Космонавт. Том 2

Глава 1

Двигатель гудел ровно, как часы. Я держал строй, четко следуя за Борисовым, чувствуя каждое движение его машины. Первые фигуры прошли идеