

В целом здесь нам кажутся первостепенными два аспекта: понятие политического преступления и последствия предъявления обвинений в нем в судах, первоначально фактически неспособных выносить по ним приговоры; и та же неспособность обычных институтов при кризисной ситуации, созданной политическими конфликтами, войной с коалицией государств, сопротивлением революционной политике внутри страны и внутренними противоречиями Революции (в том числе опасным противоречием между защитой собственности и экономической свободы, с одной стороны, и признанием естественного права на существование – с другой).

Из этого вытекает политическая чрезвычайность, и власть, ставшая революционной, жмет на множество рычагов сразу, чтобы управлять кораблем Республики и постараться его не потопить. Репрессивные меры и действия против реальных и вымышленных врагов Республики представляют собой один из таких рычагов, важную роль в котором играет так называемый террор. При этом необходимо подчеркнуть, что этот карательный рычаг применяется и против сторонников Республики. Столкновения внутри Собрания, обсуждаемые в клубах, на секционных собраниях и в прессе, становятся такими жесткими, что уже исключают возможность политического диалога. В политической игре самого высокого уровня становится важным фактором страх членов Конвента: здесь и отголоски навязчивой идеи заговора, и самые невероятные слухи, и реальные убийства (Лепелетье в январе, Марата в июле), и военные угрозы на множестве фронтов, и, наконец, постоянные потери в Собрании, резко ставящие в нем вопрос о доверии друг к другу[362]. Вся эта политическая борьба в Конвенте, становящаяся смертельной, тоже превращается в один из двигателей террора.

6

Политическая борьба в Конвенте – двигатель террора

Революционеры не ограничиваются тем, что сеют ужас среди других: они испытывают его сами. Это двойственное явление превратится в один из двигателей террора: те или иные люди станут к нему прибегать для защиты Революции, а также, по крайней мере отчасти, чтобы самим не стать его жертвами. Отсюда ключевая роль все более ожесточенных столкновений в самом сердце революционной политики – внутри Конвента.

Уже на заре Революции отвергается концепция формальной политической партии, хотя представление о левых и правых существует с 1789 года. По мнению революционеров, в партиях плодятся люди, ставящие собственные интересы и успех выше общественного блага. Поэтому Учредительное собрание сознательно решает не перенимать британскую парламентскую систему с ее жалко лепечущими политическими партиями, где, на французский взгляд, кумовство побеждает заботу об обществе. Новая французская политическая система, напротив, задумывается как «транспарентная», это означает, что от каждого законодателя ожидается добродетельное поведение и радение за общественное благо, а не за интересы той или иной группы или партии[363]. Здесь с не меньшим подозрением смотрят и на неформальные фракции, в которых видят тайные противозаконные группировки, проталкивающие частные интересы, недаром слово «фракция» быстро стало в революционном словаре пренебрежительным.

Однако этот идеал плохо соотносится с реальностью, в которой политики естественным образом тяготеют к тем, кто высказывает идеи и с кем они сходятся во взглядах, разделяют цели и даже поддерживают доверительные и дружеские связи, будучи порой связанными с ними земляческими симпатиями. С первых месяцев Революции фракционность идет вразрез с принципами революционеров, но при этом хронически присутствует в их политической практике[364]. В первые революционные годы столкновения фракций в Собрании остаются словесными, на уровне криков и переписки: депутаты пытаются дискредитировать или опозорить своих противников, даже лишить их власти[365]. Принцип неприкосновенности, защищавший депутатов от ареста и преследования, впервые введен 23 июня 1789 года, когда Мирабо предлагает депутатам потребовать для себя неприкосновенности с целью защиты от громадной исполнительной власти при абсолютной монархии. Конституция 1791 года подтверждает эту неприкосновенность. Около четырех лет принцип, по которому законодатели обладают особой защитой в силу своих обязанностей, сохраняется, хотя и не устанавливается определенным образом[366].

Вскоре после созыва Законодательного собрания в октябре 1791 года возникает новое напряжение вокруг вопроса возможного вступления Франции в войну против Австрии. Бриссо, ключевая фигура в этом Собрании и в Якобинском клубе, собирает вокруг себя группу сторонников той его позиции, что конфликт между Францией и Австрией приведет к победе Франции и к публичному разоблачению главных внутренних врагов Революции, короля и королевы. С этой крайне рискованной линией борется Робеспьер, участвующий в серии дебатов в Якобинском клубе, где периодически получает поддержку других членов клуба, в том числе Бийо-Варенна[367], Марата, Дантона и Демулена. Робеспьер часто оказывается в изоляции, когда воинственная позиция, основанная на риторике пылкого патриотизма, приобретает популярность как среди якобинцев, так и на скамьях Собрания[368]. Этот первый раскол по вопросу войны лег в основу серьезных разногласий в Конвенте.

От политической борьбы в Конвенте и в клубах – к чисткам

Перед собравшимся Конвентом стоят две цели: заложить фундамент Республики и гарантировать безопасность Франции от иностранных государств, намеренных на нее напасть, и от поддерживающих их эмигрантов. В то же время народные представители сталкиваются с рядом крупных проблем внутри самой Франции: яростное сопротивление контрреволюционеров, поддержка монархии и неприсягнувших священников; экономический и социальный кризис, недостачи, вызванные войной; вопрос судьбы заключенного в Тампле короля; волнения санкюлотов, ставших решающим отрядом свержения монархии, а теперь намеренных играть роль при новом режиме. В такой бурной обстановке поддерживать политическую стабильность очень нелегко.

Конвент сталкивается и с проблемами внутри себя. Звучит новый клич: «Республика неделима», членов Конвента объединяет осознание общности задач и нависшей угрозы иностранного вторжения. Тем не менее в Конвенте с самого начала сталкиваются две группы, или фракции. Много месяцев в делах Конвента доминирует группа, собравшаяся вокруг Бриссо. В нее входят бывшие якобинцы, хотя осенью 1792 года большинство их покинули клуб или были официально исключены из него. Многие в этой группе, в том числе сам Бриссо, а также депутаты от департамента Жиронда, включая Верньо и Жансонне, принадлежали к тем 49 депутатам, кто доминировал в Законодательном собрании[369]. С этой группой связаны многие не входящие в Конвент люди, работавшие министрами весной 1792 года и возвращающиеся на свои прежние места после падения монархии. Влиятельнее всего среди этих министров-жирондистов министр внутренних дел Ролан. Группа вокруг Бриссо называет себя «Бриссо и его друзья», или «бриссотинцы», «роландисты», просто «фракция». Только в конце 1792 года она получает, помимо других названий, то, которое подхватят историки, – «жирондисты».

При этом следует помнить, что и название, и причисление себя к жирондистам, как и к другим революционным фракциям – «дантонистам», «эбертистам», не говоря о «робеспьеристах», глубоко проблематичны. Во многих случаях эти названия фракций изобретаются и навязываются (иногда связанным друг с другом людям, а иногда и нет) их политическими противниками. Они приобретают пренебрежительное звучание в словесной войне, имеющей цель опорочить недруга. В самые напряженные моменты внутреннего конфликта причисление к той или иной фракции могло быть для революционера равносильно смертному приговору. Депутатам приходится раз за разом отрицать свою фракционную принадлежность, отвергая таким образом любую попытку противников квалифицировать их как фракционеров.

Историку нелегко твердо установить фундаментальные факты о жирондистах. Кем они были, сколько их было? Существовала ли какая-то связная «жирондистская идея» и если да, то какой она была? Были ли у них зрелые идеологические мотивировки? Были ли они «федералистами» по тактическим соображениям? Существовали ли они вообще как группа вне ограниченного круга старых друзей? Историк Майкл Сиденхем считает, что представление о жирондистах как о единой политической фракции – это во многом миф, запущенный монтаньярами, стремившимися заклеймить жирондистов как подрывную группировку. Члены этой воображаемой фракции жирондистов связаны между собой весьма приблизительными политическими союзами и не следуют политической линии, которая четко отличалась бы от линии монтаньяров. В своем подробном исследовании действий и тактических альянсов в Конвенте историк Элисон Патрик предлагает несколько иной подход: она утверждает, что существовало внутреннее ядро из шестидесяти человек, которое она называет «Бриссо и его друзья», часто работавшее совместно, сохраняя при этом большую идеологическую независимость[370].

Вопреки частым утверждениям, что жирондисты соблюдали идеологическую умеренность, летом 1791 года это определенно было не так. Сразу после сорванного побега короля в Варенн Бриссо и его группа находятся среди первых, кто поддержал призывы к установлению республики, тогда как Робеспьер испытывает по этому поводу колебания ввиду неясных последствий такого изменения. Жирондисты также выступают против рабства или, по крайней мере, за отмену работорговли, чтобы осушить сам источник рабства. Весь 1791 год группа Бриссо не более враждебна к насильственным проявлениям, чем другие якобинцы, потому что желает заручиться поддержкой санкюлотов. Вместе с еще несколькими членами группы Бриссо Горса принадлежит к первым, кто придумал и запустил в оборот в сентябре 1791 – мае 1792 годов термин «санкюлоты», отчасти как способ дискредитации фейянов (правое движение в Законодательном собрании, названное так по имени клуба, родившегося при выходе его членов из Якобинского клуба 16 июля 1791 года). Есть трагическая ирония в том, что те самые люди, кто станет истинной жертвой санкюлотов в июне 1793 года, придумали само это слово и пользовались им для защиты своих интересов, прежде чем их смыло этой волной[371].

Главную роль при выборе, к кому примкнуть в политике, играют дружеские связи и личная преданность[372]. Коллективная идентичность жирондистов, в той степени, в какой она существует, прежде всего формируется их дружескими отношениями. Бриссо представляет собой их нервный центр в большей степени, чем политического лидера: если он главный в группе, то больше благодаря своему умению завязывать отношения. Он сам пишет об этом в своих «Воспоминаниях»: «Мне всегда нравилось связывать моих друзей друг с другом»[373]. Ролан в силу своего министерского поста и его супруга, хозяйка салона, – еще один центр притяжения и встреч жирондистов[374].

В отличие от жирондистов, монтаньяры, названные так из-за высокого расположения их мест в зале Конвента (montagne с фр. – гора), а также других символов горы (вулкан, Синай), представляют собой более сплоченную группу; большинство их посещали Якобинский клуб. После ухода оттуда жирондистов клуб стал несомненной штаб-квартирой монтаньяров. Его ядро составляют 22 парижских депутата, в том числе Робеспьер, Дантон, Колло д’Эрбуа, Демулен и Марат[375]. Не все присоединяющиеся к монтаньярам представляют ближние к Парижу департаменты, монтаньяров можно встретить по всей Франции: например, Сен-Жюст – депутат от Эны, Кутон – от Пюи-де-Дом, Леба – от Па-де-Кале. Тем не менее монтаньяры идентифицируют себя с Парижем, а также с поддержкой санкюлотов и с принципом народного насилия как применения права на сопротивление части народа угнетению. В силу этих принципов они черпают значительную часть своей силы в поддержке со стороны парижских активистов.

Историки долго утверждали, что между жирондистами и монтаньярами существовали коренные идеологические и социальные расхождения[376]. На самом деле разница между ними была очень невелика: выходцы из схожих социальных и культурных кругов, они не только имели много общих друзей, но и читали одни и те же книги и совпадали в идеалах. В 1792 году те и другие – убежденные республиканцы, те и другие формулируют революционную политику в терминах борьбы добродетельных людей, защитников Республики, с противостоящими ей заговорщиками. Кроме того, оба лагеря готовы нарушить принцип парламентской неприкосновенности, если это позволит им возобладать над врагами.

Дружба, мало отличимая от фракционности, играет в революционной политике сложную роль: она помогает завязывать знакомства, обеспечивающие доступ к административным и правительственным постам. Она же – естественный способ заниматься политикой в культурной среде, лишенной формальной партийной структуры, помогающей собрать в кулак политическую волю разных людей. В личном плане дружба помогала формировать преданность и диктовала выбор, на чью сторону перейти. Однако в революционной политике у дружбы есть и темная сторона: дружеские узы могут вызывать подозрение как способ предпочесть частные интересы и добиться карьерного роста по примеру практики Старого порядка; в некоторых случаях дружбу даже не отличают от заговора. Верность другу может сойти за предательство первейшего императива – служения народу. Так личные симпатии рискуют вступить в конфликт с требованиями политической добродетели. Во фракционных раздорах играет роль и враждебность, нередко бывшие друзья превращаются в заклятых врагов.

Так, многие из тех, кто потом разделился на жирондистов и монтаньяров, раньше дружили. Отвернуться от старых друзей было порой равносильно личной и политической измене. Демулен позднее сознается, что многие депутаты, считавшиеся жирондистами, раньше были его близкими друзьями, многие из них были на его свадьбе в декабре 1790 года. Среди них был сам Бриссо, свидетель жениха на пару с Робеспьером. Через три года после бракосочетания с Люсиль, подвергаясь сильному давлению в Якобинском клубе, Демулен отчаянно пытался оправдаться за «неправильный» выбор друзей: «Я всегда первым осуждал моих друзей; стоило мне увидеть, что они поступают неверно, как я начинал отвергать самые блестящие предложения, заглушал голос дружбы, нашептывавший мне об их больших талантах»[377].

Жирондистов отличает от монтаньяров то, как они относятся к некоторым ключевым темам[378]. Различия возникли по вопросам войны, потом напряжение усилилось и вылилось в конфликты по вопросам добродетели и коррупции, когда одна группа обвиняла другую в политической непоследовательности. Как мы видели, Робеспьера обвиняли в сопротивлении войне, так как он якобы тайно состоит на содержании у королевы; якобинцы первого ряда обвиняют Бриссо, Ролана и их союзников в том, что они «продались» ради министерских постов[379]. Третий вопрос, ставший ключевым, относится к Парижу. Весь 1791 год Бриссо и его группа завязывают тесные связи с парижскими активистами; годом позже эти связи, впрочем, распадаются.

Сентябрьские расправы становится темой расхождения; многие предводители жирондистов пришли позднее к убеждению, что во время этих убийств под угрозой была и их жизнь, хотя в то время они противились происходящему не больше, чем будущие монтаньяры[380]. Страх и кровопролитие в конце концов разделят два эти политические направления, перечеркнув всякую надежду на примирение. Если в дальнейшем многие действия лидеров жирондистов выглядели безответственными и поспешными, нельзя тем не менее забывать о контексте. Дело в том, что жирондисты были напуганы тем, что народное насилие может повернуться против них под воздействием зажигательных речей, с которыми выступали перед активистами Марат, Эбер и другие популярные журналисты[381]. Как показывает историк Анн де Матан, это еще один миф, задним числом придуманный и распространенный врагами жирондистов[382].

Большинство членов Конвента остаются нейтральными и заседают в центре, на местах, буквально и метафорически прозванных Болотом. Некоторые из них выступают порой на стороне жирондистов, в особенности по вопросу о том, кто будет главенствовать в Париже; другие склонны поддерживать монтаньяров; есть и колеблющиеся между двумя лагерями. Среди депутатов-новичков в государственной политике многих влечет к жирондистам из-за их контрпарижской позиции. Однако в последующие месяцы равновесие власти начинает смещаться: немалое число неприсоединившихся депутатов, сначала регулярно поддерживавших жирондистов, постепенно склоняется на сторону монтаньяров, и не потому, что отождествляет себя с ними, и не потому, что состоит в Якобинском клубе, а из-за того, что все меньше доверяет главам жирондистов. Теперь подход монтаньяров к политическим и военным делам представляется им более прагматичным. Такие неприсоединившиеся депутаты голосуют за декреты, развязывающие террор, их политическая поддержка быстро превращается в один из важнейших факторов.

Ввиду того что революционные руководители уступили политическую власть режиму народного суверенитета, их поведение и мотивировки внимательно изучаются общественным мнением. Сами революционеры тоже пристально следят друг за другом, критикуют, а то и резко осуждают те или иные шаги. Как показывает историк Тимоти Такетт, оба лагеря, похоже, искренне уверены, что противная сторона – предатели на содержании у иностранных держав[383]. Наиболее одаренные ораторы вздымают волны одобрения или неудовольствия слушателей. Месяцами в речах в Конвенте преобладают жирондисты; однако по мере ослабления их власти падает и их способность влиять на Конвент. Кстати, конфликт фракций разворачивается и за стенами Конвента, в борьбе за публичный имидж революционных вождей.

С первых дней Революции ее участники поняли силу прессы и научились с ней ладить, работая над своим политическим имиджем и не забывая об имидже своих политических противников. Некоторые депутаты редактируют свои собственные газеты. Если жирондисты возмущаются сумасбродством на местах для публики толпы, сочувствующей монтаньярам, то последняя гневается на враждебность к ним прессы жирондистов, особенно той, которую финансирует из средств своего министерства Ролан[384].

Каждая группа ставит под сомнение последовательность другой, мотивы ее действий и тайные устремления; так, Луве нападает в Конвенте на Робеспьера, отрицая его искренность и обвиняя его в тайной мечте стать диктатором: «Ты шел большими шагами, Робеспьер, к диктаторской власти, жажда которой пожирала тебя»[385]. Такие нападки воспринимаются как политическая клевета[386]. В свою очередь Робеспьер яростно бросается в эту словесную войну с вождями жирондистов, пафосно расписывая свою роль и жертвенность и утверждая, что Бриссо, Ролан и их друзья готовы его убить за готовность пролить свет на их вероломство[387]. Робеспьера поддерживает Демулен, публикующий два памфлета, которые в значительной степени способствуют легенде о тайном контрреволюционном заговоре Бриссо и его группы: «Разоблаченный Бриссо» (февраль 1792 года) и «История бриссотинцев, или Фрагмент тайной истории Революции» (май 1793 года).

Первыми выступили против принципа парламентской неприкосновенности жирондисты. 17 декабря 1792 года в Конвенте вспыхнул жаркий спор между ними и монтаньярами из-за попытки жирондистов провести решение о высылке членов «семьи Бурбонов – Капетов», за исключением узников Тампля. Главной мишенью им служит Филипп Орлеанский, заседающий в Болоте под именем Филиппа Эгалите. Монтаньяры отстаивают неприкосновенность национальных представителей и проваливают предложение[388].

Далее принимается решение о суде над королем. Депутаты-монтаньяры выступают по этому вопросу радикальнее жирондистов, требуя для монарха смертного приговора. Здесь существуют расхождения: то, что короля будут судить за измену, не вызывает сомнений, однако его немедленная казнь наталкивается на возражения. Эти дебаты доказывают, что депутатов нельзя четко развести по фракциям. Есть такие, кто опасается, что, не проголосовав за казнь короля, они прогневят парижских активистов, которые станут грозить королевскому семейству и самому Конвенту и повторят сентябрьскую бойню[389]. В конечном счете короля приговаривают к смерти и казнят 21 января 1793 года в обстановке крайней напряженности. Вердикт выносится в силу принципа абсолютного первенства «национального спасения»[390].

При этом монтаньяры обвиняют Ролана и других министров-жирондистов в продажности; жирондисты отвечают на эти нападки сомнениями в финансовой непогрешимости Дантона в его бытность министром юстиции[391]. 22 января Ролан покидает министерский пост, отчасти из-за того, что санкюлоты постоянно угрожают насилием ему и его жене[392]. Его документы конфискуют и тщательно изучают с целью обнаружить в них свидетельства злоупотребления властью. Одно из писем Бриссо к мадам Ролан с предложением составить «список патриотов» используется Демуленом как доказательство живучести воспринятых от Старого порядка кумовства и непотизма[393].

Март 1793 года – время очередного кризиса, вызванного серией военных неудач, ведущих к вспышке столкновений в Вандее и к сражению у Неервиндена[394]. В этой обстановке Конвент голосует за серию «чрезвычайных политических мер»[395], среди которых декрет от 19 марта, объявляющий вооруженных бунтовщиков вне закона и учреждающий чрезвычайный уголовный суд, переименованный вскоре в Революционный трибунал. Эти меры поддерживают и жирондисты, и монтаньяры[396]. В определении «политического преступления» для нового суда не делается никакого различия между народными представителями и прочими гражданами[397]. Сохраняется опасная неопределенность понятий «заговор» и «измена»[398]. Робеспьер опять высказывает опасения по поводу рисков, каковые представляет применение туманного термина «заговорщик» без его четкого определения. Он заявляет в Конвенте: «Я требую уточнения того, что Конвент и друзья свободы подразумевают под заговорщиками, контрреволюционерами». Без такого разъяснения, утверждает он, «лучшие граждане» рискуют подвергнуться преследованию судом, призванным, наоборот, их защитить[399].

Кризис усугубляется из-за измены генерала Дюмурье, пользующегося поддержкой жирондистов. Из-за этой поддержки на них обрушиваются обвинения в соучастии в измене Дюмурье в качестве «внутренних врагов». Измена в военное время почти в любые эпохи, в любых культурах карается смертью. Революционные войны не представляют исключения. Однако доказательства замешанности жирондистов в заговоре Дюмурье отсутствуют: если они в чем-то виноваты, то в безответственности и некомпетентности в ведении войны, началу которой они сами поспособствовали, а не в измене. Ирония в том, что если кто-то и замешан в деятельности Дюмурье, то это (по косвенным, впрочем, уликам) Дантон. Он посещал генерала на фронте перед самым его переходом на вражескую сторону. Жирондисты обвиняют его в измене вместе с Дюмурье, Дантон яростно опровергает их обвинения[400].

Когда в Париж приходит подтверждение измены Дюмурье, Марат заявляет во впавшем в панику Конвенте, что необходимо рассмотреть действия депутатов, министров и генералов. Жирондист Биротто идет еще дальше и добивается принятия декрета, по которому Конвент имеет право «не учитывать неприкосновенность народного представителя» и привлекать в качестве обвиняемого любого депутата, заподозренного в сговоре с «врагами свободы, равенства и республиканской власти»[401]. Этот декрет, игнорирующий депутатскую неприкосновенность, будет иметь роковые последствия. Правда, Дантону через несколько дней, 6 апреля, когда изучаются его отношения с Дюмурье, удается изменить это решение. Теперь арест любого депутата, военачальника или министра разрешается только по предварительному согласию самого Конвента[402].

Жирондисты первыми прибегают к этому декрету, чтобы обвинить Филиппа Эгалите и бывшего маркиза де Силлери в том, что они были сообщниками Дюмурье, и арестовать их[403]. Те же жирондисты используют новый декрет, принятый 12 апреля по предложению Буайе-Фонфреда, для получения согласия Конвента на голосование по обвинительному заключению против Марата из-за его подстрекательских речей в Якобинском клубе, где он председательствует. Если бы жирондисты добились своего, то Марат стал бы первым депутатом, осужденным Революционным трибуналом; однако происходит противоположное – его оправдание 24 апреля, сопровождающееся бурным ликованием[404]. Эта попытка жирондистов устранить Марата была грубой ошибкой, так как создала прецедент применения депутатами террора друг против друга и развязала межфракционные конфликты.

В апреле–мае напряжение не перестает нарастать: депутаты ссорятся и даже дерутся прямо в Конвенте. Жирондисты учреждают комиссию из 12 членов для изучения деятельности Коммуны, что приводит к аресту Эбера и других ее руководителей. Бриссо и его друзья призывают к формированию департаментских армий, которые действовали бы в Париже против санкюлотов; кроме того, они неоднократно пытаются натравить сограждан на парижских активистов. В начале мая Верньо письменно обращается к своим избирателям в Жиронде со следующим призывом: «Вставайте! Обрушьте террор на тех, кто развязывает гражданскую войну!»[405]

За пределами Конвента, в среде санкюлотов, звучат первые требования об исключении из него продажных депутатов. В апреле секции обращаются с двумя требованиями, к Конвенту и к Якобинскому клубу. Речь в них идет об отстранении депутатов, предположительно связанных с Дюмурье, и о введении потолка цен на основные продукты питания, особенно на хлеб. Каждый день тысячи людей окружают Конвент. Главную роль в этих манифестациях играют женщины, порой они даже их возглавляют[406]. 15 апреля 33 секции при поддержке якобинцев и Коммуны подают в Конвент петицию с требованием исключения 22 депутатов-жирондистов (эта цифра станет символической[407]). Восстание готовят не сами монтаньяры, а вожаки санкюлотов, хотя эти последние, как показал Морис Славен, принадлежат к привилегированным социальным слоям, а не к неимущим санкюлотам[408].

От простых арестов – к политическим процессам

31 мая, а затем 2 июня активисты секций устраивают массовые манифестации вокруг Конвента, чтобы побудить его членов разрешить арест некоторых жирондистов. Несмотря на протесты депутатов против использования методов устрашения для нарушения неприкосновенности народных представителей, восстание достигает своей кульминационной точки при аресте 29 народных представителей и двух министров, Клавьера и Лебрена. Депутаты-монтаньяры не принимают активного участия в этих событиях, наоборот, они сами боятся парижских активистов, хотя разжигают, как до них жирондисты, пожар народного выступления[409].

Изгнанных депутатов-жирондистов помещают под домашний арест; кое-кто уже сбежал. Никто не знает, какая судьба им уготована. На этом этапе еще возможны переговоры, некоторые монтаньяры, среди которых Дантон и Кутон, предлагают себя в заложники, но это предложение отвергают еще заседающие в Конвенте жирондисты[410]. Остается надежда, что задержанные жирондисты в конце концов вернутся в Конвент, голосующий за продолжение выплаты им депутатского жалованья. Первоначальный рапорт об аресте жирондистов, поданный Барером 6 июня от имени только что созданного Комитета общественного спасения, звучит умеренно и примирительно. Но бегство двух третей депутатов, посаженных под домашний арест, а также их участие в ряде вооруженных выступлений против Конвента быстро закрывают двери для всякой возможности компромисса[411].

8 июля Сен-Жюст, ассоциированный член Комитета общественного спасения, выступает с расширенным докладом, где очерчивает контуры жирондистского заговора, преследующего цель применить насилие против монтаньяров, усадить на трон сына Людовика XVI и сделать его мать регентшей. В этом докладе террор предстает оружием жирондистов, вознамерившихся «сбить правительство с толку террором и высокопарными речами»[412].

Среди арестованных, продолжает он, не все виновны, однако Конвент должен быть настороже и превыше всего ставить «общественное спасение»: «Не все задержанные виноваты; большая их часть всего лишь впала в заблуждение; но наивысший закон для нас – спасение родины, и вы могли спутать заблуждение и преступление и разумно принести свободу некоторых в жертву спасению всех»[413].

Этот доклад Сен-Жюста придает уверенности тем, кто придерживается мнения, что Конвент сумеет не обрушиться на тех, кто подчинится его законам. Выводы докладчика весьма прагматичны: «Так или иначе, свобода не будет громить тех, кого разоружила и кто покорился ее законам; изгоните тех, кто сбежал и повернул против нас оружие; их бегство говорит о недостаточной суровости их заключения; изгоните их не за их слова, а за их дела. Других судите, и большинство из них помилуйте: ошибку нельзя путать с преступлением, а вы не любите проявлять суровость. Пора народу надеяться на счастливые дни, пора свободе отличаться от партийной неистовости»[414].

Наконец, в докладе говорится о сборе доказательств в подтверждение обвинений. В нем также содержится осторожная оценка количества обвиненных в участии в заговоре. Сен-Жюст продолжает: «Выскажитесь сейчас. Вы должны провести некоторое различие между задержанными: больше всего ошибившихся, а кто из нас станет утверждать, что никогда не ошибался? Настоящие виновные – те, кто сбежал, и им вы ничего не должны, ибо они причиняют горе своей родине»[415].

Несколько народных представителей – Барбару, Бергоэн, Биротто, Бюзо, Горса, Ланжюине, Луве, Петион и Салль, сбежавшие из-под домашнего ареста для разжигания бунта, объявлены «изменниками родины», что, согласно мартовскому декрету, равносильно объявлению вне закона. Это важный этап, на котором одного ареста уже достаточно для казни. Обвинения предъявлены пяти другим подозреваемым в сообщничестве с беглецами: Гардьену, Жансонне, Гаде, Молево и Верньо. В списке обвиняемых нет Ролана, нет и Бриссо, хотя Сен-Жюст говорит о нем как о «Монке среди вас»[416]. Бриссо успел сбежать перед новым арестом, однако не обвиняется в «федералистских» беспорядках.

Монтаньяры еще колеблются и не используют эту риторику для казней. Что же заставляет передумать этих людей, до сих пор сохранявших способность проводить различие между своими политическими противниками-подстрекателями и «заблудшими», обманутыми первыми и всего лишь последовавшими за ними? В начале июля участь жирондистов, не уличенных в «федерализме», еще не решена. Однако ее решает насильственный акт: убийство Шарлоттой Корде Марата 13 июля, через пять дней после доклада Сен-Жюста, резко меняет ход процесса над жирондистами. Сначала Шарлотта Корде собиралась последовать примеру Брута и убить Марата в Конвенте. Не найдя его там, она проникла к нему домой, прикинувшись «патриоткой». Убийство Марата повергает в страх монтаньяров, боящихся за свою жизнь и за продолжение Революции (отметим, что себя и Революцию они не различают).

Историк Гийом Мазо указывает на недооценку политического и эмоционального значения убийства Марата[417]. Огюстен Робеспьер пишет в одном из писем о «паническом страхе», обуявшем тогда парижское простонародье, сильнее всего проявлявшемся в хлебных очередях[418]. Эбер и другие сознательно разжигают страх и злобу толп[419]. Марата посмертно превозносят и превращают в мученика революционного дела. Недоверие к иконам политических вождей, служащих их личной славе, не распространяется на погибших[420]. Уже осенью картина Давида, изображающая смерть Марата, украшает стену Конвента рядом с изображением убитого в январе Лепелетье. Обе картины напоминают народным представителям, что им тоже в любой момент придется, быть может, отдать жизнь за родину[421].

Поступок Шарлотты Корде, думавшей, что так она положит конец террору и насилию, приводит к противоположным последствиям и обрекает на смерть вождей жирондистов, а также создает угрозу для других членов Конвента, в том числе для Фуше и Лоз-Дюперре, у которых убийца искала помощи, когда приехала в Париж. В кармане последнего обнаруживают список из 75 депутатов, подписавших тайный протест против исключения жирондистов. Ни эти двое, ни Барбару, написавший Шарлотте Корде рекомендательное письмо в Кане, как будто не имели никакого представления о ее намерениях. Тем не менее монтаньяры, уверенные, что женщина не смогла бы спланировать и совершить убийство по собственной инициативе, приходят к убеждению, что готовится заговор с целью их убийства[422].

Происходящие «федералистские» бунты тоже имеют гибельные последствия для судьбы жирондистов. 13 июля восставшие жирондисты терпят сокрушительное поражение. Однако столкновения распространяются на другие районы страны; в некоторых местах, особенно в Лионе, Марселе и Тулоне, они начинают приобретать опасный характер настоящей контрреволюции.

15 июля, через два дня после убийства Марата, Бийо-Варенн рисует гораздо более мрачную картину жирондистского заговора. Как отмечает историк Майкл Сиденхем, «всего за неделю отбрасывается политика компромисса»[423]. Бийо-Варенн описывает скоординированный, активный, давно плетущийся заговор, добавляет новых подозреваемых, говорит о «плане, охватывающем, очевидно, всю республику»[424]. Он допускает, что недостает формальных доказательств этого заговора, так как, когда заговорщики «трудятся в тени, тщательно готовя свои преступления, материальных следов почти никогда не бывает». Тем не менее, по его утверждению, их намерения можно разоблачить благодаря «простому моральному убеждению», обнаруживая совпадение между их планами и планами других заговорщиков[425].

И все же монтаньяры не спешат с переходом Рубикона и с отправкой жирондистов на смерть. Вожди жирондистов томятся в камерах четыре месяца, лето и начало осени. За это время Республика терпит серию катастрофических военных поражений. 2 сентября в Париже узнают о сдаче британцам порта Тулон, что подтверждает наличие связи между некоторыми «федералистами» и роялистами. Революционное руководство подвергается сильному давлению со стороны парижских активистов и возглавляемых Эбером радикальных журналистов, требующих от него доказать свою искренность и выбрать жесткую линию против «заговорщиков». 20 августа Эберу не удается занять пост министра внутренних дел. После этого он еще больше старается заменить Марата и стать главным глашатаем парижских активистов. Благодаря своему доминирующему положению в Коммуне, в Клубе кордельеров и в собственной газете Le Père Duchesne, Эбер близок к тому, чтобы стать крупной революционной фигурой. Кроме того, летом 1793 года «бешеные», а потом эбертисты, выдвинувшиеся на политическую авансцену, нападают также на Конвент, на Комитет общественного спасения, даже на Робеспьера[426]. Как пишет один из тогдашних памфлетистов, время милосердия миновало; его терминология предвещает наступление мрачных времен: «Скажем не “свобода или смерть”, а “смерть всем, кто будет нам мешать. Никакой жалости!”»[427] Подталкиваемые санкюлотами и их глашатаем, Конвент в конечном итоге соглашается устроить судебный процесс жирондистов[428].

Смерть как способ покончить с противниками

Против членов Собрания можно применять постановления трех типов[429], утверждаемые голосованием самого Конвента и исполняемые под надзором Комитета общественной безопасности. Первый декрет, об аресте, влечет задержание и помещение депутата под домашний арест или в тюремную камеру. Второй декрет – обвинительный, по нему депутат переводится в Консьержи и там ждет суда Революционного трибунала или другого суда, если арест произведен не в Париже. Третий декрет – об объявлении вне закона. В этом случае депутат считается изменником военного времени и приговаривается к смерти без суда и следствия: при аресте достаточно подтверждения его личности, после чего в течение суток следует казнь.

Остается решить, кто из уже задержанных народных представителей должен входить в список тех, чьи дела будут разбираться на судебном процессе. Здесь нет никакой определенности: имена добавляются в список и изымаются из него до последней минуты. Некоторые из добавленных в последний момент в качестве «членов жирондистской партии» почти не имеют связей с предводителями жирондистов[430]. В некоторых случаях достаточно простых дружеских уз (особенно факта публичного заявления о своей лояльности гонимым жирондистам), чтобы в список «жирондистов» было добавлено то или иное имя. Так, похоже, случилось с Дюко и с его шурином Буайе-Фонфредом, голосовавшими против законопроектов жирондистов, но бывшими при этом близкими друзьями Верньо и отважно защищавшими его после его ареста.

3 октября в Конвенте выступает при запертых дверях Амар от имени Комитета общественного спасения с докладом, содержащим фундамент последующих обвинений, предъявляемых жирондистам[431]. Количество обвиняемых доходит до 41, к ним добавляют 20 «изменников родины». 75 подписавших тайный протест узнают, что их тоже арестуют, причем без всякого предварительного уведомления. Позднее жирондист Дюлор опишет эту сцену: ошеломленных депутатов хватают и выводят, не давая им возможности высказаться в свою защиту, «как агнцев, предназначенных на заклание»[432].

К ответственности привлечено дополнительно 36 народных представителей, не упомянутых в начале июля Сен-Жюстом. Эти люди не участвовали в «федералистских» бунтах и поддерживали всего лишь формальные связи с организацией жирондистов. Это не мешает Амару утверждать, что все они участвуют в заговоре[433]. Их обвиняют в «федералистских» выступлениях, в планах убийства Марата, в Вандейском бунте, даже в том, что они агенты Питта; все это чрезвычайно неопределенные обвинения без малейших осязаемых улик[434].

Для Робеспьера, как и для других, все же существуют границы, которые они не желают переступать. В тот же день Робеспьер выступает в Конвенте против предложения Бийо-Варенна о поименном голосовании на том основании, что такой способ голосования разведет Конвент на два противоположных полюса, за и против заговора: «Не вижу необходимости <…> предполагать, что Национальный конвент разделен на две части, на друзей народа и предавших его заговорщиков». Некоторые монтаньяры требуют предъявления обвинения 75 подписавшим секретный протест и суда над ними Революционного трибунала. На это Робеспьер возражает так: «Национальный конвент не должен множить число виновных, он должен ограничиться главами фракции; наказание главарей устрашит предателей и спасет родину». Он предостерегает депутатов: «Обратите внимание, что среди людей, которые тянули у вас на глазах воз с разоблаченными вами честолюбцами, есть много заблудших». Он старается быть услышанным, несмотря на протестующие крики с галереи для зрителей[435]. Истинные защитники народа, утверждает он, – это «те, кому хватает смелости говорить правду, даже когда обстоятельства требуют от них молчания»[436]. Вмешательство Робеспьера, без сомнения, спасло жизнь жирондистам – жертвам декрета об аресте; он и в дальнейшем продолжит их защищать. Есть некая, пускай и понятная, ирония в том, что кое-кто из этих людей будет мстить после Термидора выжившим еще якобинцам.

Первые казненные депутаты перечислены в списке Сен-Жюста как сбежавшие с целью участия в вооруженном восстании, объявленные «изменниками родины» и, следовательно, находящиеся вне закона. Первым среди них стал Горса, схваченный в Париже, куда он вернулся, чтобы навестить любовницу. Сразу после подтверждения личности, 7 октября, его казнят. В своей газете Le Père Duchesne Эбер насмехается над стоическим безразличием Горса по пути на гильотину, которое объясняет осушенными им для спасения от издевательств санкюлотов бутылками вина[437]. Долгие мучения народного представителя, которого везут на смерть под шутки и прибаутки зевак, будут повторяться вновь и вновь. Вторым казнят Биротто, схваченного и объявленного вне закона в Бордо. Его послание Конвенту звучит яснее ясного: «Знаю, меня ждет гильотина, вы тоже ее не избежали бы, как и все сторонники Горы, если бы сильнейшими оказались мы»[438].

Так межфракционный конфликт выливается в безжалостную смертельную схватку, в которой оба лагеря готовы друг друга истребить. Ее предметом является не только война, не только партийные разногласия или отношения Парижа и провинции. У нее есть и личный аспект: близость, недоверие, соперничество, предательство и в особенности взаимные опасения – таков эмоциональный коктейль, взорвавшийся в Конвенте. К этой токсичной атмосфере примешиваются ухудшение юридического положения членов Конвента и размывание их неприкосновенности, грозящее арестом, судом и казнью.

Процесс и смертный приговор 21 жирондисту обнажают уязвимость народных представителей. Цель процесса – не в установлении виновности или невиновности обвиняемых, а в том, чтобы приговорить их к смерти. Трудно гадать, что произошло бы, если бы в политической борьбе победили жирондисты, а не монтаньяры, но, скорее всего, осуществился бы схожий сценарий, при котором вся разница свелась бы к замене обвиняемых на обвинителей.

Суд над 21 жирондистом – публичный процесс, характеризуемый страхом тех, кто его устроил. Действительно, если монтаньярам не удалось бы добиться приговора для обвиняемых, под угрозой оказалась бы их собственная жизнь: человек, чья нравственность подвергнута несправедливому сомнению, легко прибегает к мести, бросая обвинения в лицо своим обвинителям. Это уже произошло после оправдания Революционным трибуналом Марата, имевшего тяжелые последствия для устроивших его арест жирондистов. Осознание собственного положения делает монтаньяров совершенно безжалостными и увеличивает количество подсудимых. После принятия монтаньярами решения об уничтожении своих политических врагов друзья жертв, вероятно, задумаются о мести. Убить всех, представляющих потенциальную угрозу, – более надежный способ, такова жестокая логика, действующая на процессе жирондистов и характеризующая кровавую баню политических фракций в последующие месяцы. Цель процесса – не доказать вину жирондистов, а отправить их на смерть, воспользовавшись шаткими законными основаниями.

Жирондисты, многие из которых являются профессиональными адвокатами, пытаются организовать защиту. Когда поднимается вопрос об участии во фракции Верньо, он пишет: «Уважительные отношения, никак не согласие во мнениях»[439]. Напрасная попытка. Жирондисты обвинены в соучастии в заговоре, якобы родившемся одновременно с Революцией, «заговоре против единства, неделимости Республики, против свободы и безопасности французского народа»[440]. Из паутины обвинений в заговоре невозможно вырваться: мнение некоторых объявляется мнением всех. Принимаются на веру слухи и косвенные улики. Главное на процессе – определить истинность мотивировок, отличить «патриота» от «заговорщика», рядящегося в патриота. Среди свидетелей обвинения фигурируют бывшие коллеги и друзья-якобинцы, такие депутаты, как Фабр д’Эглантин, Шабо и Леонар Бурдон, а также руководители Коммуны Шомет и в особенности Эбер. Все они используют свои личные связи с жирондистами, чтобы предоставить сведения о них и обвинить их в мотивированности ввиду личного честолюбия и продажности.

В целях ускорения процесса Конвент решает, что по истечении трех дней присяжные могут перестать заслушивать новые доказательства. Представитель коллегии Антонель не без удовольствия заявляет, что «добросовестность присяжных вполне удовлетворена»[441]. После трехчасового совещания все обвиняемые, 21 человек, признаются виновными в обстановке оцепенения и ужаса. Один из них, Валазе, сразу пронзает себя кинжалом. Остальных назавтра, 31 октября, гильотинируют. Это наибольшее число народных представителей, отправленных на гильотину за один день. Тело Валазе приносят к эшафоту, к другим 20 казненным, как доказательство, что даже смерть не мешает свершиться приговору.

Уничтожение фракций – апогей террора или желание с ним покончить?

По официальной версии, уничтожение жирондистов объединяет Конвент и ставит точку во фракционной борьбе. На самом деле покончить с «террором против политиков» не так-то просто, и в последующие месяцы он оживает уже в виде раскола на самой Горе. На протяжении II года Якобинский клуб достигает апогея своего влияния: его руководители преобладают в исполнительной власти, на ответственных постах, в руководстве государственной казны, многие якобинцы ждут вознаграждения за годы лояльности и жертв во имя революции в виде карьерного роста и личного преуспеяния. В некоторой степени их пожелания осуществляются: Республика нуждается в услугах доверенных патриотов, которым можно поручить административные задачи. Якобинцы первого ряда надеются на доступ к подлинной власти на высоких правительственных постах, и те, чьи ожидания не исполняются, часто испытывают злобу и обиду в отношении более удачливых революционеров.

Ирония якобинской политики состоит среди прочего в том, что наибольшую враждебность якобинцы проявляют не к роялистам и эмигрантам, даже не к политикам не из их круга, а к другим якобинцам. Значительная часть народных представителей, гибнущих в II году, состояла в тот или иной момент в Якобинском клубе. Большинство других депутатов не волнуются, стоя в стороне от страшных столкновений внутри этого политического движения. Как показывает историк Элисон Патрик, даже в худшие часы террора депутаты крайне редко расплачиваются за свою политическую независимость[442].

Кстати, коррупция – явление с богатым прошлым. Очень многие административные и военные посты, дающие власть вести военные действия и заправлять делами страны, предоставляют массу возможностей для бессовестных персонажей, готовых нажиться на государственных средствах. Годами якобинцы боролись с другими революционными вождями, не отвечавшими их моральным требованиям. Больше всего они настаивали на политической прозрачности. Как же поступают они сами, дорвавшись до власти? Робеспьер категорически настаивает на добродетельном поведении чиновничества[443]. Многие якобинцы, гордясь своей безупречностью на высоких постах, проявляют особенную осторожность при обращении с попадающими к ним в руки государственными средствами. Но немало и таких, кто, более-менее сознательно пользуясь открывшимися возможностями, накапливает состояние и власть. Некоторые не чураются настоящей кражи, и все наводит на мысль о процветании коррупции в некоторых областях. Якобинский клуб реагирует на это «очистительными голосованиями», намереваясь проверить таким образом политическую и финансовую безупречность своих членов и изгнать тех, кому не удается убедить ревизоров в своей честности.

В те времена царила непоколебимая уверенность, что финансовая коррупция тесно связана с политической и что чиновники (а также депутаты), оказывающиеся продажными и берущие взятки, в конце концов могут продаться агентам иностранных держав. Эта уверенность лежит в основе теории «заграничного заговора», метаконспирации, в которой будто бы замешаны как другие страны, так и изменники из рядов самих якобинцев. Существование этого заговора ничем не доказано, хотя выяснилось, что кое-кто брал деньги, передававшиеся иностранцами[444]. Тезис о «заграничном заговоре» используется для устранения еще двух групп революционеров: эбертистов (они же кордельеры) и дантонистов (они же «снисходительные»).

Эти фракции противятся – по разным причинам – засилью комитетов. Группа Эбера распоряжается в Коммуне и в Клубе кордельеров; она считается крайне радикальной группировкой революционеров, призывающей к искоренению христианства и к усилению террора против «аристократов»[445]. Эбертисты тоже имеют личные счеты со своими соперниками-якобинцами[446]. Трудно понять, в какой степени они образуют сплоченную фракцию. То же самое, причем с еще большим основанием, относится к фракции, объединившейся вокруг Дантона. Как и история жирондистов и эбертистов, история этой группы, включая имена ее участников, является плодом ретроспективной реконструкции, произведенной теми, кто ее разрушил.

Сама природа движения «дантонистов» впоследствии была расширена и превращена в настоящий миф, а процесс Дантона и его сообвиняемых остается одним из самых символических моментов Революции. За прошедшие с тех пор 225 лет «дело Дантона» не перестало великолепно иллюстрировать для многих исследователей черную сущность Террора. Им многократно пользовались драматурги и романисты, его сравнивают с фальшивыми процессами, которыми запятнали себя диктатуры XX века. Но, невзирая на этот бесконечно возобновляемый интерес, происхождение этих фиктивных процессов остается предметом споров. Наиболее распространенная версия опирается на представление, что Дантон и Робеспьер являлись полностью противоположными полюсами, обреченными на конфликт. Но реальность гораздо сложнее: Робеспьер долгое время защищал Дантона, во всяком случае публично, а когда в конце концов занял враждебную ему позицию, то это во многом была отчаянная (и обреченная на неудачу) попытка сберечь революционное единство в момент прохождения страны сквозь небывалый кризис[447].

«Дантонисты» как сплоченная группа – это главным образом Дантон, Демулен и многие их друзья. Говорят, они развернули кампанию за прекращение Террора с целью учреждения «Комитета милосердия», призванного изучить случаи ареста по закону о подозрительных лицах; их намерением было выпустить значительное большинство задержанных и ослабить власть Комитета общественного спасения. Дантон, считающийся у них главным, остается несколько в стороне на протяжении месяцев их активности. Самым заметным рупором дантонистов служит газета Демулена Le Vieux Cordelier, нападающая зимой 1792 года то на Эбера (который контратакует в ответ), то на Комитет общественного спасения.

Трудно уверенно утверждать, в чем именно состояли намерения Дантона. Слухи о его коррумпированности ходили годами, и им есть убедительные подтверждения[448]. До декабря 1793 года Робеспьер продолжает защищать Дантона от этих обвинений[449]. Два первых номера Le Vieux Cordelier он читает и разрешает к публикации, даже поддерживает недолгое время идею учреждения секретного комитета по изучению дела лионских бунтовщиков, который определил бы, не было ли в нем допущено несправедливости. Но по этому вопросу Робеспьер уже через несколько дней сдает назад, под влиянием, несомненно, Бийо-Варенна и других членов комитетов[450]. Затем он встает на сторону обеих групп, изображая из себя (ничуть не кривя душой) добродетельного человека, чья единственная забота – поддержание единства, которое он считает необходимым для выживания Революции.

Как кажется, какое-то время Робеспьер не спешит нападать на дантонистов частично из-за своей дружбы, пусть неблизкой, с Дантоном, и более тесной – с Демуленом[451]. Иронично, что Бийо-Варенн подтверждает эти колебания Робеспьера, обвиняя его 9 термидора и утверждая, что когда он донес на Дантона в Комитете общественного спасения, Робеспьер сначала подпрыгнул от ярости и заявил, что понимает намерения Бийо-Варенна: «Вы хотите схватить лучших патриотов?»[452] Но, согласившись на уничтожение обеих фракций, Робеспьер уже не сдерживается. Это решение (об уничтожении фракций) представляется результатом переговоров, знаком того, что комитеты, Общественного спасения и Общей безопасности, не подвержены влиянию ни одной фракции. Два комитета действуют совместно, чтобы арестовать, осудить и казнить эбертистов, а заодно с ними и разномастных «подозрительных», в том числе депутата Конвента Клоотса. Эбертистов арестовывают ночью с 23 на 24 вантоза II года (13–14 марта 1794 года) и устраивают процесс, на котором они совершенно не могут защищаться; на процессе показания против них дают бывшие друзья и соратники по Клубу кордельеров, в том числе Дантон. 4 жерминаля (24 марта), после объявления виновными в «заграничном заговоре», их казнят.

Спустя считанные дни хватают и дантонистов. Их судьбу решают еще быстрее, чем судьбу жирондистов. Боясь за собственную безопасность из-за прецедента, которым стала расправа с жирондистами, люди, приказывающие арестовать Дантона, Демулена и еще двух депутатов, заранее решили, что те должны умереть. Члены Комитета трудятся дружно, только двое из них отказываются подписать постановление об аресте[453]. В качестве дополнительной предосторожности нарушается право Конвента самому распоряжаться об аресте своих членов: дантонистов берут под арест, не предупредив Собрание, ночью 30 марта. Когда Робеспьер позволит себе заявить, что закон требует изобличить дантонистов перед арестом, Вадье, член Комитета общей безопасности, ответит ему: «Можешь рисковать гильотиной, если тебе так хочется; лично я хочу избежать этой опасности и схватить их на месте, потому что не надо строить иллюзий насчет стороны, которую нам следует занять; все сводится к словам: «Если мы их не гильотинируем, то окажемся на их месте»[454].

Робеспьер играет ведущую роль в подготовке изобличения, он предоставляет подробные записи, основанные на личном знакомстве с обвиняемыми, чтобы Сен-Жюст смог составить официальный текст обвинительного заключения. Записи Робеспьера и заключение Сен-Жюста содержат совсем мало доказательств, не развита даже тема финансовой коррупции Дантона. Обвинения опираются на утверждение, будто бы никто из обвиняемых не является истинным «патриотом» и что все они плели заговор с целью причинения вреда той самой революции, которую они якобы отстаивают. Эти люди имеют связи с другими фракциями, уже осужденными за заговор, что делает их виновными по ассоциации. Следующим утром ненадолго кажется, что Лежандру и другим друзьям Дантона удастся доказать, что Комитет не вправе арестовывать дантонистов, не давая им права обратиться к Конвенту, но вмешивается Робеспьер: он заявляет, что у Дантона не может быть привилегий, которых раньше были лишены другие депутаты.

Он утверждает, что и он сам, и Комитеты отказываются поддержать Дантона не из страха репрессий или из преданности прежней дружбе: «Что за люди те, кто жертвует интересами родины ради личных связей или из страха? <…> Меня тоже хотели запугать»[455]. Робеспьер утверждает, что для него забота о свободе и об общественном благе важнее страха или дружбы. Эти леденящие слова достигают цели: Лежандр и другие отступают из страха последствий для самих себя, если покажется, что для них дружба важнее добродетели. Конвент знакомится с докладом Сен-Жюста и голосует за арест «дантонистов».

Процесс над ними не имеет ничего общего с правосудием: это политический процесс, не похожий на большинство в Революционном трибунале, зато имеющий много сходства с процессами фракций жирондистов и эбертистов[456]. Комитеты манипулируют юридическими процедурами, оказывают давление на Фукье-Тенвиля и на служащих суда с целью добиться для подсудимых приговора за измену. Комитеты приводят на процесс разрозненные группы людей, чтобы затруднить процедуру. В них включены депутаты-монтаньяры, которым самим грозит арест за коррупцию, в частности в связи со скандалом из-за ликвидации Ост-Индской компании. В процессе участвуют и иностранцы, что должно подтвердить факт «заграничного заговора». Очень мало что заставляет думать, что этих людей связывает еще что-то, помимо состряпанной обвинителями версии. Некоторые из сидящих на скамье обвиняемых уже доносили друг на друга. Все борются за жизнь. Когда Дантон и некоторые другие обвиняемые пытаются оправдаться перед судом, Сен-Жюст добивается от Конвента постановления, что всякий обвиняемый в покушении на национальное правосудие лишается права участвовать в дебатах. Это постановление позволяет укоротить процесс и, главное, заткнуть рот Дантону. Дантонистов признают виновными в измене и казнят 16 жерминаля (5 апреля), всего через шесть дней после ареста.

Робеспьер и другие члены Комитета общественного спасения принимаются уверять Конвент, что уничтожение этих фракций станет последним травмирующим событием, что единство Конвента, которому грозил крах, теперь восстановлено. Но в Конвенте сильнее прежнего сгущается атмосфера страха, к которому добавляются ненависть, обида, недоверие и жажда реванша. Закон прериаля задуман как антикризисная мера, позволяющая разгрузить набитые людьми тюрьмы, но то, как он исполняется, приводит к новым казням в Париже, хотя в провинциях теперь казнят меньше[457]. Этот новый закон вызывает приступ страха у некоторых народных представителей, боящихся, что он упростит их собственный арест.

В начале лета на Горе вспыхивает новый конфликт, выливающийся в смертельную схватку противостоящих групп и в казнь за три дня Термидора депутатов-монтаньяров (Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и Робеспьера-младшего; затем кончает с собой Леба) и сотни членов Коммуны. Предлагалось множество объяснений термидорианского переворота, в которых на первый план чаще всего выдвигаются идейные разногласия или же политические манипуляции Робеспьера. Без сомнения, правильнее всего видеть в этом конфликте еще один этап эскалации «террора против политиков», борьбу, усугубленную взаимным страхом, недоверием и ненавистью людей, неспособных избавиться от ужаса, преследовавшего их куда мучительнее, чем простой народ. Спустя одно поколение член Конвента Тибодо увидел в Термидоре смертельную борьбу революционных вождей, разожженную взаимным страхом, в которой все лагеря вели себя равно безжалостно: «Террор прекращается не потому, что его главари устали от резни, а потому, что они ужасны друг для друга и расколоты. Вопрос был в том, кто первым нападет, потому что обороняющийся проигрывал»[458].

Процессы политических фракций в II году относятся к наиболее печальным эпизодам Революции. По контрасту с большей частью дел, рассматриваемых Революционным трибуналом до этого периода, очень редко вставал вопрос о законном установлении невиновности или виновности. Революционное руководство активно вмешивалось в юридический процесс: у истока арестов и обвинений находились его тексты, криминализовавшие обвиняемых, превращавшихся под их перьями в «заговорщиков»; они выступали в роли свидетелей и оказывали сильное давление на суд, чтобы гарантировать обвинительные приговоры. Обвиняемые, получая возможность высказаться, тоже изъяснялись в терминах добродетели, искренности и разложения, доказывая собственную безупречность и обвиняя палачей в лицемерии и в опьянении властью.

В II году любой видный революционер (депутат, политический руководитель), представавший перед Революционным трибуналом, практически всегда приговаривался к смерти, что представляет собой поразительный контраст с исходом процессов до создания этого чрезвычайного суда[459]. В этом сыграла большую роль практика доноса, встроенная в риторику добродетели. Разумеется, страх не был единственным мотивом процессов фракций, были и другие – идеологические, стратегические, личные. Революционные деятели, становившиеся во многих случаях обвинителями своих бывших коллег и друзей, частично исходили из убеждения, что фракции и раздор указывают на существование «заговора». Во многих случаях они были, казалось, свято уверены в том, что их политические противники были в лучшем случае политически и финансово продажными, а в худшем – состояли на содержании у иностранных держав. Но столь безжалостными при обращении с противниками их делал их собственный страх.

Эти процессы представляют собой самый драматичный пример более широкого явления, а именно «террора против политиков». Значительное число членов Конвента умерло насильственной смертью, ставшей прямым следствием их политической деятельности: бывший депутат Бодо утверждает в своих «Мемуарах», что такой смертью погибли 86 депутатов[460]. На самом деле казнили 61 человека, 16 покончили с собой (почти все – чтобы избежать казни), шестерых убили до суда[461]. Смерть была не единственным риском: около трети членов Конвента подвергались аресту в тот или иной момент между 1792 годом и октябрем 1795-го и месяцами испытывали лишения, голод и неуверенность в своем будущем в революционных тюрьмах[462]. Более того, смерть Робеспьера не ставит точку в этой ситуации: после Термидора чистки продолжаются и даже усиливаются, ряд членов Конвента гибнет на гильотине и тогда, становясь жертвами неспособности политического мира вернуться к какой-либо стабильности[463]. Бывший член Конвента Тибодо, доверивший бумаге свои воспоминания, считает насилие, проредившее ряды наиболее активных революционеров, трагедией, осознать которую как таковую будет нелегко следующим поколениям:

«Террор был гибельнее для друзей свободы, чем для ее врагов. Те эмигрировали из ложного понимания чести, из ненависти к революции, ради собственной безопасности. Но первые, сильные своей совестью и патриотизмом, оставались верны земле родины, которая их растерзала. В эту огромную могилу легло меньше аристократов и священников, чем плебеев. После террора будет много мстителей за этих первых, тогда как души последних получат в утешение лишь тайные слезы да молчаливые сожаления»[464].

На его взгляд, революционные вожди были истинными «друзьями свободы». Они искренне надеялись сделать мир лучше и в конечном счете заплатили за это стремление в чрезвычайные политические времена страшную цену, особенно высокую в двух географических регионах (не все департаменты это бедствие коснулось в равной степени, некоторые оно затронуло сильнее, как Рону или Вар, некоторые почти нет): это Париж, столица Республики, город, считающийся, обоснованно или нет, эпицентром террора, где проходили, в частности, важнейшие политические процессы, где заседал Революционный трибунал и где от Консьержи до других мест, на которых по очереди падал нож гильотины, разворачивались ужасные картины; и это географическая область, собирательно называемая Вандеей, сначала состоявшая из четырех департаментов, а потом расширившаяся, где столкновения были достаточно длительными и интенсивными (и сопровождались насилием с чудовищным его подавлением), чтобы к ним можно было применить понятие «гражданская война».

7

Париж и Вандея в эпицентре террора

Ключевая роль Парижа в Революции достаточно хорошо известна, чтобы не задерживаться на ней здесь. Во многих обстоятельных исследованиях подчеркивается важность 48 городских секций, в рамках которых протекала политическая жизнь тех, кого объединяют чересчур обобщающим понятием «санкюлоты»[465]. Демографический вес города с 600 000–650 000 жителей[466], острейший вопрос их снабжения продовольствием и всем необходимым, присутствие там органов центральной власти, политическое значение, приобретенное коммуной Парижа после 10 августа 1792 года, сложное воздействие революционных событий, разворачивающихся здесь с 1789 года, влияние исходящего отсюда печатного слова, особенно газет, на всю страну – все это вместе взятое превращает Париж в совершенно особенное пространство, что подтверждается годами заседаний здесь Конвента. К тому же последний впервые собирается сразу после бойни сентября 1792 года, при драматических условиях, далеких от тех, что сопровождали открытие Генеральных Штатов в Версале в 1789 году и Законодательного собрания в 1791-м, в частности, из-за войны и, конечно, падения монархии[467]. Когда последнее, собравшись 20 сентября, прекращает со следующего дня эпоху монархии, на заседании присутствует примерно половина его членов, декретирующих воцарение Республики (30 сентября их уже 89 %, спустя месяц – 97 %)[468].

Из какого бы департамента ни прибыли эти люди, они не могут игнорировать ни мощь движения санкюлотов и повстанческой Коммуны, родившейся 10 августа, ни кровавое насилие в тюрьмах, хотя против него тогда возвышается совсем мало голосов. В еще большей степени, чем два предыдущих Собрания, Конвент работает под давлением галерей, отведенных для публики, он чу́ток к эху улицы, требующей права на восстание «для народа и для каждой части народа», причем та его часть, что живет в столице, по всей логике значительно перевешивает остальные. Если добавить к этому огромную роль Революционного трибунала с весны 1793 года и кошмарное зрелище гильотины, то Париж по праву займет особое место в «терроре».

И наоборот, ничто не предвещало, что Вандея станет символом контрреволюции и тем более той географической областью, где вспыхнет насилие, приравниваемое к гражданской войне. Тем не менее яростные и упорные сражения, как и кары, обрушиваемые на охваченные ими департаменты, превратили имя этого департамента в политическое обозначение, клеймящее подлежащих истреблению «бунтовщиков». Следует ли включить его поэтому в исследование Террора, хотя множество примеров схожих событий и ответных свирепых репрессий можно найти и в других странах, и в другие эпохи? Мы отвечаем на это утвердительно по двум главным причинам. Во-первых, из-за политического влияния Вандейской войны на столицу, в котором некоторые усматривают даже решающий фактор фракционных столкновений; во-вторых – и это главное, – в силу того, что эта область надолго превратилась в живую память о Терроре, причем до такой степени, что даже нынешние историографические дебаты на эту тему часто выливаются в горячие политические склоки[469].

Париж – столица движения санкюлотов

Без участия парижского простонародья не было бы Революции. Без желания простых парижан рисковать жизнью на улицах не было бы взятия Бастилии, женского похода на Версаль, к королю, сражения у дворца Тюильри и крушения монархии примерно три года спустя. Все эти события пропитаны насилием. Но вытекает ли из этого последующее вовлечение простых парижан в террор? Для ответа на этот противоречивый вопрос необходимо исследовать, кем на самом деле являлись парижские народные активисты – участники Революции, что у них были за цели, социальные корни, модели деятельности, наконец, как они были связаны с насилием и с террором. Является ли насилие, применяемое некоторыми активистами, формой «народного террора»? Проистекает ли оно из народного представления о справедливости и о расплате, а также из уличных слухов и страхов? Необходимо также рассмотреть отношения между парижскими активистами и карательным законодательством, постепенно вводимым Конвентом. Что в терроре революционных властей порождено страхом перед организованными народными активистами, а что сочувствием к ним?

Кто они, участники и участницы протестов и массовых выступлений? Для Ипполита Тэна это «сброд», безымянная и безликая нечисть; для Жюля Мишле это «народ», по-прежнему безымянный, но наделенный большим сердцем и несущий на своих плечах судьбы Революции, поэтому он считает дни их участия в ней ее «великими днями». С работ историка Жоржа Рюде начинается кропотливое изучение архивов, раскрывающее личности людей, напрямую участвовавших в Революции на улицах Парижа[470]. Как он установил, многие из них – ремесленники и торговцы; не самые бедные; не марионетки в подчинении у революционных демагогов, имеющие собственные намерения. Стоимость хлеба и других главных продуктов питания для них, конечно, важна, но важны и политические чаяния: народный суверенитет, право на существование, политические права и «чистая» (прямая, сказали бы мы сегодня) демократия.

Политические перемены в ходе Революции и расширение избирательного права в 1792 году впервые наделяют политическим голосом множество взрослых мужчин и выдвигают на передний план революционной политики народный суверенитет. Концепция «чистой» демократии, то есть право обыкновенных людей действовать в политической области не через представителей, избираемых на роль посредников, а напрямую, находит свое сильнейшее выражение в требованиях народного восстания как демократического права.

Название «санкюлоты» (распространившееся в 1791–1792 годах) иногда обобщенно применяется к низшим слоям парижского населения, но конкретно подразумевает активистов, которые сами определяют себя как санкюлоты[471]. Тогда как тысячи людей лишь время от времени выходят на улицы для демонстраций, более ограниченная группа вбирает в себя наиболее ангажированных политических активистов[472]. Эти последние посещают собрания 48 секций, образуют становой хребет народных обществ и клубов и представляют собой внушительную силу в Коммуне.

Сложную вселенную санкюлотов исследовали многие историки. Одним из главнейших трудов на эту тему остается диссертация Альбера Собуля, самая подробная работа о парижском народном движении в зените его политического влияния[473]. Но историки, занимающиеся Парижем XVIII века, в том числе Арлетт Фарж, Даниэль Рош и Давид Гарриош, пролили новый свет на «хрупкую жизнь» и на повседневность городских кварталов[474]. Хаим Бурстин изучает, как граждане добиваются места в активной политике, как организовываются, как образуют сети и как осознают себя санкюлотами[475]. Кроме того, историков интересует воздействие на городское население коллективных эмоций, часто распространяющихся вместе со слухами. Действительно, страх служит движущей силой для санкюлотов, как и для многих других участников Революции. Давнее опасение «заговора голода», который низвел бы народ до состояния попрошаек, трансформируется в революционном контексте в страх «аристократического заговора» богачей и прочих обладателей привилегий, мечтающих покончить с теми, кто устроил Революцию[476].

Историки идут дальше традиционного подхода к санкюлотам как к экономической группе («миру ларька и лавки» по выражению Собуля) и рассматривают то, как граждане идентифицируют себя в качестве санкюлотов в политическом и культурном смысле; они подчеркивают тот факт, что некоторые знаковые фигуры секций принадлежали к социальным элитам или к промежуточным группам, а не к городской бедноте[477].

У санкюлотов давняя репутация «авангардного войска» Революции. С точки зрения враждебных наблюдателей они – воплощение уличного террора. Этот образ распространяется и закрепляется во множестве карикатур, часто английских, например Джеймса Гилрея и Джорджа Крукшенка, рисовавших санкюлотов ненасытными каннибалами, жадно пожирающими трупы убитых дворян и священников и купающихся в пролитой ими крови. Сами санкюлоты и их защитники распространяют свой диаметрально противоположный образ, рисуя «доброго санкюлота», изображая этих людей добродетельными мужчинами и женщинами, ведущими простую жизнь, упорно работающими, преданными благу себе подобных и своей родине[478].

Как относятся революционные активисты к насилию? Жестоки ли они? Иногда да. Уличное насилие бывает жестоким, впечатляющим, устрашающим. В 1789 году убийство коменданта Бастилии и многих его подчиненных, потом прево торговцев Флесселя и еще через несколько дней интенданта Парижа Бертье де Совиньи и его тестя Фулона шокирует наблюдателей, даже тех из них, кто понимает, что такое голод и отчаяние городской бедноты, ее мания «заговора голода» и ее желание покарать врагов. Бертье и Фулона вешают, а потом обезглавливают на Гревской площади, традиционном месте публичных казней, выбранном палачами для усиления примера казни как справедливого возмездия. Раньше король вершил правосудие, проводя публичные казни, чтобы сеять «спасительный ужас»; теперь наступила очередь народа вершить жестокое, «народное» правосудие.

Самый душераздирающий пример этого – сентябрьские расправы, начавшиеся 2 сентября 1792 года. Подталкиваемые страхом иностранного вторжения и заговора после взятия пруссаками Лонгви, объясняемого некоторыми изменой, группы самопровозглашенных санкюлотов (имена почти всех их так и остались неизвестными) врываются в парижские тюрьмы, произвольно допрашивают примерно 2700 заключенных и приговаривают к смерти не менее 1200 из них; приговор тут же приводится в исполнение холодным оружием[479]. Как многие другие насильственные акции Революции, эта бойня вызвана страхом, что аристократы и прочие контрреволюционеры ждут в тюрьмах и в тайных убежищах удобного момента, чтобы нанести удар, когда добровольцы отправятся воевать с иностранными армиями, и перерезать их оставшиеся в Париже беззащитные семьи. Подобные слухи сеют панику, страх охватывает не только необразованное население, но и многих буржуа[480]. Например, Розали Жюльен, тесно связанная с монтаньярами, пишет своему мужу, что глубоко потрясена этими убийствами («моя душа удручена»), но принимает необходимость «ужасной справедливости»: «Народ поднялся, грозный в своей ярости народ, он мстит за преступления трех лет самых трусливых предательств. <…> Я плачу, но восклицаю: “Франция спасена!”»[481]

Чудовищное зрелище убийств порождает другие страхи, и не только у роялистов и сторонников неприсягнувшего духовенства (расправы унесли жизни 240 из них), но и у членов Конвента, даже у тех – а их в это время немало, – кто считает бойню жестокой необходимостью, поскольку боится, что французская армия не выдержит ударов иностранных и эмигрантских войск. После победы при Вальми[482] непосредственная угроза для Парижа отступает, но теперь многие революционные руководители, в том числе жирондисты, раньше ничего не предпринимавшие, чтобы остановить убийц, испытывают от произошедшего ужас. Тех среди санкюлотов и членов Конвента, кто продолжает оправдывать массовые убийства, теперь клеймят как «кровопийц». Безумств подобного размаха в революционном Париже не повторяется, но эти события надолго ставят кровавое пятно на движении санкюлотов.

Присваивая себе осуществление чрезвычайного революционного правосудия и принимая серию законов, позволяющих прибегать к террору, члены Конвента преследуют среди прочего цель не допустить повторения трагических событий сентября 1792 года. С их точки зрения насильственное возмездие недопустимо, как и скоропалительные допросы без юридических оснований, нарушение правил защиты и казни без суда и следствия. Если без террора не обойтись, то члены Конвента стремятся придать ему законность, организованность, подконтрольность избранным представителям нации, уподобить террор правосудию. Выступая 10 марта 1793 года за создание Революционного трибунала, Дантон резюмирует эту позицию знаменитой фразой: «Будем грозными, чтобы избавить от необходимости быть таковым народ»[483]. Это один из многих случаев, когда он прибегает к эпитету «грозный» (terrible), говоря об обязанности правительства сурово вершить правосудие от имени народа[484].

Однако даже среди санкюлотов переход к насилию остается исключением. Историк Мика Алпо показывает, что чаще всего их политические акции принимают ненасильственные формы вроде манифестаций, мирных шествий, петиций и обращений к Конвенту, братских пиров, собраний народных обществ, участия в празднествах[485]. Он пишет, что санкюлоты развивали способы мирного вовлеченного протеста, просто на освоение этих новых демократических практик требовалось время; чтобы образовался новый народ, нужно было политическое просвещение. Тем не менее, несмотря на ненасильственный характер большей части этих выступлений, прецеденты народного насилия привели к тому, что во всех массовых манифестациях виделась угроза, и немалая, насилия.

Для монтаньяров и других революционных руководителей опора на народное движение могла служить источником власти тех, кто объявлял себя народным рупором, пусть и с изрядным риском. Самыми влиятельными журналистами становились те, кто выступал глашатаями санкюлотов, как Марат и Эбер, регулярно клеймившие от их имени политических противников и тем самым усугублявшие атмосферу страха[486]. После убийства Марата Эбер усиливает свое влияние на санкюлотов благодаря статьям в своей газете Père Duchesne. Сам он, подобно большинству рупоров санкюлотов, принадлежит к более высокой социальной категории, чем те, кого берется представлять[487]. Но в газете он притворяется санкюлотом, изъясняется, как они, расчетливо прокладывая себе путь к сердцам активистов[488].

Некоторые члены Конвента, со своей стороны, подражают одежде санкюлотов, их речи и манерам, чтобы получить их поддержку. Мадам Ролан пренебрежительно описывает после своего ареста таких людей: «После 31 мая депутаты одеваются, как портовые грузчики, в панталоны, куртки и береты, распахивают рубаху на груди, бранятся и жестикулируют, как пьяные санкюлоты!»[489]

Какое-то время будущие предводители жирондистов тоже подражали простонародью[490], тогда как Робеспьер был исключением из такой тактики: он тверд в своей поддержке санкюлотов, но это не значит, что он хочет считаться одним из них. Он выглядит достойно, следит за собой, в отличие от карикатурного «человека из народа» (грубого, вульгарного, сыплющего бранью, склонного пускать в ход кулаки). Робеспьеру чуждо подобное поведение, он ограничивает прямые контакты с ответственными секций. Сен-Жюст и он (как и другие монтаньяры) связаны с сетью посредников: для Робеспьера эту роль исполняют его квартирный хозяин Морис Дюпле, печатник Николя (заседающий в Революционном трибунале) и польский патриот Лазовский; через них он сносится с санкюлотами и добивается их поддержки[491].

Одни сменяющие друг друга революционные руководители боятся санкюлотов, другие сочувствуют их делу. Желание членов Конвента управлять требованиями санкюлотов и сдерживать их стало для многих историков решающим фактором действий, приведших к террору[492]. В критические 1793–1794 годы власть и политическое влияние санкюлотов достигли предела. Летом 1793 года среди санкюлотов приобретает значимость группа так называемых бешеных, хотя мало что доказывает, что они были единой группой с определенной политикой.

Они постоянно давят на Конвент, чтобы он контролировал цены и одновременно занимался террором. Они требуют применения Революционного трибунала против богачей, «воспользовавшихся преимуществами Революции», спекулянтов, банкиров, нажившихся на биржевом ажиотаже[493]. Эбер, Шометт и их союзники в Коммуне вступают в борьбу за власть с «бешеными», чтобы самим организовывать санкюлотов и выражать их недовольство. Однако Жак Ру, «красный кюре», главный среди «бешеных», сильно сомневается в Эбере и в Шометте, считая их циничными властолюбцами, эксплуататорами бедноты, поверившей в Революцию[494].

В движении санкюлотов важную роль играют женщины. Лишенные, в отличие от мужчин, права участвовать в политике, они образуют крупный отряд зрительниц в Конвенте, в Коммуне, в клубах якобинцев и кордельеров и даже в Революционном трибунале[495]. Женщин принимают в некоторые народные общества, летом 1793 года их записывают в свои члены некоторые секции[496]. Примерно 170 женщин посещают сугубо женское Общество революционных республиканок[497]. Руководительницы этого клуба, шоколадница Полина Леон и бывшая актриса Клер Лакомб, связаны с «бешеными» и разделяют их экономические и политические цели, в том числе требование «террора»[498].

Политическое значение женщин-санкюлоток возрастает после того, как самые активные мужчины-санкюлоты добровольно вступают в армию Республики и в парижскую революционную армию. Женщины строго следят за членами Конвента, некоторых из них они обвиняют в недостаточной политической добродетельности, в излишней упитанности, в продажности и т. д. Самые активные из них готовы сами прибегнуть к насилию, требуют развернуть террор от мужчин при власти или стараются пустить его в ход собственноручно. Одно из прав, которых требуют для себя революционные республиканки, – право носить оружие и воевать с контрреволюционерами, в частности на войне в Вандее.

Аспект этого женского террора, способный насторожить нас сегодня, – это то, что на казнях с применением гильотины присутствует гораздо больше женщин, чем мужчин[499]. Впрочем, это отражает реальность: парижане XVIII века, включая женщин, были привычны к сценам насилия. На протяжении всего столетия зрелища публичных казней привлекали множество женщин[500]. Могут даже быть правдой отталкивающие изображения «фурий гильотины» и «вязальщиц». Тем не менее, как доказывает историк Доминик Годино, преобладание женщин вокруг гильотины можно считать и следствием отсутствия у них прямой политической власти: присутствие в местах казни в Париже и в Революционном трибунале позволяло женщинам из народа как бы разделять недостающую им власть, принимать участие в чем-то большем, чем они сами, деятельно осуществлять народный суверенитет в виде суда народа-суверена над врагами, пытавшимися ему сопротивляться[501].

Париж – эпицентр террора?

Летом 1793 года базой эбертистам служит коммуна Парижа, прокурором которой является Шометт[502], чьим заместителем назначен Эбер. Они возглавляют и Национальную гвардию, где теперь командует Анрио. 5 сентября 1793 года многолюдные демонстрации санкюлотов требуют от Конвента решительных мер: «Террор в порядок дня! <…> Пусть меч закона разит всех виновных!»[503] В тот же день, а также в последующие дни Конвент принимает ключевые законы террора, уступив напору народных требований, хотя и не узаконив «террор в порядке дня».

Однако требования санкюлотов смутили большинство революционных руководителей, в том числе монтаньяров. Конвент решает повременить с введением в действие Конституции июня 1793 года под тем предлогом, что в военное время приоритетом должно являться выживание Республики. Осенью Конвент пытается притормаживать народное движение. Арестован «красный кюре» Жак Ру и другие руководители (Леклерк, Варле), собрания народных обществ и клубов берутся под контроль, собрания секций подвергаются ограничениям. Вследствие столкновений между женщинами с рынка (Dames de la halle) и Обществом революционных республиканок член Комитета общей безопасности Амар добивается 30 октября 1793 года декрета Конвента о роспуске их клуба и вообще всех женских клубов, заявляя, что естественное место женщины – у домашнего очага и что им не подобает вмешиваться в политику[504].

Отодвинув «бешеных», эбертисты становятся главными в движении парижских санкюлотов. Они требуют усиления репрессий против контрреволюционеров и «аристократов», поддержки экономических и политических мер в пользу санкюлотов, политики искоренения христианства – «религиозного террора», направленного прежде всего против Церкви и католицизма[505]. Ими руководит также личная злоба[506]. Не сумев стать в августе 1793 года министром внутренних дел, Эбер использует свою газету Père Duchesne для критики власти комитетов[507].

Фракционная деятельность эбертистов подогревается их политическими амбициями, а также заботой об экономическом положении простых парижан. 14 вантоза II года (4 марта 1794 года) эбертисты пытаются подбить кордельеров на восстание. Эта угроза не идет намного дальше фанфаронства Клуба кордельеров, однако очевидным образом нацелена против членов Комитета общественного спасения, в том числе против Робеспьера[508]. Венсан выступает, в частности, против защиты, предоставленной Робеспьером народным представителям, которые подписали петицию против насильственных действий 31 мая – 2 июня 1793 года, – защиты, в которой им отказал Революционный трибунал. Вожди монтаньяров не готовы на риск новой народной манифестации перед Конвентом и решают, что надежнее всего будет убрать эбертистов. Уничтожение этой фракции – еще один шаг в ослаблении движения санкюлотов как противовеса власти, тем более что Коммуна после чистки поставлена под еще более строгий контроль монтаньяров.

Через четыре месяца, в начале июля 1794 года, около 7900 человек заполняют парижские тюрьмы в связи с сосредоточением процесса в столице[509]. Из-за роста числа заключенных под временные тюрьмы приходится приспособить другие здания. Некоторое количество узников высокого ранга, принадлежащих к бывшим элитам общества, томятся в бывшем Люксембургском дворце, считающемся поэтому потенциальным очагом того «заговора тюрем», которым еще вчера пугала газета Эбера Père Duchesne. В Консьержи держат тех, кто скоро предстанет перед Революционным трибуналом. Он заседает на верхнем этаже Дворца правосудия, в том зале, где раньше работал парламент Парижа. Место юстиции Старого порядка заняла революционная юстиция. Революционный трибунал предает гласности свои приговоры, открывает свои заседания для публики и печатает свои брошюры и афиши. «Бюллетень Революционного трибунала» отчитывается о допросах свидетелей и обвиняемых, подробно излагает доводы сторон и публикует вынесенные приговоры. Таким образом, этот чрезвычайный суд заботится о превращении правосудия в подлинно «народное зрелище»[510], и многие подсудимые пользуются этой возможностью, чтобы заявить о своей невиновности[511].

Став логическим инструментом приведения в действие выносимых этим судом смертных приговоров, гильотина покидает площадь Революции 20 прериаля II года (8 июня 1794 года) из-за Праздника Верховного Существа, так как толпа должна пройти по этой площади, направляясь к Полю единения, бывшему Марсовому. Как подчеркивает историк Джонатан Смит, этот праздник был гораздо важнее и популярнее, чем принято считать, к тому же он был навязчивой религиозной идеей самого Робеспьера[512]. В противовес Празднику Разума 10 ноября 1793 года Праздник Верховного Существа прославляет природу, семьи, добродетель и деистскую концепцию благого провидения. Он длится целый день, пришедшийся в тот раз (многие это помнят, вопреки республиканскому календарю) на Пятидесятницу. Этот праздник считается первым шагом к религиозному примирению, признаком сворачивания продвигаемого эбертистами искоренения христианства. Очевидно также, что энтузиазм, с которым его отмечают граждане, отчасти проистекает из их надежды, что демонтаж гильотины на площади Революции предвещает конец террора. Но эта надежда быстро рассеивается с принятием закона 22 прериаля. Этот закон служит началом семи недель небывалых казней в Париже, называемых историками Террором. На эти недели приходится почти половина всех казней парижских заключенных.

Обстоятельства появления этого закона до сегодняшнего дня остаются неясными. Особенно спорна роль, сыгранная в них Робеспьером. Он поддержал предложенный Кутоном законопроект от имени Комитета общественного спасения, после чего почти что отошел от общественной жизни (только время от времени выступал перед якобинцами) и вернулся к ней только для финальной фракционной схватки между монтаньярами. Он не участвует в заседаниях Комитета общественного спасения и предоставляет приведение в действие закона прериаля другим[513]. Как и в других крупных событиях, приведших к террору, в генезисе этого закона играет роль страх – страх восстания в переполненных тюрьмах (эхо страхов, приведших к сентябрьской бойне), страх попыток убийства революционных вождей, отчасти вызванный покушениями на Робеспьера и на Колло д’Эрбуа, а также – и это, возможно, самое главное – постоянные межфракционные конфликты в Конвенте, а значит, страх, что после весенних казней новый закон будет применен и к другим народным представителям[514]. Как написала недавно историк Анни Журдан, главной целью этого закона было ускорение суда над парижскими заключенными в народных комиссиях, однако реальное его применение стало гораздо более хаотическим и произвольным, чем первоначально предполагалось[515].

После удаления гильотины с площади Революции ее на короткое время установили на площади Бастилии, а потом еще дальше от центра, на площади Опрокинутого трона (нынешняя Плас де ла Насьон), чтобы террор был не так заметен в городе, окончательно превратившемся в его эпицентр (см. карту 6).

Внедрение гильотины как новой формы государственной казни было попыткой гуманизировать смертную казнь, сделать ее более скорой и эгалитарной; но, задуманная как незрелищная, она стала, наоборот, публичным зрелищем. Внимание приковано к состоянию жертв, пока их долго везут на телегах из Консьержи, а потом заставляют каждого ждать своей очереди подняться по ступенькам эшафота. Состояние смертников служит предметом наблюдения и комментариев толпы, собравшейся на кровавое представление[516]. В отличие от продолжительности некоторых публичных казней при Старом порядке, само умерщвление теперь происходит быстро, но глубоко шокирует тех, кто стоит близко и видит, как падает голова и как хлещет из перерубленных артерий кровь. Гильотина и корзина выкрашены красной краской, но она бессильна против резкого запаха крови вокруг эшафота[517].

Для многих парижан, особенно для живущих неподалеку, гильотина становится машиной уничтожения людей, предметом ужаса и отвращения, тем более что резкий рост количества трупов заставляет обсуждать «миазмы», якобы отравляющие все вокруг[518]. Отсюда мрачная тема массовых могил, засыпанных известью, возникающая в совершенно ином масштабе в Вандее, хотя там гильотина далеко не основное орудие для прерывания людских жизней.

Военная Вандея, зона гражданской войны

Попытки сеять зерна гражданской войны, раздувать угли гражданской войны, спровоцировать все ужасы гражданской войны… Такие формулировки десятки раз звучат весной в разгар ораторских поединков, устроенных в Конвенте монтаньярами и жирондистами, бросающими друг другу в лицо это тяжкое политическое обвинение. Того же грозного призрака боятся в ряде департаментов запада страны, в Лозере, в Лионе и других городах, не говоря о Париже, где множатся беспорядки, тоже способные «разжечь пламя гражданской войны». Эта риторика не нова, она звучала уже зимой 1792 года, на дебатах о судьбе короля после суда над ним. Так, 31 декабря Верньо, один из деятелей Жиронды, отверг обвинения монтаньяров, подозревавших его политических сторонников если не в «желании разжечь гражданскую войну в департаментах, то в провоцировании беспорядков в Париже», чтобы затем самому обрушиться на Гору и на парижских санкюлотов: «Да, они хотят гражданской войны, те люди, кто объявляет правилом убийство сторонников тирании, но в то же время называет сторонниками тирании жертв своей ненависти; они хотят гражданской войны, люди, призывающие поражать кинжалами народных представителей и восставать против законов; они хотят гражданской войны, люди, требующие роспуска правительства, разгрома Конвента»[519].

Со стороны жирондистов звучат политические заявления о дезорганизации и якобы «анархии», охотно приписываемых самым радикальным деятелям среди санкюлотов, будто бы готовым разжигать ненависть к части народных представителей в выборном Собрании; монтаньяры со своей стороны заявляют о попытке жирондистов «воззвать к народу» в связи с приговором на процессе Людовика XVI, объявляемом политическим маневром и дрожжами для раздора среди французов, а также о множестве речей и текстов жирондистов, подбивающих департаменты протестовать против чрезмерной политической роли Парижа. Упоминания гражданской войны в этих дебатах используются единственно для риторического эффекта, достаточно сравнить их с определением, взятым из больших словарей того времени: «Гражданская (или внутренняя) война происходит между подданными одного и того же королевства, между частями одного государства»[520].

На тот момент нет оснований говорить об открытой войне между французскими гражданами, так как никакое местное столкновение не подходит под понятие войны, как не подходит под него, вопреки утверждениям Верньо, убийство народного представителя. Более того, первым депутатом, погибшим от руки убийцы, стал монтаньяр Лепелетье де Сен-Фаржо, павший 20 января 1793 года из-за своего голосования за цареубийство: он умер от нанесенной ему раны в первые часы следующего дня, совсем незадолго до того, как нож гильотины отсек голову Людовику XVI. Случаю было угодно, чтобы тот же самый Верньо председательствовал на заседании Конвента при решении о внесении убитого в Пантеон спустя несколько дней и произнес одну из речей на самой этой церемонии. Вспоминал ли он при этом свои фразы о тех, кто призывает разить кинжалами его политических сторонников? Как бы то ни было, он больше не упоминает угрозу гражданской войны и призывает к единству, как и оба других оратора, Барер и брат Лепелетье: «Есть способ почтить его память, более достойный нас и его, чем все эти болезненные проявления нашей чувствительности. Способ этот – брать пример с его отваги и добродетели, жертвовать ради любви к родине всеми нашими страстями»[521].

Что это, как не показное стремление к примирению, которое продлится недолго, ведь уже в марте начнется восстание, которое получит название Вандейской войны. Оно окажется единственным очагом длительного и жестокого сопротивления Революции, достойного именоваться гражданской войной[522], хотя останется географически ограниченным и не подольет масла в огонь более разрозненных контрреволюционных выступлений, как и не послужит для них поводом объединить усилия[523].

Первый акт восстания разыграется в марте 1793 года, когда во многих коммунах вспыхнут беспорядки из-за набора добровольцев в армию Республики. Дело в том, что призыв 300 000 новых солдат, объявленный в феврале, требует от каждого департамента некоей цифры рекрутов, выведенной на основании численности его населения и количества добровольцев, поставленных им в 1791–1792 годах. Это крайне рискованно, так как чем меньше было это последнее, тем слабее был там энтузиазм и тем больше солдат приходится предоставить на этот раз. Если добровольцев недостаточно, чтобы достигнуть численности по коммунам, указанным властями департаментов, то требуемая цифра все равно должна быть достигнута, даже с нарушением принципа добровольности, усугубляемым возможностью покупки заменяющего рекрута (теми, кто имеет на это средства). Кроме того, декрет оставляет за властями каждой коммуны свободу выбирать способ рекрутирования, если количество добровольцев окажется недостаточным.

Решение о жребии среди холостяков и бездетных вдовцов 18–40 лет или о выборах часто вызывает споры. Так, 10 марта в Сен-Флоран-ле-Вьей (Мен и Луара) беспорядки приводят к аресту нескольких молодых людей, проявляющих враждебность к вербовке; через два дня на улицы высыпает вооруженная толпа, и в этот раз с обеих сторон уже есть погибшие (в том же департаменте Мен и Луара, в Бопрео, спустя неделю противники вербовки гибнут от пуль Национальной гвардии). В одном из соседних департаментов, Нижней Луаре, 1000–1500 вооруженных людей проходят по маленькой коммуне Машкуль, тоже протестуя против вербовки, что приводит к гибели десятков «патриотов»; к апрелю число убитых достигает там 150–200 человек[524]. 14 марта в руки «бунтовщиков» переходит первый крупный город, Шоле (Мен и Луара); 19 марта в департаменте Вандея разъяренные сельские жители обращают в бегство колонну из 3000 солдат.

Так рождается Вандея, «бунтующая» территория, охватывающая четыре соседствующих департамента: одноименный, юг департамента Нижняя Луара, юго-запад департамента Мен и Луара и запад департамента Дё-Севр[525]. Протесты против набора в армию 300 000 мужчин вспыхивают в начале той весны по всей Франции, кое-где мощные, как в Бретани, но нигде они не затягиваются так, как в Вандее. Серьезность происходящего усиливается ввиду того, что страх перед этой «необъяснимой Вандеей», как выразился Барер, накладывается на военные неудачи на северных границах. 18 марта армия Дюмурье терпит поражение у Неервиндена, спустя две недели этот генерал переходит на сторону неприятеля и передает ему военного министра и четырех народных представителей, направленных к нему требовать ответа.

Измена военачальника и поражения на восставшем западе страны представляются республиканцам звеньями одного подстрекаемого из-за границы заговора и возрождают призрак гражданской войны. 16 апреля Барер заявляет в Конвенте без обиняков: «Гражданская война! При этом слове европейские тираны обнадеженно улыбаются; они видят в нем политическую головню, которой они нанесут ужасные удары Республике; на внутренние раздоры опираются все козни наших врагов; больше всего они надеются на выступления в нескольких приморских департаментах. На берегах Луары составляется часть самых отвратительных их заговоров»[526].

Тезис о территории, натравленной аристократами и неприсягнувшими священниками на Республику при поддержке антифранцузской коалиции государств, является политической выдумкой, которая надолго сталкивает друг с другом два историографических течения: одно исходит из реальности стоящего у истоков Вандейской войны контрреволюционного заговора, другое – из фантазии о «вандейцах», стихийно выступивших за Бога и короля (не видя вопиющего противоречия между выступлением в марте и казнью короля в январе)[527]. Оба эти утверждения не имеют серьезной основы, так как большинство предводителей-дворян не раздувало восстание, а было приглашено сельскими жителями на роли командиров, а неприсягнувшие священники, благословляя повстанцев, не стояли у истоков выступления. Что до описания некоего старорежимного мини-рая, нарушенного Революцией, то оно тем более не выдерживает серьезного анализа.

На самом деле войну в Вандее вызвало сочетание факторов, проявлявшихся и в ряде других департаментов, но только здесь разжегших пожар редкой силы и, главное, длительности. Большая роль кюре как социокультурных передаточных звеньев и сила сопротивления «пришлым», заменявшим неприсягнувших священников с 1791 года, деревенская враждебность к городским буржуа в момент утверждения нового административного деления 1790 года, разочарование от продаж «национального имущества» (в дистрикте Шоле коммерсантам достается 40 %, крестьянам – 9 %), возмущение поборами, заменившими налоги и усилившими в департаменте Вандея разницу в фискальном давлении между северофранцузским «бокажем» и южной «равниной», социальное неравенство в среде крестьянства (в «бокаже» батрачат 20 %, на «равнине» 80 %), конфликты в районах мануфактур между сельскими ткачами и городскими буржуа (как в области Мож), вопрос порядка в сельской местности, где городская Национальная гвардия действует с 1791 года против местных жителей, огромная роль отказов от вербовки мужчин в марте 1793 года[528] – все это факторы, позволяющие понять, почему взрыв прогремел именно здесь, но не его силу и длительность, не говоря о жестокости его подавления.

Испытанный Парижем страх, прямой источник объявления восставших вне закона 19 марта, тоже следует оценивать с учетом первоначальных успехов «бунтовщиков». Дело в том, что с марта по июнь они одерживают на своем пути почти что только победы в силу своей численности (имея превосходство четыре против одного, если не больше) и гибкости своей «католической королевской армии» (быстро рассеивающейся и так же быстро собирающейся снова). Малочисленность постоянных войск в этих удаленных от сухопутных границ областях, где первые удары приходятся по Национальной гвардии и по разношерстному войску добровольцев из разных департаментов, а также соперничество между генералами и прикомандированными народными представителями позволяют понять, почему «вандейцам» сначала сопутствует успех. Их недостатками являются слабость кавалерии и неспособность осаждать города (примером чему служит их поражение у Нанта 29 июня 1793 года).

Летом и особенно осенью соотношение сил меняется. Сначала происходит битва при Шоле (17 октября), потом «Поворот на северо-запад»[529] и неудачи у Гранвиля и Анже, наконец, два наиболее решающих поражения в декабре (12–13 декабря у Ле-Мана, 23 декабря при Савене). К ожесточенности боев добавляются массовые репрессии с применением инструментов террора (прикомандированные народные представители, чрезвычайные суды), в том числе печально известные утопления (нойяды) в Нанте под командованием народного представителя Каррье, расстрелы в Анже под командованием его коллеги Франкастеля, «адские колонны», отправленные на восставшие территории, где они занимаются грабежами и убийствами всех подряд, даже в коммунах, не охваченных выступлениями[530].

Все эти события принято относить к Террору и считать самыми кровавыми его проявлениями (170 000–200 000 погибших – несравнимо больше, чем казнили в Париже), даже геноцидом[531]. На самом деле все банальнее: речь идет о свирепых репрессиях на покоренной территории с целью исключить всякую надежду на новый бунт – метод, используемый в других странах и в другие периоды XVIII века, не говоря о прежних временах и о репрессиях в колониях[532]. Но, как ни парадоксально, эти репрессии далеко не «разгромили Вандею», а поспособствовали ее выживанию, пускай к началу 1794 года «вандейских» войск больше не существовало, если не считать отрядов из нескольких сот человек, собранных Шареттом и Стоффле, которые перешли к малой (партизанской) войне и преследуются республиканскими войсками.

Если договоры в Ла-Жоне и в Сен-Флоране в феврале и мае 1795 года обеспечивают передышку, то в июне, с высадкой эмигрантов и англичан в Киброне, бои возобновляются[533]. Другие эпизоды Вандейских войн имеют место до начала XIX века (и даже позднее), поддерживая память о мятеже 1793 года, а шуанство охватывает при Директории также Бретань и часть департаментов Нормандии. В июле 1795 года, когда Террор считается, согласно представлениям, навязываемым победителями Робеспьера, прекращенным уже почти год назад, генерал Гош судит в Киброне военно-полевым судом и расстреливает около 750 эмигрантов, высадившихся в Бретани и схваченных с оружием в руках.

В чем здесь отличие от казней эмигрантов, объявленных вне закона и расстрелянных в 1793–1794 годах? Или тогда свирепствовал подлежащий осуждению Террор, а теперь осуществлялось обыкновенное военное устрашение? Не следует ли рассматривать Вандею с двух главных позиций – с одной стороны, как территорию гражданской войны, где ярость боев и подавления соответствовала страху, вызванному первоначальными успехами восстания, в том числе страху республиканских солдат, оказавшихся на вражеской земле, где орудуют враги, эти свирепые «разбойники», не заслуживающие пощады[534]; а с другой стороны, как важный политический символ и для контрреволюционеров, и для республиканцев?

Если так, то Вандея, превращенная однажды во «врага общества номер один», следуя выражению историка Жана-Клемана Мартена[535], становится полем политической вражды жирондистов и монтаньяров, Конвента и самых радикальных политических течений парижских санкюлотов, а не просто территорией, где свирепствуют репрессии, при всей их бесчеловечности. Как убедительно объясняет этот историк, Вандея, символическая игрушка Кобленца и клеймо контрреволюции, подверглась жестокой расправе, но не террору[536], а продолжительность и бесчеловечность этой войны неразрывно связаны со страхами и с политическим соперничеством революционеров как в Париже, так и на поле боя.

8

Каковы итоги?

Если ограничиваться каноном, введенным термидорианцами и подтвержденным за два последующих века историками, то вывод сделать нетрудно, причем один-единственный: сосчитать жертв (конкретно, приговоренных к смерти) за период, для которого предполагается более-менее установленное начало, а конец связан со смертью Робеспьера. К тому же заниматься этим начали уже в месяцы, тем более в годы, последовавшие сразу за устранением этого персонажа и его соратников. Хорошим примером служит Луи Мари Прюдомм. Революционер первого призыва, плодовитый автор ряда памфлетов 1787–1789 годов, создавший 19 июля 1789 года еженедельную газету Révolutions de Paris, выходящую до конца февраля 1794 года, ненадолго посаженный в тюрьму летом 1793 года, а потом благоразумно держащийся в стороне от всякой политической деятельности и от Парижа II года, Прюдомм одним из первых, еще при Директории, предложил нечто вроде итога Террора в человеческих жизнях.

Помимо «Словаря лиц, отправленных на смерть юридически, революционно и контрреволюционно во время Революции <…>»[537], он публикует шеститомную «Общую и беспристрастную историю ошибок, заблуждений и преступлений революционного времени»[538] с гравюрами, на которых красуются гильотина, расстрельные команды, массовые расстрелы из пушек картечью, не забыты, разумеется, и утопления пленных в Луаре. Достаточно взглянуть на оглавление его «Истории», чтобы стал понятен его словарь: прикомандированных народных представителей он называет проконсулами, само это явление – проконсулатом, репрессии, которые многие из них прикрывали своим авторитетом, – преступлениями, зверствами, убийствами, бедствиями и т. д. Шестой том завершается множеством таблиц, одна из которых посвящена членам Конвента, откомандированным в департаменты[539], и первоначальная цель автора не вызывает никаких сомнений: уже в III году имена «террористов» брошены на растерзание общественного мнения, тем более что многие из них сумели сразу после термидора II года исполнить политический кульбит, а в начале IV года (осенью 1795 года) переизбрались в одну из двух палат Директории, пришедшей на смену Конвенту.

Желание составлять списки и таблицы подводит его к изготовлению двух списков «народных, революционных, военных судов и трибуналов, числом 148, по-революционному отправлявших на смерть», одного по коммунам, другого по департаментам[540]. Если первый из двух отчасти достоверен, то второй вызывает изумление: присоединяя к чрезвычайной юстиции департаментские уголовные суды, Прюдомм перечисляет целых 83 департамента, замаравшие себя карательным насилием Террора (93 % от общего числа), сваливая, таким образом, в одну кучу совершенно разные дела и, главное, создавая впечатление, что «царство Террора» распространялось на всю французскую территорию.

Авторам брошюр и некоторым историкам оставалось всего лишь продолжить эту линию и перенять стиль памфлетов III года, столь богатых разоблачениями командированных народных представителей[541], и приняться распространять едкие портреты членов Конвента. В 1815 году, когда новый Бурбон, усевшись на трон, начинает датировать свои повеления 20-м годом своего правления, то есть отсчитывать его от смерти в тюрьме Тампля сына Людовика XVI и тем самым заключать Революцию и Империю в одни и те же скобки истории французской монархии, «Словарь членов Конвента» предлагает синтез этих портретов, очерненных до последней крайности[542]: Каррье, едва прибыв в Нант, торопится-де заявить всем, кто пожелает его выслушать, что «мы сделаем из Франции кладбище»; расстрелы картечью по приказу Колло д’Эрбуа (трое его коллег по миссии, равно ответственные за казни, здесь забыты) «превосходят зверством все рассказы о самых свирепых дикарях»; Дартигоэт якобы всюду «устраивал из обысков матерей и дочерей» зрелища, далекие от самой элементарной стыдливости, и «самовольно проливал человеческую кровь» (очередная смесь Эроса и Танатоса); примеры такого рода можно продолжать[543].

Что до брошюр и прочих изданий, посвященных разным городам и департаментам в целях создания некоего мартиролога Франции, якобы целиком подвергшейся террору, то их список был бы очень длинен, начиная от посвященных Вандее и заканчивая «Общим списком жертв и мучеников, умерщвленных в Лионе при власти анархии <…>», где перечисляются приговоренные к смерти в этом городе всеми тремя комиссиями чрезвычайной юстиции, обозначенными единым, более пугающим, но неверным названием «революционный трибунал»[544]. Ныне достаточно, увы, провести несколько часов в Интернете, чтобы собрать кучу нелепостей, выдаваемых за историческую правду под маской авторитета Сети, не говоря о грубой мешанине, служащей сиюминутным политическим целям, а не правде Истории[545].

Если в связи с огромным количеством приговоренных к смерти нельзя обойтись без подведения итогов террора в количестве человеческих жизней, то ими одними невозможно удовлетвориться, так как не существовало никакого Террора как политики или автономной системы, а репрессии нельзя сегодня отделять от исключительности политического момента и от связанного с ним чрезвычайного правительства. Поэтому к числу потерь приходится добавлять политические, экономические, социальные, наконец, военные аспекты, так как ситуация на границе неразделимо связана с постоянным устрожением карательного законодательства и с террором в армии, применяемым некоторыми командированными туда народными представителями с целью восстановления воинской дисциплины.

Это не значит, что трагические обстоятельства лета 1793 года могут послужить удобным объяснением происхождения террора, тем более смягчающими обстоятельствами для него. Однако улучшение военного положения с зимы 1793 года, а потом с весны 1794 года не удастся понять, если не учитывать деятельность комиссаров Республики, которые, как Сен-Жюст и Леба в Рейнской армии или Мийо и Субрани в армии Восточных Пиренеев, прибегали к подчеркнутой суровости в отношении солдат и офицеров, чье поведение мешало эффективности действий французских войск на этих внешних фронтах. И кстати, то же самое улучшение не поддается анализу вне связи с подавлением восстаний внутри страны, в частности с решающими победами декабря 1793 года над «вандейцами», после того как восставшие департаменты запада страны месяцами отвлекали ее военные силы от внешних фронтов[546].

Трагический список потерь

В 1935 году американский историк Дональд Грир насчитал 16 594 смертных приговора, вынесенных в 1793–1794 годах[547], из них три четверти были вынесены лицам, захваченным с оружием в руках или воевавшим с Республикой; к ним добавляются примерно 20 000 пленных, казненных в ускоренном порядке в географических зонах, затронутых восстаниями[548]. Что касается Вандейской войны, то серьезные демографические исследования, вызывающие, наконец, доверие после множества препирательств из-за ошибочного в данном контексте понятия геноцида[549], дают цифру примерно 170 000 погибших «вандейцев» и 26 000–37 000 их противников в республиканских войсках[550].

В географическом распределении смертных приговоров (см. карту 7) заметно выделяется Париж, где свирепствовал Революционный трибунал[551], западные департаменты, затронутые Вандейским восстанием (особенно шесть из них[552]), север Франции и в особенности Па-де-Кале – там, в Камбре и Аррасе, представляющий Конвент Лебон учредил два трибунала, судивших по-революционному в напряженной обстановке, когда неприятельские войска находились в нескольких десятках километров от этих городов[553], а также три главные зоны так называемых федералистских выступлений: Жиронда с революционной комиссией Бордо и Либурна, Рона, где Лион, переименованный даже в Освобожденную Коммуну, или Освобожденный Город, залили кровью три комиссии чрезвычайной юстиции, и четыре департамента Юго-Востока (Вар, где репрессии последовали за осадой Тулона, Буш-дю-Рон с двумя чрезвычайными трибуналами в Марселе, Воклюз из-за поздно созданного, но вдвойне грозного народного трибунала Оранжа, выносящего 332 смертных приговора за полтора месяца весной 1794 года[554], наконец, Гар, где уголовный суд Нима отправил на гильотину 135 из 295 представших перед ним подсудимых между декабрем 1793-м и августом 1794 года[555]). В этих приговорах главную роль играли военные трибуналы, если не говорить о Париже и о нескольких коммунах, где приговоры выносили народные или революционные суды или же так называемые революционные трибуналы (Лион, Оранж, те же Аррас и Камбре). Что касается департаментских уголовных судов (кроме некоторых исключений, того же Нима), то их роль оставалась довольно ограниченной, на что обратил внимание уже Дональд Грир (оценивший их долю смертных приговоров в общенациональном масштабе в 12 %) и что получило подтверждение в недавних работах[556].

В остальном же там, где приговоры военного трибунала или уголовного суда департамента, имеющего разрешение судить «по-революционному», приходят на смену первой волне полностью бессудных репрессий, цифры говорят сами за себя. Так, примерно с тысячью казненных после осады Тулона (более двух третей из них казнены без суда сразу после захвата города, остальные – по приговорам военного трибунала) уместно сравнить итоги «трудов» уголовного суда Грасса[557]. Получив от прикомандированного народного представителя монтаньяра Барраса разрешение называться революционным трибуналом, он принимается 15 фримера II года (5 декабря 1793 года) судить контрреволюционеров и заседает почти ежедневно на протяжении долгих пяти месяцев. Из 200 обвиняемых к высшей мере им приговорены только 29 человек, 131 человек оправдан, остальные остаются в тюрьме, семеро высланы; к смерти приговорены 14,5 %. Конечно, эта относительное великодушие отчасти объясняется свирепостью первоначальных репрессий, а также бегством многих контр-революционеров, однако состав трибунала и в особенности личность общественного обвинителя (Вашье) позволяют говорить об их склонности к умеренности, сильно отличающей этот суд от других военных трибуналов – во всяком случае, на первый взгляд…

Не приходится удивляться тому, что география этих военных трибуналов подчинена географии внутренних конфликтов, хотя свою роль играет и близость границ (см. карту 8). Есть два заметных исключения: Нижний Рейн, где изначально трибунал, связанный с революционной армией, предназначен для нескольких коммун в придачу к Страсбургу[558], и восточная часть департамента Нор, где несколько военных трибуналов создаются с опозданием, только в конце лета – осенью 1794 года, после возвращения французскими войсками городов, долгие месяцы остававшихся в руках иностранных армий[559]. В остальном же почти каждая армия создавала в тот или иной момент минимум один трибунал. От Нижней Шаранты[560] до департаментов Бретани и Сарта Вандейская война принуждала прибрежные армии и Западную армию создавать очень много военных трибуналов.

Что касается стратегической роли Луары в первоначальных попытках удержать «вандейцев» в южной части бассейна реки, очевидных уже по последовательным отправкам туда народных представителей[561], то на карте отражено наличие близ реки десятка военных трибуналов, некоторые из них судили особенно сурово[562]. В одном только департаменте Нижняя Луара они отправляют на казнь много тысяч пленных; огромное их большинство приговорены в Нанте и в Савене трибуналом Ленуара и в особенности трибуналом Биньона[563]. Военный трибунал на вандейском острове Нуармутье, учрежденный после захвата острова в первые дни 1794 года, отправляет под залпы расстрельной команды более тысячи пленных.

С этого острова, с боем взятого у неприятеля и переименованного в Île de la Montagne (остров Горы), народные представители-монтаньяры Бурботт и Приёр-де-ла-Марн пишут в Конвент 14 нивоза II года (3 января 1794 года) вполне откровенное письмо на тему задачи, поставленной ими перед трибуналом: «Разбойники потеряли 500 человек, еще 1200 сложили оружие. Среди них 10–12 главарей. В наши руки попал сам злодей д’Эльбе, верховный главнокомандующий этих королевских католических армий, раненый при Шоле и считавшийся мертвым. <…> Только что созданный нами военный трибунал расправится со всеми этими предателями без суда и следствия»[564]. Д’Эльбе расстреляют сидящим в кресле из-за множества ран, полученных им в Шоле в октябре 1793 года, вместе со всего тремя другими приговоренными, остальных же защитников Нуармутье, хоть и сложивших оружие, расстреливали по несколько десятков за раз. Еще один пример – трибунал Парен-Фелиса, свирепствующий в Анже и тоже приговаривающий к смерти тысячу человек[565].

Однако, принимая во внимание, что каждый из этих военных трибуналов в принципе должен был проявлять неумолимость, нельзя не отметить следующее: помимо тех, что создавались спешно, в местах едва отгремевших боев, как на Нуармутье, где возмездие победителя больше похоже на месть, чем на настоящее правосудие[566], есть и другие, выносящие немало оправдательных приговоров. Так, трибунал Ленура в Нанте выносит вдвое больше оправдательных, чем смертных приговоров[567], а военный трибунал Ла-Рошели, вынесший с октября 1793 года по конец нивоза II года (середину января 1794 года) 591 приговор, в трети случаев принимает решения об отсрочке слушания и только 60 человек приговаривает к смерти[568].

Изыскания историка Эрика де Мари об объявленных вне закона подтверждают важность подобных нюансов при всем ужасе от количества вынесенных трибуналами и судами смертных приговоров. Из 21 799 лиц, объявленных вне закона, казнят 13 048[569]. Объявленных вне закона людей оправдывают, например, из-за невменяемости, опьянения, их могут признавать «введенными в заблуждение» или принужденными к бунту контрреволюционерами; все это обстоятельства, которые судьи не обязаны учитывать при применении безжалостных к этой категории подсудимых законов. Следовательно, сравнение карты казней и карты судов над поставленными вне закона (см. карты 7 и 9) проливает свет на большую разницу между департаментами и позволяет выявить те из них, где, судя по множеству объявленных вне закона, проявляют относительное милосердие: особенно выделяются Ду, где из 673 таких подсудимых к смерти приговаривают только 63 (9,4 %), Пюи-де-Дом (28 из 162, или 17,3 %) и Верхняя Марна (две казни на 76 подсудимых вне закона, или 2,6 %)[570].

Естественно, сверх этих подлежащих подсчету аспектов нельзя не попробовать оценить как психологическое, так и медицинское воздействие тюремного заключения на избегнувших гильотины или расстрела, спрашивавших день за днем, когда пробьет их последний час. Только как сделать это по прошествии двух с лишним столетий, располагая свидетельствами о неволе, чаще всего записанными после Термидора и, очевидно, предвзятыми, как, например, изданное при Директории свидетельство Антуана Франсуа Деландина с обвинительным заголовком «Картина тюрем Лиона для истории тирании 1792–1793 годов»?[571] Вкупе с поэмой, озаглавленной «Царство террора»[572], эта брошюра описывает тюрьму как своеобразный зал ожидания, где «смирные жертвы ждали дня, что должен был привести их на скотобойню правительства»[573]. Собственно, эту «картину» можно распространить и на другие страны и времена, где и когда узники, чьи сутки растягиваются на гораздо больше 24 часов, мучаясь от скученности, занимают себя разговорами, глуша страх, что тюремщик выкрикнет их имена, мечтают, готовят попытки побега и т. д.

Другой пример такого свидетельства, интересный, пусть и полный неправдоподобия и предвзятости, – «Воспоминания узника, служащие для истории тирании Робеспьера» малоизвестного тогда автора, близкого к жирондистам, по имени Оноре Риуфф[574]. Схваченный в Бордо в начале октября 1793 года и переведенный в Париж, он находится там в заключении до следующих за 9–10 термидора дней, так и не представ перед Революционным трибуналом. Его брошюра, написанная зимой 1794 года, выдержала сразу два тиража в столице и еще несколько в провинции, что доказывает ее успех, и, что неудивительно, еще один тираж при Реставрации в 1823 году. Он сообщает подробности, порой достойные интереса, об условиях заключения в тюрьме Консьержи, по соседству с Революционным трибуналом; остальное дорисовывают его воображение и документы, собранные им, судя по всему, после Термидора (главным образом памфлеты и газеты). Если верить автору, он видел в тюрьме почти всех наиболее знаменитых приговоренных: от жирондистов в октябре 1793 года до эбертистов и «снисходительных» весной 1794 года, а также Байи, мадам Ролан, Лавуазье и множество других действующих лиц Революции.

Изучение парижских тюремных книг, не уничтоженных пожаром в 1871 году и сохранившихся в архиве префектуры парижской полиции, позволяет сегодня разоблачить полные выдумки, ложь, явные преувеличения. Но главное не это, ведь, как явствует из названия брошюры, ее целью было заклеймить «тиранию Робеспьера», выжать из читателей слезу описанием участи приговоренных и гнев против «мерзавцев приставов, секретарей и всех подручных» Революционного трибунала (разумеется, почти сплошь неграмотных); Эбер, по словам автора, «умер, как слабая тряпка», Дантон был «зауряднее заурядного», а Робеспьер – «кровавым безумцем».

Что касается бессудных казней повстанцев, схваченных с оружием в руках, то их больше всего происходит на внутренних фронтах, на полях вооруженных столкновений между «бунтовщиками» и отправленными сражаться с ними войсками или в дни непосредственно после взятия осажденного города. Убийства гражданского населения и бесчинства (изнасилования, грабежи) сопровождают кары, обрушенные на Вандею после побед республиканцев в декабре 1793 года. Особенно отличаются этим «адские колонны», свирепствующие на территории восстания в январе–июле 1794 года под командованием генералов Тюрро и Гюше. Сегодня мы знаем о них больше благодаря недавним работам историка Анн Ролан-Булестро[575]. Более 60 % убийств совершенно всеми 11 колоннами в январе–апреле 1794 года, когда пало больше 11 000 «вандейцев»: то был истинный всплеск насилия против гражданских лиц, если верить рапортам генералов с подсчетами жертв (хотя совсем немногие из них содержат цифры). Примерно 1500 человек погибли за десять дней, с 21 по 31 января (2–12 плювиоза II год), еще 7000 – в феврале (плювиоз–вантоз), более 19 000 – с января 1794-го по начало 1795 года, при этом записки офицеров не оставляют сомнений, что все это делалось с целью привести в ужас население и истребить остатки комбатантов-«вандейцев».

Сама лексика донесений свидетельствует о желании «расчеловечить врага»[576], так как военные охвачены страхом перед «бешеными вандейцами» и превращают коммуны, через которые следуют, в охотничьи угодья, где выгоняют врагов из их берлог, травят, как диких зверей, и лишают поддержки местного населения. Конечно, после 29 флореаля II года (18 мая 1794 года), когда смещен главнокомандующий Тюрро, положение меняется, и с лета большинство убитых снова составляют «вандейцы»-комбатанты[577], но первые месяцы 1794 года оставят на войне в Вандее неизгладимый след и сделают название этой территории синонимом самых свирепых репрессий.

Вместе террор и Вандея, при всем различии их природы, надолго изобразили Францию 1793 и II годов в черном свете, республикой братоубийства, запятнанной насилием и кровопролитием. О многом говорит даже тот факт, что сегодняшняя Франция упорно отказывается от празднования рождения Республики: не отмечается ни 21 сентября, день упразднения монархии, ни 22-е, когда Конвент решил датировать свои официальные акты первым днем нового политического строя… При этом Франция празднует 14 июля, ставшее национальным праздником в 1880 году, в память о 1790-м, а не напрямую о 1789 годе, то есть Праздник Федерации, когда на сцену вышла конституционная монархия[578]. А ведь своим нежеланием воспринимать что-либо, помимо факта репрессий, и в особенности признавая идею, что Террор представлял собой систему, политику, мы лишаем себя возможности понять всю сложность реальности и то, как функционировала революционная власть, стремившаяся, если оставить за скобками ее чрезвычайные политические меры, к торжеству над врагами Республики и к проведению новой политики, которая произведет на свет Идеальное Государство.

Франция братства и Франция братоубийства

Можно сходу возразить, что это государство мечты по меньшей мере далеко стоит от политических реалий 1793 и II годов, ибо при спящей до воцарения мира Конституции 1793 года правительство Республики допускает сосредоточение основной власти в немногих руках и применяет ряд политических методов, имеющих мало общего с Декларацией прав человека и гражданина. С одной стороны, передача властных полномочий членам Комитета общественного спасения между летом 1793 года и летом 1794-го может показаться плохо совместимой с демократической практикой, даже если любой из них в принципе может быть ежемесячно замещен простым решением Конвента и даже если этот последний остается в центре политической игры. С другой стороны, Конвент продлевает себе полномочия с утверждением новой Конституции, хотя должен был бы самораспуститься и уступить место новому Собранию, что, конечно, можно объяснить контекстом лета 1793 года, но все равно нарушает нормальное функционирование государственных институтов под предлогом чрезвычайного политического положения.

Нарушение законов о выборах ради чисток местных властей, учиняемых разосланными на места народными представителями, тоже противоречит тому значению, которое придается с 1789 года голосованию и избирательному процессу. Как только эти уполномоченные получают власть весной 1793 года, многие из них пользуются посещением той или иной коммуны для смещения членов местных органов, которых в чем-то подозревают. Затем, в августе, новый декрет недвусмысленно дает им власть «…полностью или частично обновлять состав органов власти и различных чиновников с временной заменой их гражданами, чей патриотизм общепризнан»[579]. Все это предусмотрено только на время, но само решение позволяет одному народному избраннику смещать других и заменять их гражданами по своему выбору. Более того, в то лето, когда разгораются так называемые федералистские бунты, преобладают политические основания для таких смещений, когда должностей лишаются избранные на местах фигуры, проявляющие сочувствие к жирондистам, не говоря о тех, кто призывал к восстанию или в нем участвовал. Разворачиваются политические чистки, а параллельно с ними вырисовывается намерение так изменить социальный состав местной власти, чтобы продвинуть в ущерб юристам и представителям буржуазии тех, кого историк Альбер Собуль назвал «миром ларька и лавки»[580].

Наконец, принимается Декрет 14 фримера II года (4 декабря 1793 года) о «способе временного революционного управления», поручающий народным комиссарам организацию такового в департаментах и содержащий раздел «Реорганизация и очищение действующих органов власти»[581]. Управленческая иерархия, порожденная решениями 1789–1790 годов, частично изменяется, полномочия департаментских органов власти ослабляются, а присланным народным представителям поручается чистка всех местных властей с опорой на собрания граждан: «Для этого очищения существует простой способ. Созовите членов народных обществ. Пускай перед ними предстанут чиновники. Спросите у народа его мнение о них. И пускай его суд продиктует ваш»[582].

Эти народные общества, или клубы, становятся воплощением суверенитета и фактически подменяют собрания граждан, которым полагается избирать первичные собрания и избираться в них. Здесь возникают очевидные вопросы на тему демократии, так как эти народные общества складываются в общенациональную структуру, провозглашающую на всю Республику политические лозунги. Но при ближайшем рассмотрении эти общества, как и комитеты по надзору, оказываются далеко не однородными, их нельзя назвать якобинской «машиной», которую разоблачал Огюстен Кошен[583]. К тому же подробные исследования чисток местных властей присланными народными представителями выявляют множество нюансов.

Вовсе не перерастая в одну гигантскую политическую чистку, эта кампания часто подтверждает чиновников в занимаемых должностях или перемещает их с одного места на другое, если попросту не утверждает всех избранных, признав их политическую «чистоту». Так, 21 плювиоза II года (9 февраля 1794 года) в церкви, превращенной в храм Разума, прикомандированный народный представитель Маларме занимается очищением муниципалитета и администрации дистрикта Гондрекур (Мёз), а также комитета по надзору, мирового судьи, директора почты, жандармов, национальной гвардии и самого народного общества. <…> Длительное действо не приводит к отставкам, и заключение Маларме звучит как полное одобрение: «Я провозгласил именем Закона, что они очищены; я велел им оставаться твердыми на их постах и продолжать исполнять обязанности во благо Революции, способствуя укреплению царства свободы»[584].

1793 и II годы являются, без сомнения, высшей точкой для революционных политических обществ, взлетом «чистой» («прямой», как сказали бы сегодня) демократии. И действительно, если погрузиться в архивы этих обществ или в протоколы секционных собраний крупных городов[585], то быстро понимаешь, что на этих собраниях не преобладали меньшинства с их казенным языком, что там разворачивались дебаты, порой противоречивые и даже бурные. Там продолжаются выборы, даже в чрезвычайные политические времена, когда в масштабе страны выборы отменены. Члены обществ избирают состав своих бюро (председателя и секретарей) и многих других ответственных лиц (архивиста, казначея), голосуют за кандидатов в комиссары, которые будут командированы к местным властям или в Париж с обращениями и петициями, голосуют, конечно, за новых членов и т. д. Кроме того, частые, а порой и почти каждодневные контакты между обществами, комитетами по надзору (их членов тоже избирают, по крайней мере сначала) и муниципалитетами свидетельствуют о продолжении политической жизни на уровне коммун, задуманных как базовые территориальные единицы.

Наконец, простое изучение цифр заставляет с улыбкой отнестись к гипотезе о желании Якобинского общества Парижа сплести строго иерархическую национальную политическую структуру, чтобы распространять через преданных правоверных активистов политические лозунги. Из примерно 6000 народных обществ, существовавших в II году в 5500 коммунах, только около 800, менее 15 %, были напрямую аффилированы с парижскими якобинцами. В Республике насчитывалось тогда где-то 44 000 коммун, а значит, сеть аффилированных с якобинцами обществ охватывала всего две коммуны из каждой сотни – весьма странная территориальная пропорция!

Кстати, если менять масштабы и рассматривать департаменты, потом дистрикты, потом коммуны, то выявятся существенные расхождения между географическими регионами, а также городами и сельской местностью. Если рассуждать в масштабе страны, то если в каждом административном центре департамента в II году действует в среднем одно общество, то в 98 % центров дистриктов, в 60 % центров кантонов и в 86 % центров коммун никогда не бывало никаких политических обществ (пропорция составляет целых 93 %, если исключить административные центры). Что до демографического веса коммун, то здесь цифры указывают на настоящие пропасти. В Нижней Сене в 96 % коммун с населением более 2000 жителей имеется как минимум одно общество, но это можно сказать только о 12 % коммун с 200–500 жителями и о 2 % тех, где жителей меньше 200. Еще показательнее то, что если в дистрикте Руан (между прочим, административном центре департамента) по одному обществу имеется в 29,5 % коммун менее чем с 200 жителями, то в шести других дистриктах департамента эта доля падает до… 0 %.

Применительно к еще преимущественно сельской Франции это заставляет задуматься о проникновении политизации в сельскую местность, а это значит, что демократические практики просачиваются туда иными путями. Свидетельство тому – динамичность муниципальной жизни на селе, опять-таки при том условии, что историк возьмет на себя труд погрузиться в глубины местных архивов. Невзирая ни на какой террор, в деревнях продолжаются собрания, где выбирают сельского полицейского или пастуха, спорят о местных делах, решают, как быть с очередными требованиями, выдвигаемыми государством, – и все это в рамках «закрепления культуры компромисса»[586]. Более того, в самый разгар периода, считающегося во всей историографии эффективной «якобинской централизацией», закон Букье о школах (принят 29 фримера II года, то есть 19 декабря 1793 года), примененный как минимум в половине коммун, а потом, через 11 месяцев, замененный законом Лаканаля, отдает школы под власть исключительно муниципалитетов и делает их государственными, бесплатными и обязательными (три класса), что оказывается истинным «золотым веком школьной децентрализации и революционной государственной школы»[587]. Любой гражданин может стать учителем и располагает полной педагогической свободой, что очень далеко от «машины» для формирования общественных настроений. Наконец, местная демократия и уважение права голоса регулируются Декретом от 10 июня 1793 года о разделе коммунального имущества между жителями коммуны, если как минимум треть их потребует такового путем голосования. Этот декрет впервые предоставляет право голоса женщинам, что является эхом женских требований (в частности, предъявляемых Обществом революционных республиканок), а также закрепляет за ними ряд конкретных льгот, добытых в 1792–1793 годах, хотя и не полноценные гражданские права.

Право голоса граждан проявляется также в их праве на подачу петиций и обращений – практика, золотой век которой приходится на время чрезвычайного управления, вопреки тенденции к определенному конформизму после осени 1793 года. Недаром так называемый термидорианский Конвент запрещает 25 вандемьера III года (16 октября 1794 года) слияние политических обществ и в особенности составление коллективных петиций. Целью было разрушить сети политического общения: вертикальную общенациональную структуру, связанную с парижскими якобинцами, и горизонтальные связи, объединяющие общества в провинции. Опять-таки неслучайно то, что с 7 фрюктидора II года (24 августа) Конвент закрывает все 48 парижских секций, чтобы реорганизовать их в 12 округов, вдребезги разбивая солидарность активистов, находящуюся, в частности, в центре демократии санкюлотов, – право народа собираться и проводить манифестации, то есть участвовать в общественной жизни.

Высшее проявление политической жизни, организованной на основе собраний жителей, – политические общества, секции больших городов – совпадает с четким намерением революционного правительства развивать военную экономику и удовлетворять потребности армии, используя социальную политику, направленную на привлечение самых неимущих. Нельзя забывать и о том, что в это время сливаются воедино чрезвычайное положение и военное положение, а это предполагает единение граждан под знаменем защиты Республики. Не только правительство и местные власти принимают разнообразные меры по помощи мастерским, фабрикам и мануфактурам, особенно изготовляющим оружие, от холодного до пушек; десятки командированных народных представителей разъезжают по департаментам, ускоряя производство и даже создавая предприятия из ничего.

Некоторые из них даже превращаются в хороших специалистов, как, например, монтаньяр Пуэнт[588]. Рабочий-оружейник, как его отец, он сначала действует в своем родном городе Сент-Этьене, где летом 1793 года проверяет производство оружия. После пленения лионскими «федералистами» он в августе возвращается в столицу, чтобы уже осенью снова отправиться на долгие месяцы с заданием в Ньевр и в Алье. В плювиозе–термидоре II года (февраль–август 1794 года) он занят контролем и развитием производства артиллерийских орудий для военного флота. Находясь вне Парижа с ноября 1793-го до лета 1794 года и полностью погрузившись в кропотливую работу по оснащению армии, как может он разобраться в политических столкновениях, разворачивающихся в это время в столице? Фактически он принадлежит к тем монтаньярам, далеким от всех расколов и фракций, которые и после Термидора разъезжаются по заданиям; неудивительно, что его отправляют в Ле-Крёзо, а потом в ряд соседних департаментов наблюдать за литейным производством (плювиоз–прериаль III года, то есть февраль–июнь 1795 года).

Можно упомянуть и других народных представителей, постоянно находящихся в разъездах, например монтаньяров Ру-Фазийяка и Бриваля, почти втрое увеличивших количество рабочих на военном производстве в Тюле (237 человек в 1792 году, 663 человек в III году) и удвоивших выпуск ружей, или монтаньяра Лаканаля, строящего на пустом месте военный завод в Бержераке, силами 150 рабочих произведший в II году примерно 4000 ружей[589]. К тому же все эти усилия непременно сопровождаются продуманной социальной политикой, отвечающей интересам наемных работников, как показывают решения, принятые направленным в Дордонь и в соседние департаменты монтаньяром Роммом, занимающимся там производством оружия. Его решения демонстрируют, до какой степени важны для военного производства трудовая дисциплина и решение социальных вопросов. Если Ромм усиливает контроль кузнечных мастеров за их рабочими и требует от них наблюдения за ними и доносов на «лентяев, пьяниц и плохих граждан», то одновременно он раздает хлеб, мясо, овощи, вино в виде пайков в счет зарплаты. Эта натуральная оплата позволяет рабочим выдерживать рост цен и «обеспечивает их потребности», а именно это является главным в требованиях рабочих, которые, как и некоторые батраки, борются за частичную натуральную оплату своего труда[590].

К натуральной оплате добавляется натуральный труд – привлечение граждан к выполнению конкретных задач в их рабочее время в рамках военных усилий. Если эти усилия предпринимаются по всей стране в качестве исполнения индивидуального и коллективного гражданского долга, порой в виде настоящих подписных кампаний (например, в II году ставится задача постройки каждым департаментом одного линейного корабля)[591], то лучшим примером массовой мобилизации граждан служит, без сомнения, сбор селитры. Эта минеральная соль, выступающая на влажных стенах, особенно в подвалах, стойлах и конюшнях, входит в состав черного пороха (смеси селитры, серы и угля) для зарядки огнестрельного оружия. Граждан мобилизуют для ее сбора, возникают мастерские «революционного производства селитры», а Комитет общественного спасения приказывает в II году открыть курсы по обучению изготовлению пороха. Наконец, все эти связи между природой, трудом и его вознаграждением находят отражение в законах по введению пресловутого максимума цен.

Этот максимум изображали порой краеугольным камнем некоего «экономического террора», а историк Альбер Матьез, которого трудно заподозрить во враждебности к Французской революции, посвятил долгие страницы тому, что назвал «экономической диктатурой Комитета общественного спасения»[592]. Однако дебаты вокруг максимума цен вспыхивают задолго до первого голосования по этому вопросу в мае 1793 года и предшествуют созданию самого Комитета. К тому же эти дебаты доказывают, что члены Конвента, в подавляющем большинстве преданные защите права собственности, включая монтаньяров, никогда не помышляли на него покушаться, тем более «терроризировать» собственников. Наоборот, речь шла об уважении этих прав, при том что естественное право человека на существование не должно было входить в противоречие со свободой торговли, неразрывно связанной с собственностью. Отражающая народные требования, громко звучавшие задолго до рождения Республики[593], «твердая цена» – это цена, считающаяся нравственной, не подлежащий превышению потолок[594]. Подхватывая эти требования, Конвент и его Комитет общественного спасения прежде всего стремятся избежать спекуляции и скупки жизненно важных продуктов. Изначально речь не идет ни о препятствовании свободе торговли, ни о нарушении права собственности, ни тем более об «экономической диктатуре», просто предпринимаются попытки добиться государственной гарантии минимальной прозрачности рынка и относительного равенства производителей и потребителей, как и производителей между собой.

Этот поиск равенства не означает, естественно, социального равенства продавцов и покупателей, это лишь доступ для всех к информации о товарах, цены на которые зафиксированы, чтобы естественная конкуренция не нарушалась маневрами спекулянтов. Позволительно ли говорить здесь об эгалитарной концепции либерализма[595] или о покушениях на последний? Но при экономической конъюнктуре 1793 года, да еще при всестороннем кризисе гармоничная работа рынка оказывается благой мечтой, тем более что в это время доступ граждан к продуктам питания входит в противоречие с императивами снабжения армии.

Первый Декрет о максимуме с целью фиксации цен на зерно издается Конвентом 4 мая 1793 года[596]. Симптоматично, что в тексте этого закона уравниваются бунты из-за ценообразования и спекуляция, те, кто произвольно тормозит цены и кто их вздувает: тем и другим грозят пять лет в кандалах (уличенному скупщику продуктов – вдвое больше). Каждая цена подлежит установлению местными властями на основании деклараций собственников о запасах и соотношения с заработком за день работы. Главная проблема в том, что декрет ограничивается упоминанием «разных видов зерна» без уточнений и без указания подчинения каждого из них ценовому максимуму. Этот максимум колеблется от рынка к рынку и ничуть не препятствует спекулятивным маневрам, тем более что местные власти ограничиваются прежде всего закреплением цен на зерно для хлебного помола. Поэтому свободные цены на овес взлетают до небес, вдвое превосходя порой цену на пшеницу, хотя в обычное время он стоит вдвое меньше нее! Наконец, закупщики соглашаются платить цену-максимум, но обвешивают ее различными надбавками (например, транспортной) и тем самым обходят закон, не нарушая его напрямую, подрывая этим усилия по регулированию рынка.

Новый пример неуклонного устрожения законодательства – второй Декрет от 27 июля о смертной казни для уличенных в скупке с примечательно лаконичной первой статьей: «Спекулятивная скупка карается смертной казнью»[597]. Смерть грозит и подателям ложных деклараций, причем приговоры уголовных судов департаментов за данное преступление не подлежат обжалованию. Правда, применять эту показательную суровость оказывается невозможно, так как действовать по тексту закона значило бы прекратить оптовую торговлю[598]. Тем не менее этот декрет впервые содержит «список продуктов и товаров первой необходимости», включающий далеко не только зерновые, но и мясо, вино, фрукты и овощи, масло и др., а также многие товары, необходимые армии (кожа, железо и сталь, ткани и др.)

Примерно через полтора месяца революционные дни 4–5 сентября, пусть они и не переводят в повестку дня террор, заставляют Конвент сосредоточиться на вопросе ценообразования. 23 сентября в Конвент подается доклад на эту тему, а 29-го Конвент издает декрет о новом максимуме цен, касающемся «продуктов и товаров первой необходимости», сопровождаемый пересмотренным по сравнению с июлем списком, а также затрагивающий «заработную плату, жалованье, рабочую силу и рабочие дни»[599]. В первом случае максимальная цена должна устанавливаться администрацией каждого дистрикта на основании средней цены 1790 года, увеличенной на треть (с некоторыми исключениями). Установление зарплат и других выплат для рабочей силы относится к компетенции муниципалитетов по той же самой логике, при том что цифра 1790 года увеличивается наполовину (для учета роста выплат в связи с отправками в армию из-за объявленного в августе массового призыва, хотя этот рост часто превосходит 50 %). Наконец, 2 вантоза II года (20 февраля 1794 года) в Конвент вносится «Генеральная таблица максимума» для всей территории страны, апогей экономического контроля в связи с чрезвычайным положением.

Максимум цен, бесспорно, занимает центральное место в арсенале мер «экономического террора» наряду с реквизициями – еще одним ущемлением деревни, лишающим ее через расплаты ассигнациями продуктов, скота (особенно лошадей) и т. д. Эти меры не могут надолго изменить структуру торговли, тем более привычки продавцов и закупщиков, но все же вплоть до его отмены Конвентом 4 нивоза III года (24 декабря 1794 года) максимум остается средством поддержания минимального доступа к продуктам для самых неимущих и играет важную роль в начислении компенсаций за реквизированные в военных условиях продукты и товары.

Кроме того, к этим дирижистским[600] экономическим мерам добавляются другие решения, направленные на сглаживание социального неравенства с целью продвижения в направлении, обозначенном весной 1793 года монтаньярами Жанбоном Сент-Андре и Эли Лакостом, отправленными в Дордонь и в Ло: «Совершенно необходимо дать жить бедным, если вы хотите, чтобы вам помогли завершить Революцию. В чрезвычайных случаях надо видеть один лишь главный закон общественного спасения»[601]. Формируется целостная политика спасения общества и благотворительности, распространяющаяся и на территории колоний (отмена рабства 16 плювиоза II года, то есть 4 февраля 1794 года), а также помощи воинам и их семьям, столь необходимой для того, чтобы солдаты и дальше проливали кровь на границах и в боях с «бунтовщиками»[602].

Доступ деревенской бедноты к собственности занимает Конвент с 1793 года. Он не предполагает настоящей аграрной реформы, но заботится о защите прав собственности. Декрет от 13 сентября, проект которого ставится на голосование еще раз после революционных дней 4 и 5 сентября, предоставляет каждому не облагаемому налогом собственнику беспроцентный 20-летний вексель на 500 ливров с возмещением равными годовыми долями на приобретение земель эмигрантов, продаваемых в качестве национального имущества[603]. Разумеется, исполняться этот декрет будет очень по-разному в разных коммунах[604], однако он указывает на желание Конвента увязать чрезвычайные меры против врагов Республики с помощью бедным. Он не забывает о гражданах, ушедших в армию: в декрете уточняется, что «защитники родины» могут выдавать, кому захотят, доверенности для участия в торгах. Наконец, как не упомянуть здесь знаменитые декреты, внесенные на рассмотрение Сен-Жюстом 8 и 13 вантоза II года (26 февраля и 3 марта 1794 года), предусматривающие конфискацию имущества подозрительных лиц и «меры возмещения для всех обездоленных в виде имущества врагов республики»[605].

Конечно, сразу после казни их автора вместе с Робеспьером Конвент аннулирует эти декреты осенью 1794 года. Их положения, только начавшие выполняться, иллюстрируют идеал общества, где сосуществуют собственность, счастье и родина. Более того, само желание рассортировать подозрительных, освободить невиновных, попавших за решетку незаслуженно, и покарать только виноватых можно счесть намерением покончить с террором в момент, когда военные усилия как будто обеспечивают торжество Республики над своими врагами, приближающее мир и возможность перехода от революционной власти к конституционной. Принятые в рамках чрезвычайной политики и косвенно предполагающие иное толкование декрета от 22 прериаля (10 июня), который ускоряет суд Революционного трибунала[606], вантозские декреты указывают на идею опоры Республики на гражданские институты в том смысле, который вкладывает в эти слова Сен-Жюст. После вознаграждения «друзей родины» и тюремного заключения «заговорщиков» до наступления мира, а потом их изгнания (в вантозских декретах не упомянута смертная казнь) во Франции не будет больше репрессий, она станет землей братства и отбросит братоубийство благодаря победам армий Республики.

Этих побед не было бы без улучшения положения на фронтах с осени 1793 года, напрямую связанного с «террором в армии». Как и при подавлении различных выступлений в департаментах, здесь часто играют решающую роль народные комиссары, тем более что сами их полномочия, учрежденные весной 1793 года, в значительной мере диктуются военными потребностями. С одной стороны, первая большая коллективная миссия представителей, начавшаяся 9 марта, связана прежде всего с вербовкой 300 000 «добровольцев» для армии, а с другой, серия апрельских декретов систематизирует присутствие командированных представителей в армиях Республики[607].

Сначала избранный Конвентом и Комитетом общественного спасения способ действий неясен, во всяком случае плохо определен, учитывая меняющиеся обстоятельства и особенности разных фронтов. В апреле в армии выезжают из Парижа 60 народных представителей, чаще всего по четыре человека в одну армию, хотя в Северную армию отправляется целая дюжина, а в Рейнскую – 10 человек, так как это два главных фронта; 30 апреля, в начале Вандейского восстания, в Прибрежную армию Ла-Рошели отправляют шесть, а вскоре еще 20 депутатов. Так в этой армии, а потом в Западной собралось в 1793 году слишком много представителей, по их количеству эти армии обогнала только Северная (см. карту 3). 19 июля рационализация сократила количество представителей в армиях до 48, по четыре человека в каждой.

Теперь Конвент и Комитет общественного спасения ставят перед своими посланниками более четкие задачи, что доказывает превращение этого инструмента, появившегося по случайности, в критической ситуации, в революционный институт. Обязанные заниматься в армиях всем сразу (военными операциями, снабжением, фортификациями, распространением прессы, созданием военных газет), депутаты и помогают военачальникам, и следят за ними, не подменяя их в ведении войны. Это сложное сосуществование, в той мере, в какой некоторые представители быстро выходят за пределы своей теоретической компетенции, а Комитет общественного спасения, тесно сотрудничая с Военным комитетом, все сильнее вмешивается в разработку планов военных действий. Некоторые его члены, прежде всего Карно и Сен-Жюст, фактически превращаются в организаторов армий[608], а аресты и даже казни генералов начиная с лета 1793 года (Кюстина – 27 августа, Ушара – 16 ноября, то есть 26 брюмера II года, и других), указывают на все большее подчинение меча тоге. Многие присланные представители берутся с осени–зимы 1793 года за «террор в армии» с целью укрепления дисциплины и усиления французской военной мощи.

Хорошо известно, чем занимались в Рейнской, в потом в Северной армии Сен-Жюст и Леба: многие старшие офицеры были смещены, а в брюмере II года (октябрь–ноябрь 1793 года) 11 приговоренных, в том числе генерал и два полковника, были расстреляны перед строем для устрашения остальных[609]. «В момент, когда генерал меньше всего этого ждет, появляемся мы и требуем отчета о его поведении», – пишет без прикрас Леба своей молодой жене[610]. Яснее не бывает!

На другой конец страны, в армию Восточных Пиренеев, прибывают два новых представителя, выбранных для этой миссии в начале нивоза II года (конец декабря 1793 года), оба – монтаньяры, привыкшие к военным командировкам, тем более что до революции они делали военную карьеру: Мийо, в 1788 году студент Корпуса морских инженеров, в 1790 году младший лейтенант, командирован весной в Арденнскую армию, летом – в Рейнскую и, наконец, на Пиренейский фронт; активно, почти без перерывов, работал в армии с мая 1793 года до середины фрюктидора II года (начала сентября 1794 года); и Субрани, в 1790 года младший лейтенант, отправленный весной 1793 года в Мозельскую армию, а потом переброшенный в Восточные Пиренеи почти без передышки, не считая короткой остановки в Париже; там он работает одновременно с коллегой. Они застают армию полностью дезорганизованной; недавно, 30 фримера II года (20 декабря 1793 года) в бою с проникшими на французскую территорию испанцами погиб единственный прикомандированный к ней ранее депутат Фабр де л’Эро.

До их приезда, между июнем 1793-го и январем 1794 года, военная юстиция разбиралась на этом фронте с 113 военными, более половины которых обвинялись в дезертирстве перед лицом врага, что в принципе не прощается ни в одной армии. Однако приговорили к смерти и казнили только троих. С января по май 1794 года (нивоз–прериаль II года), то есть после реорганизации военной юстиции двумя новыми посланниками, суду были преданы 200 обвиняемых, треть из которых в первый же месяц, и четверть из них, 52 человека, были казнены. Немного менее чем вдвое больше подсудимых, и за более короткий период, и в 17 раз больше казненных! До лета казни продолжаются. Среди приговоренных к смерти фигурируют два десятка офицеров, в том числе трое генералов: 13 жерминаля II года (2 апреля 1794 года) казнен Рамель, 14 мессидора (2 июля) – Ау и Делатр[611]. В первые месяцы 1794 года ситуация на этом фронте выправляется, и не вызывает сомнения, что в возвращении армии Восточных Пиренеев в боеспособное состояние ключевую роль сыграло восстановление дисциплины, в котором решающим элементом стал террор.

Надо ли воспроизводить лирические пассажи Мишле (и всю республиканскую историографию после него), твердящие, что командированные представители спасли Республику? Он пишет, что эти «грозные странники Революции» были «людьми рока, которых она [революция] отвлекла однажды утром от всех привычек, от обыденной реальности, отправила в даль, где не действуют правила, без предупреждения схватила их за горло, швырнула им под ноги закон ради его же спасения, заставила совершать преступления, чтобы не было преступлений, погасить свет мира и обречь на гибель единственный народ, в котором еще теплился этот свет»[612]. Без сомнения, действительность была и того сложнее, но, приводя примеры многих отправленных в армию депутатов, Мишле стал одним из первых историков, оценивших тесную взаимосвязь всего происходившего тогда и тот факт, что чрезвычайная политика не могла не служить источником фатальных противоречий. Как нарушать закон, чтобы спасать закон, как нарушить несколько элементарных принципов правосудия, рожденных 1789 годом, чтобы развернуть чрезвычайную юстицию, как нарушить Декларацию прав и конституционные основы ради мечты о запуске Конституции 1793 года, приостановленной до возвращения мира, как нарушить правила демократии ради их же сохранения, как, наконец, отделить друга от врага и как поступить со вторым?

Камиль Демулен лучше других резюмировал адскую спираль террора в нескольких словах: «Вы хотите истребить гильотиной всех ваших врагов! Но бывало ли когда-нибудь худшее безумие? Можно ли погубить на эшафоте хотя бы одного, не приобретя десятка врагов из его родных и друзей?»[613] Зимой 1793 года, когда жирондисты уже схвачены, бегут или гильотинированы, когда рвут друг друга фракции «бешеных» и «снисходительных», Демулен напоминает о недавних победах (Лион, Ле-Ман), намекает на горькое будущие и утверждает: «Из врагов среди вас остались только трусы и больные. Храбрые и сильные эмигрировали. Они пали в Лионе и в Вандее; все остальные недостойны вашего гнева»[614]. Следом за этими словами Демулен призывает к созданию «комитета милосердия», чтобы уйти от противоречий террора…

Через несколько месяцев, в жерминале II года (март–апрель 1794 года), при истреблении двух враждующих фракций гибнут на гильотине 11 народных представителей-монтаньяров, в том числе Дантон и Демулен; Кондорсе, последний великий философ XVIII века, член Конвента, травимый с осени 1793 года как сторонник жирондистов, выдающий себя за другого человека, но все равно схваченный в Кламаре, выбирает самоубийство: он принимает яд в камере, где содержится[615]. Не подтверждение ли это мрачного предсказания Верньо, сделанного в марте 1793 года: «Что ж, граждане, позволительно опасаться, что Революция, подобно Сатурну, пожирающему всех своих детей одного за другим, породит в конце концов деспотизм со всеми сопровождающими его бедствиями»?[616] Или же в том жерминале был достигнут апогей политических противоречий террора, той Франции братства и братоубийства, который приводит, с одной стороны, к 9–10 термидора, а с другой – к изобретению мифа о «системе террора», позволяющего победителям Робеспьера сохранить революционное правительство, ретроспективно превратив Террор в самостоятельную категорию, некую машину кровопролития по прихоти тирана, поверженную вместе с ним[617].

Притворяясь, что с «системой террора» покончено, Конвент старается завуалировать прошлое насилие, реабилитирует некоторых жертв (жирондистов, Демулена, но не Дантона), а главное, снимает ответственность с себя самого, по-прежнему используя механизмы революционной власти, чтобы окончательно разделаться с врагами Республики и с ностальгирующими по II году, заклейменными теперь как «террористы» и/или «робеспьеристы» (1795 год знаменуется мирными соглашениями с главными вожаками «вандейцев», безжалостными карами высадившихся в Киброне эмигрантов, подписанием мирных договоров с рядом стран антифранцузской коалиции, а также подавлением последних больших демонстраций парижских санкюлотов и охотой за последними народными представителями, сохранившими верность Горе).

За год с небольшим, с лета 1794-го по осень 1795 года, этот Конвент, прозванный термидорианским, коренным образом меняет политический курс Революции и производит на свет республику Директории, весьма далекую от республики 1792–1794 годов, прежде чем происходит новый поворот, к консульской республике. А дальше – новая Конституция 1804 года, открывающаяся словами: «Власть Республики возлагается на Императора, принимающего титул Императора Французов». Деспотизм, порожденный Революцией?

Заключение

Если пережитая Первой Республикой чрезвычайная политика и сумела поставить знак равенства между Францией братоубийства и Францией братства, то привело к этому также и то, что Конвент монтаньяров много занимался социальными вопросами, в том числе методами общественного призрения[618]. Могло ли быть иначе, если в этом Собрании звучало столько речей о «помощи бедноте», которые Сен-Жюст резюмировал исполненной смысла фразой одного из своих выступлений с проектами вантозских декретов: «Неимущие – это соль земли; у них есть право по-хозяйски говорить с властями, не обращающими на них внимания»[619]. Ханна Арендт усмотрела в этом «новое понимание свободы, зиждущееся на освобождении бедноты и изменившее ход и цель революции»[620]. Означало ли это желание установить «свободу быть свободными», пользуясь ее словами, «поворот» и, главное, позволяет ли оно объяснить, почему, следуя ему, «Французская революция кончилась катастрофой»?[621] Подобные соображения не лишены интереса, но снова вписываются в излишне глобальное представление о Французской революции и о последовавших за ней революциях, подобно всему написанному о корнях тоталитаризма, которые раскапывают в десятилетии 1790-х годов.

Сравнение революций – конечно, вдохновляющее интеллектуальное упражнение, но слишком часто оно приводит к ошибочному пониманию перспективы, вызванному историческим анализом, не признающим контекста. Более того, термидорианское изобретение Террора как «системы» полностью исказило этот анализ, заставив сосредоточить внимание только на карательных аспектах первых лет Республики. Отсюда историографические стычки, тянущееся вот уже 225 лет противопоставление тезиса об «обстоятельствах» и подхода к Террору как к этапу, приведшему к становлению тоталитарных режимов ХХ века, при всех их различиях; историкам не позволяет достигнуть согласия то, что террор воспринимается как нечто отдельное от революционного правительства, а также убеждение, что эта так называемая система почила сразу после смерти Робеспьера и приговоренных вместе с ним.

Но если закон 22 прериаля отменяется очень быстро (14 термидора II года, или 1 августа 1794 года) и если в считанные недели и месяцы события Термидора действительно приводят к освобождению значительного большинства подозрительных, оказавшихся в заключении в 1793 и II годах, то решает ли Конвент запустить процесс примирения и то, что зовется у современных юристов переходной юстицией? Эта последняя предназначена для восстановления правового государства после конца авторитарного режима и/или вооруженного конфликта, однако в случае Французской революции приходится ждать более года после лета 1794 года, пока будет принята новая Конституция и самораспустится Конвент, уступив место Директории. Более того, восстановление правового государства означало бы, что прежде такового не существовало, хотя обычные законы никогда не заменялись так называемыми революционными в 1793 и II годах, а чрезвычайная политика не подразумевала отрицания законности Конвента и отмены правового государства. Что до идеи национального примирения, основанного, в частности, на выплате возмещений жертвам и их семьям, а также на мерах восстановления доброго имени погибших посредством почестей и, главное, на недопущении нарушений прав человека, то реальности термидорианского Конвента этому не способствуют, а общество Директории тем более нельзя будет с легкостью назвать демократическим и умиротворенным.

Конечно, в суде над Каррье можно рассмотреть зародыш «комиссий по установлению истины», возникших в ХХ веке после крушения авторитарных режимов, недаром III год был недавно назван моментом «привлечения к суду Террора»[622]. Но не стал ли Каррье деревом, скрывающим лес, ведь он оказался единственным подвергнутым судебному преследованию бывшим народным представителем, откомандированным из Парижа с заданием и осужденным за казни, прикрытые его властью? Были изобличены и многие другие командированные монтаньяры, о чем свидетельствуют сотни писем с доносами, сохранившиеся в Государственном архиве[623]. Тем не менее больше никто из них не предстал перед судом и не ответил за казни. В тюрьме оказался только Лебон, отданный под суд и с опозданием приговоренный к смерти (24 вандемьера IV года, то есть 16 октября 1795 года, за несколько дне до роспуска Конвента). Не будем забывать, что арестовали его сразу после 9–10 термидора, и то по обвинению в близости к Робеспьеру. Только потом темой для памфлетов против монтаньяров и якобинцев стали возглавляшиеся им репрессии в Аррасе и в Камбре.

Ярким примером этого служит гравюра, изданная 24 флореаля III года (13 мая 1795 года) под названием Les Formes acerbes («В резкой форме»). Один из набросившихся на Лебона памфлетистов, адвокат Луи-Эжен Пуарье по прозвищу Дюнкеркская груша[624], приписал ее себе, адресовав арестованному «террористу» такие слова: «Потребовалось, чтобы ходячий, вечный ужас, исторгнутый самим Адом, навсегда остался перед глазами, вечно пугая потомков, чтобы они отшатывались от террора»[625]. Настоящий автор рисунка, Луи Лафит, расположил его персонажей на двух уровнях[626]. Нижний усеян обезглавленными трупами, которые попирает Лебон, чудовище, пьющее дымящуюся кровь из двух кубков, наполняемых от двух гильотин (изображающих Аррас и Камбре), а верхний – это облака с восседающей на них женской аллегорией Конвента, которая взирает на Правосудие, срывающее покровы с Истины под трубу крылатого духа, к которому тянутся с края рва освобожденные узники. Справа течет кровавая река, питаемая двумя гильотинами, те, кто слева протягивает руки, признательны Конвенту, а изображенные справа ведьмы и дикие звери рвут плоть трупов. «9 термидора. Гуманизм, Правосудие, Добродетель [sic] в порядке дня» – написано на вымпеле трубы.

Не сильный ли это символ реституционного правосудия с персонификацией Конвента, под бдительным оком Истины и Правосудия повелевающего отпустить узников и отправляющего «террористов» в ад, исторгнувший их на землю?[627] Во всяком случае, один американский историк поместил эту гравюру на обложке своего труда, посвященного периоду после Термидора[628]. Проблематичнее всего на ней именно Конвент, воплощенный одной-единственной фигурой, как будто это Собрание было так же едино и неделимо, как сама Республика, избавлено от конфликтов, а не кипело противоречиями в момент «выхода» из Террора.

А ведь среди призраков, витающих в зале Конвента в месяцы после устранения Робеспьера, теснятся как народные представители, умершие насильственной смертью, так и заключенные, и обратившиеся в бегство с 1793 года, и далеко не все они имеют право на одинаковое обращение в рамках национального примирения[629]. Конвент не может реабилитировать память всех своих погибших насильственной смертью членов, не задумываясь о коллективной ответственности как за кампании чисток в 1793–1795 годах, так и за насилие в рамках «террора – в особенности за него. Знаменитая фраза, якобы произнесенная на суде Каррье, а на самом деле, без сомнения, придуманная позднее другим членом Собрания, резюмирует это лучше всего: «Виновны все, вплоть до колокольчика председателя»[630].

Если не предаваться фантазиям о Собрании из нескольких десятков монтаньяров, сплошь «террористов», яростно спорящих друг с другом в II году, в удушающем страхе за собственную жизнь, что не подтверждается тщательным изучением протоколов дебатов, в том числе в моменты, привычно рисуемые как апофеоз террора, то приходится признать, что мало кто из народных представителей брал слово, чтобы воспротивиться радикализации карательного законодательства. Кроме того, мы видели, что многие важные репрессивные положения вотировались Конвентом в марте–апреле 1793 года, при жирондистском большинстве. Что до тех, кто благоразумно расположился в политическом центре, недаром названном Равниной или Болотом, то не поддерживали ли и они своими голосами декреты, каравшие неприсягнувших священников, эмигрантов, «вандейцев» и всех прочих подозрительных?

Как в этих условиях «выйти» из Террора, не запуская процесс, приводящий к раздумьям о коллективной ответственности Конвента? Хуже того, если не составляет труда вернуть в Собрание тех народных представителей, кто долгие месяцы томится в заключении согласно декрету об аресте, то что мешает поступить так же с объявленными вне закона, не покушаясь на сам принцип объявления вне закона? Наконец, если никто не помышляет отдавать должное всем погибшим членам Конвента в силу живучести политического размежевания, то не лучше ли ограничить почести одними жирондистами, учитывая, кстати, и необходимость материальных компенсаций семьям жертв?

18 фримера III года (8 декабря 1794 года) Мерлен де Дуэ вносит от имени комитетов общественного спасения, общей безопасности и по законодательству декрет о «<…> деле 73 наших коллег, подвергнутых аресту», а затем перечисляет имена всех 73, подлежащих освобождению. Декрет немедленно принимается под аплодисменты[631]. Выступающие затем народные представители называют другие имена, часто из солидарности между депутатами от одного департамента, но в итоге список насчитывает 76 имен репрессированных жирондистов, возвращаемых в Конвент[632]. Двое из них, Деверите и Дюлор, представляют собой отдельный случай, так как после обвинительного декрета они бежали и были объявлены вне закона[633]. Вернуть их значило бы открыть ящик Пандоры, так как встал бы вопрос о возвращении других беглецов, обвиненных в июле–октябре 1793 года или объявленных «изменниками родины». Назавтра после выступления Грегуара в пользу пересмотра дела Ланжюине, еще одного жирондиста, Конвент постановляет, что три вышеназванных комитета составят доклад обо всех трех объявленных вне закона депутатах. Наконец, 27 фримера (17 декабря), после нового доклада Мерлена де Дуэ, вырабатывается компромисс: эти трое не будут возвращены, однако их преследование прекращается[634].

Пеньер-Дельзор, жирондист, не подпавший под карательные декреты 1793 года, требует на дебатах, чтобы изгнанники могли предстать перед судом для признания их невиновности, и продолжает: «В день, когда Филиппо и Камиль Демулен были отправлены на эшафот, тоже никто не захотел открывать спасительную для них дискуссию, которая выявила бы их невиновность. Требую, чтобы наши коллеги предстали перед революционным трибуналом»[635]. Принятый декрет не предписывает возвращения мандатов объявленным вне закона, решение об их возвращении Конвент принимает только 18 вантоза III года (8 марта 1795 года)[636], в обстановке все более открытой враждебности к последним монтаньярам и к якобинцам и первых проявлений «белого террора». Еще 24 изгнанника получают разрешение вернуться на скамьи Собрания. Затем, 22 жерминаля (11 апреля), через десять дней после неудачи революционного выступления 12 жерминаля (1 апреля) в Париже, Собрание идет гораздо дальше и отменяет все декреты об объявлении вне закона, принятые «после или вследствие» 31 мая и 2 июня 1793 года, что позволяет вернуться беглецам, на которых распространялись те постановления. Невзирая на множество возражений, что новый декрет обеляет взявшихся за оружие, в том числе Преси, роялиста и военного предводителя лионского восстания, он принимается большинством голосов[637].

Остается урегулировать два вопроса: о возмещениях семьям жертв и об организации церемонии их памяти. Вдовы, дети, другие родственники народных представителей, павших при власти того, что теперь называют «децемвирной тиранией», засыпают Конвент письмами и петициями с требованиями снять пломбы и возвратить имущество, а затем и с просьбами об общественном вспоможении[638]. Сначала Собрание распоряжается о выплате компенсаций за погибшего законодателя, а потом о вспоможении (правила которого дискутируются в дальнейшем Директорией), стоимость которого стремительно уменьшается из-за инфляции. К тому же эти меры никак не могут покрыть всех потерь, о чем пишет вдова Горса: «Никто и ничто не заменит бесценного супруга, нежного отца»[639].

И конечно, никакие почести не могут вернуть к жизни мертвого. Зато живые пользуются случаем, чтобы поразглагольствовать об ужасной «системе», прекращенной, к счастью, Конвентом, приписывая ее козлам отпущения Термидора (Робеспьеру и его «пособникам») и последующих месяцев (Каррье, Лебону, четырем «главным виновникам» и всем, причисляемым к «охвостью Робеспьера»). 14 прериаля (2 июня), в еще более напряженной обстановке после революционного дня 1 прериаля (20 мая), отмеченного убийством прямо в зале Конвента народного представителя Феро, Собрание принимает принципиальное решение о проведении траурной церемонии в честь «друзей свободы», дата которой определена по григорианскому календарю как 3 октября – в память о направленных против жирондистов декретах 1793 года. В тот же день Конвент отдает долг памяти Феро, включенному в список «мучеников»[640]. Потом, 11 вандемьера IV года (3 октября 1795 года), все члены Конвента в парадных одеждах, с черным крепом на рукаве присутствуют на церемонии, где звучат «траурные мелодии и песнопения в честь жертв децемвирной тирании»[641]. Погребальную урну под черной материей, под дубовыми и кипарисовыми венками, под пальмовыми ветвями, водружают на постамент с надписью-эпитафией: «Они предпочли родину своим отцам, женам, детям. Героическим защитникам свободы, умершим в тюрьмах или на эшафотах при тирании».

В разгар роялистского оживления, в момент, когда Конвент готовится к роспуску, заручившись для своих членов двумя третями мест в Совете пятисот и Совете старейшин (обоих собраниях при Директории), завершается посттермидорианский политический пируэт. Владея большинством механизмов революционной власти, так называемый термидорианский Конвент сумел продолжить подавление сопротивления, с какой бы стороны оно ни грозило: от ностальгии по монархии, из якобинских и монтаньярских кругов, от санкюлотов. В прериале III года он без колебания наносит сильный удар: создает военную комиссию для репрессий и отправляет на смерть восемь своих членов-монтаньяров (шестерых «мучеников прериаля» 29 прериаля (17 июня) и еще двоих, поспешивших покончить с собой (Рюль – 10 прериаля, то есть 29 мая, Мор – 15 прериаля, то есть 3 июня). Летом 1795 года, через год после Термидора, три четверти «последних монтаньяров» – народных представителей, сохранивших верность своим идеалам, – подвергаются проскрипции; некоторые из них приговорены к смерти или к ссылке в Гвиану[642].

Итак, политический маневр Конвента состоял в возвращении сотни жирондистов и в прославлении их почивших коллег, сопровождавшихся новыми декретами об аресте или об обвинении многих депутатов без всякого стеснения из-за этого столь вопиющего противоречия. В день роспуска, 4 брюмера IV года (26 октября 1795 года), Конвент голосует за амнистию по связанным с Революцией «фактам» – бесконечно поздно, чтобы решиться на настоящую переходную юстицию, тем более что национальное примирение должно было охватить легион пострадавших. Впрочем, на церемонии в честь годовщины 3 октября 1793 года оглашается как символ множества политических отбраковок III года список «сорока семи [народных представителей], павших от децемвирного топора»[643]. Он завершается именами Демулена и Филиппо, первый представлен как борец с Террором, второй – как тот, кому хватило смелости вслух объяснить происходящее в Вандее желанием монтаньяров не прекращать гражданскую войну, чтобы прочнее закрепиться во власти и продолжить Террор. Кого, как не этих двух монтаньяров, удобнее всего было приплюсовать к погибшим жирондистам, раз целью было осудить вымышленную «систему», развернутую диктаторами-новичками, и оправдать Конвент, очищенный от большинства «последних монтаньяров»?

По прошествии двух с лишним веков мы продолжаем испытывать влияние тогдашнего изобретения: по-прежнему обсуждаем период под названием Террор, отцовство которого чаще всего приписывают Робеспьеру и его «подручным». Но пытаться понять террор, не считая его одним из рычагов революционной власти при проведении чрезвычайной политики, а сводя лишь к «системе», описанной Тальеном и присными, значит лишать себя возможности осмыслить противоречия этой Революции Прав Человека, столкнувшейся с демонами, о существовании которых и помыслить не могли в своем изначальном энтузиазме члены Учредительного собрания 1789 года.

Годы Национального конвента: хронологические ориентиры

1792

август

9 – Образование в Париже повстанческой коммуны.

10 – Штурм дворца Тюильри; Законодательное собрание упраздняет королевскую власть.

13 – Короля с семьей заключают в Тампль.

17 – В Париже создается чрезвычайный трибунал.

19 – Лафайет сдается австрийцам после неудачной попытки повести свои войска на Париж.

23 – Пруссаки берут Лонгви.

30 – Пруссаки осаждают Верден.

сентябрь

2 – Падение Вердена.

2–5 – Убийства в парижских тюрьмах; распространение убийств на провинцию; выбор представителей в Национальный конвент.

20 – Победа французских войск Вальми.

21 – Первое заседание Конвента, который решает покончить с монархией; вступление французских войск в Савойю.

22 – Первый день Республики; Конвент командирует на места шестерых своих членов, первых «посланников Республики».

24–29 – Начало австрийской осады Лилля.

29 – Вступление французских войск в область Ниццы.

октябрь

5 – Вступление французских войск в Вормс.

7 – Австрийцы прекращают осаду Лилля.

8 – Представитель Жиронды Бюзо обвиняет в Конвенте коммуну Парижа в разжигании беспорядков и требует создания гвардии из жителей департаментов для защиты Конвента.

9 – Декрет о суде военного трибунала над всеми эмигрантами, взявшимися за оружие, и об их казни в течение суток.

10 – Исключение из Якобинского клуба депутата-жирондиста Бриссо.

14–19 – Пруссаки оставляют Верден и Лонгви.

21 – Вступление французских войске в Майнц.

23 – Декрет о вечном изгнании эмигрантов и об их казни в случае возвращения в Францию, даже безоружными.

27 – Генерал Дюмурье вступает во главе французских войск в Бельгию.

29 – Яростное выступление жирондиста Луве против Максимилиана Робеспьера в Конвенте.

ноябрь

6 – Победа французов при Жемаппе.

10 – Новый декрет об эмигрантах, меняющий декрет от 23 октября и предоставляющий каждому вернувшемуся эмигранту 15 дней на отъезд из Франции под страхом смертной казни.

13 – Начало дебатов в Конвенте о процессе над королем; речь монтаньяра Сен-Жюста о необходимости «суда над королем как над врагом» и его казни.

14 – Вступление французских войск в Брюссель.

20 – В Тюильри находят «железный шкаф».

27 – Присоединение Савойи к Франции.

28–30 – Вступление французских войск в Льеж и в Ант-верпен.

декабрь

5 – Декрет о смертной казни всякого, кто вывозит из Франции хлеб.

11 – Первое появление Людовика XVI перед судом Конвента.

17 – Острый обмен мнениями в Конвенте между жирондистами и монтаньярами по проекту первых принудить к бегству членов «семьи Бурбон-Капет», кроме узников Тампля. Проект направлен против монтаньяра Филиппа Орлеанского, поэтому монтаньяры отстаивают неприкосновенность народных представителей и проваливают проект. Вопрос неприкосновенности возвращается в повестку дня 1 апреля следующего года.

1793

январь

1 – Конвент учреждает Комитет общей обороны, прообраз Комитета общественного спасения, из членов семи других комитетов.

15–20 – Голосование в Конвенте об участи бывшего короля.

20 – Убийство Лепелетье де Сен-Фаржо, одного из депутатов-монтаньяров, голосовавших за казнь короля.

21 – Лепелетье умирает от ран; в Париже, на площади Революции (ныне Согласия), казнят Людовика XVI.

24 – Похороны Лепелетье в Пантеоне.

28 – Находящийся в Вестфалии граф Прованский объявляет себя регентом от имени узника Тампля Людовика XVII.

31 – Присоединение к Франции области Ниццы.

февраль

Антиналоговые бунты в Париже при поддержке «бешеных».

1 – Франция объявляет войну Англии и Голландии.

17 – Армия Дюмурье вторгается в Голландию.

24 – Конвент принимает решение о призыве в армию 300 000 «добровольцев».

март

1 – Начало австрийского контрнаступления в Нидерландах.

7 – Франция объявляет войну Испании.

9 – Декрет об отправке членов Конвента во все департаменты для ускорения призыва 300 000 человек. Этот закон знаменует превращение миссии этих посланников в настоящий революционный (то есть в данном случае чрезвычайный) институт. Начало выступлений во многих западных департаментах, в том числе в Вандее. 9–10 – Разгром санкюлотами парижских типографий, печатающих газеты жирондистов.

10 – Учреждение в Париже чрезвычайного уголовного суда (позже переименованного в Революционный трибунал).

11 – Захват «вандейцами» Машкуля, убийства республиканцев.

14 – «Вандейцы» берут Шоле.

18 – Поражение французов у Неервиндена.

19 – Декрет об объявлении вне закона, по которому подлежат казни в 24 часа повстанцы, схваченные с оружием в руках; в Вандее повстанцы обращают в бегство колонну из 3000 солдат (бой в Пон-Шарро).

21 – Создание комитетов по надзору.

28 – Декрет о суде над вернувшимися эмигрантами, не подпадающими под декрет 9 октября, в департаментском уголовном суде с приговорами к депортации или к смертной казни.

апрель

Утрата левобережья Рейна.

1 – Принятие по предложению жирондиста Биротто декрета о праве Конвента «вопреки неприкосновенности своих представителей» предъявлять им обвинения в сообщничестве с «врагами свободы, равенства и революционной власти».

4 – Впервые комиссаров Конвента называют (пока неявно) командированными представителями.

4–5 – Генерал Дюмурье переходит к неприятелю после попытки повести свою армию на Париж; эмиграция герцога Шартрского и сына герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа.

6 – Начало осады Майнца, где заперты французские войска; учреждение Комитета общественного спасения.

9 – Первый декрет о систематическом командировании в армию народных представителей.

13 – Во исполнение декрета от 1 апреля и по предложению жирондиста Бойе-Фонфреда от 12-го Конвент предъявляет обвинение Марату.

15 – Депутация парижских секций в сопровождении мэра требует от Конвента исключения 22 жирондистов.

24 – Революционный трибунал оправдывает Марата.

30 – Декрет о направлении 63 представителей в 11 армий Республики (и на Корсику), в том числе 12 в Северную и 10 в Рейнскую армии, самые напряженные в тот момент фронты.

май

4 – Конвент вводит максимум цен на хлеб.

5 – «Вандейцы» захватывает Туар.

7 – «План работы, контроля и согласования», утвержденный Комитетом общественного спасения и принятый Конвентом, впервые уточняет полномочия откомандированных представителей.

8 – Наступление австрийских войск на севере.

10 – Создание Общества революционных республиканок, женского клуба, близкого к «бешеным».

18 – Создание Комиссии двенадцати (жирондистской) для расследования деятельности коммуны Парижа.

24 – Эта комиссия принимает решение об аресте Эбера и Варле.

25 – «Вандейцы» захватывают Фонтене-ле-Конт.

26 – Англичане и голландцы приступают к осаде

Валансьена.

29 – Начало лионского восстания против якобинского муниципалитета, контролируемого сторонниками Шалье.

31 – Первая манифестация перед Конвентом с требованием арестовать жирондистских вожаков.

июнь

2 – Под напором санкюлотов, окруживших место его заседаний, Конвент распоряжается об аресте 29 представителей-жирондистов и двух министров той же политической направленности (конец так называемого жирондистского Конвента). В последующие дни и месяцы в провинции начинается «федералистское» движение протеста против этого переворота.

9 – «Вандейцы» захватывают Сомюр.

10 – Беглого жирондиста Бриссо арестовывают в Мулене (Алье) и перевозят в Париж.

18 – «Вандейцы» захватывают Анже.

21 – Конвент возлагает на мятежные власти Лиона ответственность за жизнь Шалье и других арестованных в городе якобинцев.

24 – Принятие Конституции и Декларации прав 1793 года.

25 – Жак Ру зачитывает в Конвенте свой «манифест Бешеных»; на эту дату из 29 депутатов, которых решено арестовать 2 июня, 20 сбежали, пойман один Бриссо (10 июня).

29 – «Вандейцы» отброшены от Нанта.

июль

4 – В Лионе выступает Биротто, беглый жирондист, разжигающий «федералистский» мятеж словами о Конвенте как о горстке монтаньяров, охраняемой всего 2000 санкюлотов.

12 – Бунт в Тулоне.

13 – Убийство Марата Шарлоттой Корде.

16 – В Лионе казнят Шалье; по улицам Парижа движется похоронная процессия Марата, его похороны в саду монастыря кордельеров.

17 – Казнь Шарлотты Корде.

23 – Капитуляция Майнца. Французский гарнизон получает право вернуться во Францию с оружием и отправляется в Вандею как «армия Майнца».

26–27 – Декрет о смертной казни для спекулянтов.

28 – Падение Валансьена; по предложению Сен-Жюста 8 июля (но по иным спискам) декрет Конвента делит беглых жирондистов на две категории: 18 «изменников родины» (фактически объявлены вне закона) и 11 других обвиняемых.

август

1 – Декрет о безжалостном подавлении Вандеи.

7 – Начинается осада Лиона, «взбунтовавшегося города», войсками, направленными Конвентом.

10 – Праздник «республиканского объединения» в Париже – одновременное празднование годовщины 10 августа 1792 года и принятия новой Конституции на референдуме.

18–21 – Английские войска идут на Дюнкерк для осады города, традиционно оспариваемого Францией и Англией.

19 – Начало артобстрела Лиона.

22–23 – Ночью осаждающие войска обстреливают Лион зажигательными снарядами.

23 – Конвент объявляет массовый призыв в армии Республики.

25 – Войска Конвента берут «федералистский» город Марсель.

27 – Восставшие Тулона сдают город англичанам.

сентябрь

2 – Бай, один из двух командированных представителей, захваченных англичанами в Тулоне, вешается в тюрьме. Второго, Бове, освобождают полуживого только при возвращении города.

4–5 – Народные манифестации в Париже; требование «террора в порядке дня», которому не следует Конвент; создание революционной армии.

8 – Французская победа в Ондскоте и прекращение английской осады Дюнкерка.

11 – Утверждение общего для всей страны максимума цены на хлеб.

17 – Голосование по закону о подозрительных.

18 – Захват «федералистского» города Бордо.

19 – Победа «вандейцев» в Торфу.

22 – Испанские войска вторгаются в Восточные Пиренеи.

29 – Декрет об установлении общего максимума цен и зарплат; начало решающего штурма Лиона.

30 – Осада австрийскими войсками Мобёжа.

октябрь

3 – Декрет о двух списках депутатов-жирондистов: одном с 41 обвиняемым (к нему добавляют Филиппа Эгалите), другом с 20 беглецами-«изменниками родины», которым при поимке грозит казнь в 24 часа. Еще более 70 подлежат тюремному заключению, что ставит точку в присутствии в Конвенте жирондистов.

7 – Смерть на гильотине Горса, первого приговоренного к казни депутата-жирондиста.

9 – Взятие Лиона после двухмесячной осады.

10 – Правительство объявляется «революционным до установления мира».

12 – Декрет об уничтожении Лиона, становящегося «Освобожденным Городом».

16 – Казнь Марии-Антуанетты. Победа французов при Ваттиньи; прекращение осады Мобёжа.

15–18 – Победа республиканцев над «вандейцами» в Шоле; те переправляются через Луару, что знаменует начало «Повороту на северо-запад».

24 – В Бордо гильотинируют второго депутата-жирондиста, Биротто.

30 – К смерти приговаривают 21 жирондиста (Бриссо, Верньо, Карра, Фоше и других); один из них, Валазе, кончает с собой прямо на суде.

31 – Казнь 20 жирондистов.

ноябрь

2 – Сбежавший жирондист Лидон, только что схваченный в Коррезе, кончает с собой.

3 – Казнь Олимпии де Гуж.

6 – Казнь герцога Орлеанского (заседал в Конвенте как Филипп Эгалите, депутат-монтаньяр) и жирондиста Кустара де Масси.

8 – Казнь мадам Ролан, жены бывшего министра-жирондиста и «музы Жиронды».

10 – Декрет о возможности ареста депутата по заявлению одного из комитетов, но только после его выступления в Конвенте (если он не сопротивляется аресту, в противном случае ему предъявляется обвинение по прошествии недели).

12 – Казнь Байи, первого мэра Парижа в 1789 года.

12–15 – «Вандейцы» отброшены у Гранвиля в ходе «Поворота на северо-запад»

14 – Казнь депутата-жирондиста Манюэля.

15 – Казнь бывшего министра-жирондиста Ролана и жирондиста Кюсси.

20 – Гибель депутата-жирондиста Шамбона при попытке его ареста в Коррезе.

24 – Смерть в тюрьме жирондиста Дубле.

29 – Казнь Барнава.

декабрь

3 – «Вандейцы» отброшены у Анже.

4 – Декрет 14 фримера II года об организации «революционного правительства».

4–5 – Массовый расстрел из ружей и пушек 269 осужденных в Лионе.

5 – Начинает выходить газета Камиля Демулена «Старый кордельер» (Vieux Cordelier), голос «снисходительных»; казнь еще двух депутатов-жирондистов, Керсена и Рабо Сент-Этьена.

6 – Изарн де Валади, депутат-жирондист, схвачен и гильотинирован в Перигё.

8 – Депутат-жирондист Ноэль задержан у швейцарской границы, привезен в Париж и гильотинирован там одновременно с мадам Дюбарри, последней фавориткой Людовика XVI.

12–13 – Разгром «вандейцев» в Ле-Мане.

19 – Захват Тулона.

20 – Фабр де л’Эро, командированный монтаньяр, убит испанцами на Пиренейском фронте.

21 – Арест и казнь в Бордо депутата-жирондиста Гранженёва.

23 – Остатки «вандейской» армии разбиты при Савене.

26–29 – Победа при Гейсберге позволяет французам взять Висамбур и прекратить осаду Ландау; снята угроза Эльзасу.

1794

январь

7 – Резкая перепалка Робеспьера и Камиля Демулена в Якобинском клубе.

17 – Депутат Дешезо, заседающий в Болоте, но прослывший жирондистом, казнен в Ла-Рошели.

22 – Гильотинирован депутат-жирондист Бернар. Генерал Тюрро бросает на Вандею свои «адские колонны».

февраль

4 – Декрет 16 плювиоза II года об отмене рабства во французских колониях.

5 – Речь Робеспьера о «добродетели» и «терроре».

8 – «Вандейцы» снова берут Шоле, но спустя несколько часов вынуждены отступить.

10 – Вожак «бешеных» Жак Ру кончает с собой в тюрьме.

26 (и 3 марта) – Вантозские декреты, предложенные Сен-Жюстом, предполагают конфискацию имущества подозреваемых и его раздачу неимущим.

март

13 – Арест «эбертистов»; декрет об объявлении вне закона всякого обвиняемого, скрывающегося от правосудия (в марте 1793 года, при создании Революционного трибунала, беглецу давалось три месяца на сдачу под угрозой «приравнивания к эмигрантам»).

24 – Казнь «эбертистов»; вместе с ними казнят монтаньяра Анахарсиса Клоотса.

28 – Депутат-монтаньяр Бове, много месяцев бывший пленником англичан в Тулоне и освобожденный при взятии города, умирает от последствий заключения.

29 – Философ Кондорсе, депутат, близкий к жирондистам и изгнанный в июле 1793 года, арестован и кончает с собой в тюрьме, приняв яд.

30 – Арест «снисходительных».

апрель

1 – Исполнительный совет заменен 12 исполнительными комиссиями, что упраздняет министров и усиливает контроль Комитета общественного спасения за исполнительной властью.

5 – Казнь «снисходительных», в том числе девяти депутатов-монтаньяров (Дантона, Демулена, Базира, Шабо, Делакруа, Делоне, Фабра д’ Эглантина, Эро де Сешеля и Филиппо).

13 – Казнь Шометта и монтаньяра Симона, а также вдов Камиля Демулена и Эбера.

15 – Декрет о суде в Революционном трибунале в Париже над всеми «обвиняемыми в заговоре», арестованными на всей территории страны.

30 – Австрийцы берут Ландреси.

май

1 – Депутат-жирондист Ребекки, преследуемый много месяцев, топится в марсельском порту.

8 – Упразднение большей части чрезвычайных судов в провинции; казнь многих бывших генеральных откупщиков, в том числе Лавуазье.

10 – Казнь мадам Элизабет, сестры Людовика XVI; постановление Комитета общественного спасения о создании трибунала в Оранже, Воклюз.

18 – Генерал Тюрро отстранен от командования Западной армией.

23–24 – Попытка убийства Колло д’Эрбуа и арест молодой женщины Сесиль Рено по обвинению в намерении убить Робеспьера.

26 – Гильотинирован депутат-жирондист Масюйе; декрет о запрете брать в плен англичан и ганноверцев.

июнь

8 – Праздник Верховного Существа.

10 – Декрет 22 прериаля II года, известный как «закон Террора».

17 – Казнь в Париже Сесиль Рено, Адмира (пытавшегося убить Колло д’Эрбуа) и еще 52 осужденных, всех в красных рубахах убийц (согласно Уголовному кодексу 1791 года).

19–25 – Казнь (Гаде и Салля 19-го, Барбару 25-го) и самоубийства (Бюзо и Петиона, 24-го) пяти депутатов-жирондистов в департаменте Жиронда, где они скрывались.

25 – Французы берут Шарлеруа.

26 – Гильотинирован Осслен, депутат, заседавший в Болоте и находившийся в заключении с 1793 года. 26 – Победа французов при Флёрюсе.

июль

8 – Вступление французских войск в Брюссель.

25 – Вступление французских войск в Сан-Себастьян.

26 – Последнее крупное выступление Робеспьера в Конвенте.

27 – Переворот в Конвенте против Робеспьера и его сторонников (9 термидора II года). Французские войска под командованием Пишегрю и Журдана вступают в Антверпен и в Льеж.

28 – Казнь Робеспьера и его «пособников», в том числе пяти депутатов-монтаньяров (Леба кончает с собой, затем казнят обоих братьев Робеспьер, Сен-Жюста и Кутона, для чего гильотину опять ставят на площади Революции).

29 – Казнь 71 пленника, коммуна Парижа истреблена.

август

1 – Отмена закона 22 прериаля. Волна освобождения заключенных.

5 – Англичане захватывают Корсику.

9–20 – Арест, а затем освобождение Бонапарта, заподозренного в «якобинстве». 24 – Пересмотр системы комитетов, Комитет общественного спасения утрачивает часть своих прерогатив.

26 – Мее де ла Туш, связанный с Тальеном, запускает тему «охвостья Робеспьера» и кампанию памфлетов против якобинцев и предполагаемых сторонников Робеспьера.

28 – Тальен теоретизирует о «системе террора».

29 – Семи бывшим членам Комитетов общественного спасения и общей безопасности предъявлены обвинения в Конвенте (Бареру, Бийо-Варенну, Колло д’Эрбуа, Амару, Давиду, Вадье и Вулану). Обвинения отвергаются как клевета, однако становятся первыми нападками на ряд монтаньяров, выставляемых как бывшие сторонники Робеспьера.

30 – Французские войска освобождают Конде-сюр-л’Эско.

сентябрь

8–15 – Процесс над нантцами, отправленными в Революционный трибунал депутатом-монтаньяром Каррье; они оправданы, под суд идет сам Каррье.

11 – Выходит «Оратор народа» (L’Orateur du peuple) Фрерона, типичная газета «антиякобинской» реакции.

17 – Французские войска вступают в Соединенные провинции.

18 – Постановление Конвента о прекращении финансирования любых культов.

21 – Перенос останков Марата в Пантеон.

23 – Взятие французскими войсками Экс-ла-Шапель (он же вольный имперский город Ахен).

октябрь

3 – В Конвенте предъявляют обвинения бывшим членам комитетов (Бареру, Бийо-Варенну и Колло д’Эрбуа).

5 – Появление газеты Бабёфа «Народный трибун» (Tribun du peuple).

16 – Декрет о запрете объединения политических обществ.

23 – Французские войска входят в Кобленц; в руки французов переходит почти весь левый берег Рейна.

29 – Решение Конвента о создании комиссий из 21 члена для расследования дел народных представителей; первой создается комиссия по расследованию деятельности Каррье в Нанте.

ноябрь

1 – Назначение командующим Западной армией генерала Гоша.

9 – Якобинский клуб становится мишенью для «Золотой молодежи» Парижа.

12 – Распоряжение Конвента о закрытии парижского Якобинского клуба.

17 – Победа французов на Черной горе в Пиренеях.

23–24 – Конвент голосует за предъявление обвинения Каррье.

декабрь

8 – Конвент разрешает вернуться 76 депутатам-жирондистам, арестованным после июня 1793 года.

16 – Казнь депутата-монтаньяра Каррье.

24 – Отмена максимума цен.

27 – Создание Комиссии Двадцати одного для расследования дел Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенна, Барера и Вадье; все четверо отданы на растерзание общественному мнению как «главные виновники».

29 – Французское наступление в Голландии под командованием Пишегрю.

1795

январь

5 – Доклад депутата Куртуа Конвенту о «бумагах, найденных у Робеспьера и его сообщников».

17 – Французские войска вступают в Утрехт.

19–20 – Французские войска вступают в Амстердам.

февраль

Первые серьезные акции «белого террора» в ряде департаментов.

8 – Декрет о запрете внесения гражданина в Пантеон в течение 10 лет после его смерти; во исполнение декрета из Пантеона выносят останки Марата и Лепелетье.

9 – Начало распада антифранцузской коалиции. Фердинанд III, великий герцог Тосканский, племянник Марии-Антуанетты, первым подписывает сепаратный мир с Францией.

17 – Лажонские соглашения, начало умиротворения «Вандеи».

19 – Упразднение комитетов по надзору (они же революционные комитеты) в коммунах с менее чем 50 000 жителей.

23 – Декрет о домашнем аресте чиновников, смещенных после Термидора.

март

2 – Арест Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенна и Барера (Вадье уходит в подполье).

8 – Возврат в Конвент 24 депутатов-жирондистов, бывших вне закона и потому не присоединенных к 76 другим 8 декабря 1794 года.

21 – Принятие «закона о большой полиции».

22 – Изучение дела троих бывших членов Комитета общественного спасения в Конвенте в их присутствии.

апрель

1 – Подавление народных выступлений в Париже (12 жерминаля III года); Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенн и Барер приговорены к ссылке в Гвиану и немедленно отправлены на остров Олерон (Вадье не найден), арест других депутатов-монтаньяров.

5 – Базельский договор о мире Франции и Пруссии.

10 – Декрет об обязательном сложении оружия бывшими «террористами»; Барер, Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа прибывают в крепость на Олероне, чтобы ждать отправки в Гвиану.

май

2 – Сен-Флоранский договор со Стоффле, командующим «вандейцев».

4 – Убийство сотни бывших «террористов» в тюрьмах Лиона.

7 – Казнь Фукье-Тенвиля, бывшего общественого обвинителя при Революционном трибунале.

16 – Создание Батавской республики после подписания Гаагского мирного договора между Францией и Соединенными Провинциями.

20 – Подавление народных бунтов в Париже (1 прериаля III года); убийство Феро, депутата из Болота, прямо в зале Конвента; арест нескольких депутатов-монтаньяров.

24 – Конвент переносит исполнение своего декрета о депортации Барера, Бийо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Вадье для суда над ними в уголовном суде Нижней Шаранты. Угроза смертного приговора повисает в воздухе, так как новый декрет попадает на Олерон через несколько дней после их отплытия в Кайенну.

26 – Корабли с Бийо-Варенном и Колло д’Эрбуа отплывают из Ла-Рошели в Гвиану, на Олероне остается только Барер (впоследствии он переведен в тюрьму Сента, откуда бежит).

29 – Арестованный депутат-монтаньяр Рюль совершает самоубийство у себя дома.

июнь

3 – Мор, еще один арестованный депутат-монтаньяр, совершает самоубийство у себя дома.

5 – Убийство бывших «террористов», заключенных форта Сен-Жан в Марселе.

8 – Смерть сына Людовика XVI в Тампле; граф Прованский становится потенциальным правопреемником Людовика XVI под именем Людовика XVIII.

10 – Декрет Конвента с разрешением вернуться эмигрантам, бежавшим после 31 мая 1793 года.

17 – Смерть «мучеников прериаля», шести депутатов-монтаньяров, совершающих коллективное самоубийство после смертного приговора (Дюкенуа, Гужон и Ромм гибнут, Бурботт, Дюруа и Субрани нет, их казнят на гильотине).

24 – Веронский манифест Людовика XVIII.

25 – Высадка 4000 эмигрантов в Бретани, их присоединение к шуанам в Киброне.

июль

21 – Войска генерала Гоша разбивают сосредоточение войск в Киброне.

22 – Франция и Испания заключают Базельский мир.

август

18–30 – Голосование по декретам о двух третях.

22 – Конвент принимает новую Конституцию («III года»), включающую Декларацию прав и обязанностей.

23 – Объявление результатов референдума по Конституции III года.

сентябрь

1 – Бельгия, разделенная с 31 августа на девять департаментов, присоединена к Франции.

5 – Роялистский бунт в Париже (13 вандемьера IV года), подавленный Баррасом и генералом Бонапартом.

16 – Казнь в Амьене Лебона, депутата-монтаньяра и последнего члена Конвента, гильотинированного в связи с «террором».

26 – Роспуск Конвента после голосования за амнистию по «фактам» Революции.

27–28 – Начало Директории.

Библиография

Наиболее важные работы

Andress D. The Terror. Civil War in the French Revolution. Londres: Little Brown, 2005.

Baker K. M. (dir.). The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. 4. The Terror. Oxford: Pergamon Press, 1994.

Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Paris: CTHS, 2002 (rééd. Vendémiaire, 2015).

(dir.) Les politiques de la Terreur. 1793–1794. Rennes: PUR-SER, 2007.

La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Paris: Tallandier, 2015.

Terreur et Révolution française. Toulouse: UPPR, 2016.

Biard M., Leuwers H. (dir.). Visages de la terreur. L’exception politique de l’an II. Paris: A. Colin, 2014.

Cobb R. Les armées révolutionnaires, instrument de la Terreur dans les départements. Avril 1793 – floréal an II. Paris: Mouton, 1961–1963. 2 vol.

De Mari É. La mise hors de la loi sous la Révolution française (19 mars 1793 – an III). Une étude juridictionnelle et institutionnelle. Paris: LDGJ, 2015.

Edelstein D. The Terror of Natural Right. Republicanism, the Cult of Nature and the French Revolution. Chicago: CUP, 2009.

Gough H. The Terror in the French Revolution. New York: St. Martin’s Press, 1998.

Greer D. The Incidence of the Terror during the French Revolution. A statistical interpretation. Cambridge: Harvard UP, 1935.

Gueniffey P. La politique de la Terreur. Essai sur la violence révolutionnaire, 1789–1794. Paris: Fayard, 2000.

Jourdan A. Nouvelle histoire de la Révolution. Paris: Flammarion, 2018.

Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Oxford: OUP, 2013.

Lucas C. La structure de la Terreur, l’exemple de Javogues et du département de la Loire. Saint-Étienne: Université Jean Monnet – C.I.E.R.E.C., 1990 (éd. en anglais 1973).

Martin J.-C. La Terreur. Part maudite de la Révolution. Paris: Gallimard, coll. Découvertes, 2010.

La terreur. Vérités et légendes. Paris: Perrin, 2017.

Les échos de la Terreur. Vérités d’un mensonge d’État 1794–2001. Paris: Belin, 2018.

Mathiez A. La vie chère et le mouvement social sous la Terreur. Paris: Payot, 1927.

Meyer A. Les Furies. Violence, vengeance, terreur aux temps de la Révolution française et de la Révolution russe. Paris: Fayard, 2002 (éd. en anglais 2000).

Schechter R. A Genealogy of Terror in Eighteenth-Century France. Chicago et Londres: UCP, 2018.

Steinberg R. The Afterlives of the Terror. Facing the Legacies of Mass Violence in Postrevolutionary France. Ithaca: Cornell UP, 2019.

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Paris: Seuil, 2017 (éd. en langue anglaise 2015).

Wahnich S. La liberté ou la mort, essai sur la Terreur et le terrorisme. Paris: La Fabrique, 2003.

Иные работы, упомянутые в книге (исключая источники и обобщающие работы по истории Французской революции)

Agamben G. État d’exception. Homo sacer. II. 1. Paris: Seuil, 2003 (éd. italienne 2003).

Allen R. Les tribunaux criminels sous la Révolution et l’Empire, 1792–1811. Rennes: PUR, 2005.

Alpaugh M. Non-Violence and the French Revolution. Political Demonstrations in Paris. 1787–1795. Cambridge: CUP, 2014.

Alzas N. La liberté ou la mort. L’effort de guerre dans l’Hérault pendant la Révolution. Aix-en-Provence: PUP, 2006.

Andress D. Politics and Insurrection: The Sans-culottes, The “Popular Movement”, and the People of Paris // The Oxford Handbook of the French Revolution / Éd. D. Andress. Oxford: OUP, 2015. P. 401–417.

Andrews R. M. Social Structures, Political Elites and Ideology in Revolutionary Paris, 1792–1794 // Journal of Social History. 19. 1985–1986. P. 71–112.

Arasse D. La Guillotine et l’imaginaire de la Terreur. Paris: Flammarion, 1987.

Arendt H. La liberté d’être libre. Les conditions et la signification de la révolution. Paris: Payot, 2019.

Baciocchi S., Boutry P. Les “victimes” ecclésiastiques de la Terreur // Les politiques de la Terreur 1793–1794 / Éd. M. Biard. Rennes: PUR-SER, 2008. P. 447–460.

Baczko B. Comment sortir de la Terreur. Thermidor et la Révolution. Paris: Gallimard, 1989.

Baker K. M. Inventing the French Revolution. Cambridge: CUP, 1990.

Transformations of Classical Republicanism in Eighteenth-Century France // Journal of Modern History. 73. 2001. P. 32–53.

Enlightenment Idioms, Old Regime Discourses and Revolutionary Improvisation // From Deficit to Deluge: The Origins of the French Revolution / Éd. T. E. Kaiser, D. K. Van Kley. Stanford: SUP, 2011. P. 165–197.

Bastien P. L’exécution publique à Paris au XVIIIe siècle. Une histoire des rituels judiciaires. Seyssel: Champ Vallon, 2006.

Une Histoire de la peine de mort. Bourreaux et supplices: Paris, Londres, 1500–1800. Paris: Seuil, 2011.

Belissa M., Bosc Y. Robespierre. La fabrication d’un mythe. Paris: Ellipses, 2013.

Betzinger C. Le tribunal révolutionnaire de Strasbourg. 25 octobre – 13 décembre 1793. Strasbourg: PUS, 2017.

Biard M. Collot d’Herbois. Légendes noires et Révolution. Lyon: PUL, 1995.

Les lilliputiens de la centralisation. Des intendants aux préfets: les hésitations d’un “modèle français”. Seyssel: Champ Vallon, 2007.

Parlez-vous sans-culotte? Dictionnaire du Père Duchesne 1790–1794. Paris: Tallandier, 2009.

Procès-verbaux de la Société populaire de Honfleur (1791–1795). Paris: CTHS, 2011.

1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Clermont-Ferrand: Lemme Edit, 2013.

La Révolution hantée. Enfers fantasmés et Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2017.

Après la tête, la queue. La rhétorique antijacobine en fructidor an II et vendémiaire an III // Le tournant de l’an III. Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire / Éd. M. Vovelle. Paris: CTHS, 1997. P. 201–213.

La “Convention ambulante”. Un rempart au despotisme du pouvoir exécutif? // AHRF. No. 2. 2003. P. 55–70.

Les représentants du peuple en mission et la Loire (1793–1795) // La Loire, la guerre et les hommes. Histoire géopolitique et militaire d’un fleuve (Colloque d’Angers, mars 2012) / Éd. J.-P. Bois. Rennes: PUR, 2013. P. 131–154.

Les fantômes d’une Assemblée décimée. Commémorer et réparer // Justice transitionnelle et Révolution française. L’an III (1794–1795) (colloque de Paris, octobre 2019) / Éd. H. Leuwers, V. Martin, D. Salas. À paraître.

Biard M., Bourdin P., Leuwers H. (dir.). 1792. Entrer en République. Paris: A. Colin, 2013.

Biard M., Leuwers H. (dir.). Danton. Le mythe et l’Histoire. Paris: A. Colin, 2016.

Biard M., Maingon C. La souffrance et la gloire. Le culte du martyre de la Révolution à Verdun. Paris: Vendémiaire, 2018.

Blanc O. La corruption sous la terreur (1792–1794). Paris: Robert Laffont, 1992.

Bluche F. Septembre 1792, logiques d’un massacre. Paris: Robert Laffont, 1986.

Bodinier B., Teyssier É. L’événement le plus important de la Révolution. La vente des biens nationaux. Paris: CTHS et SER, 2000.

Bonnet J.-C. (dir.). La mort de Marat. Paris: Flammarion, 1986.

Bordes P. Le Serment du Jeu de Paume de David. Le peintre, son milieu et son temps de 1789 à 1792. Paris: Réunion des Musées Nationaux, 1983.

Bosc Y. Albert Mathiez, la guerre, la “dictature” et le pouvoir constituant // L’exception politique en révolution. Pensées et pratiques (1789–1917) / Éd. M. Biard, J.-N. Ducange. Rouen: PURH, 2019. P. 175–185.

Bossut N. Chaumette, porte-parole des sans-culottes. Paris: CTHS, 1998.

Bouineau J. Les Toges du pouvoir, ou la Révolution du droit antique. Toulouse: Éditions Eché, 1986.

Boulant A. Le Tribunal révolutionnaire. Punir les ennemis du peuple. Paris: Perrin, 2018.

Le suspect parisien en l’an II // AHRF. No. 280. 1990. P. 187–197.

Bouloiseau M. Robespierre d’après les journaux Girondins // Actes du colloque Robespierre / Éd. A. Soboul. Paris: SER, 1967. P. 3–17.

Bourdin P. Les suspects dans le Puy-de-Dôme et la Creuse // Les comités de surveillance. D’une création citoyenne à une institution révolutionnaire / Éd. D. Pingué, J.-P. Rothiot. Paris: SER, 2012. P. 63–96.

Brassart L. Gouverner le local en Révolution. État, pouvoirs et mouvements collectifs dans l’Aisne (1790–1795). Paris: SER, 2013.

Un échec devant l’Histoire: les mémoires de Jean Debry // L’écriture d’une expérience. Histoire et mémoires de Conventionnels / Éd. M. Biard, P. Bourdin, H. Leuwers, Ô. Yoshiaki. Paris: SER, 2016. P. 167–181.

Brown H. G. Revolution and the Bureaucratic State. Politics and Army Administration in France, 1791–1799. Oxford: Clarendon Press, 1995.

The Thermidorians Terror: Atrocities, Tragedies, Trauma // Rethinking the Age of Revolutions. France and the Birth of the Modern World / Éd. D. A. Bell, Y. Mintzker. New York et Oxford: OUP, 2018. P. 193–235.

Violence and the Self. Personal Suffering and Collective Trauma from the French Wars of Religion to the Paris Commune. Ithaca: Cornell UP, 2019.

Brunel F. 1794. Thermidor. La chute de Robespierre. Bruxelles: Complexe, 1989.

Les Derniers Montagnards et l’unité révolutionnaire // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Éd. A. Soboul. Paris: SER, 1980. P. 297–316.

Les Députés montagnards // Ibid. P. 343–361.

Bridging the Gulf of the Terror // The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. 4. The Terror / Éd. K. M. Baker. Oxford: Pergamon Press, 1994. P. 327–346.

L’épuration de la Convention nationale en l’an III // Le tournant de l’an III. Réaction et terreur blanche dans la France révolutionnaire / Éd. M. Vovelle. Paris: CTHS, 1997. P. 15–26.

L’anti-bellicisme de Billaud-Varenne (octobre 1791 – janvier 1792): défiance et paix armée // La plume et le sabre. Hommages offerts à Jean-Paul Bertaud / Éd. M. Biard, A. Crépin, B. Gainot. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002. P. 217–226.

“Institutions civiles et terreur”, http://revolution-francaise.net/2006/05/21/43- institutions-civiles-et-terreur.

Brunel F., Guilhaumou J. Pour une fin des analogies: “gouvernement révolutionnaire” et “état d’exception” dans la Révolution française // L’exception politique en révolution. Pensées et pratiques (1789–1917) / Éd. M. Biard, J.-N. Ducange. Rouen: PURH, 2019. P. 15–24.

Burney J. M. History, Despotism, Public Opinion and the Continuity of the Radical Attack on Monarchy in the French Revolution, 1787–1792 // History of European Ideas. Vol. 17. No. 2/3. 1993. P. 245–263.

Burstin H. Le Faubourg Saint-Marcel à l’époque révolutionnaire. Structure économique et composition sociale. Paris: SER, 1983.

Une révolution à l’œuvre: le faubourg Saint-Marcel (1789–1794). Seyssel: Champ Vallon, 2005.

L’Invention du sans-culotte: regards sur le Paris révolutionnaire. Paris: O. Jacob, 2005.

Révolutionnaires. Pour une anthropologie politique de la Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2013.

Calvet H. L’accaparement à Paris sous la Terreur. Essai sur l’application de la loi du 26 juillet 1793. Paris: Ernest Leroux, 1933.

Campbell P. R., Kaiser T. E., Linton M. (dir.). Conspiracy in the French Revolution. Manchester: MUP, 2007.

Caron P. Les Massacres de septembre. Paris: Maison du livre français, 1935.

Carré B. Pensions et pensionnaires de la monarchie, de la grâce royale au système de redistribution de l’État au XVIIIe siècle. Thèse de doctorat, sous la dir. de Marie-Laure Legay. Université Lille III, 2018.

Censer J. R. Historians Revisit the Terror – Again // Journal of Social History. No. 48. 2014. P. 383–403.

Intellectual History and the Causes of the French Revolution // Journal of Social History. Vol. 52. No. 3. 2019. P. 545–554.

Cerati M. Le club des citoyennes républicaines révolutionnaires. Paris: Éd. sociales, 1966.

Chartier R. Les origines culturelles de la Révolution française. Paris: Seuil, 1990.

Chaumié J. Les Girondins // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Éd. A. Soboul. Paris: SER, 1980. P. 19–60.

Chavanette L. Quatre-vingt-quinze. La Terreur en procès. Paris: CNRS Ed., 2017.

Chopelin P. Ville patriote et ville martyre. Lyon, l’Église et la Révolution (1788–1805). Paris: Letouzey et Ané, 2010.

Conein B. Le tribunal et la terreur du 14 juillet 1789 aux massacres de septembre // Les révoltes logiques. No. 11. 1979–1980. P. 2–42.

Cousin B. (dir.). Les Fédéralismes. Réalités et représentations, 1789–1874. Aix-en-Provence: PUP, 1995.

Crow T. E. Painters and Public Life in Eighteenth-Century Paris. New Haven: Yale UP, 1985.

The Oath of the Horatii in 1785. Painting and Pre-Revolutionary Radicalism in France // Art History. Vol. 1. No. 4. 1978. P. 424–471.

Cufi M. Le glaive de la loi. La justice révolutionnaire à l’armée des Pyrénées Orientales. 22 nivôse-3 prairial an II (12 janvier – 22 mai 1794). Mémoire de maîtrise, sous la dir. de Michel Cadé. Université de Perpignan, 1998.

Curtet R. Lyon n’est plus: le décret et la réalité. Les démolitions de Lyon (1792–1795) // 1793: l’année terrible à Lyon. Lyon: Musée de l’Imprimerie et de la Banque, 1993. P. 89–105.

Dalisson R. La célébration de la fête de la Fédération au XIXe siècle. Entre mémoire, subversion et raison (1815–1890) // La Fête de la Fédération / Éd. P. Dupuy. Rouen: PURH, 2012. P. 139–150.

Andlau J. d’. Penser la loi et en débattre sous la Convention: le travail du comité de Législation et la loi sur les émigrés du 28 mars 1793 // AHRF. No. 2. 2019. P. 3–19.

Dauban C.-A. Les prisons de Paris sous la Révolution d’après les relations de contemporains. Paris: Plon, 1870.

De Baecque A. Les éclats du rire. La culture des rieurs au XVIIIe siècle. Paris: Calmann-Lévy, 2000.

De Francesco A. Il governo senza testa. Movimento democratico e federalismo nella Francia rivoluzionaria, 1789–1795. Naples: Morano, 1992.

De Lestapis A. La Conspiration de Batz. Paris: SER, 1969.

De Luna F. The “Girondins” Were Girondins After All // French Historical Studies. Vol. 15. No. 3. 1988. P. 519–536.

De Mathan A. Girondins jusqu’au tombeau. Une révolte bordelaise dans la Révolution. Bordeaux: Éditions Sud-Ouest, 2004.

Histoires de Terreur. Les Mémoires de François Armand Cholet et Honoré Riouffe. Paris: H. Champion, 2014.

Le fédéralisme girondin. Histoire d’un mythe national // AHRF. No. 393. 2018. P. 195–206.

Di Padova T. A. The Question of Girondin Motives. A Response to Sydenham // French Historical Studies. 10. 1977. P. 349–352.

Dorigny M. Violence et Révolution. Les Girondins et les massacres de septembre // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Éd. A. Soboul. Paris: SER, 1980. P. 102–120.

La propagande girondine et le livre en 1792: le Bureau de l’Esprit public // Dix-Huitième Siècle. No. 21. 1989. P. 203–215.

Dowd D. L. Pageant Master of the Republic. Jacques-Louis David and the French Revolution. New York: Books for Libraries Press, 1948.

Duport A.-M. Terreur et Révolution. Nîmes en l’an II, 1793–1794. Paris: Touzot, 1987.

Deux tribunaux d’exception du Sud-Est: le Tribunal “révolutionnaire” de Nîmes et la Commission populaire d’Orange // La Révolution et l’ordre juridique privé. Rationalité ou scandale? / Éd. M. Pertué. Vol. 2. Paris: PUF, 1988. P. 675–685.

Duprat A. (éd.). “Les affaires d’État sont mes affaires de cœur”. Lettres de Rosalie Jullien, une femme dans la Révolution 1775–1810. Paris: Belin, 2016.

Duprat C. Le temps des philanthropes. Paris: CTHS, 1993.

Dupuy R., Lebrun F. (dir.). Les résistances à la Révolution. Paris: Imago, 1987.

Echeverria D. The Maupeou Revolution. A Study in the History of Libertarianism. Baton Rouge et Londres: Louisiana State UP, 1985.

Edmonds W. D. Jacobinism and the Revolt of Lyon, 1789–1793. Oxford: Clarendon Press, 1990.

Eude M. La loi de prairial // AHRF. No. 4. 1983. P. 544–559.

Fairfax-Cholmeley A. Defence, Collaboration, Counter-attack: The Role and Exploitation of the Printed Word by Victims of the Terror // Experiencing the French Revolution / Éd. D. Andress. Oxford: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 2013. P. 137–154.

Creating and Resisting the Terror: The Paris Revolutionary Tribunal, March – June 1793 // French History. Vol. 32. No. 2. 2018. P. 203–225.

Farge A. La vie fragile. Violence, pouvoirs et solidarités à Paris au XVIIIe siècle. Paris: Hachette, 1986.

Fichtl A. Antiquités imaginaires de Robespierre. La transformation de l’idéal républicain dans la France du XVIIIe siècle entre l’Ancien Régime et la Révolution. Thèse de doctorat, sous la dir. d’Hervé Leuwers et Lothar Schilling. Universités de Lille et Augsburg, 2018.

Forrest A. Society and Politics in Revolutionary Bordeaux. Oxford: OUP, 1975.

Paris, the Provinces and the French Revolution. Londres: Arnold, 2004.

Froeschlé-Chopard M.-H., Froeschlé M. La République à visage humain. Jean-François Ricord, maire de Grasse, conventionnel, représentant en mission dans le Var et les Alpes-Maritimes. À paraître.

Furet F. Terreur // Dictionnaire critique de la Révolution française / Éd. F. Furet, M. Ozouf. Paris: Flammarion, 1988. P. 156–170.

Furet F., Ozouf M. (dir.). La Gironde et les Girondins. Paris: Payot, 1991.

Garrioch D. Neighbourhood and Community in Paris, 1740–1790. Cambridge: CUP, 1986.

La fabrique du Paris révolutionnaire. Paris: La Découverte, 2013 (éd. en langue anglaise 2002).

Gaven J.-C. Le crime de lèse-nation. Histoire d’une invention juridique et politique (1789–1791). Paris: SciencesPo Les Presses, 2016.

Geffroy A. Sans-culotte(s) (novembre 1790 – juin 1792) // Dictionnaire des usages socio-politiques 1770–1815. Fasc. 1. Paris: Klincksieck, 1985. P. 159–186.

Gérard A. Pourquoi la Vendée? Paris: A. Colin, 1990.

Godfrey J. L. Revolutionary Justice. A Study in the Organisation and Procedures of the Paris Tribunal, 1793–1795. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1951.

Godineau D. Citoyennes tricoteuses. Les femmes du peuple à Paris pendant la Révolution française. Aix-en-Provence: Alinea, 1988.

Gomez-Le Chevanton C. Carrier et la Révolution française en 30 questions. La Crèche: Geste éditions, 2004.

Grangé N. De la guerre civile. Paris: A. Colin, 2009.

L’urgence et l’effroi. L’état d’exception, la guerre et les temps politiques. Paris: ENS Éd., 2018.

Gross J.-P. Saint-Just, sa politique et ses missions. Paris: Bibliothèque nationale, 1976.

Égalitarisme jacobin et droits de l’Homme, 1793–1794 (la Grande famille et la Terreur). Paris: Arcanteres, 2000 (éd. en anglais 1997).

Guilhaumou J. La mort de Marat. Bruxelles: Complexe, 1989.

La Terreur à l’ordre du jour (juillet 1793 – mars 1794) // Dictionnaire des usages socio-politiques (1770–1815). Fasc. 2. Paris: Publications de l’INALF-Klincksieck, 1987. P. 127–160.

La loi en acte dans les comités de surveillance des Bouches-du-Rhône en l’an II // Dictionnaire des usages socio-politiques (1770–1815). Fascic. 6 (Notions pratiques). Paris: Publications de l’INALF collection Saint-Cloud – Klincksieck, 1999. P. 99–125.

“La terreur à l’ordre du jour”: un parcours en révolution (1793–1794), http://revolution-francaise.net/2007/01/06/94-la-terreur-a-lordre-du-jour-unparcours-en-revolution-juillet-1793-mars-1794

Guilhaumou J., Lapied M. La mission Maignet // AHRF. No. 2. 1995. P. 283–294.

Paysans et politique sous la Révolution française à partir des dossiers des comités de surveillance des Bouches-du-Rhône // Rives nord-méditerranéennes. No. 5. 2000. P. 27–44.

Hampson N. Danton. Londres: Duckworth, 1978.

Hanson P. R. The Jacobin Republic Under Fire. The Federalist Revolt in the French Revolution. University Park: The Pennsylvania State UP, 2003.

Contesting the French Revolution. Oxford: Wiley-Blackwell, 2009.

Harder M. Crisis of Representation: The National Convention and the Search for Political Legitimacy, 1792–1795. PhD thesis, University of York, 2010.

A Second Terror – The Purges of French Revolutionary Legislators after Thermidor // Forum Thermidor and the French Revolution / Éd. L. Mason. Special issue. Part 1 // French Historical Studies. Vol. 38. No. 1. 2015. P. 33–60.

“Elle n’a pas même épargné ses membres!” Les épurations de la Convention nationale entre 1793 et 1795 // AHRF. No. 3. 2015. P. 77–105.

Herriot É. Lyon n’est plus. Paris: Hachette, 1937–1940. 4 vol.

Hervé B. Noyades, fusillades, exécutions: les mises à mort des brigands entre justice et massacres en Loire-Inférieure en l’an II // La Révolution française. Cahiers de l’Institut d’Histoire de la Révolution française 3 (13 janvier 2011): http://journals.openedition.org/lrf/209

Les archives de la justice révolutionnaire, une source majeure de l’histoire politique de la Révolution française? // L’Atelier du Centre de recherches historiques 05 (21 octobre 2009): http://journals.openedition.org/acrh/1654

Hesse C. La Preuve par la lettre: pratiques juridiques au Tribunal révolutionnaire de Paris (1793–1794) // Annales Histoire, Sciences Sociales. No. 3. 1996. P. 629–642.

The Law of the Terror // Modern Language Notes. 114. 1999. P. 702–718.

Hunt L. Politics, Culture and Class in the French Revolution. Berkeley: UCP, 1984.

Hussenet J. (dir.). “Détruisez la Vendée!”. Regards croisés sur les victimes et destructions de la guerre de Vendée. La Roche-sur-Yon: Centre vendéen de recherches historiques, 2007.

Israel J. Revolutionary Ideas. An Intellectual History of the French Revolution from The Rights of Man to Robespierre. Princeton: PUP, 2014.

Jacob L. Les suspects pendant la Révolution, 1789–1794. Paris: Hachette, 1952.

Hébert Le Père Duchesne, Chef des sans-culottes. Paris: Gallimard, 1960.

Jarvis K. The Cost of Female Citizenship: How Price Controls Gendered Democracy in Revolutionary France // French Historical Studies. 41. 2018. P. 647–680.

Jasper J. M. The Emotions of Protest. Chicago: UCP, 2018.

Johnson J. “The Law Must Never be a Game for Fair and Upright Men in a Republic”: Revolutionary Justice in Lyon, 1792–1793 // French History. Vol. 32. No. 2. 2018. P. 182–202.

Jordan D. The King’s Trial. Louis XVI vs the French Revolution. Berkeley: UCP, 1979.

The Revolutionary Career of Maximilien Robespierre. New York: The Free Press, 1985.

Jourdan A. Les discours de la terreur à l’époque révolutionnaire (1776–1798): étude comparative sur une notion ambiguë // French Historical Studies. No. 36. 2013. P. 51–81.

Les journées de prairial an II: le tournant de la Révolution? // La Révolution française. 10 (26 août 2016): https://journals.openedition.org/lrf/1591

Kaiser T. E. Who’s Afraid of Marie-Antoinette? Diplomacy, Austrophobia, and the Queen // French History. No. 14. 2000. P. 241–271.

From the Comité autrichien to the Foreign Plot: Marie-Antoinette, Austrophobia, and the Terror // French Historical Studies. No. 26. 2003. P. 579–617.

Catilina’s Revenge: Conspiracy, Revolution, and Historical Consciousness from the Old Regime to the Consulate // Conspiracy in the French Revolution / Éd. P. R. Campbell, T. E. Kaiser, M. Linton. Manchester: MUP, 2007. P. 189–216.

Kaplan S. Le complot de famine. Histoire d’une rumeur au XVIIIe siècle. Paris: Éditions de l’EHESS, 1995.

Kates G. The Cercle Social, the Girondins and the French Revolution. Princeton: PUP, 1985.

Kelly G. A. Mortal Politics in Eighteenth-Century France. Waterloo (Canada): UWP, 1986.

Conceptual Sources of the Terror // Eighteenth-Century Studies. Vol. 14. No. 1. 1980. P. 18–36.

Koï Takashi. Liyon no Furansu Kakumei. Jiyu ka byoudou ka [La Révolution française à Lyon. Liberté ou Égalité]. Tokyo, Rikkyo UP, 2006.

Larue-Langlois F. Claire Lacombe. Citoyenne révolutionnaire. Paris: Punctum, 2005.

Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Paris: A. Colin, 1932 (rééd. 2014).

Études orléanaises. Paris: CHESR, 1962–1963. 2 vol.

Lefort C. Le travail de l’œuvre Machiavel. Paris: NRF-Gallimard, 1972.

Legacey E.-M. Making Space for the Dead. Catacombs, Cemeteries, and the Reimagining of Paris, 1780–1830. Ithaca: Cornell UP, 2019.

Lemay E. H. (dir.). Dictionnaire des Législateurs, 1791–1792. Ferney-Voltaire: Centre International d’Étude du XVIIIe siècle, 2007. 2 vol.

Lethuillier J. Le Calvados dans la Révolution. L’esprit public d’un département. Condé-sur-Noireau: Éditions Charles Corlet, 1990.

Leuwers H. Un juriste en politique. Merlin de Douai (1754–1838). Arras: Artois Presses Univ., 1996.

Robespierre. Paris: Fayard, 2014.

Camille et Lucile Desmoulins. Un rêve de république. Paris: Fayard, 2018.

Robespierre et la théorie du gouvernement révolutionnaire // La pensée constitutionnelle de Robespierre / Éd. E. Forey, J.-J. Clère, B. Quiriny. Paris: La mémoire du droit, 2018. P. 183–198.

Lewis-Beck M. S., Hildreth A., Spitzer A. B. Was there a Girondist Faction in the National Convention? // French Historical Studies. Vol. 15. No. 3. 1988. P. 519–536.

Linton M. The Politics of Virtue in Enlightenment France. Houndmills: Palgrave, 2001.

Robespierre’s Political Principles // Robespierre / Éd. C. Haydon, W. Doyle. Cambridge: CUP, 1999. P. 37–53.

“The Tartuffes of Patriotism”: Fears of Conspiracy in the Political Language of Revolutionary Government, France 1793–1794 // Conspiracies and Conspiracy Theory in Early Modern Europe: From the Waldensians to the French Revolution / Éd. B. Coward, J. Swann. Aldershot: Ashgate, 2004.

The Intellectual Origins of the French Revolution // The Origins of the French Revolution / Éd. P. R. Campbell. Houndmills: Palgrave Press, 2005. P. 139–159.

“Do You Believe That We’re Conspirators?” Conspiracies Real and Imagined in Jacobin Politics, 1793–1794 // Conspiracy in the French Revolution / Éd. P. R. Campbell, T. E. Kaiser, M. Linton. Manchester: MUP, 2007. P. 127–149.

Fatal Friendships: The Politics of Jacobin Friendship // French Historical Studies. Vol. 31. No. 1. 2008. P. 51–76.

The Man of Virtue. The Role of Antiquity in the Political Trajectory of L. A. Saint-Just // French History. Vol. 24. No. 3. 2010. P. 393–419.

The Stuff of Nightmares: Plots, Assassinations, and Duplicity in the Mental World of Jacobin Leaders, 1793–1794 // Experiencing the French Revolution / Éd. D. Andress. Oxford: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 2013. P. 201–217.

Robespierre et l’authenticité révolutionnaire // AHRF. No. 1. 2013. P. 153–173.

Friends, Enemies and the Role of the Individual // Companion to the History of the French Revolution / Éd. P. McPhee. Chichester et Malden: WileyBlackwell, 2013. P. 263–277.

Virtue or Glory? Dilemmas of Political Heroism in the French Revolution // French History and Civilisation. Papers from the George Rudé Seminar, 2014, 6. 2015.

Linton M., Harder M. “Come and Dine”: The Dangers of Conspicuous Consumption in French Revolutionary Politics // European History Quarterly. Vol. 45. No. 5. 2015. P. 615–637.

Lucas C. The Theory and Practice of Denunciation in the French Revolution // Journal of Modern History. Vol. 68. No. 4. 1996. P. 768–785.

Luzzatto S. Mémoires de la Terreur. Vieux Montagnards et jeunes républicains au XIXe siècle. Lyon: PUL, 1991 (éd. italienne 1988).

L’automne de la Révolution. Luttes et cultures politiques dans la France thermidorienne. Paris: H. Champion, 2001.

McPhee P. Robespierre. A Revolutionary Life. New Haven: Yale UP, 2012.

Liberty or Death. The French Revolution. New Haven: Yale UP, 2016.

“Mes forces et ma santé ne peuvent suffire”. Crises politiques, crises médicales dans la vie de Maximilien Robespierre, 1790–1794 // AHRF. No. 1. 2003. P. 137–152.

Markov W. Jacques Roux, le curé rouge. Montreuil: Libertalia, 2017 (éd. allemande 1967).

Martin J.-C. La Vendée et la France.1789–1799. Paris: Seuil, 1987.

Blancs et Bleus dans la Vendée déchirée. Paris: Gallimard, 2001 (1re éd. 1986).

Violence et Révolution. Essai sur la naissance d’un mythe national. Paris: Seuil, 2006.

La Vendée et la Révolution. Paris: Perrin, 2007.

La guerre de Vendée 1793–1800. Paris: Seuil, 2014.

Robespierre. La fabrication d’un monstre. Paris: Perrin, 2016.

La Vendée de la mémoire (1800–2018). Paris: Perrin, 2019 (1re éd. 1989).

Histoire et polémique, les massacres de Machecoul // AHRF. No. 1. 1993. P. 33–60.

À propos du “génocide vendéen”. Du recours à la légitimité de l’historien // Sociétés contemporaines. No. 39. 2000. P. 23–38.

Martin J.-C. (dir.). Dictionnaire de la Contre-Révolution. XVIIIe–XXe siècle. Paris: Perrin, 2011.

Martin J.-C., Joutard P. Camisards et Vendéens. Deux guerres françaises, deux mémoires vivantes. Nîmes: Alcide, 2018.

Mason L. The “Bosom of Proof”: Criminal Justice and the Renewal of Oral Culture during the French Revolution // Journal of Modern History. Vol. 76. No. 1. 2004. P. 29–61.

Matharan J.-L. Suspects // Dictionnaire historique de la Révolution française / Éd. A. Soboul, J.-R. Suratteau, F. Gendron. Paris, PUF, 1989.

Les arrestations de suspects en 1793 et en l’an II, professions et répression // AHRF. No. 263. 1986. P. 74–85.

Mathiez A. La Conspiration de l’étranger. Paris: A. Colin, 1918.

Un procès de corruption sous la Terreur, l’Affaire de la compagnie des Indes. Paris: F. Alcan, 1920.

La corruption parlementaire sous la Terreur. Paris: A. Colin, 1927.

Mathis V. Louis Lafitte (1770–1828), un peintre entre la Révolution et la Restauration. Thèse de doctorat, sous la dir. de Michel Biard. Université de Rouen Normandie, 2019.

Matta-Duvignau R. Gouverner, administrer révolutionnairement: le comité de salut public. Paris: L’Harmattan, 2013.

Mazauric C. Terreur / // Dictionnaire historique de la Révolution française / Éd. A. Soboul, J.-R. Suratteau, F. Gendron. Paris, PUF, 1989.

Mazeau G. Le bain de l’histoire. Charlotte Corday et l’attentat contre Marat 1793–2009. Seyssel: Champ Vallon, 2009.

Michon G. Robespierre et la guerre révolutionnaire, 1791–1792. Paris: Marcel Rivière, 1937.

Miller M. A. A Natural History of Revolution. Violence and Nature in the French Revolutionary Imagination, 1789–1794. Ithaca: Cornell UP, 2011.

Monahan W. G. Let God Arise. The War and Rebellion of the Camisards. Oxford: OUP, 2014.

Monnier R. Le Faubourg Saint-Antoine (1789–1815). Paris: SER, 1981.

(éd.) De la souveraineté du peuple et de l’excellence d’un État libre, par Marchamont Needham (…). Paris: CTHS, 2010.

Montesquieu et le langage républicain: l’argumentaire de l’Esprit des lois // La Révolution française 5 (31 decémbre 2013): https://journals.openedition.org/lrf/1036

Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française 1715–1787. Paris: A. Colin, 1933.

Moulinas R. Les Massacres de la Glacière. Enquête sur un crime impuni: Avignon 16–17 octobre 1791. Aix-en-Provence: Edisud, 2003.

Ozouf M. Varennes. La mort de la royauté: 21 juin 1791. Paris: Gallimard, 2005.

Palmer R. R. Le gouvernement de la terreur. L’année du comité de Salut public. Paris: A. Colin, 1989 (éd. en langue anglaise 1941).

The School of the French Revolution. A Documentary History of the College of Louis-le-Grand and its Director, Jean-François Champagne 1762–1814. New Jersey: Princeton UP, 1975.

Parker H. T. The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries. New York: Octagon Books, 1965 (1re éd. 1937).

Patrick A. The Men of the First French Republic. Baltimore: Johns Hopkins UP, 1972.

Paugam G. L’état d’exception: sur un paradoxe d’Agamben // Labyrinthe. No. 19. 2004. P. 43–58.

Petitfrère C. La Vendée en l’an II: défaite et répression // AHRF. No. 2. 1995. P. 173–185.

Pettit P. Républicanisme. Une théorie de la liberté et du gouvernement. Paris: Gallimard, 2004 (éd. en langue anglaise 1997).

Pingué D., Rothiot J.-P. (dir.). Les comités de surveillance. D’une création citoyenne à une institution révolutionnaire. Paris: SER, 2012.

Pocock J. G. A. Le moment machiavélien. La pensée politique florentine et la tradition républicaine atlantique. Paris: PUF, 1997 (éd. en langue anglaise 1975).

Popkin J. D. Revolutionary News. The Press in France, 1789–1799. Durham et Londres: Duke UP, 1990.

Porter L. Popular Rumour in Revolutionary Paris, 1792–1794. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2017.

Rapport M. Political Trials, Terror and Civil Society: The Case of the Revolutionary Tribunal in Paris, 1793–1794 // Political Trials in an Age of Revolutions. Britain and the North Atlantic, 1793–1848 / Éd. M. T. Davis, E. Macleod, G. Pentland. Houndmills: Palgrave, 2019.

Reddy W. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of the Emotions. Cambridge: CUP, 2001.

Rétat P. (dir.). L’attentat de Damiens. Discours sur l’événement au XVIIIe siècle. Paris et Lyon: Éd. du CNRS et PUL, 1979.

Reynolds S. Marriage and Revolution. Monsieur and Madame Roland. Oxford: OUP, 2012.

Robin F. Les représentants en mission dans l’Isère. Chronique d’une Terreur “douce” (1793–1795). Paris: ADHE, 2002.

Robinet R. Au Tribunal criminel du Nord: le jugement des “magistrats” municipaux nommés sous l’occupation autrichienne de 1793–1794 // Revue du Nord. No. 282–283. 1989. P. 903–918.

Roche D. Le peuple de Paris. Essai sur la culture populaire au XVIIIe siècle. Paris: Aubier-Montaigne, 1981.

Rolland-Boulestreau A. Les colonnes infernales. Violences et guerre civile en Vendée militaire (1794–1795). Paris: Fayard, 2015.

Guerre et paix en Vendée (1794–1796). Paris: Fayard, 2019.

Rose R. B. The Making of the Sans-Culottes: Democratic Ideas and Institutions in Paris, 1789–1792. Manchester: MUP, 1983.

Rosenfeld S. The Problem of Signs in Late Eighteenth-Century France. Stanford: SUP, 2001.

Thinking About Feeling, 1789–1799 // French Historical Studies. Vol. 32. No. 4. 2009. P. 697–706.

Rosso M. Les réminiscences spartiates dans les discours et la politique de Robespierre de 1789 à Thermidor // AHRF. No. 349. 2007. P. 51–77.

Rothiot J.-P. Comité de surveillance, suspects et terreur: l’exemple d’une ville lorraine, Mirecourt 1793 – an III // Rives nord-méditerranéennes. No. 18. 2004. P. 87–103.

Royer J.-P. Histoire de la justice en France de la monarchie absolue à la République. Paris: PUF, 1995.

Rudé G. La foule dans la Révolution française. Paris: Maspero, 1982 (éd. en langue anglaise 1959).

Saint-Bonnet F. L’état d’exception. Paris: PUF, 2001.

Schmitt C. La dictature. Paris: Seuil, 2000 (éd. en allemand 1921).

Schönpflug D. Der weg in die Terreur. Radikalisierung und Konflikte im Strassburger Jakobinerclub (1790–1795). Munich: Oldenbourg, 2002.

Scott W. Terror and Repression in Revolutionary Marseille. Londres: Macmillan, 1973.

Simien C. Les massacres de septembre 1792 à Lyon. Lyon: Aléas, 2011.

Des maîtres d’école aux instituteurs: une histoire de communautés rurales, de République et d’éducation, entre Lumières et Révolution (années 1760–1802). Thèse de doctorat, sous la dir. de Philippe Bourdin. Université Clermont-Auvergne, 2017. 2 vol.

Simonin A. Le déshonneur dans la République. Une histoire de l’indignité 1791–1958. Paris: Grasset, 2008.

Les acquittés de la Grande Terreur. Réflexions sur l’amitié dans la République // Les politiques de la Terreur, 1793–1794 / Éd. M. Biard. Rennes: PURSER, 2007. P. 183–205.

Singham S. M. “A Conspiracy of Twenty-Million Frenchmen”. Public Opinion, Patriotism and the Assault on Absolutism During the Maupeou years. PhD thesis, Princeton: University of Princeton, 1991.

Skinner Q. La Liberté avant le libéralisme. Paris: Seuil, 2016 (éd. en langue anglaise 1998).

Slavin M. The Making of an Insurrection. Parisian Sections and the Gironde. Cambridge: Massachusetts, Harvard UP, 1986.

The Hébertistes to the Guillotine. Anatomy of a “Conspiracy” in Revolutionary France. Baton Rouge: Louisiana State UP, 1994.

Smith J. M. Nobility Reimagined. The Patriotic Nation in Eighteenth-Century France. Ithaca: Cornell UP, 2005.

Smyth J. Robespierre and the Festival of the Supreme Being. The Search for a Republican Morality. Manchester: MUP, 2016.

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793 – 9 thermidor an II. Paris: Clavreuil, 1958.

Le procès de Louis XVI. Paris: Gallimard, 1973.

Sur les “curés rouges” dans la Révolution française // AHRF. No. 249. 1982. P. 349–363.

Soboul A., Monnier R. Répertoire du personnel sectionnaire parisien en l’an II. Paris: Publications de la Sorbonne, 1985.

Sonenscher M. Sans-Culottes. An Eighteenth-Century Emblem in the French Revolution. Princeton: PUP, 2008.

Starobinski J. Jean-Jacques Rousseau. La Transparence et l’obstacle. Paris: Plon, 1957.

Stéfane-Pol (Coutant P.). Autour de Robespierre, le Conventionnel Le Bas, d’après des documents inédits et les mémoires de sa veuve. Paris: Flammarion, 1901.

Sutherland D. Murder in Aubagne. Lynching, Law and Justice During the French Revolution, 1789–1801. Cambridge: CUP, 2009.

Swann J. Exile, Imprisonment or Death. The Politics of Disgrace in Bourbon France, 1610–1789. Oxford: OUP, 2017.

Sydenham M. J. The Girondins. Londres: The Athlone Press, 1961.

The Girondins and the Question of Revolutionary Government. A New Approach to the Problem of Political Divisions in the National Convention // French Historical Studies. 10. 1977. P. 342–348.

Tackett T. La Révolution, l’Église, la France. Le serment de 1791. Paris: Cerf, 1986 (éd. en langue anglaise 1986).

Le roi s’enfuit. Varennes et l’origine de la Terreur. Paris: La Découverte, 2004 (éd. en langue anglaise 2003).

Nobles and the Third Estate in the Revolutionary Dynamic of the National Assembly, 1789–1790 // The American Historical Review. Vol. 94. No. 2. 1989. P. 271–301.

Conspiracy Obsession in a Time of Revolution: French Elites and the Origins of the Terror, 1789–1792 // American Historical Review. No. 105. 2000. P. 691–713.

Collective Panics in the Early French Revolution, 1789–1791: A Comparative Perspective // French History. No. 17. 2003. P. 149–171.

Rumor and Revolution: The Case of the September Massacres // French History and Civilisation. Vol. 4. 2011 P. 54–64.

Thompson J. M. Leaders of the French Revolution. Oxford: Basil Blackwell, 1968 (1929).

Thompson E. P. et al. La guerre du blé au XVIIIe siècle. Paris: Les Éd. de la Passion, 1988.

Trahard P. La Sensibilité révolutionnaire, 1789–1794. Paris: Boivin, 1936.

Valin C. Lequinio. La loi et le Salut public. Rennes: PUR, 2014.

La commission militaire de La Rochelle et la guerre de Vendée 1793–1794 // Revue de la Saintonge et de l’Aunis. Vol. 35. 2009. P. 73–125.

Van Gelderen M., Skinner Q. (dir.). Republicanism. A Shared European Heritage. Cambridge: CUP, 2002. 2 vol.

Vetter C. “Système de terreur” et “système de la terreur” dans le lexique de la Révolution française (23 octobre 2014): http://revolution-francaise.net/2014/10/23/594-systeme-deterreur-et-systeme-de-la-terreur-dans-le-lexique-de-la-revolution-francaise

Vetter C., Marin M., Gon E. Dictionnaire Robespierre. Lexicométrie et usages langagiers. Outils pour une histoire du lexique de l’Incorruptible. Trieste: EUT, 2016.

Vidalenc J. Les émigrés français 1789–1825. Caen: Association des Publications de la Faculté des Lettres et Sciences Humaines de l’Université de Caen, 1963.

Vovelle M. Religion et Révolution. La déchristianisation de l’an II. Paris: Hachette, 1976.

La mentalité révolutionnaire. Société et mentalités sous la Révolution française. Paris: Messidor-Éditions sociales, 1985.

La Révolution contre l’Église. De la raison à l’Être suprême. Bruxelles: Complexe, 1988.

La découverte de la politique. Géopolitique de la Révolution française. Paris: La Découverte, 1992.

Les sans-culottes marseillais. Le mouvement sectionnaire du jacobinisme au fédéralisme 1791–1793. Aix-en-Provence: PUP, 2009.

Vovelle Michel (dir.). Révolution et République. L’exception française. Paris: Kimé, 1994.

Wahnich S. L’impossible citoyen. L’étranger dans le discours de la Révolution française. Paris: Albin Michel, 1997.

Walton C. La liberté d’expression en Révolution. Les mœurs, l’honneur, la calomnie. Rennes: PUR, 2014 (éd. anglaise 2009).

Walzer M. Régicide et Révolution. Le procès de Louis XVI. Paris: Payot, 1989 (éd. en langue anglais 1974).

Wallon H. Histoire du Tribunal révolutionnaire de Paris, avec le journal de ses actes. Paris: Hachette, 1880–1882. 6 vol.

Walter G. Actes du Tribunal révolutionnaire. Paris: Mercure de France, 1968.

Woloch I. The New Regime. Transformations of the New Civic Order. New York et Londres: Norton, 1994.

Wright J. K. A Classical Republican in Eighteenth-Century France. The Political Thought of Mably. Stanford: SUP, 1997.

Zobkiw J. Political Strategies of Laughter in the National Convention, 1792–1794. PhD thesis, Université de Hull, juillet 2015.

Изображения

Гравюра 1793 года с лозунгом «Единство, неделимость республики, свобода, равенство, братство или смерть» и образами времен Первой республики. © Wikimedia Commons / Bibliothèque nationale de France

Карикатура на Робеспьера, который гильотинирует палача вслед за гильотинированием всего французского народа. Надпись на пирамиде: «Здесь – вся Франция» (1793). © Wikimedia Commons / Gallica Digital Library

Карикатура на вооруженные банды, которые осуществляли «белый террор», расправляясь с республиканцами в провинциях (ок. 1797). © Wikimedia Commons / Gallica Digital Library

Карикатура: триумф Жан-Поля Марата с короной из лавровых листьев, толпа празднует его оправдание Революционным трибуналом (1793). © Wikimedia Commons / Washington, D.C., Library of Congress

Казнь Робеспьера и его сторонников 28 июля 1794 года (1794). © Wikimedia Commons / Bibliothèque nationale de France

Портрет Жоржа Дантона (1759–1794), оратора и политического деятеля (ок. 1790). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Paris, Musée Carnavalet

Джеймс Гиллрей «Зенит французской славы; Вершина свободы» (1793). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / New York, Metropolitan Museum

Революционно настроенные парижанки идут на Версаль 5 октября 1789 года (1789). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Paris, Musée Carnavalet

Эпизод Вандейской войны: контрреволюционеры-«разбойники» расстреливают отца с дочерью (Жан-Батист Лесюэр, ок. 1793). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Paris, Musée Carnavalet

Карикатура на третье сословие, несущее на своей спине духовенство и дворянство, с подписью «Будем надеяться, что игра скоро закончится!» (1789). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Paris, Musée Carnavalet

Гравюра Виль нёва «Отрубленная голова Людовика XVI» (ок. 1793). © Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Paris, Musée Carna valet

Матьё Бертола. Сцена разграбления страсбургской ратуши в 1789 году. © Wikimedia Commons / Musées de la Ville de Strasbourg

Примечания

1

Michelet J. Histoire de la Révolution française. T. I. Paris: Chamerot, 1847. P. XI. Позже Мишле часто употребляет определенный артикль и большую букву, особенно в томах VI и VII, посвященных 1793 и 1794 годам, хотя делает это бессистемно. В 1841 году большая буква появляется в Souvenirs de la Terreur, но только в названии труда, а это другое дело (Duval G. Souvenirs de la Terreur de 1788 à 1793; une introduction historique par Nodier C. Paris: Werdet, 1841). Кстати, сам автор подчеркивает разницу между большой и маленькой буквой, тем более что систематически выделяет сам термин курсивом: «Теперь немного о названии моей книги. Я назвал ее «Воспоминания о терроре» (Souvenirs de la Terreur), хотя начинается она с 1788 года. По моему мнению, террор начался одновременно с революцией. <…> До 9 термидора II года республики, Париж и вся Франция находились под игом террора» (Ibid. Р. IX–X). Существуют прецеденты использования прописной буквы в названии труда, но не в тексте (см.: Des Effets de la Terreur Бенжамена Констана V года, причем там эта прописная буква явно связана с «мнением печатника», открывающим издание, название которого целиком набрано большими буквами). Зато в первых изданиях исторических трудов о Французской революции Тьера (1823–1827), Мине (1824), Бюше и Ру (1834–1838), Блана (1847–1862) и Ламартина (1847) это слово не пишется с прописной буквы. Ламартин порой выделяет его курсивом, но не систематически и не с прописной буквы. Кабе порой прибегает к последней в своем повествовании о Революции, но это несущественно, так как автор пользуется прописной буквой сплошь и рядом: «Народ», «Добродетель», «Нравственность», «Депутат» и т. д. (Cabet É. Histoire populaire de la Révolution française de 1789 à 1830. Paris: Pagnerre, 1839–1840).

2

Спасибо Поль Петитье, крупной специалистке по Мишле, привлекшей мое внимание к этому приложению.

3

Blanc L. Histoire de la Révolution française. Paris: Pagnerre, 1869.

4

«Я не принадлежал бы к тем, кого сильно огорчила книга Эдгара Кине, если бы автор не исказил природу того, что осуждает; если бы не приписывал извращенным идеям и недостойным страстям пагубный, но увы, неизбежный результат ужасной, небывалой ситуации; если бы, делая из Террора систему, не изображал революционеров самыми умными, самыми преданными, ответственными за рок, от которого они сами пострадали, и за те самые злоупотребления, с которыми они боролись. <…> Нет-нет, что бы ни говорил г-н Кине, Террор не был системой; он был – а это совершенно другое дело – ужасной бедой, порожденной чудовищными потерями» (Ibid. T. I. P. XVII–XVIII. Курсив Луи Блана). Книга Эдгара Кине вышла в 1865 г. под названием La Révolution (Paris: Lacroix-Verboeckhoven) и несколько раз допечатывалась в том же году.

5

Quinet E. Le Christianisme et la Révolution française. Paris: Comon, 1845. P. 333, 349, 353, 401. В этом издании слово используется и с маленькой буквы.

6

См. историографический синтез: Martin J.-C. Les échos de la Terreur. Vérités d’un mensonge d’État 1794–2001. Paris: Belin, 2018.

7

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Paris: Seuil, 2017 (éd. en langue anglaise, 2015). Признак очевидной эволюции, эта фраза отсутствует в оригинальном издании, она есть только в предисловии к французскому изданию (с. 379).

8

Burstin H. Révolutionnaires. Pour une anthropologie politique de la Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2013; Furet F., Richet D. La Révolution. Paris: Hachette, 1965–1966.

9

Burke E. Réflexions sur la révolution de France, et sur les procédés de certaines sociétés à Londres, relatifs à cet événement. En forme d’une lettre, qui avait dû être envoyée d’abord à un jeune homme, à Paris. Paris: Laurent, Londres, Edward-Pall-Mall, 1790.

10

Ibid. P. 137. «Телохранители» представляли собой тогда отборное подразделение в составе военной свиты короля, подобное швейцарским и французским гвардейцам, а раньше – мушкетерам.

11

Ibid. P. 139. Уподобление фонаря штыку и факелу отсылает здесь к пытке «на фонаре», которой были подвергнуты 22 июля 1789 года интендант Парижа Бертье де Совиньи и его тесть Фулон и которая затем неоднократно повторялась (об их казни см.: Biard M. Les lilliputiens de la centralisation. Des intendants aux préfets: les hésitations d’un «modèle français». Seyssel: Champ Vallon, 2007).

12

Paine T. Droits de l’homme; en réponse à l’attaque de M. Burke sur la Révolution française. Paris: Buisson, 1791. P. 27–28.

13

Ibid. P. 42.

14

Этот текст был напечатан в десятомм номере его газеты Le Défenseur de la Constitution. См.: Œuvres de Maximilien Robespierre [далее обозначено OMR]. Paris: SER, 2011. P. IV–305.

15

Ibid. P. Х–357. По этому вопросу см.: Leuwers H. Robespierre. Paris: Fayard, 2014. Глава 21.

16

«Власть в Республике – это деспотизм свободы против тирании» (Ibid.). Но Робеспьер не первым употребил эту фразу, ее произнес в Конвенте Марат 6 апреля 1793 года, говоря о борьбе с деспотизмом королей, объединившихся против Французской республики («Путем насилия нужно устанавливать свободу, и для нас настал момент организовать деспотизм свободы, расправляющийся с деспотизмом королей»; см.: Archives Parlementaires de 1787 à 1860. Recueil complet des débats législatifs et politiques des chambres françaises de 1800 à 1860, faisant suite à la réimpression de l’ancien “Moniteur” et comprenant un grand nombre de documents inédits / Eds. M. J. Madival, M. R. Laurent. T. LXI. Paris: Dupont [puis CNRS]. Vol. 102. 1879–2012. P. 377 [далее: AP, LXI. P. 377]). Тем не менее, как справедливо замечает Эрве Лёверс, Робеспьер связывает это выражение с правосудием, тогда как Марат ясно говорит о насилии.

17

См. недавние размышления: Brown H. G. The Thermidorians Terror: Atrocities, Tragedies, Trauma // Rethinking the Age of Revolutions. France and the Birth of the Modern World / Ed. D. A. Bell, Y. Mintzker. New York et Oxford: OUP, 2018.

18

AP, XCIV. P. 302.

19

Ibid.

20

Декрет от 22 прериаля – единственный, который был летом 1794 года «отложен», то есть фактически отменен.

21

AP, XCV. P. 297.

22

Ibid.

23

Ibid. P. 298.

24

Робеспьер так связывает эти два слова грамматически, что смысл выражения, конечно, меняется (de вместо de la). См.: Vetter C. “Système de terreur” et “système de la terreur” dans le lexique de la Révolution française (23 октября 2014): http://revolution-francaise.net/2014/10/23/594-systeme-deterreur-et-systeme-de-la-terreur-dans-le-lexique-de-la-revolution-francaise. См. также: Vetter C., Marin M., Gon E. Dictionnaire Robespierre. Lexicométrie et usages langagiers. Outils pour une histoire du lexique de l’Incorruptible. Trieste: EUT, 2016.

25

О роли Тальена во фрюктидоре см.: Brunel F. Bridging the Gulf of the Terror // The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture / Ed. K. М. Baker. Vol. 4. The Terror. Oxford: Pergamon Press, 1994.

26

AP, LIII. P. 349; Vetter C. Op. cit.

27

AP, LXVIII–428.

28

«Завершилась ли революция, чтобы начать амнистировать аристократов? Потому ли, что наши братья по оружию проливают свою кровь за свободу, возвращаются в общество враги революции? Когда настанет конец этому чувству головокружения? Готовы ли мы наслаждаться прелестями мира? Сложили ли тираны оружие? Мы верим, что освобождение аристократов – случайность; пора прекратить эту разрушительную напасть; мы требуем от вас поддержки декрета о составлении списка освобождаемых. Не надо говорить, что мы хотим возврата разрушенной системы террора; мы не желаем постоянного террора, но мы требуем справедливости. Больше никакого снисхождения и гуманности к врагам народа!» (газета Le Moniteur, далее Mon., 10 фрюктидора II года (27 августа 1794 года).

29

AP, XCIV. P. 56–57.

30

«Система террора предполагает все новые, нарастающие эксцессы; не надо было рубить вчера двадцать голов, если не рубить тридцать сегодня и шестьдесят завтра <…> чем гнуснее жизнь, тем страшнее должна быть смерть, чтобы ее боялись. Сперва хватает цикуты, чтобы поразить воображение; потом к картине смерти приходится добавить кровопролитие; потом жертву приходится окружить другими жертвами, чтобы они падали друг перед другом; потом надо увеличивать их число, надо показать человеку пятьдесят смертей, прежде чем падет он сам; потом сортировать жертвы с преступным искусством, чтобы добродетельный мастеровой умирал вместе с кровососом, хороший человек вместе с наихудшим злодеем, а дальше доводить изощренность до убийства отца после убийства его сына, мужа после жены, брата после сестры» (Ibid. P. 57).

31

Ibid. P. 58.

32

Biard M. Collot d’Herbois. Légendes noires et Révolution. Lyon: PUL, 1995. Вопреки тому, что я писал тогда, веря данным Le Moniteur, так как том об АР еще не вышел, эта комиссия из 12 членов так и не была создана.

33

«Один должен был властвовать в Париже, у другого были горы Оверни, Пиренеи, Альпы и Средиземноморье, дары братству; самый находчивый и хладнокровный становился командующим Северной и Рейнской армий, уже подготовленных его интригами. Сен-Жюст был уполномоченным на Севере; Кутон и Робеспьер-младший – примирителями Юга; Робеспьер-старший царил в Париже, попирая гору трупов; гибель республиканцев, унижение Конвента, попрание коммуны – вот что обеспечивало его тираническую власть» (AP, XCIII, P. 635).

34

О многоликости см.: Belissa M., Bosc Y. Robespierre. La fabrication d’un mythe. Paris: Ellipses, 2013.

35

AP, XCV. P. 494.

36

Обращение генерального совета и жителей коммуны Донси (Ньевр) к Национальному конвенту 7 брюмера III года (28 октября 1794 года) (Ibid. CI. P. 281–282).

37

Anonyme. Robespierre chez les orphelins, ou Histoire secrète des derniers jours de Robespierre. Londres, 1794. Эта брошюра была, вероятно, написана во враждебных Республике эмигрантских кругах.

38

Biard M. Après la tête, la queue. La rhétorique antijacobine en fructidor an II et vendémiaire an III // Le tournant de l’an III. Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire / Ed. Vovelle M. Paris: CTHS, 1997.

39

Biard M. La Révolution hantée. Enfers fantasmés et Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2017.

40

Filbomets (аноним). Grande comète, ou Voyez ma queue [фрюктидор II года или начало III года]. Все эти шутки взяты из следующих публикаций: Fethemés. [Жан-Клод Мее де ла Туш]. La Queue de Robespierre, ou les Dangers de la liberté de la presse. Paris: Rougyff, fructidor an II; Он же, Rendez-moi ma Queue, ou Lettre à Sartine Thuriot sur une violation de la liberté de la presse et des droits de l’homme, par l’auteur de la Queue de Robespierre. Paris, fructidor an II; Он же, Défends ta Queue, par l’auteur de la Queue de Robespierre. Paris, Guffroy, fructidor an II; Marie et Prévost. Réponse à la Queue de Robespierre, par un franc républicain. Paris, Prévost, fructidor an II; Baralère [Жан-Батист Жоливе]. Coupons-lui la queue. Paris, Imp. des Amis de la Vérité, fructidor an II.

41

Anonyme. La Tête à la Queue, ou Première lettre de Robespierre à ses continuateurs. Paris: Guffroy. P. 1, 6–7.

42

Оно то и дело возникает с 1795 года, например, в Le Moniteur от 14 плювиоза III года (2 февраля 1795 года), где после сообщения о выступлении в Конвенте членов парижских секций сказано: «Нет, вы поклялись вместе со всем народом, что царство террора миновало». При этом мадам де Сталь стала одним из первых авторов, употребивших эти слова в Швейцарии в 1796 г. и в Париже годом позже: De l’influence des passions sur le bonheur des individus et des nations. Lausanne: Mourer et Hignou, 1796. P. 6, 136. Это выражение, регулярно повторяемое в историографии уже более двухсот лет, стало одним из двух названий фильма Энтони Манна, вышедшего в разгар холодной войны, в 1949 году: «Черная книга» и «Царство террора». Как можно догадаться, «царство террора» позволяет поставить знак равенства между якобинцами и коммунистами, а еще подсунуть Робеспьеру блокнот в черной обложке, в котором он ведет свои проскрипционные списки… Персонажи фильма донельзя окарикатурены, а диалоги порой пикантны (Фуше называет Робеспьера Максом, а не Максимилианом, а тот в ответ сухо бросает: «Не зови меня Максом!»).

43

Furetière A. Dictionnaire universel, contenant généralement tous les mots français tant vieux que modernes, et les termes de toutes les sciences et des arts <…>. La Haye et Rotterdam: Arnout et Reinier Leers, 1690 (в действительности напечатан во Франции за 4 года до Dictionnaire de l’Académie).

44

Abbé Féraud. Dictionnaire critique de la langue française. Marseille: Mossy, 1787–1788.

45

Jourdan A. Les discours de la terreur à l’époque révolutionnaire (1776–1798): étude comparative sur une notion ambiguë // French Historical Studies. 36. 2013. P. 51–81.

46

См. главу 2, а также: Schechter R. A Genealogy of Terror in Eighteenth-Century France. Chicago et Londres: UCP, 2018.

47

Mon., № от 16 ноября 1792 года.

48

Эти склады расположены в Гревенмахере, между Триром и Люксембургом, а вокруг них, если верить Le Moniteur (там же), располагалось 20 000 человек.

49

См. главу 7.

50

AP, XCII. P. 391–393

51

3. Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Paris: A. Colin, 1932 (rééd. 2014); Tackett T. Le roi s’enfuit. Varennes et l’origine de la Terreur. Paris: La Découverte, 2004 (éd. en langue anglaise, 2003).

52

Mon., 21 апреля 1793 года.

53

AP, LXXIV. P. 315–316.

54

Ibid. LII. P.109.

55

Верньо, один из предводителей жирондистов, зачитывает в Конвенте циркулярное письмо, разосланное в департаменты коммуной Парижа, где «террор» тоже связан с «предателями»: «Коммуна Парижа спешит оповестить своих братьев во всех департаментах, что часть свирепых заговорщиков, заключенных в наши тюрьмы, умерщвлена народом: эти акты справедливости были необходимы для дальнейшего устрашения легионов предателей, прячущихся в этих стенах, в момент, когда готовилось наступление на врага» (Ibid. P. 139).

56

Выступление в Национальном конвенте 3 декабря 1792 г. (OMR, IX. P. 130).

57

Mon., 20 января 1793 года.

58

AP, LII. P. 563.

59

Ibid. LIII. P. 57.

60

Ibid. P. 349.

61

Красиво высказался 10 апреля 1793 года Верньо: «Хотели завершить революцию страхом, а я хотел бы завершить ее любовью». Жансонне требовал 20 апреля, чтобы «большинство жителей Парижа не уступало своей суверенитет» горстке людей, «подавляющих секции страхом проскрипций и террором» (Ibid. LXI. P. 48; LXIII. P. 18).

62

Обвиненный 13 апреля Конвентом по инициативе Жиронды и представший перед Чрезвычайным уголовным трибуналом (первое название Революционного трибунала), он заявляет 24 апреля, когда его оправдали: «Если горстка государственных деятелей может нападать на меня под ложным предлогом, изгонять из Конвента, держать в заключении и губить, то завтра она под другими предлогами набросится на Робеспьера, Дантона, Колло д’Эрбуа, Пани, Ланде, Камиля, Давида, Одуэна, Леньло, Меоля, Дюпюи, Жавога, Гране и на всех остальных смелых депутатов Конвента; остальных она станет сдерживать террором, она узурпирует суверенитет» (Mon., 3 мая 1793 года).

63

Ibid. 10 июля 1793 года.

64

В обращении Конвента к французам через день после гибели Лепелетье открыто говорится об этом: «Предпринимаются попытки сеять в республике террор» (AP, LVII. P. 605). О его убийстве и об убийстве Марата см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Paris: Tallandier, 2015.

65

Уверенный, как и все его коллеги-монтаньяры, что Корде связана с изгнанными жирондистами, часть которых собралась в Кальвадосе, откуда она приехала, Кутон заявляет 14 июля, что жирондисты «рассчитывали развязать убийством патриотов большой террор» (AP, LXVIII. P. 723).

66

Guilhaumou J. “La terreur à l’ordre du jour”: un parcours en révolution (1793–1794), http://revolution-francaise.net/2007/01/06/94-la-terreur-a-lordre-du-jour-unparcours-en-revolution-juillet-1793-mars-1794.

67

La mort de Marat / Ed. J.-C. Bonnet. Paris: Flammarion, 1986; Guilhaumou J. La mort de Marat. Bruxelles: Complexe, 1989; Mazeau G. Le bain de l’histoire. Charlotte Corday et l’attentat contre Marat 1793–2009. Seyssel: Champ Vallon, 2009.

68

«Первичные» собрания граждан создавались для осуществления их права голосовать и избирать.

69

Политическая чистка с опорой на военных в декабре 1648 года сократила парламент Лондона до нескольких десятков членов путем отстранения тех, чьи имена попали в список на исключение. 4 июля 1793 г., еще до убийства Марата, жирондист Биротто уже вел подобные речи – пылкие, но беспочвенные – в Лионе, взбунтовавшемся против Конвента: «Конвента больше не существует; в храме законов осталась всего лишь горстка негодяев, пьющих вашу кровь, транжирящих за четыре дня поступления в казну за целый год. Не надо заблуждений, граждане, остающиеся в Конвенте депутаты – всего лишь фракция, которой дорого одно угнетение… хватит слов, идите на Париж; весь Париж разделяет ваши принципы». См.: Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Clermont-Ferrand: Lemme Edit, 2013.

70

AP, LXX. P. 548.

71

Ibid. LXXII. P. 102.

72

Ibid. P.103.

73

Об этом см.: Martin J.-C. Op. cit. P. 58–62.

74

Здесь следует прежде всего обратиться к работам двух историков, больше всего писавших на эту тему, в частности, к следующим их книгам: Martin J.-C. La terreur. Vérités et légendes. Paris: Perrin, 2017; Jourdan A. Nouvelle histoire de la Révolution. Paris: Flammarion, 2018.

75

AP, LXXIII. P. 420.

76

Ibid.

77

Это тем более важно, что сразу после одобрения голосованием граждан Конституции, результаты которого доставили в Париж посланники первичных собраний, Конвент должен был самораспутиться ввиду прекращения своей роли Учредительного собрания. Однако после доставки текста Конституции в Конвент делегацией этих посланников он продлил свои полномочия и отложил выборы нового Собрания. Это фактически превращало ситуацию в чрезвычайную задолго до официального сообщения об этом осенью, при объявлении правительства «революционным (чрезвычайным) до наступления мира». Так в отношениях между властью и ее противниками проявилась та же тактика, что и в ее отношениях с коммуной Парижа (см. анализ в: Martin J.-C. Les échos. Op. cit. P. 68–69).

78

Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Paris: CTHS, 2002 (rééd. Vendémiaire, 2015).

79

AP, LXXVI. P. 596.

80

Ibid. P. LXXVII. P. 30.

81

Ibid. P. LXXIX. P. 120.

82

См. примеры, приведенные в: Guilhaumou J. Op. cit.

83

Ibid.

84

Robinet R. Au Tribunal criminel du Nord: le jugement des “magistrats” municipaux nommés sous l’occupation autrichienne de 1793–1794 // Revue du Nord. 71. 1989. P. 282–283, 903–918.

85

Tackett T. Op. cit.

86

См. главу 3.

87

Histoire parlementaire de la Révolution française depuis 1789 jusqu’à l’Empire / Eds. P. J. B. Buchez, P. C. Roux P.C. T. 29. Paris: Paulin, 1833–1838. P. 41. О событиях 4–5 сентября 1793 года см.: Jourdan A. Op. cit. P. 204–211.

88

Англоязычные историки часто используют для обозначения этой историографии словосочетание «историки-ревизионисты», но во Франции его избегают, предпочитая писать об «историках-критиках» ввиду негативного звучания «ревизионистов» в связи со Второй мировой войной и геноцидом евреев.

89

Споры между сторонниками тезиса об «обстоятельствах» и «идеологического» понимания «террора» породили резкие разногласия и обширную историографию. Об этих спорах см.: Gough H. The Terror in the French Revolution. New York: St. Martin’s Press, 1998; и недавнюю книгу Hanson P. R. Contesting the French Revolution. Oxford: Wiley-Blackwell, 2009, главы 6 и 9.

90

Furet F. «Terreur» // Dictionnaire critique de la Révolution française / Eds. F. François, O. Mona. Paris: Flammarion, 1988. P. 156–170.

91

Censer J. R. Intellectual History and the Causes of the French Revolution // Journal of Social History. Vol. 52. No. 3. 2019. P. 545–554.

92

Baker K. M. Inventing the French Revolution. Cambridge: CUP, 1990. В дальнейшей Бейкер частично изменил свою интерпретацию: см.: Enlightenment Idioms, Old Regime Discourses and Revolutionary Improvisation // From Deficit to Deluge: The Origins of the French Revolution / Eds. T. E. Kaiser, D. K. Van Kley. Stanford: SUP, 2011.

93

Об этих подходах см.: Linton M. The Intellectual Origins of the French Revolution // The Origins of the French Revolution / Ed. P. R. Campbell. Houndmills: Palgrave Press, 2005. О взаимосвязи идей см.: Rosenfeld S. The Problem of Signs in Late Eighteenth-Century France. Stanford: SUP, 2001 и Thinking About Feeling, 1789–1799 // French Historical Studies. Vol. 32. No. 4. 2009. P. 697–706.

94

О работах с разбором этих политических клише и терминологии см.: Smith J. M. Nobility Reimagined. The Patriotic Nation in Eighteenth-Century France. Ithaca: Cornell UP, 2005; Linton M. The Politics of Virtue in Enlightenment France. Houndmills: Palgrave, 2001. О терминах заговора перед Революцией см.: Conspiracy in the French Revolution / Eds. P. R. Campbell, T. E. Kaiser, M. Linton. Manchester: MUP, 2007, вступление и глава 1. О выступлениях против деспотизма в контексте критики коррупции в министерствах см.: Burney J. M. History, Despotism, Public Opinion and the Continuity of the Radical Attack on Monarchy in the French Revolution, 1787–1792 // History of European Ideas. Vol. 17. No. 2/3. 1993. P. 245–263.

95

Miller M. A. A Natural History of Revolution. Violence and Nature in the French Revolutionary Imagination, 1789–1794. Ithaca: Cornell UP, 2011; Edelstein D. The Terror of Natural Right. Republicanism, the Cult of Nature and the French Revolution. Chicago: CUP, 2009.

96

Israel J. Revolutionary Ideas. An Intellectual History of the French Revolution from The Rights of Man to Robespierre. Princeton: PUP, 2014. Многие американские специалисты по Французской революции резко критиковали защищаемые этим автором тезисы, в частности: Bell D. A. (New York Review of Books, 10 июля 2014), Hunt L. (New Republic, 27 июня 2014), Popkin J. (H-France Review, 2015, www.h-france.net/vol15reviews/vol15no66popkin. pdf). См. также: Censer J. R. Op. cit.

97

Среди многочисленных работ о связях между Просвещением и Французской революцией см. классические труды: Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française 1715–1787. Paris: A. Colin, 1933; Chartier R. Les origines culturelles de la Révolution française. Paris: Seuil, 1990. См. также: Linton M. The Intellectual Origins of the French Revolution. Op. cit. и совсем свежую работу Censer J. R. Op. cit.

98

Напротив, слова «терроризм» и «террорист», как мы видели, получили распространение после смерти Робеспьера, в связи с изобретением термидорианцами понятий «системы» и «царства террора».

99

Abbé Féraud. Dictionnaire critique de la langue française. Marseille: Mossy, 1787–1788.

100

Encyclopédie, ou Dictionnaire Raisonné des sciences, des arts et des métiers. Vol. 36. 1781. Berne et Lausanne: Société Typographique, 1780.

101

Kelly G. A. Mortal Politics in Eighteenth-Century France. Waterloo: UWP, 1986.

102

Kelly G. A. Conceptual Sources of the Terror // Eighteenth-Century Studies. Vol. 14. No. 1. 1980. P. 18–36. Статья в переработанном виде опубликована в Kelly G. A. Mortal Politics in Eighteenth-Century France. Op. cit. глава 12; Jourdan A. Les discours de la terreur à l’époque révolutionnaire (1776–1798): étude comparative sur une notion ambiguë. Op. cit.; Schechter R. A Op. cit. См. также написанное Жаном-Клеманом Мартеном о происхождении слова «террор»: Martin J.-C. Op. cit., главы 10–12.

103

Schechter R. Op. cit. P. IX.

104

Ibid.

105

О терроре и иудео-христианской традиции см: Ibid. глава 1.

106

Ibid. P. 18–21.

107

О скептицизме философов по поводу вечного террора см.: Kelly G. A. Op. cit. P. 298–299.

108

Янсенизм – религиозное и теологическое течение христианства, существовавшее во Франции в XVII–XVIII веках. Для янсенистов были характерны приверженность идее Блаженного Августина о благодати и неприятие иезуитской казуистики. С течением времени янсенизм приобрел политический аспект из-за отождествления с оппозицией абсолютистской монархии, и его последователи подверглись гонениям. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

109

О янсенизме и истоках Французской революции см. многочисленные работы Дейла Ван Клея, в том числе: Van Kley D. K. The Religious Origins of the French Revolution. From Calvinism to the Civil Constitution, 1560–1791. New Haven: Yale UP, 1996. О янсенизме и гражданстве см.: Linton M. Citizenship and Religious Toleration in France // Toleration in Enlightenment Europe / Eds. O. P. Grell, R. Porter. Cambridge: CUP, 2000. P. 157–174. О янсенистах и религиозном терроре см.: Schechter R. A. Op. cit. P. 28.

110

Schechter R. Ibid. P. 37 См. также: Guilhaumou J. Op. cit.

111

О концепции королевской добродетели и ее обязательствах см.: Linton M. The Politics. Op. cit. глава 1.

112

Гийом Бюде использует королевскую добродетель справедливости (навеянную ему, в частности, примерами добродетельных правителей у Плутарха) как обоснование для оправдания абсолютной монархии в труде 1547 года, посвященном Франциску I (De l’Institution du Prince. Farnborough: Gregg Press, 1966. P. 20–21). Аналогичный довод выдвигает в 1662 году Боссюэ в своей «Проповеди об обязанностях королей» (Œuvres oratoires de Bossuet. T. 4. Paris: J. Lebarq, 1890. P. 273).

113

Bodin J. Les six livres de la République. Un abrégé du texte de l’édition de Paris de 1583. Éd. Marais G. Paris: Librairie générale française, 1993. P. 124–125. См. также: Schechter R. Op. cit. P. 40.

114

О королях как защитниках своего народа и сеятелях ужаса среди своих врагов см.: Schechter R. Op. cit. P. 57.

115

О многочисленных упоминаниях террора в военных кампаниях древности см.: Jourdan A. Op. cit. P. 54.

116

Примеры военной терминологии террора см. в: Kelly G. A. Op. cit.; Jourdan A. Op. cit.; Schechter R. Op. cit.; Martin J.-C. Op. cit.

117

Schechter R. Op. cit. P. 342.

118

Практика принудительного постоя войск в домах французских протестантов, применявшаяся в 1681–1685 годах с целью принудить их к переходу в католичество.

119

Камизары – крестьяне-протестанты, поднявшие восстание на юго-востоке Франции в 1702 году, во время войны за испанское наследство.

120

Martin J.-C. Ibid. P. 80–81. Полный разбор восстания камизаров см. в: Monahan W. G. Let God Arise. The War and Rebellion of the Camisards. Oxford: OUP, 2014. О сходстве этого конфликта и войны в Вандее см.: Martin J.-C., Joutard P. Camisards et Vendéens. Deux guerres françaises, deux mémoires vivantes. Nîmes: Alcide, 2018.

121

Schechter R. Op. cit. P. 45.

122

Об этом см.: Martin J.-C. Op. cit. P. 82.

123

Schechter R. Op. cit. P. 58; Martin J.-C. Op. cit. P. 85. О казни Дамьена см.: L’attentat de Damiens. Discours sur l’événement au XVIIIe siècle / Ed. P. Rétat. Paris et Lyon: CNRS et PUL, 1979.

124

В том числе о сокращении числа смертных казней в Париже. О судебных ритуалах как спектаклях и как средствах коммуникации см.: Bastien P. L’exécution publique à Paris au XVIIIe siècle. Une histoire des rituels judiciaires. Seyssel: Champ Vallon, 2006; Une Histoire de la peine de mort. Bourreaux et supplices: Paris, Londres, 1500–1800. Paris: Seuil, 2011.

125

На эту тему см.: Schechter R. Op. cit. P. 75.

126

Ibid. P. 77.

127

Ibid.

128

Ibid. глава 6.

129

Об эстетике террора см.: Jourdan A.; Schechter R. глава 4.

130

О связях между естественным разряжающим насилием и террором в революционном воображении см.: Miller M. A. Op. cit.

131

Leclerc de Buffon G.-L. Septième et dernière époque // Les époques de la nature, dans Œuvres complètes de Buffon. T. I. Paris: F. D. Pillot, 1837. P. 560; см. также: Kelly G. A. Op. cit. P. 296–297.

132

Анни Журдан отмечает, что термин «terreur» присутствует в книге Бёрка не менее 34 раз (Jourdan A. Op. cit. P. 56).

133

Цит. по: Martin J.-C. Op. cit. P. 87.

134

Brissot de Warville J.-P. // Mémoires / Ed. C. Perroud. T. 1. Paris: Picard, 1912. P. 71.

135

Ibid.

136

Среди множества работ о классическом республиканизме во Франции XVIII века см.: Lefort C. Le travail de l’œuvre Machiavel. Paris: nrf-Gallimard, 1972; Pocock J. G. A. Le moment machiavélien. La pensée politique florentine et la tradition républicaine atlantique. Paris: PUF, 1997 (éd. en langue anglaise 1975); Skinner Q. La Liberté avant le libéralisme. Paris: Seuil, 2016 (éd. en langue anglaise 1998); Republicanism. A Shared European Heritage / Eds. M. Van Gelderen M., Q. Skinner. Cambridge: CUP, 2002; Baker K. M. Ibid. глава 6; Wright J. K. A Classical Republican in Eighteenth-Century France. The Political Thought of Mably. Stanford: SUP, 1997; Pettit P. Républicanisme. Une théorie de la liberté et du gouvernement. Paris: Gallimard, 2004 (éd. en langue anglaise 1997); De la souveraineté du peuple et de l’excellence d’un État libre, par Marchamont Needham / Ed. R. Monnier. Paris: CTHS, 2010. О связях классического республиканизма и Революции см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Oxford: OUP, 2013; Baker K. M. Transformations of Classical Republicanism in Eighteenth-Century France // Journal of Modern History. 73. 2001. P. 32–53.

137

О различных способах использования революционерами модели Античности для формирования собственной политической идентичности см.: Linton M. The Man of Virtue. The Role of Antiquity in the Political Trajectory of L. A. Saint-Just // French History. Vol. 24. No. 3. 2010. P. 393–419; Rosso M. Les réminiscences spartiates dans les discours et la politique de Robespierre de 1789 à Thermidor // AHRF. 349. 2007. P. 51–77.

138

О двойственном восприятии Робеспьером истории Луция Юния Брута см.: Fichtl A. Antiquités imaginaires de Robespierre. La transformation de l’idéal républicain dans la France du XVIIIe siècle entre l’Ancien Régime et la Révolution. Thèse de doctorat, sous la dir. d’Hervé Leuwers et Lothar Schilling, Universités de Lille et Augsburg, 2018.

139

Перевод и цитата Арианы Фихтль (Ibid. P. 448). См. также ее размышления о терроре и контексте Античности, P. 448–449.

140

Cicéron. Deuxième philippique. Paris: Librairie Charles Delagrave, 1881.

141

Более подробный анализ места политической добродетели в философии Монтескье см.: Linton M. The Politics. Op. cit. главы 1–2. О республиканской философии Монтескье см.: Monnier R. Montesquieu et le langage républicain: l’argumentaire de l’Esprit des lois // La Révolution française 5 (31 декабря 2013): https://journals.openedition.org/lrf/1036

142

«Предупреждение автора», издание 1757 года «О духе законов» (цит. по Montesquieu C.-L., baron de. De l’Esprit des lois. T. I. Paris: Flammarion, 1924. P. 6). Монтескье написал это «Предупреждение» частично в ответ на критику оригинального издания (1748), в котором утверждал, что у монархии нет никакой добродетели.

143

Ibid. T. I, книга IV, глава. V, P. 42.

144

Considérations sur les causes de la grandeur des Romains et de leur déca dence (1734) // Montesquieu, Œuvres complètes. T. I. Paris: nrf-Gallimard, Bibliothèque de la Pléiade, 1949–1951. P. 266.

145

Ibid. P.132.

146

Пусть безопасность людей будет высшим законом (лат.). – Прим. пер.

147

Palmer R. R. The School of the French Revolution. A Documentary History of the College of Louis-le-Grand and its Director, Jean-François Champagne 1762–1814. New Jersey: Princeton UP, 1975. О том, как Античность преподавалась в школах, где училось поколение Революции, см.: Parker H. T. The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries. New York: Octagon Books, 1965 (1re éd. 1937); Bouineau J. Les Toges du pouvoir, ou la Révolution du droit antique. Toulouse: Éditions Eché, 1986. О влиянии классической античности на воображение и на интеллектуальное становление революционеров см.: Fichtl A. Op. cit.

148

«Приключения Телемака» – авантюрный роман авторства Франсуа Фенелона (1651–1715), воспитателя внука Людовика XIV, герцога Бургундского (1682–1712). Впервые был издан в 1699 году.

149

Об изображении в живописи классических героев и о его влиянии на предреволюционную политику см.: Crow T. E. Painters and Public Life in Eighteenth-Century Paris. New Haven: Yale UP, 1985; The Oath of the Horatii in 1785. Painting and Pre-Revolutionary Radicalism in France // Art History. Vol. 1. No. 4. 1978. P. 424–471. См. также: Bordes P. Le Serment du Jeu de Paume de David. Le peintre, son milieu et son temps de 1789 à 1792. Paris: Réunion des Musées Nationaux, 1983.

150

Saint-Just L.-A. “Rapport sur la conjuration ourdie pour obtenir un changement de dynastie, et contre Danton, Philippeaux, Lacroix et Camillle Desmoulins”, 11 germinal an II (31 марта 1794) // Œuvres completes / Ed. M. Duval. Paris: Éditions Ivrea, 1989. P. 760.

151

Montesquieu C.-L., baron de. Op. cit. T. I, книга VI, глава IX, P. 93.

152

Montesquieu C.-L., baron de. Lettres persanes. Paris: Garnier-Flammarion, 1964. Lettre 148, P. 243–244.

153

Robespierre M. Discours sur les peines infamantes. Amsterdam, 1785. P. 9. См. также: Linton M. Robespierre’s Political Principles // Robespierre / Ed. C. Haydon, W. Doyle. Cambridge: CUP, 1999.

154

См. главу 1; см. также: Robespierre M. Défenseur de la constitution, n° 10, 25 июля 1792 (OMR, IV. P. 305). См. также: Leuwers H. Robespierre et la théorie du gouvernement révolutionnaire // La pensée constitutionnelle de Robespierre / Ed. E. Forey, J.-J. Clère, B. Quiriny. Paris: La mémoire du droit, 2018.

155

Существует масса литературы о важности общественного мнения для начала революции. См., в частности, Chartier R. Op. cit. глава 2.

156

О «патриотической» идеологии времен реформы Мопу см.: Echeverria D. The Maupeou Revolution. A Study in the History of Libertarianism. Baton Rouge et Londres: Louisiana State UP, 1985; Singham S. M. “A Conspiracy of Twenty-Million Frenchmen”. Public Opinion, Patriotism and the Assault on Absolutism During the Maupeou years. PhD thesis, Princeton: University of Princeton, 1991.

157

Lamoignon de Malesherbes C.-G. Très humbles et très respectueuses Remontrances que présentent au Roi notre très-honoré souverain & seigneur, les gens tenant sa Cour des Aides // OEuvres inédites de Chrétien-Guillaume Lamoignon de Malesherbes. Paris: Hénée, Buisson, Giguet et Michaud, 1808. P. 48. Об использовании парламентариями языка запугивания при Людовике XV см.: Kelly G. A. Op. cit. P. 300–304. Об осторожном использовании парламентариями языка добродетельных судей против деспотической власти см.: Linton M. Op. cit. глава 6.

158

О запугивании опалой см.: Kelly G. A. Ibid. P. 303–304.

159

О применении монархией опалы как инструмента контроля между 1610 годом и Революцией см.: Swann J. Exile, Imprisonment or Death. The Politics of Disgrace in Bourbon France, 1610–1789. Oxford: OUP, 2017.

160

То есть приказу о внесудебном аресте с королевской печатью.

161

Schechter R. Op. cit. P. 187.

162

Среди классических работ о коллективных эмоциях и о революционной ментальности см. в особенности две: Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Paris: A. Colin, 1932 (rééd. 2014); Vovelle M. La mentalité révolutionnaire. Société et mentalités sous la Révolution française. Paris: Messidor-Éditions sociales, 1985. Об эмоциях парижских санкюлотов и об их влиянии на страхи при возникновении «террора» см.: Wahnich S. La liberté ou la mort, essai sur la Terreur et le terrorisme. Paris: La Fabrique, 2003.

163

В двух недавних работах анализируется роль эмоций главных революционеров и их влияние на зарождение террора: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit.; Tackett T. Op. cit. См. также давнюю работу о революционной чувствительности и о чувствах вожаков Революции: Trahard P. La Sensibilité révolutionnaire, 1789–1794. Paris: Boivin, 1936.

164

Эта фраза взята из недавнего анализа эмоциональной динамики современных бунтов и революций: Jasper J. M. The Emotions of Protest. Chicago: UCP, 2018.

165

Tackett T. Op. cit. P. 11.

166

Это выражение использовано в исследовании того, как повлияли литературные формы «сентиментализма» на революционную политику: Reddy W. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of the Emotions. Cambridge: CUP, 2001.

167

На эту тему в связи с судебной практикой 1793–1794 годов. см.: Hesse C. La Preuve par la lettre: pratiques juridiques au Tribunal révolutionnaire de Paris (1793–1794) // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 3. 1996. P. 629–642; Mason L. The “Bosom of Proof”: Criminal Justice and the Renewal of Oral Culture during the French Revolution // Journal of Modern History. Vol. 76. No. 1. 2004. P. 29–61.

168

Комплексное изложение этого вопроса см. в: De Baecque A. Les éclats du rire. La culture des rieurs au XVIIIe siècle. Paris: Calmann-Lévy, 2000.

169

О проливаемых в Конвенте слезах как об одном из физических проявлений эмоций см.: Linton M. “The Tartuffes of Patriotism”: Fears of Conspiracy in the Political Language of Revolutionary Government, France 1793–1794 / Eds. B. Coward, J. Swann. Conspiracies and Conspiracy Theory in Early Modern Europe: From the Waldensians to the French Revolution. Aldershot: Ashgate, 2004. Использование смеха как стратегия в Конвенте находится в центре труда Zobkiw J. Political Strategies of Laughter in the National Convention, 1792–1794. PhD thesis, Université de Hull, июль 2015.

170

Об интерпретациях классических клише в революционной политике см.: Linton M. The Man of Virtue. The Role of Antiquity in the Political Trajectory of L. A. Saint-Just. Op. cit.

171

О страхе заговора в эпоху Революции см.: Campbell P. R., Kaiser T. E., Linton M. (eds.). Conspiracy. Op. cit.; Tackett T. Conspiracy Obsession in a Time of Revolution: French Elites and the Origins of the Terror, 1789–1792 // American Historical Review. 105. 2000. P. 691–713; Collective Panics in the Early French Revolution, 1789–1791: A Comparative Perspective // French History. 17. 2003. P. 149–171.

172

О страхе заговоров в современной Европе см.: Coward B., Swann J. Conspiracies. Op. cit. В ноябре 2018 года проект «Заговор и демократия» Кембриджского университета показал, что 60 % британцев и сегодня верят в теории заговора в политике ((http://www.conspiracyanddemocracy.org/)

173

О «заговоре голода», ставшем движущей силой при мобилизации санкюлотов, см., в частности, Kaplan S. Le complot de famine. Histoire d’une rumeur au XVIIIe siècle. Paris: Éditions de l’EHESS, 1995.

174

О революционной риторике на тему доноса как гражданской добродетели и его связи с Древним Римом см.: Lucas C. The Theory and Practice of Denunciation in the French Revolution // Journal of Modern History. Vol. 68. No. 4. 1996. P. 768–785.

175

Tackett T. Op. cit.; Ozouf M. Varennes. La mort de la royauté: 21 juin 1791. Paris: Gallimard, 2005.

176

Kaiser T. E. Who’s Afraid of Marie-Antoinette? Diplomacy, Austrophobia, and the Queen // French History. 14. 2000. P. 241–271; From the Comité autrichien to the Foreign Plot: Marie-Antoinette, Austrophobia, and the Terror // French Historical Studies. 26. 2003. P. 579–617.

177

14 января 1792 года (AP, XXXVII. P. 413–416).

178

О марте 1792 года как о ключевом моменте становления «террора» см.: Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. глава 10.

179

См. глава 7.

180

18 ноября 1793 года (AP, LXXIX. P. 460).

181

О страхе заговора как о метатексте террора см.: Kaiser T. E. Op. cit.

182

Об обновленном взгляде на Дантона и на «снисходительных» см.: Danton. Le mythe et l’Histoire / Eds. M. Biard, H. Leuwers. Paris: A. Colin, 2016.

183

Mathiez A. La Conspiration de l’étranger. Paris: A. Colin, 1918; Un procès de corruption sous la Terreur, l’Affaire de la compagnie des Indes. Paris: F. Alcan, 1920. Среди недавних работ – Linton M. “Do You Believe That We’re Conspirators?” Conspiracies Real and Imagined in Jacobin Politics, 1793–1794 // Conspiracy in the French Revolution / Eds. P. R. Campbell, T. E. Kaiser, M. Linton. Manchester: MUP, 2007.

184

О связи между страхом заговора и террором см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit.; Kaiser T. E. Catilina’s Revenge: Conspiracy, Revolution, and Historical Consciousness from the Old Regime to the Consulate // Conspiracy in the French Revolution / Eds. P. R. Campbell, T. E. Kaiser, M. Linton. Manchester: MUP, 2007; Linton M. “Do You Believe That We’re Conspirators?” Conspiracies Real and Imagined in Jacobin Politics, 1793–94. Op. cit.

185

Courier de l’égalité, 30 июня 1793 г.

186

Mémoires de Madame Roland / Ed. P. Roux. Paris: Mercure de France, 1966. P. 134.

187

Письмо сыну Марку-Антуану Жюльену, военному комиссару в Тулузе, Париж, 24 декабря 1792 года в: Lettres de Rosalie Jullien, une femme dans la Révolution 1775–1810 / Ed. A. Duprat. Paris: Belin, 2016. P. 219–220.

188

Desmoulins C. Jean-Pierre Brissot démasqué // Œuvres de Camille Desmoulins / Ed. J. Claretie. T. 1. Paris: Charpentier & Cie, 1874. P. 268. Сен-Жюст, в свою очередь, применяет это выражение против Дантона и Демулена, когда разоблачает их как участников «заграничного заговора» («Discours sur les factions de l’étranger», 23 ventôse an II [13 mars 1794]. Saint-Just L.-A. Œuvres completes. P. 725). Новое углубленное исследование – Leuwers H. Camille et Lucile Desmoulins. Un rêve de république. Paris: Fayard, 2018.

189

29 октября 1792 года (AP, LIII. P. 52, 57).

190

Клод-Антуан Приёр, он же «Приёр из Кот-д’Ор» (цит. по: Carnot H. Mémoires sur Carnot par son fils. Paris: Pagnerre, 1861–1863. P. 528).

191

Brown H. G. Revolution and the Bureaucratic State. Politics and Army Administration in France, 1791–1799. Oxford: Clarendon Press, 1995. Этот же автор издал недавно сравнительное исследование о насилии и эмоциях в эпоху революционных войн, Фронды, «террора» и Коммуны 1871 года: Violence and the Self. Personal Suffering and Collective Trauma from the French Wars of Religion to the Paris Commune. Ithaca: Cornell UP, 2019.

192

О том, чем является убийство народного представителя – оскорблением нации или отцеубийством, см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. глава 6. О страхе якобинских вожаков перед угрозой убийства см.: Linton M. The Stuff of Nightmares: Plots, Assassinations, and Duplicity in the Mental World of Jacobin Leaders, 1793–1794 // Experiencing the French Revolution / Ed. D. Andress. Oxford: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 2013.

193

Mémoires de R. Levasseur (de la Sarthe) ex-Conventionnel. Paris, Messidor-ES, 1989. P. 347. Отметим, что трудно отделить написанное самим Левассером от дописанного его сыном или Ахиллом Рошем, опубликовавшим его воспоминания в XIX веке (о том, можно ли доверять «Воспоминаниям членов Конвента», см.: Luzzatto S. Mémoires de la Terreur. Vieux Montagnards et jeunes républicains au XIXe siècle. Lyon: PUL, 1991 (éd. italienne 1988).

194

Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit.

195

Робеспьер и его подельники, не подчинившиеся декретам об их аресте, сами поставили себя вне закона ночью с 9 на 10 термидора, чем исключили возможность суда над ними (Ibid. P. 90).

196

О преследовавшем якобинцев страхе заговора см.: Linton M. “Do You Believe That We’re Conspirators?” Conspiracies Real and Imagined in Jacobin Politics, 1793–94. Op. cit. P.

197

Речь Верньо в Конвенте 13 марта 1793 года (AP, LX. P. 162).

198

«О принципах политической морали, коими должен руководствоваться Национальный конвент во внутреннем управлении Республикой», 17 плювиоза II года (5 февраля 1794 года) (OMR, X. P. 357).

199

1 апреля 1793 года (AP, LXI. P. 63).

200

Подробную статистику различных приговоров Революционного трибунала см. в: Godfrey J. L. Revolutionary Justice. A Study in the Organisation and Procedures of the Paris Tribunal, 1793–1795. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1951. Чтобы понять, какими способами подозреваемые избегали смертной казни вопреки прериальскому закону, читайте Simonin A. Les acquittés de la Grande Terreur. Réflexions sur l’amitié dans la République // Les politiques de la Terreur, 1793–1794 / Ed. M. Biard. Rennes: PURSER, 2007.

201

См.: Lucas C. The Theory and Practice of Denunciation in the French Revolution. Op. cit.

202

О языке политической добродетели см.: Linton M. The Politics. Op. cit.

203

См.: Linton M. Robespierre et l’authenticité révolutionnaire // AHRF. 1. 2013. P. 153–173.

204

«Доклад от имени Комитета общественного спасения о законе против англичан, представлен в Конвенте на заседании 25 числа 1 месяца II года (16 октября 1793 года). (Saint-Just L.-A. Œuvres completes. Op. cit. P. 534–535).

205

О революционной прозрачности см.: Hunt L. Politics, Culture and Class in the French Revolution. Berkeley, UCP, 1984; также классическую работу Starobinski J. Jean-Jacques Rousseau. La Transparence et l’obstacle. Paris, Plon, 1957.

206

О политике якобинской дружбы см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit.; а также Fatal Friendships: The Politics of Jacobin Friendship // French Historical Studies. Vol. 31. No. 1. 2008. P. 51–76.

207

О рисках для народных представителей из-за выбора приглашения на тот или иной ужин см.: Linton M., Harder M. “Come and Dine”: The Dangers of Conspicuous Consumption in French Revolutionary Politics // European History Quarterly. Vol. 45. No. 5. 2015. P. 615–637.

208

Чтобы представить, в какой тревоге жили ведущие революционеры, см.: Linton M. Friends, Enemies and the Role of the Individual Companion to the History of the French Revolution / Ed. P. McPhee. Chichester et Malden: WileyBlackwell, 2013.

209

Thompson J. M. Leaders of the French Revolution. Oxford, Basil Blackwell, 1968 (1929). (Утверждение, к которому следует относиться с осторожностью ввиду их весьма небольшого участия в вынесении смертных приговоров).

210

Saint-Just L.-A. Œuvres completes. Op. cit. P. 521.

211

Ibid. P. 529.

212

Saint-Just L.-A. Fragments d’institutions républicaines // Œuvres completes. Op. cit. P. 1008. Две первые строки из речи, которой он не мог произнести 9 термидора (Ibid. P. 908).

213

Baudot M.-A. Notes historiques sur la Convention nationale, l’Empire et l’exil des votants. Paris: D. Jouaust, 1893. P. 260.

214

Ibid. P. 293.

215

25 февраля 1792 года (OMR, VIII. P. 198).

216

О физическом и умственном истощении Робеспьера см.: McPhee P. “Mes forces et ma santé ne peuvent suffire”. Crises politiques, crises médicales dans la vie de Maximilien Robespierre, 1790–1794 // AHRF. 1. 2003. P. 137–152. Того же автора – Robespierre. A Revolutionary Life. New Haven: Yale UP, 2012. См. также: Leuwers H. Robespierre. Paris: Fayard, 2014.

217

Mémoires de R. Levasseur (de la Sarthe) ex-Conventionnel. Op. cit. P. 412.

218

«Предварительная речь по проекту конституции Французской республики, произнесенная Буасси д’Англа от имени Комиссии Одиннадцати на заседании 5 мессидора III года». Об ускорении революционного времени и вызываемом им «старении» см.: Baczko B. Comment sortir de la Terreur. Thermidor et la Révolution. Paris: Gallimard, 1989.

219

О разнице между анти-Революцией и контрреволюцией см. удобный краткий обзор Жана-Клемана Мартена в коллективном труде под его редакцией: Dictionnaire de la Contre-Révolution. XVIIIe – XXe siècle. Paris: Perrin, 2011. Дополнительные подробности см. в многочисленных работах этого ученого по данному вопросу, а также: Les résistances à la Révolution / Ed. R. Dupuy, F. Lebrun. Paris: Imago, 1987.

220

См.: Martin J.-C. Violence et Révolution. Essai sur la naissance d’un mythe national. Paris: Seuil, 2006.

221

Simien C. Les massacres de septembre 1792 à Lyon. Lyon: Aléas, 2011.

222

Chopelin P. Ville patriote et ville martyre. Lyon, l’Église et la Révolution (1788–1805). Paris: Letouzey et Ané, 2010. См. также: Baciocchi S., Boutry P. Les “victimes” ecclésiastiques de la Terreur // Les politiques de la Terreur 1793–1794 / Ed. M. Biard. Rennes: PUR-SER, 2008. P. 447–460.

223

См. прекрасную работу: Tackett T. La Révolution, l’Église, la France. Le serment de 1791. Paris: Cerf, 1986 (éd. en langue anglaise 1986).

224

AP, XXV. P. 653.

225

Автор речи должен «подвергнуться уголовному преследованию в судах как нарушитель общественного спокойствия» (Ibid.).

226

Ibid. P. 643.

227

Там же, XXXV-313 (заседание Собрания 23 ноября 1791 года).

228

Ibid. P. 436–437.

229

Ibid. XXXVI. P. 258.

230

Ibid. XLIV. P. 168–169.

231

Ibid. XLV. P. 393.

232

Ibid. XLIV. P. 111.

233

Ibid. XLVII. P. 91. Некоторые революционные журналисты уже подчеркивали тесную связь между бессудными казнями и духовным «ожесточении» тех, кто их развязал, начиная с бойни сентября 1792 года и потом весной 1793 года. Например, Лемер пишет в своей Courier de l’égalité: «Четырех священников, которых собирались отправить на остров Ре, убила толпа в Ла-Рошели. Все эти жалкие люди до того ожесточились, что не приходится удивляться карам, от которых содрогаются поборники братства» (2 апреля 1793 года). Этот противник смертной казни так же отзывался о двух массовых казнях осенью: двоих молодых людей, пойманных на грабеже, и девяти эмигрантов – сочетания кары за уголовное и за политическое преступление: «Эта легальная бойня вызывает дрожь у философа, однако устраивает общество, ибо очищает его. Увы! Когда из-под топоров палачей перестанет хлестать человеческая кровь? Тогда, когда мы научимся жить в мире и научим слышать истину. “Как же коротка мука смерти для настоящих преступников, но слишком ужасна она для людей”. ОБРАЗОВАНИЕ, когда ты исправишь нравы?» (26 октября 1792 года, курсив и заглавные буквы из оригинала). Наконец, прекрасный пример все большей радикализации – совсем другие речи весной 1793 года: «Все бедствия, вызвавшие гражданскую войну и потрясения по всей республике, – вина подлой аристократии. <…> Будем же ныне полны решимости не оказывать им никакого снисхождения. Пусть сгинут изменники, иначе Франции не жить. Пусть без устали трудится гильотина, пусть их рубит топор закона. Эту болезнь политического тела можно вылечить только пусканием нечистой крови. Несчастные, они принуждают нас к жестокости! Что я говорю, мы будем всего лишь справедливы» (20 марта 1793 года). При этом надо заметить, что он же неоднократно требует отмены смертной казни, как в номере от 21 июня того же года, не переставая говорить о чрезвычайности положения: «Сторонники человечности огорчены тем, что не видят в конституционном акте отмены смертной казни. Во-первых, эта юридическая бойня не исправляет людей, будучи стыдом рода человеческого; во-вторых, она приучает толпу хладнокровно созерцать кровопролитие. <…> Будем надеяться, что эта страшная суровость, простительная только в революционное время, исчезнет из нашего [уголовного] кодекса и что смерть виновных <…> более не станет марать наши хроники».

234

AP, XLIX. P. 8.

235

Карта взята из Baciocchi S., Boutry P. Op. cit. Впрочем, прав Поль Шоплен, заметивший, что статистический подход всегда хромает, так как среди приговоренных к смерти «церковников» есть расстриги, ряд приговоров вынесен по политическим, а не по религиозным причинам, и т. д. Однако при всей осмотрительности подхода к цифрам карта позволяет увидеть географическое распределение казней.

236

AP, XI. P. 74–75.

237

Цифры из не изданной пока еще диссертации Бенуа Карре, защищенной в университете Лилль III под научным руководством Мари-Лор Леге: Pensions et pensionnaires de la monarchie, de la grâce royale au système de redistribution de l’État au XVIIIe siècle.

238

Формулировка «беглые французы», употребленная Барнавом в тексте проекта декрета, не попала в утвержденный вариант. Характерно, что Вирье, депутат из правой части зала Собрания, говорит о «высланных французах» и с удовольствием доказывает, что если они действительно «опасны» для государства, то было бы смешно принуждать их к возвращению (AP, XXI. P. 557–559).

239

Ibid. XXVII. P. 563–564.

240

Ibid. P. 563.

241

Ibid. XXIX. P. 84–89.

242

Ibid. XXX. P. 632.

243

Декрет 9 ноября 1791 года – Ibid. XXXIV. P. 724–725; объявление о вето Собрания 12-го – Ibid. XXXV. P. 27; воззвание короля за ту же дату – там же, 103–104. Этому тексту предшествовало первое воззвание короля на эту тему месяцем раньше (Vidalenc J. Les émigrés français 1789–1825. Caen: Association des Publications de la Faculté des Lettres et Sciences Humaines de l’Université de Caen, 1963).

244

С 30 сентября, то есть за неделю с лишним до открытия Конвента, монтаньяр Колло д’Эрбуа говорил о параличе декретов, вызванном королевским вето: «Существует давно забытое, но чрезвычайно срочное средство – придать силу декрету, парализованному королевским вето. Я требую, чтобы Национальный конвент постановил карать всех эмигрантов смертью. Кровь французских граждан, женщин, детей, зарезанных по наущению этих изменников, вопиет о мести» (Ibid. LII. P.246).

245

Ibid. P. 408–409.

246

Ibid. P. 635.

247

Ibid. LIII. P 350.

248

См. главу 5.

249

AP, LX. P. 495.

250

Дискуссии об этом разворачиваются и в Конвенте 5 марта 1793 года с целью добиться исключения для детей младше 18 лет. Робеспьер сопротивляется любым исключениями из этого закона и произносит фразу, имеющую тяжелые последствия: «Нельзя, чтобы мудрости Конвента в сложнейших вопросах общественной безопасности мешала чья-то заинтересованность и гуманность, недостаточно отвечающая интересам общества, ибо истинная гуманность – та, что умеет жертвовать частными интересами ради общего интереса» (OMR, IX. P. 290. Курсив наш.) О дебатах в Комитете по законодательству см.: Andlau J. d’. Penser la loi et en débattre sous la Convention: le travail du comité de Législation et la loi sur les émigrés du 28 mars 1793 // AHRF. 2. 2019. P. 3–19. Члены этого комитета отмечают, что «малейшее частное исключение породит бесконечное количество других, с которыми придется разбираться Конвенту» (Ibid. P. 10).

251

Andlau J. d’. Ibid.

252

AP, LIX. P. 518. Он заимствует эту формулировку у своего коллеги монтаньяра Дюэма, прибегшего к ней накануне, говоря о «чрезвычайности» этой меры: «Этот закон, авторами которого мы являемся, спровоцирован эмигрантами, всеми негодяями, желающими порвать грудь своей родины, – закон революционный. С этой точки зрения он выходит за пределы обычных мер» (Ibid. P. 349).

253

Более того, понятие «революционного закона» уже упоминалось применительно к этому проекту декрета за несколько месяцев до его принятия. Судя по протоколу заседаний Комитета по законодательству, начиная с 20 декабря 1792 года, речь шла об «уместном революционном законе, сложном, не кажущемся совершенным и справедливым во всех случаях» (Andlau J. d’. Op. cit. P. 11).

254

Vidalenc J. Op. cit. P. 35. Общее количество эмигрантов составляет минимум 150 000 человек, доходя, возможно, до 180 000 – это большая вилка в той мере, в какой встает множество проблем с уточнением природы эмиграции, тогда как составление и публикация списков эмигрантов вызывали возражения, а затем и требования об исключениях в связи с несколькими декретами III года (1795) о возвращении эмигрантов, бежавших после падения Жиронды 2 июня 1793 года и «федералистских» бунтов. Ныне архивы предоставляют ученым и любителям генеалогии ценные инструменты для поиска следов эмигрантов (https://www.siv.archives-nationales.culture.gouv.fr/mm/media/download/FRAN_ANX_011692. pdf).

255

Защищенная в 1985 года диссертация остается неизданной, но см.: Matharan J.-L. Suspects // Dictionnaire historique de la Révolution française / Eds. A. Soboul, J.-R. Suratteau, F. Gendron. Paris: PUF, 1989; Les arrestations de suspects en 1793 et en l’an II, professions et répression // AHRF. 263. 1986. P. 74–85. См. также: Boulant A. Le Tribunal révolutionnaire. Punir les ennemis du peuple. Paris: Perrin, 2018; Jacob L. Les suspects pendant la Révolution, 1789–1794. Paris: Hachette, 1952; Simonin A. Le déshonneur dans la République. Une histoire de l’indignité 1791–1958. Paris: Grasset, 2008; наконец, многочисленные свежие ссылки в Bourdin P. Les suspects dans le Puy-de-Dôme et la Creuse // Les comités de surveillance. D’une création citoyenne à une institution révolutionnaire / Eds. D. Pingué, J.-P. Rothiot. Paris: SER, 2012.

256

AP, VIII. P. 293–296.

257

№ от 26 декабря 1789 года до 2 января 1790 года, Ibid. 12.

258

AP, XVIII. P. 645–646.

259

Biard M. Op. cit. глава 1.

260

AP, XXVIII. P. 372.

261

Ibid. XLIX. P. 90.

262

Biard M. Op. cit. Хороший пример – Эн и Изер, где присланные представители Амар и Мерлино арестовывают в марте-апреле 1793 года множество подозрительных. В департаменте Изер они за две недели предъявляют подозрения более 500 человек (треть из них священнослужители), что стало прелюдией «террора», оказавшегося, впрочем, не очень свирепым (Robin F. Les représentants en mission dans l’Isère. Chronique d’une Terreur «douce» (1793–1795). Paris: ADHE, 2002).

263

Спасибо Жан-Полю Ротио, привлекшему мое внимание к этой хорошо знакомой ему коммуне (Rothiot J.-P. Comité de surveillance, suspects et terreur: l’exemple d’une ville lorraine, Mirecourt 1793-an III // Rives nord-méditerranéennes. 18. 2004. P. 87–103). Со своими 4700 жителями она является третьим городом департамента после Эпиналя и Сен-Дие.

264

AP, LXIX. P. 594–595.

265

Там же, LXXIV. P. 303–305.

266

Там же, LXXII. P. 102. В этот момент Дантон говорит об «инициативе террора» (см. главу 1).

267

Слово «федерализм», действительно, отсутствовало в первом проекте, представленном 30 августа 1793 года (Ibid. XXIII. P. 246).

268

Эта кличка повторена в Beaulieu C. F. Essais historiques sur les causes et les effets de la révolution de France. T. 3. Paris: Maradan, an XI-1803. P. 56; она употреблялась в газете Лебуа Père Duchesne с 1799 года, а дальше, что неудивительно, в биографических заметках XIX века враждебных Мерлену авторов. Об этом члене Конвента см. в: Leuwers H. Un juriste en politique. Merlin de Douai (1754–1838). Arras: Artois Presses Univ., 1996.

269

Уже цитировавшийся сборник Les comités de surveillance. D’une création citoyenne à une institution révolutionnaire / Ed. D. Pingué, J.-P. Rothiot. Paris: SER, 2012 с множеством ссылок на недавние работы и, конечно, на это общенациональное исследование.

270

Библиография на тему «федерализма» обширна, ее нельзя привести полностью. Ограничимся избранной Les Fédéralismes. Réalités et représentations, 1789–1874 / Ed. B. Cousin. Aix-en-Provence: PUP, 1995; De Francesco A. Il governo senza testa. Movimento democratico e federalismo nella Francia rivoluzionaria, 1789–1795. Naples: Morano, 1992; Hanson P. R. The Jacobin Republic Under Fire. The Federalist Revolt in the French Revolution. University Park: The Pennsylvania State UP, 2003; Forrest A. Paris, the Provinces and the French Revolution. Londres: Arnold, 2004; Scott W. Terror and Repression in Revolutionary Marseille. Londres: Macmillan, 1973; Forrest A. Society and Politics in Revolutionary Bordeaux. Oxford: OUP, 1975; De Mathan A. Girondins jusqu’au tombeau. Une révolte bordelaise dans la Révolution. Bordeaux: Éditions Sud-Ouest, 2004.

271

Нелишне отметить, что Эбер спешит открыто провозгласить, что 31 мая и 2 июня обошлось без кровопролития. Более того, он утверждает, что жирондисты не прочь были бы пасть и сойти за мучеников, лишь бы натравить некоторые департаменты и города на Париж: «Этот прекрасный день, спасший Республику, погубил бы ее, пролейся хоть одна капля крови. Бриссотинцы, мечтающие об избиениях, только того и жаждали; тогда они призвали бы на помощь всех торговцев сахаром Жиронды, Марселя, Лиона и Руана. Лучший способ разделаться с этими прохвостами – оставить их в живых. Оставьте Шарло его добычу; висельник найдет свою петлю». (Le Père Duchesne. No. 244. Шарло – кличка парижского палача Шарля-Анри Сансона).

272

Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit.

273

Двадцать первый, Валазе, покончил с собой в суде после оглашения приговора.

274

В той или иной степени затронуты 60 департаментов.

275

Hanson P. R. The Jacobin Republic Under Fire. The Federalist Revolt in the French Revolution. Op. cit. P. 69–70.

276

«Вас рисуют беззащитными под топорами палачей; Париж, колыбель Свободы, кишит спесивыми и жадными до чуждой крови подстрекателями; вас хватают за язык; жестокие трусы проповедуют бойню. Что ж, граждане Кальвадоса поднялись и в нетерпении готовятся оставить свои имена в гражданских книгах; они желают идти мстить за вашу Свободу, оказавшуюся в опасности, за униженный народный суверенитет, снова сделать Париж достойным его славы; они поддержат дело своих Представителей ИЛИ ПОГИБНУТ! Объявшее их пламя распространяется на все департаменты, и скоро Французский Сенат обретет вопреки тем, кто его поганит, необходимое спокойствие, чтобы издавать хорошие законы. (Печатное воззвание, воспроизведенное по Lethuillier J. Le Calvados dans la Révolution. L’esprit public d’un département. Condé-sur-Noireau: Éditions Charles Corlet, 1990. P. 20–21).

277

Biard M. Procès-verbaux de la Société populaire de Honfleur (1791–1795). Paris: CTHS, 2011.

278

Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Op. cit. P. 16–17.

279

Ibid. P. 17–18.

280

De Mathan A. Op. cit. P. 137.

281

Эбер неоднократно повторяет это обвинение в своей газете, иронически называя его «милорд Бриссо», а сразу после казни 20 жирондистов 31 октября 1793 года выдумывает «Завещание Жан-Пьера Бриссо, английского шпиона, щедро оплачиваемого императорами, королями и другими странами Европы, чтобы он путал французам карты, во всем им мешал и не давал стать республиканцами» (Le Père Duchesne. No. 305).

282

Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Op. cit. Глава I.

283

Chopelin P. Op. cit.

284

Через три дня после убийства Марата в Париже.

285

Прескиль (букв. полуостров) – исторический район в центре Лиона, располагающийся в междуречье сливающихся в городе Роны и ее притока, Соны.

286

Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Op. cit. Глава II.

287

Там же, Глава III. См. также: Herriot É. Lyon n’est plus. T. 3. Paris, Hachette, 1937–1940; Edmonds W. D. Jacobinism and the Revolt of Lyon, 1789–1793. Oxford: Clarendon Press, 1990; Koï Takashi. Liyon no Furansu Kakumei. Jiyu ka byoudou ka [La Révolution française à Lyon. Liberté ou Égalité]. Tokyo: Rikkyo UP, 2006; Johnson J. “The Law Must Never be a Game for Fair and Upright Men in a Republic”: Revolutionary Justice in Lyon, 1792–1793 // French History. Vol. 32. No. 2. 2018. P. 182–202.

288

AP, LXXII. P. 26.

289

Herriot É. Op. cit.

290

AP, LXXVI. P. 458.

291

Чистый лист (лат.). – Прим. ред.

292

Curtet R. Lyon n’est plus: le décret et la réalité. Les démolitions de Lyon (1792–1795) / 1793: l’année terrible à Lyon. Lyon: Musée de l’Imprimerie et de la Banque, 1993.

293

Boulant A. Le Tribunal révolutionnaire. Punir les ennemis du peuple. Paris: Perrin, 2018.

294

Ноэль дает прекрасный пример ужаса, вызванного массовой казнью 31 октября 1793 года. Он заявляет арестовавшим его в Ду, что был «крайне удивлен, когда увидел в декрете об аресте свое имя, и полон решимости предстать перед судом революционного трибунала в надежде, что чистота его устремлений и его гражданская доблесть обеспечат ему справедливость, отказать в коей невиновному было бы преступлением; однако страшный смертный приговор 21 арестованному депутату вызвал у него страх, что трибунал превратит в правило обвинительный декрет и вынесет одинаковые приговоры всем в него включенным без разбору и без исключений; и этой страх принудил его искать убежище там, где ему было бы безопаснее, чем в Париже, и ждать там момента, когда к обвиненным отнесутся с меньшим предубеждением» (Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 104–105).

295

№ от 10 декабря 1793 года.

296

Раздел VII, статья 92.

297

Его отмена утверждена по предложению Бийо-Варенна, указавшего на торжественно принятую Конституцию 1793 года и на новую Декларацию прав от 24 июня: «Право Национального конвента – отметить этот славный день популярным добродетельным решением об отмене военного положения. Этот закон полезен одним тиранам; в тот день, когда вы провозглашаете народную Конституцию, этот кровавый закон должен быть отменен. И тогда граждане скажут сегодня на своем братском собрании: Поле Федерации больше не обагрится кровью патриотов (Аплодисменты. Конвент отменяет военное положение. За оглашение декрета следуют продолжительные аплодисменты)». (AP, LXVII. P. 110).

298

«Закон о большой полиции», гарантирующий общественную безопасность, республиканскую власть и национальное представительство» (Mon., 5 жерминаля III года [25 марта 1795 года]). С одной стороны, в этом законе повторены многие положения из текста октября 1789 года, в том числе о предупреждениях и об использовании силы против людских скоплений, но с другой, он направлен на защиту Конвента от манифестаций санкюлотов. Если «мятежники» рискуют высылкой, то «всякий, кто применяет насилие против личности народного представителя, исполняющего свои обязанности, карается смертной казнью» (раздел II, ст. IX). Через несколько недель, в прериале, после убийства представителя Феро в зале Собрания, репрессии усиливаются, «главари сборищ» объявляются вне закона, многих демонстрантов приговаривают к смерти (Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 184–189).

299

Schmitt C. La dictature. Paris: Seuil, 2000 (édit. en allemand 1921).

300

Конвент является Учредительным собранием, так как его члены обсуждают будущий проект конституции. С 24 июня 1793 года, после принятия Конституции, Конвент перестает быть учредительным и не становится таковым опять осенью, вопреки утверждению о «диктатуре учредительной власти», предложенному Альбером Матьезом, если не принимать анализ, предложенный Яником Боском, для которого революция и чрезвычайность – одно и то же: «После наблюдений за Первой мировой войной и русскими революциями, повлиявшими на него как на историка Французской революции, Матьез приходит к политической категории «диктатуры учредительной власти» как выражения народного суверенитета, определяющего саму революцию. Здесь исключением является революция, иными словами, исключение становится правилом. Эта революция представляет собой сопротивление гнету, так как нормы вписаны в принципы естественного права, которые закрепляют право, не закрепленное позитивным правом. Это означает, что норма революционных законов, то есть революционной власти, коренится в естественном праве, иными словами, в Декларации естественных прав человека и гражданина, а это обязывает воспринимать террор и права человека совокупно, не разделяя их (Bosc Y. Albert Mathiez, la guerre, la “dictature” et le pouvoir constituant // L’exception politique en révolution. Pensées et pratiques (1789–1917) / Eds. M. Biard, J.-N. Ducange. Rouen: PURH, 2019).

301

Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit. Глава V.

302

Заменено 12 жерминаля II года (1 апреля 1794 года) 12 исполнительными комиссиями, что усилило контроль со стороны Комитета общественного спасения.

303

О важной роли комитетов по надзору см.: Guilhaumou J. La loi en acte dans les comités de surveillance des Bouches-du-Rhône en l’an II // Dictionnaire des usages socio-politiques (1770–1815), fascicule 6 (Notions pratiques). Paris: Publications de l’INALF collection Saint-Cloud – Klincksieck, 1999. P. 99–125; Guilhaumou J., Lapied M. La mission Maignet // AHRF. 2. 1995. P. 283–294; наконец, Les comités de surveillance. D’une création citoyenne à une institution révolutionnaire. Op. cit.

304

Simonin A. Le déshonneur dans la République. Une histoire de l’indignité 1791–1958. Op. cit. P. 291–292.

305

Вот как они резюмируют это желание организовать «революционную исполнительную власть», чтобы Конвент не был центром, откуда исходят меры правительства: «Для кордельеров речь идет о легализации «террора в порядке дня» путем институционализации революционной исполнительной власти, вооруженной программой разоблачения «подозрительных» и самого широкого подавления «врагов». <…> Следует легализовать примат исполнительной власти в виде пирамидальной структуры. В основании помещаются комитеты по надзору (революционные) секций и/или коммун, комитеты общественного спасения народных обществ, совместно объединяющие «настоящих санкюлотов»: им собирать доносы, задерживать всех подозрительных, осуществлять (интерпретируя) принятые наверху решения; на втором уровне комиссары исполнительной власти, разосланные по всей территории, имеют задачу поддерживать связь между разными рычагами власти, в пределах их конкретных задач. Наконец, верх – Исполнительный совет – толкует и применяет законы, централизует доносы и управляет арестами, порой превращаясь в суд. В этой стратегии законодатели больше не находятся в центре правительственной деятельности, которой занимается исполнительная власть» (Brunel F., Guilhaumou J. Pour une fin des analogies: “gouvernement révolutionnaire” et “état d’exception” dans la Révolution française // L’exception politique en révolution. Pensées et pratiques (1789–1917) / Eds. M. Biard, J.-N. Ducange. Rouen: PURH, 2019. P. 15–24).

306

Biard M. La “Convention ambulante”. Un rempart au despotisme du pouvoir exécutif? // AHRF. 2. 2003. P. 55–70.

307

Saint-Bonnet F. L’état d’exception. Paris: PUF, 2001 (там с первой страницы говорится о том, что «чрезвычайщина бывает во все времена»; почти половина книги посвящена Античности и Средневековью). Agamben G. État d’exception. Homo sacer, II, 1. Paris: Seuil, 2003 (éd. italienne 2003). Агамбен говорит о чрезвычайном положении как о «пространстве бесправия, зоне без норм, где не действуют никакие юридические определения» (P. 86). Однако члены Конвента, наоборот, постоянно заботятся о том, чтобы не забывать о праве как при обычных, так и при «чрезвычайных» мерах, прекрасной иллюстрацией чему служит неизменный легализм Революционного трибунала. Критику книги Агамбена см. в: Paugam G. L’état d’exception: sur un paradoxe d’Agamben // Labyrinthe. 19. 2004. P. 43–58.

Еще один подход представлен в книге Grangé N. L’urgence et l’effroi. L’état d’exception, la guerre et les temps politiques. Paris: ENS Éd., 2018. В ней чрезвычайное положение увязано с гражданской войной, с уточнением, что последняя может быть «и явной, и вымышленной» (P. 85), однако репрессивные меры террора должны были помешать длительной гражданской войне (Вандейское восстание – отдельный случай). Там же (P. 322–334) приводится любопытное обсуждение мыслей Анн Симонен (Le déshonneur dans la République. Une histoire de l’indignité 1791–1958. Op. cit.) о «состоянии фиктивной гражданской осады», якобы позволившем Конвенту и его Комитету общественного спасения отвести другую беду – состояние военной осады. Наконец, Нинон Гранже выявляет связи между чрезвычайным положением и сильной исполнительной властью, однако эти рассуждения неприменимы к террору, так как «законодательная централизация» усилила власть Собрания, а не исполнительного уровня, хотя Комитет общественного спасения покушался на прерогативы последнего, не подменяя его. См. также предыдущую книгу Нинон Гранже: De la guerre civile. Paris: A. Colin, 2009 (особенно P. 172–190, интересные, но с излишними акцентами на Робеспьере и на Терроре).

308

Abbé Féraud. Op. cit.

309

AP, IX. P. 475 (21 октября 1789 года).

310

«Чрезвычайность» отсылает их к уголовному производству Старого режима, еще действующему на эту дату, к выбору «чрезвычайного», а не «обычного» способа, когда разграничивались преступления и мелкие правонарушения.

311

№ от 10 ноября 1789 года.

312

«Если мы сразу не применяем всех мер, то это фактически свобода; депутаты коммуны представили вам прискорбный рассказ; они потребовали хлеба и солдат. Те, кто следил за Революцией, предусмотрели ваше нынешнее положение; они предвидели, что будет нехватка еды, единственного ресурса народа; предвидели страшные ситуации, которые потребуют от вас жестоких мер, принесения в жертву и вас, и свободы. Требовать хлеба и солдат – значит говорить, что толпа жаждет хлеба; дайте нам солдат, чтобы извести народ. Вам говорят, что солдаты отказываются подчиняться, но могут ли они наброситься на несчастный народ, что беду разделяет? Значит, нужны не жестокие меры, а мудрые декреты, которые вскроют источник наших бед и расстроят заговор, который плетется, возможно, пока я говорю, и не оставляет нам иной возможности, кроме отчаянной преданности. Нужно назначить подлинно национальный суд. Мы впали в огромное заблуждение, полагая, что представители нации не могу судить за преступления против нации. Наоборот, за эти преступления должна судить только сама нация – либо через своих представителей, либо через депутатов из вас» (AP, IX. P. 474).

313

По поводу декларации короля от 27 сентября 1789 года о применении разных голосуемых Собранием статей об обороте зерна. Одну из статей декларации, содержащую запрет всякого экспорта из королевства зерна и муки и положение о «чрезвычайном преследовании нарушителей и их наказании как врагов общественного порядка», Марат комментирует так: «Отметим еще на тему этой статьи, что законодатель нарушает ею общественную безопасность, грозя нарушителям чрезвычайным преследованием. Это – страшное оружие деспотизма. Любой гражданин должен страшиться только кар, предусмотренных законом» (L’Ami du peuple, 2 octobre 1789).

314

AP, XLV. P. 325–327.

315

Dictionnaires des Législateurs, 1791–1792 / Ed. Lemay E. T. II. Ferney-Voltaire, Centre International d’Étude du XVIIIe siècle, 2007. P. 763. Позднее ее иногда называют «чрезвычайной комиссией двадцати одного», поскольку в нее вошли 18 июля кандидаты, избранные 17-го числа.

316

AP, XLIX. P. 12–13.

317

Дебри будет долго избавляться от воспоминаний об этом, мягко говоря, радикальном предложении (см.: Brassart L. Un échec devant l’Histoire: les mémoires de Jean Debry // L’écriture d’une expérience. Histoire et mémoires de Conventionnels / Eds. M. Biard, P. Bourdin, H. Leuwers. Paris: SER, 2016).

318

Courier de l’égalité, 27 августа 1792 года.

319

AP, LIII. P. 36–37. Выделено нами.

320

Le Prince, 1515 (http://classiques.uqac.ca/classiques/machiavel_nicolas/le_prince/le_prince.html).

321

Книга IV, глава VI.

322

Приведем только один пример. 5 июля 1792 года Торне докладывает в Законодательном собрании, что «истинная Конституция гибнущей нации заключается в этих словах: высший закон – спасение народа» (AP, XLVI. P. 140). Цит. По: Fichtl A. Op. cit. Глава VI. В эту работу входят выразительные высказывания о влиянии Цицерона и о модели sénatus-consulte ultime, используемой как оружие против врагов республики (с возможностью внесудебных казней).

323

AP, LVII. P. 707.

324

Ibid. LX. P. 65.

325

Ibid. LXX. P. 102.

326

Ibid. LXXIII. P.19 (25 августа 1793 года).

327

Ibid. LXXVI. P. 642.

328

Ibid. P. 315.

329

Напомним, что если Конституция 1791 года гибнет вместе с конституционной монархией сразу после 10 августа 1792 года, то многие ее механизмы остаются в силе или мало изменяются, в частности, организация власти в департаментах, дистриктах и коммунах.

330

Военный, финансовый, по делам колоний, военно-морской, дипломатический, конституционный, торговый – главные комитеты, занимающиеся «вместе с министрами мерами, требуемыми следующей кампанией, и текущим положением дел» (AP, LV. P. 116–117).

331

Matta-Duvignau R. Gouverner, administrer révolutionnairement: le comité de salut public. Paris: L’Harmattan, 2013.

332

Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit.

333

Cobb R. Les armées révolutionnaires, instrument de la Terreur dans les départements. Avril 1793-floréal an II. Paris: Mouton, 1961–1963.

334

Ibid. T. I. P. 2.

335

См. выше, прим. 8.

336

Несложный анализ см. в: Royer J.-P. Histoire de la justice en France de la monarchie absolue à la République. Paris: PUF, 1995.

337

Gaven J.-C. Le crime de lèse-nation. Histoire d’une invention juridique et politique (1789–1791). Paris: SciencesPo Les Presses, 2016.

338

Ibid. P. 361.

339

AP, XXX. P. 632.

340

Раздел III Конституции 1791 года («О государственной власти»), глава V («О судебной власти»), статья 23.

341

AP, XLVIII. P. 291.

342

Ibid. P. 298.

343

Порядок упоминания: монтаньяры Гарро, Бентаболь и Дантон (там же, LX. P. 59–63).

344

Ibid. P. 60 (Верньо) и P. 63 (Дантон).

345

Ibid. P. 93.

346

Boulant A. Op. cit.

347

О декрете см.: Eude M. La loi de prairial // AHRF. 4. 1983. P. 544–559, (со ссылками на дебаты Жоржа Лефевра и Анри Кальве в 1950–1952 годов об интерпретации этого закона); Jourdan A. Les journées de prairial an II: le tournant de la Révolution? // La Révolution française. 10 (26 août 2016): https://journals.openedition.org/lrf/1591

348

Simonin A. Les acquittés de la Grande Terreur. Réflexions sur l’amitié dans la République. Op. cit.

349

De Mari É. La mise hors de la loi sous la Révolution française (19 mars 1793-an III). Une étude juridictionnelle et institutionnelle. Paris: LDGJ, 2015.

350

Greer D. The Incidence of the Terror during the French Revolution. A statistical interpretation. Cambridge: Harvard UP, 1935. Эта статистика часто воспроизводится за отсутствием нового общенационального исследования. Многие цифры по одному департаменту или по ряду соседних департаментов доказывают, тем не менее, что при некоторых исключениях вносимые поправки можно счесть несущественными. Что до статистики Эрика де Мари, относящейся только к приговоренным к казни, объявленным вне закона, то в ней есть кое-какие расхождения с цифрами Грира, что не влияет на основные тенденции (вот некоторые из этих расхождений: в Лозере, по Гриру, казнили 87 человек, а по де Мари там было 128 только осужденных как находящихся вне закона; соответственно, 17/28 в Пюи-де-Дом и 52/77 в Верхней Луаре).

351

AP, LX. P. 331.

352

Декрет от 9 октября 1792 года о суде военного трибунала над эмигрантами, схваченными с оружием в руках или «воевавшими против Франции», и о смертном приговоре для них не позднее суток после ареста (Ibid. LII. P. 408). Эти меры против эмигрантов дополнены в марте 1793 года (см. гл. 4).

353

Эрик де Мари нашел 21 случай образования трибуналов с марта по начало октября 1793 года и 33 между брюмером и флореалем II года (De Mari É. La mise hors de la loi sous la Révolution française (19 mars 1793-an III). Une étude juridictionnelle et institutionnelle. Op. cit. P. 279–290).

354

Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Op. cit.; Koï Takashi. Op. cit.; Herriot É. Op. cit.

355

Название по имени капитана парижского добровольческого батальона, входившего в него, как и у ряда других схожих трибуналов, тоже носящих имена офицеров (иногда сразу нескольких).

356

Помимо работ Жана-Клемана Мартена и огромной библиографии, посвященной Вандейским войнам, см.: Hervé B. Noyades, fusillades, exécutions: les mises à mort des brigands entre justice et massacres en Loire-Inférieure en l’an II // La Révolution française. Cahiers de l’Institut d’Histoire de la Révolution française. 3 (13 января 2011): http://journals.openedition.org/lrf/209; краткий обзор Gomez-Le Chevanton C. Carrier et la Révolution française en 30 questions. La Crèche, Geste éditions, 2004.

357

См.: De Mari É. La mise hors de la loi sous la Révolution française (19 mars 1793-an III). Une étude juridictionnelle et institutionnelle. Op. cit. О третьем описываемом здесь случае см.: Valin C. La commission militaire de La Rochelle et la guerre de Vendée 1793–1794 // Revue de la Saintonge et de l’Aunis. 35. 2009. P. 73–125; подробно о связях между прикомандированным народным представителем и военным трибуналом см. того же автора: Lequinio. La loi et le Salut public. Rennes: PUR, 2014.

358

Эту революционную армию так и не сформировали, но ее «революционный трибунал», действовавший, по выражению историка Клода Бетцингера, как «свободный электрон», отправил на казнь тридцать одного осужденного (Betzinger C. Le tribunal révolutionnaire de Strasbourg. 25 octobre-13 décembre 1793. Strasbourg, PUS: 2017).

359

Выражение «революция 10 августа» появилось в 1792 года, в частности, оно вышло из-под пера контрреволюционного автора Жана-Габриэля Пельтье (Peltier J.-G. Dernier Tableau de Paris, ou Récit historique de la révolution du 10 août, des Causes qui l’ont produite, des Evénements qui l’ont précédée et des Crimes qui l’ont suivie. Londres: Peltier, 1792).

360

Мишле изобразил это так: «Глядя на устроенное Конвентом нагромождение, склоняешься к мысли, что само время в те годы изменило свою природу, что обычная мера утратила всякий смысл. Дни по меньшей мере удвоились; это Собрание можно назвать «неспящим» (Histoire de la Révolution française. T. II. Paris: Gallimard – La Pléiade, 2019. P. 867 (книга XVI, глава III).

361

См. главу 4.

362

Об этом страхе и его тяжелых политических последствиях см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op.cit. О значении слухов в Париже см.: Porter L. Popular Rumour in Revolutionary Paris, 1792–1794. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2017.

363

О концепции политической прозрачности см.: Starobinski J. Op. cit.; и Hunt L. О необходимости истинной добродетели для депутатов см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Эта идея имела больше влияние на протяжении 1789–1794 годов.

364

О раздорах в Учредительном собрании см.: Tackett T. Nobles and the Third Estate in the Revolutionary Dynamic of the National Assembly, 1789–1790 // The American Historical Review. Vol. 94. No. 2. 1989. P. 271–301.

365

О разногласиях в якобинском клубе в период Учредительного собрания см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 3.

366

О постепенном пересмотре неприкосновенности народных представителей см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. Глава. 3.

367

Первым воспротивился войне… см.: Brunel F. L’anti-bellicisme de Billaud-Varenne (octobre 1791-janvier 1792): défiance et paix armée // La plume et le sabre. Hommages offerts à Jean-Paul Bertaud / Eds. M. Biard, A. Crépin, B. Gainot B. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002.

368

Классическим исследованием по этому вопросу является книга Michon G. Robespierre et la guerre révolutionnaire, 1791–1792. Paris: Marcel Rivière, 1937. О дебатах по вопросу объявления войны и их влиянии на Якобинский клуб см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 4.

369

Об отношениях между депутатами-жирондистами см. труд племянника Гаде, опирающегося на большой массив частных документов: Guadet J. Les Girondins, leur vie privée, leur vie publique, leur proscription et leur mort. Paris: Didier, 1861 (см., в частности, T. I. P. 30–33). О главных ораторах Законодательного собрания см.: Dictionnaire des Législateurs, 1791–1792 / Ed. E. H. Lemay. T. 2. Ferney-Voltaire: Centre International d’Étude du XVIIIe siècle, 2007. P. 787.

370

Sydenham M. J. The Girondins. Londres: The Athlone Press, 1961; Patrick A. The Men of the First French Republic. Baltimore: Johns Hopkins UP, 1972. См. также дебаты между Майклом Сиденхэмом (The Girondins and the Question of Revolutionary Government. A New Approach to the Problem of Political Divisions in the National Convention // French Historical Studies. 10. 1977. P. 342–348) и Теодоре ди Падовой (The Question of Girondin Motives. A Response to Sydenham // French Historical Studies 10. 1977. P. 349–352). См., наконец: Chaumié J. Les Girondins // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Ed. A. Soboul A. Paris: SER, 1980; La Gironde et les Girondins / Eds. F. Furet, M. Ozouf. Paris: Payot, 1991; а также форум, организованный журналом French Historical Studies (French Historical Studies. Vol. 15. No. 3. 1988: De Luna F. The “Girondins” Were Girondins After All; Lewis-Beck M. S., Hildreth A., Spitzer A. B. Was there a Girondist Faction in the National Convention?).

371

Sonenscher M. Sans-Culottes. An Eighteenth-Century Emblem in the French Revolution. Princeton: PUP, 2008. О том, как Верньо защищал патриотов, устроивших бойню в Авиньоне, см.: AP, XL. P. 152–153; Moulinas R. Les Massacres de la Glacière. Enquête sur un crime impuni: Avignon 16–17 octobre 1791. Aix-en-Provence: Edisud, 2003.

372

О важности дружбы для жирондистов и монтаньяров, в т. ч. о дружеских объединениях вокруг Бриссо, см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 3–9; и её же Fatal Friendships: The Politics of Jacobin Friendship. Op. cit. Об «Общественном кружке» и соотношением между этой группой и становлением жирондистской прессы см.: Kates G. The Cercle Social, the Girondins and the French Revolution. Princeton: PUP, 1985. Об организациях санкюлотов и их отношениях с якобинцами см.: Burstin H. L’Invention du sans-culotte: regards sur le Paris révolutionnaire. Paris: O. Jacob, 2005.

373

Brissot de Warville J.-P. Op.cit. T. I, P. 176.

374

См.: недавнюю биографию этой пары: Reynolds S. Marriage and Revolution. Monsieur and Madame Roland. Oxford: OUP, 2012.

375

О монтаньярах см.: Brunel F. Les Députés montagnards // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Ed. A. Soboul. Paris: SER, 1980; Patrick A. Ibid. P. 17–33, 105–107.

376

О социальных различиях между жирондистами и монтаньярами и о возможном противоречии их социальных интересов см. предисловие Альбера Собуля к Actes du Colloque Girondins et Montagnards. Op. cit.

377

14 декабря 1794 года (Aulard A. Société des Jacobins. T. 5. P. 559). О дружбе Демулена и Бриссо, а также других жирондистов см.: Linton M. Friends, Enemies and the Role of the Individual Companion to the History of the French Revolution. Op. cit.

378

Племянник Гаде хорошо показал личные связи между жирондистами: Guadet J. Op. cit. P. XIII–XVII.

379

Об этих обвинениях см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 4.

380

О непосредственной реакции жирондистов на сентябрьские убийства см.: Dorigny M. Violence et Révolution. Les Girondins et les massacres de septembre // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Ed. A. Soboul. Paris: SER, 1980. Об отсутствии реальных доказательств попыток Робеспьера добиться ареста Коммуной Бриссо и Ролана с целью погубить их см.: McPhee P. Robespierre A Revolutionary Life. New Haven: Yale UP, 2012. P. 133–134; впрочем, как уточняет МакФи, важнее всего искренняя вера Бриссо и Ролана в эти действия Робеспьера, помешавшая потом их примирению.

381

О расхождениях между жирондистами и монтаньярами см.: Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 248–253.

382

De Mathan A. Le fédéralisme girondin. Histoire d’un mythe national // AHRF. 393. 2018. P. 195–206.

383

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 252.

384

Popkin J. D. Revolutionary News. The Press in France, 1789–1799. Durham et Londres: Duke UP, 1990. Об использовании Роланом средств министерства для финансирования публикаций в поддержку жирондистов см.: Reynolds S. Op. cit. P. 234–241, а также ряд работ Марселя Дориньи, в том числе Dorigny M. Violence et Révolution. Les Girondins et les massacres de septembre // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Ed. A. Soboul. Paris: SER, 1980. О том, как злило монтаньяров содержание прессы жирондистов в Actes du colloque Robespierre / Ed. A. Soboul. Paris: SER, 1967. P. 3–17.

385

29 октября 1792 года (AP, LIII. P. 57).

386

О политической клевете см.: Walton C. La liberté d’expression en Révolution. Les mœurs, l’honneur, la calomnie. Rennes: PUR, 2014 (éd. anglaise 2009).

387

12 декабря 1792 года (Aulard A. Société des Jacobins. T. 4. P. 574–575).

388

Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 74–75. О применении Бюзо и Сен-Жюстом штампа классической добродетели и о противоречиях на этих дебатах см.: Linton M. The Man of Virtue. The Role of Antiquity in the Political Trajectory of L. A. Saint-Just. Op. cit. P. 408–409.

389

Об этих слухах см.: Jordan D. The King’s Trial. Louis XVI vs the French Revolution. Berkeley: UCP, 1979; Doyle W. Oxford History of the French Revolution. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 195–196.

390

О дебатах о судьбе короля см.: Soboul A. Le procès de Louis XVI. Paris: Gallimard, 1973; Walzer M. Régicide et Révolution. Le procès de Louis XVI. Paris: Payot, 1989 (éd. en langue anglais 1974).

391

Доказательства хищения Дантоном средств министерства представлены в Mathiez A. La corruption parlementaire sous la Terreur. Paris: A. Colin, 1927.

392

Мадам Ролан пишет, что спала с пистолетом под подушкой на случай, если в министерство ворвется толпа (Madame Roland. Op. cit. P. 41).

393

Desmoulins С. Fragment de l’histoire secrète de la Révolution // Œuvres de Camille Desmoulins / Ed. J. Claretie. T. I. Paris: Charpentier & Cie, 1874. P. 326. Письмо Бриссо к мадам Ролан приведено в: Brissot de Warville J.-P. Op. cit. Т. I. P. 292–293. О продолжении нападок на Ролана после его отставки см.: Reynolds S. Op. cit. Глава 24.

394

Тимоти Такетт доказательно рисует март 1793 года как поворотный момент Революции и начало постепенного воцарения «террора» (Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. Глава 10).

395

См. глава 5.

396

Greer D. Op. cit. P. 14–15, 153. См. также: Jourdan A. Les discours de la terreur à l’époque révolutionnaire (1776–1798): étude comparative sur une notion ambiguë. Op. cit.

397

Об этой неразборчивости и ее последствиях см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 74.

398

О весьма проблематичном юридическом определении измены в этот момент см.: Hesse C. The Law of the Terror // Modern Language Notes. 114. 1999. P. 702–718.

399

14 марта 1793 года. Mon., T. 15. P. 688.

400

См.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. P. 164–165.

401

1 апреля 1793 года (AP, LXI. P. 63). См. также: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 74–76; Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. P. 163–164.

402

5 апреля 1793 года (AP, LXI. P. 335).

403

3 апреля 1793 года (Ibid. P. 300–301); 6 апреля 1793 года (Ibid. P. 381).

404

Mémoires de R. Levasseur. Op. cit. P. 106–107. См. также: Mathiez A. Op. cit. P. 277–314.

405

Цит. по: Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 303.

406

Ibid. P. 294.

407

См.: Sydenham M. J. Op. cit. P. 166–167.

408

Моррис Славен подчеркивает также роль личной неприязни (Slavin M. The Making of an Insurrection. Parisian Sections and the Gironde. Cambridge: Massachusetts, Harvard UP, 1986. P. 62–63, 88).

409

Моррис Славен делает вывод о главной роли секций в событиях и о том, что опасность грозила и монтаньярам, если бы те отвергли их требования (Ibid. P. 162)

410

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 307–308.

411

О бунтах см. прим. 53 к главе 4.

412

Saint-Just L.-A. Rapport au nom du comité de Salut public sur les trentedeux membres de la Convention détenus en vertu du décret du 2 juin, présenté à la Convention nationale dans la séance du 8 juillet 1793 // Œuvres completes. Op. cit. P. 459, 472, 474, 476–477.

413

Ibid. P. 459.

414

Ibid. P. 476–477.

415

Ibid. P. 476.

416

Ibid. P. 459. «Монк» – имеется в виду генерал Монк, английский политик и военачальник, сыгравший в 1660 году ключевую роль в реставрации Карла II и тем самым положивший конец короткой Английской революции. В награду Монк получил пенсию и герцогский титул.

417

Mazeau G. Op. cit. См. также: Guilhaumou J. La mort de Marat. Op. cit.

418

Письмо Огюстена Робеспьера Бюиссару, Париж, 15 июля 1793 года (OMR, III. P. 174–175).

419

Гийом Мазо подчеркивает факт использования Эбером разных регистров эмоциональности в двух сферах политики: как член Коммуны он пытается погасить ярость санкюлотов, но как автор Père Duchesne он, наоборот, разжигает ее. (Mazeau G. Op. cit. P. 107–109).

420

О неуверенности в вопросе о прославлении живых революционеров см.: Linton M. Virtue or Glory? Dilemmas of Political Heroism in the French Revolution // French History and Civilisation. Papers from the George Rudé Seminar, 2014, 6. 2015.

421

Народные представители часто высказываются о гибели Лепелетье и Марата. О поминовении и внесении в Пантеон погибших депутатов см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. Глава 8.

422

Фоше яростно отрицает, что встречался с Корде, но его возражения не слушают. См. его письмо в Конвент в: Papiers inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, etc., supprimés ou omis par Courtois (…). T. 3. Paris: Baudouin, 1828. P. 255–257. О преследующем монтаньяров страхе покушения см.: Linton M. The Stuff of Nightmares: Plots, Assassinations, and Duplicity in the Mental World of Jacobin Leaders, 1793–1794. Op. cit.

423

См.: Sydenham M. J. Op. cit. P. 20–25.

424

Доклад Бийо-Варенна «О 32 депутатах, подлежащих аресту по декрету 2 июня», 15 июля 1793 (AP, LXIX. P. 21–31).

425

Ibid. Категория «изменники родины» 8 июля возрастает с 9 до 18 человек, когда доклад Сен-Жюста превращается в декрет 28 июля, признак усиления репрессий против жирондистов: к девяти первым прибавляются Жамбон, Шассе, Дефермон, Анри-Ларивьер, Кервелеган, Лесаж (из Эр-и-Луары), Лидон, Рабо Сент-Этьен, Валади.

426

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 317.

427

Ibid.

428

Ibid. P. 328–329 и 373. См. также подробный рассказ о политическом кризисе лета 1793 года в: Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793–1799 thermidor an II. Paris: Clavreuil, 1958 (первая часть).

429

См.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. Глава 3 (юридические различия на P. 70)

430

См.: Sydenham M. J. Op. cit. P. 20–38.

431

Описание см. в: Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Op. cit. P. 328–329.

432

Цитируется по: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 87–88.

433

3 октября 1793 года (AP, LXXV. P. 534).

434

Ibid. P. 533.

435

Ibid. P. 535–537; OMR, X. P. 134–136. О подписавших протест, которых можно отнести к «симпатизирующим жирондистам», см.: Sydenham M. J. Op. cit. P. 41, 44–48 и 219.

436

3 октября 1793 года (AP, LXXV. P. 535–537); OMR, X. P. 133–136.

437

Le Père Duchesne. No. 296. P. 7.

438

Цит. по: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. 89.

439

«Проект защиты Верньо», цит. по: Wallon H. Histoire du Tribunal révolutionnaire de Paris, avec le journal de ses actes. Paris: Hachette, 1880–1882. 6 vol.

440

Walter G. Actes du Tribunal révolutionnaire. Paris: Mercure de France, 1968.

441

Ibid. P. 338.

442

Patrick A. Op. cit. P. 32.

443

Дэвид Джордан подчеркивает, что четверть конституционных предложений Робеспьера была «посвящена принуждению чиновников к добродетельности или по меньшей мере к внешней честности» (Jordan D. The Revolutionary Career of Maximilien Robespierre. New York: The Free Press, 1985).

444

О продажности ряда якобинцев см.: Mathiez A. Op. cit.; Blanc O. La corruption sous la terreur (1792–1794). Paris: Robert Laffont, 1992; De Lestapis A. La Conspiration de Batz. Paris: SER, 1969. О связи между заговорами, продажностью и «заграничном заговором» см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 7.

445

О «эбертистах» см.: Slavin M. The Hébertistes to the Guillotine. Anatomy of a “Conspiracy” in Revolutionary France. Baton Rouge: Louisiana State UP, 1994.

446

Альбер Собуль делает акцент на амбициях и личном озлоблении главарей «эбертистов» (Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793 9 thermidor an II. Op. cit. P. 149, 726–727, 723–759); см. также: Hampson N. Danton. Londres: Duckworth, 1978.

447

Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 8. Эрве Лёверс тоже считает, что решение Робеспьера поддержать других членов Комитета общественного спасения, особенно Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа, против Дантона, было принято из прагматизма и для сохранения единства комитета. (см. главу «Danton et Robespierre. Le duel réinventé» в: Danton. Le mythe et l’Histoire. P. 141–153).

448

О коррупции Дантона см.: Mathiez A. Op. cit. Главы 2–3; Blanc O. Op. cit. P. 28–30; Hampson N. Op. cit. P. 55–66.

449

13 фримера (3 декабря 1793 года) Робеспьер отрицает склонность Дантона к измене (OMR, X. P. 223).

450

См.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 8; Leuwers H. Robespierre. Op. cit. P. 308.

451

Этот рассказ о роспуске фракций во многом взят из: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 8.

452

9 термидора (27 июля 1794 года), Mon., T. 21. P. 332.

453

Один из них, Робер Ленде, якобы сказал, что его роль – взращивать, а не убивать патриотов (Palmer R. R. Le gouvernement de la terreur. L’année du comité de Salut public. Paris: A. Colin, 1989 (éd. en langue anglaise 1941)).

454

P. A. Taschereau-Fargues, à Maximilien Robespierre aux enfers («Максимилиану Робеспьеру, в ад»). Paris, an III (1795 года). Автор этого термидорианского памфлета утверждает, что Вадье рассказал ему об этом за два дня до событий. Тем не менее к достоверности этого рассказа, как и всего написанного о Робеспьере в термидорианской литературе, следует относиться с осторожностью.

455

OMR, X. P. 414.

456

О реальных и придуманных монтаньярами заговорах, о «заграничном заговоре» и о процессе «дантонистов» см.: Linton M. Do You Believe That We’re Conspirators? Conspiracies Real and Imagined in Jacobin Politics, 1793–1794. Op. cit.

457

Об этом законе см. прим. 52 к главе 5.

458

Thibaudeau A.-C. Mémoires sur la Convention et le Directoire. Paris: Baudouin, 1824. 2 vol. T. 2. P. 58.

459

См.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 71; Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 11.

460

Baudot M.-A. Op. cit. P. 202–204.

461

Мишель Биар насчитал 96 народных представителей, умерших насильственной смертью до 1799 года (больше, чем Бадо, включив несколько смертей уже после роспуска Конвента). Другие умерли от последствий отравления, ссылки, в миссии (Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. P. 317–320, 344).

462

О чистках в Конвенте см. подробное исследование: Harder M. Crisis of Representation: The National Convention and the Search for Political Legitimacy, 1792–1795. PhD thesis, University of York, 2010.

463

О чистках после Термидора см.: Brunel F. L’épuration de la Convention nationale en l’an III // Le tournant de l’an III. Réaction et terreur blanche dans la France révolutionnaire / Ed. M. Vovelle. Paris: CTHS, 1997; Harder M. A Second Terror – The Purges of French Revolutionary Legislators after Thermidor // Forum Thermidor and the French Revolution / Ed. L. Mason. Special issue. Part 1. French Historical Studies. Vol. 38. No. 1. 2015. P. 33–60; Harder M. “Elle n’a pas même épargné ses membres!” Les épurations de la Convention nationale entre 1793 et 1795 // AHRF. 3. 2015. P. 77–105.

464

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 50.

465

Помимо диссертации Альбера Собуля (Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793–1799 thermidor an II. Op. cit.) и книги Мишеля Соненшера (Sonenscher M. Sans-Culottes. An Eighteenth-Century Emblem in the French Revolution. Op. cit.), упомянем три важных книги о парижских пригородах: Monnier R. Le Faubourg Saint-Antoine (1789–1815). Paris: SER, 1981; Burstin H. Le Faubourg Saint-Marcel à l’époque révolutionnaire. Structure économique et composition sociale. Paris: SER, 1983; Une révolution à l’œuvre: le faubourg Saint-Marcel (1789–1794). Seyssel: Champ Vallon, 2005.

466

О сложности точного определения количества см. главу 3 Т. 11 «Атласа Французской революции» (Paris: EHESS, 2000), посвященную Парижу.

467

1792. Entrer en République / Eds. M. Biard, P. Bourdin, H. Leuwers. Paris: A. Colin, 2013.

468

Leuwers H. Ces représentants qui ont choisi la république: les Conventionnels des 20 et 21 septembre 1792 // 1792. Entrer en République. P. 241–254.

469

См. работы Жана-Клемана Мартена, в том числе: La Vendée et la France. 1789–1799. Paris: Seuil, 1987 (переизданную в 2019 году издательством Perrin с хронологией, доведенной до 2018 года).

470

Rudé G. La foule dans la Révolution française. Paris, Maspero, 1982 (éd. en langue anglaise 1959). О важности этой книги для истории периода спустя 60 лет см.: https://h-france.net/rude/anniversary-forum/

471

О происхождении названия см.: Geffroy A. Sans-culotte(s) (novembre 1790-juin 1792) // Dictionnaire des usages socio-politiques 1770–1815, fasc. I. Paris: Klincksieck, 1985, P. 159–186; Sonenscher M. Op. cit. О народных обществах, секциях и возникновении санкюлотов см.: Rose R. B. The Making of the Sans-Culottes: Democratic Ideas and Institutions in Paris, 1789–1792. Manchester: MUP, 1983.

472

Если ответственные лица чаще всего опознаны, то гораздо труднее определить количество простых активистов (см. весьма ценную работу: Soboul A. Monnier R. Répertoire du personnel sectionnaire parisien en l’an II. Paris: Publications de la Sorbonne, 1985).

473

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793–1799 thermidor an II. Op. cit.

474

См.: Farge A. La vie fragile. Violence, pouvoirs et solidarités à Paris au XVIIIe siècle. Paris: Hachette, 1986; Roche D. Le peuple de Paris. Essai sur la culture populaire au XVIIIe siècle. Paris: Aubier-Montaigne, 1981; Garrioch D. Neighbourhood and Community in Paris, 1740–1790. Cambridge: CUP, 1986; La fabrique du Paris révolutionnaire. Paris: La Découverte, 2013 (éd. en langue anglaise 2002).

475

Burstin H. L’Invention du sans-culotte: regards sur le Paris révolutionnaire. Op. cit.

476

Kaplan S. Op. cit. О слухах, доносах и страхе заговора на протяжении всей Революции см.: Tackett T. Op. cit. глава 5; о парижских слухах см.: Porter L. Op. cit.

477

Andrews R. M. Social Structures, Political Elites and Ideology in Revolutionary Paris, 1792–1794 // Journal of Social History. 19. 1985–1986. P. 71–112; Andress D. Politics and Insurrection: The Sans-culottes, The “Popular Movement”, and the People of Paris // The Oxford Handbook of the French Revolution / Ed. D. Andress. Oxford: OUP, 2015.

478

Классический пример – эстамп Джеймса Гилрея «Ужин по-парижски» (1792). О Крукшенке – см. изображение на обложке оригинального издания. Картинку «Le bon sans-culotte» (Добрый санкюлот) см.: hnm.gmu.edu/revolution/exhibits/show/liberty-equality-fraternity/item/2714

479

См.: Conein B. Le tribunal et la terreur du 14 juillet 1789 aux massacres de septembre // Les révoltes logiques. 1979–1980. P. 11, 2–42; Caron P. Les Massacres de septembre. Paris: Maison du livre français, 1935; Bluche F. Septembre 1792, logiques d’un massacre. Paris: Robert Laffont, 1986. См. также: Andress D. The Terror. Civil War in the French Revolution. Londres, Little Brown, 2005.

480

О страхах из-за слухов о заговоре и об эмоциях как побудительном факторе убийств см.: Tackett T. Rumor and Revolution: The Case of the September Massacres // French History and Civilisation. 4. 2011. P. 54–64.

481

Lettres de Rosalie Jullien. Op. cit. P. 196–200.

482

Сражение при Вальми состоялось 20 сентября 1792 года. Французы одержали в нем идеологическую победу, остановив продвижение прусских войск в глубь страны.

483

AP, LX. P. 63.

484

На эту тему см.: Jourdan A. Terroriste avant la lettre ou terroriste à temps partiel? // Danton. Le mythe et l’Histoire / Eds. M. Biard M, H. Leuwers. Paris: A. Colin, 2016. P. 99–111.

485

Alpaugh M. Non-Violence and the French Revolution. Political Demonstrations in Paris. 1787–1795, Cambridge: CUP, 2014.

486

См.: Lucas C. Op. cit.

487

О социальных корнях Эбера см.: Jacob L. Hébert Le Père Duchesne, Chef des sans-culottes. Paris: Gallimard, 1960.

488

См.: Biard M. Parlez-vous sans-culotte? Dictionnaire du Père Duchesne 1790–1794. Paris: Tallandier, 2009.

489

Mémoires de Madame Roland / Ed. P. de Roux. Paris: Mercure de France, 1966. P. 169–170.

490

См.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. P. 105–106.

491

См.: Burstin H. Op. cit. О Робеспьере, Дюпле и всей сети см.: Stéfane-Pol [Coutant Paul]. Autour de Robespierre, le Conventionnel Le Bas, d’après des documents inédits et les mémoires de sa veuve. Paris: Flammarion, 1901. Круг общения Робеспьера и Сен-Жюста проанализирован в Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit.

492

См.: Lucas C. Revolutionary Violence, the People and the Terror // The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture / Ed. K. M. Baker. Vol. 4 The Terror. Oxford: Pergamon Press, 1994; другой подход – террор как позитивное явление, усиливающее революционный проект, – Wahnich S. Op. cit.

493

«Манифест бешеных» Жака Ру, выступление в Конвенте 25 июня 1793 года (AP, LXVII. P. 457, 459).

494

См.: Markov W. Jacques Roux, le curé rouge. Montreuil, Libertalia, 2017 (éd. allemande 1967); Soboul A. Sur les “curés rouges” dans la Révolution française // AHRF. 249. 1982. P. 349–363; Rose R. B. The Enragés: socialists of the French Revolution? Victoria Carlton: Melbourne University Press, 1965. P. 40–41.

495

Godineau D. Citoyennes tricoteuses. Les femmes du peuple à Paris pendant la Révolution française. Aix-en-Provence: Alinea, 1988.

496

Недавнее описание санкюлотов и народного движения (мужчин и женщин) летом и осенью 1793 года см.: McPhee P. Liberty or Death. The French Revolution. New Haven: Yale UP, 2016. P. 222–227.

497

См.: Cerati M. Le club des citoyennes républicaines révolutionnaires. Paris: Éd. sociales, 1966.

498

См.: Godineau D. Op. cit. P. 149–177; Larue-Langlois F. Claire Lacombe. Citoyenne révolutionnaire. Paris: Punctum, 2005.

499

См.: Godineau D. Op. cit. P. 227–233

500

О женщинах, сбегавшихся в XVIII века на казни, см.: Farge A. Op. cit. P. 218–223.

501

Godineau D. Op. cit. P. 227–233.

502

Bossut N. Chaumette, porte-parole des sans-culottes. Paris: CTHS, 1998.

503

AP, LXXIII. P. 420.

504

О разногласиях между женскими группами из-за разного понимания экономического гражданства, максимума и контроля за ценами см.: Jarvis K. The Cost of Female Citizenship: How Price Controls Gendered Democracy in Revolutionary France // French Historical Studies. 41. 2018. P. 647–680.

505

Об искоренении христианства см. работы Мишеля Вовеля: Religion et Révolution. La déchristianisation de l’an II. Paris: Hachette, 1976; La Révolution contre l’Église. De la raison à l’Être suprême. Bruxelles: Complexe, 1988.

506

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793–9 thermidor an II. Op. cit. P. 726–727; Slavin M. Op. cit. 87–88, 101–102, 225–226.

507

См.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. P. 194–195.

508

Об угрозах Эбера Робеспьеру и другим членам Комитета общественного спасения и об использовании Эбером кордельеров для достижения собственных целей см.: Slavin M. Op. cit. P. 100–102, 112, 117–120; Jacob L. Op. cit. P. 305–324; Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’an II. Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire, 2 juin 1793–1799 thermidor an II. Op. cit. P. 149, 723–759; Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. P. 215–218.

509

См.: Dauban C.-A. Les prisons de Paris sous la Révolution d’après les relations de contemporains. Paris: Plon, 1870; Jacob L. Op. cit.; Atlas de la Révolution française. T. 11. Paris, Paris: EHESS, 2000, P. 70–71.

510

См.: Rapport M. Political Trials, Terror and Civil Society: The Case of the Revolutionary Tribunal in Paris, 1793–1794 // Political Trials in an Age of Revolutions. Britain and the North Atlantic, 1793–1848 / Eds. M. T. Davis, E. Macleod, G. Pentland. Houndmills: Palgrave, 2019.

511

См.: Fairfax-Cholmeley A. Defence, Collaboration, Counter-attack: The Role and Exploitation of the Printed Word by Victims of the Terror // Experiencing the French Revolution / Ed. D. Andress. Oxford: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 2013. См.: также того же автора Creating and Resisting the Terror: The Paris Revolutionary Tribunal, March-June 1793 // French History. Vol. 32. No. 2 2018. P. 203–225 (о включении возможностей юридической защиты в процедуры Революционного трибунала).

512

Smyth J. Robespierre and the Festival of the Supreme Being. The Search for a Republican Morality. Manchester: MUP, 2016. О других празднованиях в Париже, спланированных Жаком-Луи Давидом, см.: Dowd D. L. Pageant Master of the Republic. Jacques-Louis David and the French Revolution. New York: Books for Libraries Press, 1948.

513

См. подробный разбор прериальского закона: Leuwers H. Robespierre. Op. cit. P. 336–342. О частичном отходе Робеспьера от публичности см.: McPhee P. Robespierre. Op. cit. P. 207–213.

514

О страхе убийства см.: Linton M. The Stuff of Nightmares: Plots, Assassinations, and Duplicity in the Mental World of Jacobin Leaders, 1793–1794.

515

См.: Jourdan A. Op. cit.

516

О важности поведения вожаков революции по пути на эшафот для доказательства свое невиновности, преданности Революции и неприятия приговорившей их юридической процедуры см.: Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Op. cit. Глава 11.

517

О целой культуре, сложившейся вокруг мест размещения гильотины, см.: Arasse D. La Guillotine et l’imaginaire de la Terreur. Paris: Flammarion, 1987.

518

Legacey E.-M. Making Space for the Dead. Catacombs, Cemeteries, and the Reimagining of Paris, 1780–1830. Ithaca: Cornell UP, 2019. В разгар террора за кладбищем Ла-Мадлен следовали кладбища Эрранси, Сент-Маргерит и Пикпюс (см. карту 6).

519

AP, LVI. P. 93.

520

Furetière A. Op. cit. Это определение сопровождают два исторических примера: «Гражданские войны римлян в конце концов погубили Республику, гражданские войны в Гранаде – мощь мавров в Испании». В пятом (1798 года) издании «Академического Словаря» воспроизведено определение, схожее с определением Фюретьера, причем уже без слова «королевство»: «Гражданской, внутренней войной называют ту, что вспыхивает между народами одного государства».

521

Об убийстве и внесении в Пантеон Лепелетье де Сен-Фаржо см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit. Особенно главы 6 и 8.

522

Здесь надо учитывать нюансы, так как если строительство государства-нации и неделимость Первой Республики указывают на это, как и риторика того времени, то неочевидно, что солдаты-республиканцы, направленные на охваченные бунтами территории, сознавали, что воюют с такими же французами, как они, а «вандейцы» понимали, что идет смертельная битва между французами (см. страницы, посвященные этому аспекту гражданской войны, в книге Martin J.-C. La Vendée et la France.1789–1799. Paris: Seuil, 1987, особенно глава 5).

523

Библиография по войне в Вандее слишком велика, чтобы разворачивать ее здесь. Укажем на работы Жана-Клемана Мартена, в том числе на недавнюю: La guerre de Vendée 1793–1800. Paris: Seuil, 2014 (новая, полностью переработанная редакция его книги La Vendée et la France 1987 года).

524

См.: Histoire et polémique, les massacres de Machecoul // AHRF. 1. 1993. P. 33–60.

525

Для большей географической точности см. список «735 коммун военной Вандеи», предложенный в: Détruisez la Vendée! Regards croisés sur les victimes et destructions de la guerre de Vendée / Ed. J. Hussenet. La Roche-sur-Yon: Centre vendéen de recherches historiques, 2007.

526

AP, LXII. P. 188.

527

Примеров великое множество. Достаточно обратиться по примеру историков XIX века к двум «свидетелям» из противоположных политических лагерей: к монтаньяру Лекиньо, боявшемуся заговора, и к маркизе де Ларошжаклен, рисующей Вандею с идеальными общественными отношениями, всколыхнувшуюся без всякого предшествовавшего заговора (Lequinio. Guerre de la Vendée et des Chouans. Paris: Pougin, an III. P. 161–162; Mémoires de Mme la marquise de La Rochejaquelein. Paris: Michaud, 1815. P. 44–45, 55–56).

528

Об истоках восстания в Вандее, помимо многочисленных трудов (научных), изданных в ХХ века, в том числе Жана-Клемана Мартена, можно обратиться к Gérard A. Pourquoi la Vendée? Paris: A. Colin, 1990.

529

От 60 000 до 100 000 «вандейцев» переходят Луару, в том числе 30 000 или более бойцов, чтобы захватить какой-либо порт и ждать там британской помощи.

530

Rolland-Boulestreau A. Les colonnes infernales. Violences et guerre civile en Vendée militaire (1794–1795). Paris: Fayard, 2015.

531

Для уточнения см.: Martin J.-C. À propos du “génocide vendéen”. Du recours à la légitimité de l’historien // Sociétés contemporaines. 39. 2000. P. 23–38.

532

Несколько ярких примеров этого недавно привела Анни Журдан (Jourdan A. Nouvelle histoire de la Révolution. Op. cit).

533

Rolland-Boulestreau A. Guerre et paix en Vendée (1794–1796). Paris: Fayard, 2019.

534

По этому вопросу на многое проливает свет книга Rolland-Boulestreau A. Les colonnes infernales. Violences et guerre civile en Vendée militaire (1794–1795). Op. cit.

535

Martin J.-C. Blancs et Bleus dans la Vendée déchirée. Paris: Gallimard, 2001 (1re éd. 1986). P. 49.

536

Он пишет, что Вандея была меньше затронута террором, чем тактикой суровейших репрессий, которые он сравнивает с репрессиями XVIII века в других краях, в том числе на Корсике в 1769 года и в Ирландии в 1798–1799 годов (Martin J.-C. La terreur. Op. cit. P. 144.).

537

Prudhomme L. M. Dictionnaire des individus envoyés à la mort judiciairement, révolutionnairement et contre-révolutionnairement pendant la Révolution, particulièrement sous le règne de la Convention nationale. Paris: Rue des Marais, an V – 1796. 2 Vol.

538

Prudhomme L. M. Histoire générale et impartiale des erreurs, des fautes et des crimes commis pendant la Révolution française, à dater du 24 août 1787; contenant le nombre des individus qui ont péri par la Révolution, de ceux qui ont émigré, et les intrigues des factions qui pendant ce temps ont désolé la France. Paris, Rue des Marais, an V – 1797. 6 vol.

539

Согласно крайне неполному списку этих командированных народных представителей (там же, T. VI. P. 16–17).

540

Prudhomme L. M. Dictionnaire. Op. cit. T. I. P. 16–17.

541

См.: Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit. Глава VII.

542

Moulières A. J. de. Petite Biographie conven tionnelle, ou Tableau moral et raisonné des sept cent quarante-neuf Députés qui com posaient l’assemblée dite de la Convention, dont l’ouverture eut lieu le 21 Septembre 1792, et la clôture le 26 Octobre 1795; et dans laquelle on voit figurer des Comtes, des Curés, des Marquis, des Bouchers, des Évêques, des Comédiens, des Médecins, des Huissiers, des Peintres, des Moines, des Barbiers de village, des Gardes-du-Corps, des Apothicaires, des Avocats, des Cardeurs de laine, etc., etc. Paris: Eymery, 1815. Тот же автор публикует в 1815 году в том же издательстве книгу Le Roy martyr, ou Esquisse du portrait de Louis XVI.

543

Moulières A. J. de. Petite. Op. cit. P. 50, 69, 81 (в порядке упоминания).

544

Liste générale des victimes et martyrs mis à mort à Lyon, pendant le règne de l’anarchie, d’après les jugements rendus par le tribunal révolutionnaire, depuis le 26 octobre 1793 jusqu’au 22 mai 1794, slnd [an III].

545

Ограничимся одним примером – страницей сайта viveleroy (за короля), с украшением в виде сочетания красного колпака, свастики, серпа и молота, на которой можно прочесть текст с кучей ошибок о том, что отправленные в Эн «проконсулы» способствовали там «возвышению сброда» и наделали «ошибок» в Бурк-ан-Бресе, но что это «правление террора <…> вдохновило позднее социалистические, националистические, нацистскую, а теперь исламистские революции!»

546

Это тем более решающие победы, что армии Республики добиваются в декабре вдали от «вандейского» фронта других крупных успехов: взятие Тулона (19 декабря), победа в Гейсберге (26–29 декабря), позволяющая вернуть Виссембург, снятие осады Ландау и отведение угрозы, нависавшей над Эльзасом.

547

Greer D. Op. cit. в частности, P. 135–147.

548

Например, после возвращения в декабре 1793 года города Тулона, порт которого находился из-за бунтов в руках англичан и испанцев, военный трибунал приговаривает к казни примерно 300 пленных, еще 700–800 были расстреляны в те несколько дней, когда город еще находился в осаде.

549

Martin J.-C. À propos du “génocide vendéen”. Du recours à la légitimité de l’historien. Op. cit.

550

Détruisez la Vendée Regards croisés sur les victimes et destructions de la guerre de Vendée. (В особенности крупный текст Юсне в этом сборнике «Quel bilan?» (Каков итог?), P. 107–148). Другая цифра называется по республиканским потерям – максимум 50 000 человек. (Ibid. P. 317, 420). Так или иначе, эти потери велики и, как и в других местах боев, это не только убитые, но и раненые, умершие в госпиталях от ран и болезней (чаще всего инфекционных, поражавших органы дыхания и пищеварения; см.: Contant P. Dans les hôpitaux de l’armée de l’Ouest в вышеуказанном сборнике, P. 395–414).

551

И куда должны переводить по декрету от 26 жерминаля II года (15 апреля 1794 года) всех «заподозренных в заговоре», задержанных по всей территории страны. Примерно месяц спустя декрет от 22 прериаля (10 июня), меняя правила работы этого чрезвычайного трибунала, существенно увеличивает количество казней в столице между этой датой и гибелью Робеспьера в конце июля (см. главы 5 и 7–1).

552

Вандея, Нижняя Луара, Мен и Луара, Иль и Вилен, Майенн и Сарт. К ним можно также добавить департаменты по соседству с Орном (где почти достигли цифры 200 смертных приговоров), с Нижней Шарантой и с Дё-Севр (превысивших цифру 100 казненных каждый).

553

С более чем 500 смертными приговорами в этих двух городах, причем в Аррасе в марте-июле 1794 года более 2/3 этой цифры. Близость неприятельских армий служит Бареру аргументом для защиты Лебона в Конвенте, когда 11 мессидора II года (29 июня 1794 года), объявляя о победе во Флёрюсе через три дня после того боя, он упоминает троих участвовавших в нем командированных представителей (в том числе Сен-Жюста), а потом добавляет: «Но не только эти представители поспособствовали успехам. Лебон, так оклеветанный врагами свободы, по письму Сен-Жюста казнил в Камбре шпионов и гильотинировал всех лазутчиков врага (аплодисменты). Полицейские меры в Камбре, применяемые уже два месяца, против которых иностранные газеты и эмигранты изрыгают страшные проклятия, принудили врагов изменить план кампании. Об этом свидетельствуют показания многих пленных, допрошенных Гитоном, Сен-Жюстом и Леба <…>» (AP, XCII. P. 277–278). Спустя 10 дней тот же Барер оправдывает от имени Комитета общественного спасения меры, принятые Лебоном в Аррасе и в Камбре, с оговоркой о «резкой форме»: «Представителя упрекали в крайней суровости; но он разоблачил только двух патриотов, и ни один патриот не пострадал. <…> Жозеф Лебон, пускай порой в порицаемой комитетом резкой форме, полностью разбил аристократов; он прижал недоброжелателей и покарал в Камбре, главным образом, контрреволюционеров и изменников; предпринятые им энергичные меры спасли Камбре, пораженный изменой; его вклад показался нам решающей, ибо аристократия не одержала победы» (там же, XCIII. P. 28). После Термидора Бареру припомнят «резкую форму», послужившую материалом для памфлетов и рисунков с обличением Террора (пример – знаменитая гравюра Лафита «В резкой форме», где полуголый Лебон взгромоздился на гору трупов и хлещет кровь из двух кубков, наполняемых двумя гильотинами, одной в Аррасе, другой в Камбре: http://parismuseescollections.paris.fr/fr/musee-carnavalet/oeuvres/lesformes-acerbes-0).

554

Созданный по постановлению Комитета общественного спасения от 21 флореаля II года (10 мая 1794 года) в ответ на требование командированного монтаньяра Мене (несмотря на то, что другие чрезвычайные суды в департаментах были как раз упразднены для сосредоточения дел «обвиняемых в заговорах» в Революционном трибунале в Париже), этот трибунал из пяти членов должен судить «врагов Республики, обнаруженных по соседству, особенно в департаментах Воклюз и Буш-дю-Рон» (Aulard A. Recueil des actes du comité de Salut public avec la correspondance officielle des représentants en mission et le registre du Conseil exécutif provisoire. Paris: Imprimerie Nationale, 1889–1999. 32+4 vol. T. XIII. P. 410). Он приговаривает к смерти 332 обвиняемых из 595 всего за 47 дней. Еще 116 получают тюремные сроки, 147 оправданы. Кроме того, за несколько дней до постановления комитета о создании трибунала страшные кары обрушиваются по приказу Мене на коммуну Бедуэн, городок с 2000 жителей у подножия горы Ванту, где ночью 12 флореаля (1 мая) вырвали древо свободы, украшавший его красный колпак утопили в колодце, а вывешенные декреты Конвента уничтожили. Трибунала Оранжа еще не существовало, и уголовный суд Воклюза переехал из Авиньона в Бедуэн, чтобы судить там 140 обвиняемых, то есть 7 % населения, и приговорить 63 человек к казни, а 10 сбежавших объявить вне закона (Guilhaumou J., Lapied M. La mission Maignet // AHRF. 2. 1995. P. 283–294). Для лучшего осознания всего кошмара этих кар и ужаса, произведенного ими на население, особенно после второго пережитого в Воклюзе шока в следующие недели, когда выносил свои свирепые приговоры трибунал Воклюза, подчеркнем, что эта пропорция – 3 % приговоренных к казни в коммуне с 2000 жителей, – при перенесении на все 28 миллионов французов означала бы совсем иной размах террора на уровне страны, так как дала бы по подсчетам – к счастью, теоретическим – где-то… 840 000 казней!

555

Duport A.-M. Terreur et Révolution. Nîmes en l’an II, 1793–1794. Paris: Touzot, 1987; Deux tribunaux d’exception du Sud-Est: le Tribunal “révolutionnaire” de Nîmes et la Commission populaire d’Orange // La Révolution et l’ordre juridique privé. Rationalité ou scandale? / Ed. M. Pertué Paris: PUF, 1988.

556

Allen R. Les tribunaux criminels sous la Révolution et l’Empire, 1792–1811. Rennes: PUR, 2005. Этот историк показывает, например, как уголовный суд в Фонтене, Вандея, выносит 16 смертных приговоров на 104 подсудимых в марте-апреле 1793 года, а затем 32 на 117 в октябре-декабре, после чего присланный туда депутат-монтаньяр Лекиньо, сочтя разбирательства слишком медленными, создает военный трибунал, отправляющий на казнь примерно 200 подсудимых. Историк приводит и другие примеры командированных представителей, ускоряющих репрессии уже посредством уголовных судов департаментов. Так, до приезда другого монтаньяра, Бернара де Сента, в Кот-д’Ор, суд Дижона разобрал только два дела об эмиграции во исполнение декрета от 28 марта 1793 года (об этом законе см. в главе 4), в обоих случаях обойдясь приговорами о тюремном заключении. За два месяца после его прибытия туда 16 плювиоза II года (4 февраля 1794 года) тот же суд судит 14 эмигрантов и 9 из них отправляет на гильотину.

557

Froeschlé-Chopard M.-H., Froeschlé M. La République à visage humain. Jean-François Ricord, maire de Grasse, conventionnel, représentant en mission dans le Var et les Alpes-Maritimes (в печати).

558

Betzinger C. Op. cit. Этот чрезвычайный суд не является в строгом смысле военным трибуналом, так как состоит из гражданских лиц, и командированные представители первоначально собирались подчинить его революционной армии. Однако последняя должна была формироваться не из штатских, а из военных, забранных из Рейнской и Мозельской армий (см. главу 6), поэтому мы решили добавить его на нашу карту военных трибуналов.

559

См. главу 1 (о Валансьене).

560

В наше время этот департамент называется Приморская Шаранта.

561

Biard M. Les représentants du peuple en mission et la Loire (1793–1795) // La Loire, la guerre et les hommes. Histoire géopolitique et militaire d’un fleuve (Colloque d’Angers, mars 2012) / Ed. J.-P. Bois. Rennes: PUR, 2013.

562

Более того, значение реки впоследствии выросло из-за казней пленных методом утопления, рассказов об этом и всех памятных преувеличений. Мишле, работавший в Нанте, очень рано обратил внимание на это явление и подчеркнул важность эмоций при распространении этих ужасных рассказов. «Эта большая, безмятежная на вид река, дарящая плодородие тремстам лье своих берегов и несущая в море пресную воду, невинна, как все великие силы природ. Но ее связали с людской свирепостью, превратили в палача, ее таинственные воды стали могилой для несчетного множества людей, всех этих вандейских священников, дворян, мужчин и женщин, беременных, даже детей – воображение цепенеет от этой мысли. Не отвергая ее, не пытаясь уличить в преувеличении, оно ее только усугубляет. Люди любят содрогаться. От вероятной цифры в две тысячи жертв обвинитель Тронжоли доходит до 10 000; мадам де Ларошжаклен добавляет к ней еще 5000, и т. д. (Michelet J. Histoire de la Révolution française. Paris: nrf-Gallimard, Bibliothèque de la Pléiade, 2019. T. II. P. 860 [в оригинале T. 7, книга XVI, глава II]). Курсив наш.

563

Дональд Грир насчитал в этом департаменте 3548 казней, в том числе 2905 на счету у одного трибунала Биньона (The Incidence of the Terror during the French Revolution. A statistical interpretation. P. 141). Брюно Эрве насчитал 2665 бунтовщиков, осужденных военными трибуналами Нижней Луары (Hervé B. Les archives de la justice révolutionnaire, une source majeure de l’histoire politique de la Révolution française? // L’Atelier du Centre de recherches historiques 05 (21 octobre 2009): http://journals.openedition.org/acrh/1654). Трибунал Биньона свирепствовал и в других городах запада Франции.

564

AP, LXXXIII. P. 145.

565

1160, по Дональду Гриру (The Incidence of the Terror during the French Revolution. A statistical interpretation. Op. cit. P. 141).

566

При захвате острова «вандейцами» осенью 1793 года были расстреляны примерно 200 пленных солдат-республиканцев.

567

Hervé B. Op. cit.

568

Valin C. Op. cit. P. 105–106.

569

De Mari É. Op. cit. P. 541.

570

Ibid. P. 539–540

571

Tableau des prisons de Lyon, pour servir à l’histoire de la tyrannie de 1792 et 1793 / A. F. Delandine, ci-devant Bibliothécaire à Lyon, l’un des prisonniers. Lyon: Daval, 1797.

572

Ibid. P. 10.

573

Ibid. P. 29.

574

Этот текст был недавно переиздан: Histoires de Terreur. Les Mémoires de François Armand Cholet et Honoré Riouffe / Ed. De Mathan A. Paris: H. Champion, 2014.

575

Rolland-Boulestreau A. Les colonnes. Op. cit.

576

Ibid. Глава II.

577

Даже если сохраняется трудность с различением комбатантов и гражданских лиц в гражданскую войну, мы согласны с Клодом Птифрером, историком, изучающим Вандею, предложившим отделять вооруженные столкновения и волны насилия непосредственно после них от насилия, не связанного с боями: «<…> военные операции и репрессии нелегко разделить. Вся война – это репрессии. Мы недалеко продвинемся, если ограничимся действиями вооруженных сил против нонкомбатантов среди населения: во всякой внутренней войне есть что-то произвольное и ложное в разграничении солдат и гражданских. Лучше условиться называть репрессиями любые насильственные действия, совершенные республиканцами за рамками военных столкновений, то есть в отсутствии боев или после них» (Petitfrère C. La Vendée en l’an II: défaite et répression // AHRF. 2. 1995. P. 173–185). Остается, однако, острый вопрос о различении гражданских лиц и комбатантов в конфликте, в котором гражданские, взявшиеся за оружие или заподозренные в этом, считаются комбатантами, и вопрос о том, что такое оружие. Ружье, пистолет, сабля не вызывают сомнений на территории, охваченной гражданской войной, но как быть с ножами, сельхозинвентарем, обитыми железом палками, так часто используемыми в сельской местности?

578

См.: Dalisson R. La célébration de la fête de la Fédération au XIXe siècle. Entre mémoire, subversion et raison (1815–1890) / Ed. P. Dupuy. La Fête de la Fédération, Rouen: PURH, 2012.

579

Декрет от 16 августа 1793 года, ст. 6 (Aulard A. Op. cit. T. VI. P. 4).

580

Тем не менее порой социальный состав местных властей пересматривается весьма поспешно, как показывает пример города Орлеана. 18 марта 1793 года из нескольких поступивших в Конвент писем следует, что командированный туда представитель Леонар Бурдон подвергался нападкам и был несколько дней назад ранен. Конвент объявляет город «взбунтовавшимся» и распоряжается об аресте мэра, муниципальных чиновников и прокурора коммуны, подлежащих «временной» замене направленными на место депутатами (AP, T. LX. P. 297–298). 21 марта, прибыв в город, Колло д’Эрбуа и Лапланш, депутаты, направленные в Луаре и в Ньевр (для ускорения призыва 300 000 человек), издают постановление о назначении соответствующих ответственных лиц. 1 апреля совместно с еще тремя прибывшими в город депутатами (Бурботт, Жюльен и Приёр-де-ла-Марн) они распускают весь состав генерального совета коммуны и назначают 36 новых членов. Среди них всего один юрист, зато много лавочников и ремесленников: слесарь, гвоздарь, ткач, два портных, ножовщик, шорник, колбасник, сапожник, булочник, столяр, кузнец, бумажник, торговец мебелью, маляр… (AD du Loiret, 2 Mi 745 (R11 L12) 1er avril 1793). На такой социальный переворот местные элиты вынуждены реагировать: в протесте (без даты) чиновников департамента Луаре говорится, что все перечисленные… «ни на что не способны». Жорж Лефевр, один из авторитетных историков Французской революции, комментируя эти назначения, пишет, что этот муниципалитет оказался заменен «комиссией санкюлотов» (Lefebvre G. Études orléanaises. Paris: CHESR, 1962–1963. 2 Vol. T. II. P. 98).

581

Aulard A. Recueil des actes du comité de Salut public. Op. cit. T. IX. P. 149–161.

582

Циркулярное письмо Комитета общественного спасения командированным депутатам, ответственным за чистки в рамках коллективной миссии по решению от 9 нивоза (29 декабря), касающемуся всех департаментов (Ibid. P. 162).

583

Показательно, что недавнее переиздание трудов этого историка и социолога называется «Революционная машина» (Paris: Tallandier, 2018) в пику всем работам последних десятилетий, посвященных политическим обществам Французской революции, где к ним не применяется слово «машина». См. посвященный им т. 6 «Атласа Французской революции» (Eds. J. Boutier, P. Boutry, S. Bonin. Paris: EHESS, 1992), множество опубликованных диссертаций (Pingué D., Peyrard C.), тома о протоколах народных обществ, изданные CTHS (уже вышло шесть).

584

Протокол чистки учредительных властей Гондрекура (AN, AF II 123 plaq. 935 pièce 23). Другие примеры этих чисток, принесших мало изменений, а то и вообще никаких, так как избранники выходили из «сита» нетронутыми, см. в: Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit. Глава V-3.

585

К сожалению, архивы парижских секций были частично уничтожены пожарами при Парижской коммуне 1871 года.

586

По удачному выражению Лорана Брассара (Brassart L. Gouverner le local en Révolution. État, pouvoirs et mouvements collectifs dans l’Aisne (1790–1795). Paris: SER, 2013).

587

По выражению Кома Симьена, автора совершено замечательной, еще не изданной диссертации: Des maîtres d’école aux instituteurs: une histoire de communautés rurales, de République et d’éducation, entre Lumières et Révolution (années 1760–1802). Thèse de doctorat, sous la dir. de Philippe Bourdin, Université Clermont-Auvergne, 2017. 2 Vol.

588

См.: Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit.

589

Ibid. Глава VI.

590

Ibid; также Gross J.-P. Égalitarisme jacobin et droits de l’Homme, 1793–1794 (la Grande famille et la Terreur). Paris: Arcanteres, 2000 (éd. en anglais, 1997).

591

См.: Alzas N. La liberté ou la mort. L’effort de guerre dans l’Hérault pendant la Révolution. Aix-en-Provence: PUP, 2006.

592

Mathiez A. La vie chère et le mouvement social sous la Terreur. Paris: Payot, 1927. 3e part., глава. III.

593

См. обширную библиографию о выступлениях голодных и «таксаторов» во время Революции, а также об их связи с народными требованиями при Старом режиме и с тем, что историк Эдвард П. Томпсон назвал «моральной экономией толпы» (Thompson E. P. et alii. La guerre du blé au XVIIIe siècle. Paris: Les Éd. de la Passion, 1988).

594

Это относится прежде всего к продавцам, что логично, но и к покупателям, так как в период дефицита какого-то продукта согласие платить высокую цену повышает возможность получения этого продукта, тогда как потребитель не получит его, если откажется нарушить закон и заплатить сверх законного максимума.

595

См., среди прочего, работы Жан-Пьера Гросса (Égalitarisme jacobin et droits de l’Homme, 1793–1794 (la Grande famille et la Terreur). Op. cit.

596

AP, LXIV. P. 114–115.

597

Ibid. T. LXIX, P. 594–595.

598

См.: Calvet H. L’accaparement à Paris sous la Terreur. Essai sur l’application de la loi du 26 juillet 1793. Paris: Ernest Leroux, 1933. Дата 26 июля, указанная в названии, – дата первого оглашения декрета, голосование по которому прошло на следующий день, после внесения ряда поправок.

599

AP, LXXV. P. 321–322.

600

То есть подразумевающим прямое вмешательство властей в экономические процессы.

601

Письмо Жанбона Сент-Андре Бареру от 26 марта 1793 года (Aulard A. Recueil des actes du comité de Salut public. Op. cit. T. II. P. 534). Это письмо часто приписывают одному Ж. Сент-Андре, так как оно написано его рукой; часто упоминается только первая строка приведенной здесь цитаты, хотя во второй строке снова говорится о применении чрезвычайных мер.

602

Об этой политике социального вспомоществования см.: Duprat C. Le temps des philanthropes. Paris: CTHS, 1993; о помощи раненым бойцам и семьям убитых см.: Biard M., Maingon C. La souffrance et la gloire. Le culte du martyre de la Révolution à Verdun. Paris: Vendémiaire, 2018.

603

AP, LXXIV. P. 46–47.

604

См.: Bodinier B., Teyssier É. L’événement le plus important de la Révolution. La vente des biens nationaux. Paris: CTHS et SER, 2000.

605

AP, LXXXV. P. 516–520 (8 вантоза); LXXXVI. P. 22–23 (13 вантоза).

606

См. разбор: Brunel F. 1794. Thermidor. La chute de Robespierre. Bruxelles: Complexe, 1989; и Jourdan A. Les journées de prairial an II: le tournant de la Révolution? Op. cit.

607

См.: Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit.

608

Из-за этого Лазар Карно удостоился прозвища «организатор победы», тогда как Сен-Жюст оказался на долгие годы привязан к черной легенде о Робеспьере и его друзьях и удостоился незавидной клички «архангел Террора». Останки первого перенесли 4 августа 1889 года в Пантеон, а его внук Сади Карно стал президентом Республики и праздновал столетие Революции. Останки Сен-Жюста канули в братской могиле вместе с останками других казненных Термидора.

609

Gross J.-P. Saint-Just, sa politique et ses missions. Paris: Bibliothèque nationale, 1976.

610

Письмо от 8 фримера II года (28 ноября 1793 года), процитировано Жан-Пьером Гроссом (Ibid. P. 169).

611

См.: Cufi M. Le glaive de la loi. La justice révolutionnaire à l’armée des Pyrénées Orientales. 22 nivôse-3 prairial an II (12 janvier–22 mai 1794), mémoire de maîtrise, sous la dir. de Michel Cadé: Université de Perpignan, 1998.

612

Michelet J. Histoire de la Révolution française, Op. cit. T. II. P. 868 [в оригинале т. 7, книга XVI, глава II].

613

Le Vieux Cordelier, n° IV (30 фримера II года [20 декабря 1793 года]).

614

Ibid.

615

См.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Op. cit.

616

AP, LX. P. 162 (заседание Конвента 13 марта 1793 года).

617

См.: Brunel F. Bridging the Gulf of the Terror. Op. cit.

618

Duprat C. Op. cit.

619

Сообщение от 8 вантоза II года (26 февраля 1794 года).

620

Arendt H. La liberté d’être libre. Les conditions et la signification de la révolution. Paris: Payot, 2019. P. 65 (текст 1960-х годов, не издававшийся до обнаружения в 2017 году).

621

Ibid. P. 68.

622

Chavanette L. Quatre-vingt-quinze. La Terreur en procès. Paris: CNRS Ed., 2017.

623

В подсерии D III. См.: Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Op. cit. Глава VII.

624

Poirier (фр.) – грушевое дерево. – Прим. пер.

625

Poirier L.-E. Toi ou moi, ou Le dernier coup de massue, en réponse aux impostures que Joseph Lebon s’est permises. Paris: Maret, messidor an III (juin 1795). P. 3. («Ты или я, Или последний удар палицей, в ответ на ложь, которую позволил себе Жозеф Лебон»). Благодарим Вероник Матис, привлекшую наше внимание к связи между Пуарье и Лафитом, художником, которому она посвятила свою диссертацию: Mathis V. Louis Lafitte (1770 1828), un peintre entre la Révolution et la Restauration. Thèse de doctorat, sous la dir. de Michel Biard: Université de Rouen Normandie, 2019. Отрывок о Лафите взят оттуда.

626

http://parismuseescollections.paris.fr/fr/musee-carnavalet/oeuvres/ les-formes-acerbes-0

627

О упоминании ада в политических целях см.: Biard M. La Révolution hantée. Enfers fantasmés et Révolution française. Op. cit.

628

Steinberg R. The Afterlives of the Terror. Facing the Legacies of Mass Violence in Postrevolutionary France. Ithaca: Cornell UP, 2019.

629

Biard M. Les fantômes d’une Assemblée décimée. Commémorer et réparer // Justice transitionnelle et Révolution française. L’an III (1794 1795) (colloque de Paris, octobre 2019) / Eds. H. Leuwers, V. Martin, D. Salas (в печати).

630

Изобретателем этой фразы можно, видимо, считать Тибодо (Mémoires sur la Convention et le Directoire. Paris, Ponthieu, seconde édition 1827 [1re éd. 1824]. T. I, P. 142). Благодарим Франсуазу Брюнель за указание на этот вероятный источник.

631

Mon., 20 фримера III года (10 декабря 1794 года).

632

Подробности см.: Biard M. Les fantômes d’une Assemblée décimée. Commémorer et réparer. Op. cit.

633

Mon., 21 фримера III года (11 декабря 1794 года).

634

Ibid. 29 фримера III года (19 декабря 1794 года).

635

Ibid.

636

Ibid. 21 вантоза III года (11 марта 1795 года).

637

Ibid. 24 жерминаля III года (13 апреля 1795 года).

638

См.: Biard M. Les fantômes d’une Assemblée décimée. Commémorer et réparer. Op. cit.

639

AN, F7 4729.

640

Discours prononcé par le représentant du peuple J. B. Louvet, dans la séance du 14 prairial an III, pour célébrer la mémoire du représentant du peuple Féraud, assassiné dans ses fonctions le premier de ce mois. Paris, Imprimerie de la République, an III. Луве принадлежал к жирондистам, возвращенным в Конвент в вантозе.

641

Mon., 15 вандемьера IV года (7 октября 1795 года).

642

Brunel F. Les Derniers Montagnards et l’unité révolutionnaire // Actes du Colloque Girondins et Montagnards (Sorbonne, 14 décembre 1975) / Ed. A. Soboul. Paris: SER, 1980; Brunel F. L’épuration de la Convention nationale en l’an III. Op. cit.

643

Mon., 15 вандемьера IV года (7 октября 1795 года).

Content

Мишель Биар, Мариса Линтон
Террор. Демоны Французской революции

Карты

Предисловие

Введение

1 Террор – понятие, навязанное термидорианцами

Изобретение «системы террора» и черная легенда Робеспьера

Применение слова «террор» в 1789–1794 годах

«Террор в порядке дня»?

2 Что значит слово «террор» в XVIII веке?

Террор и философия эпохи Просвещения: проблематичная связь

Понимание террора до Революции

Роль террора в политической теории до Революции

3 Гнет страхов и эмоций

Одержимость заговором и изменой

Распространение эмоций и страхов

Добродетель и террор: невозможный союз

4 Радикализация столкновений и усиление репрессий

Незрелое законодательство против неприсягнувших священников и эмигрантов

Расширение круга подозреваемых

Подавление федерализма и показательная история Лионского восстания

5 Время чрезвычайной политики

От обыкновенного к чрезвычайному и к «революционному»

«Революционные» институты и их роль в репрессиях

Использование чрезвычайного судопроизводства

6 Политическая борьба в Конвенте – двигатель террора

От политической борьбы в Конвенте и в клубах – к чисткам

От простых арестов – к политическим процессам

Смерть как способ покончить с противниками

Уничтожение фракций – апогей террора или желание с ним покончить?

7 Париж и Вандея в эпицентре террора

Париж – столица движения санкюлотов

Париж – эпицентр террора?

Военная Вандея, зона гражданской войны

8 Каковы итоги?

Трагический список потерь

Франция братства и Франция братоубийства

Заключение

Годы Национального конвента: хронологические ориентиры

Библиография

Изображения

Примечания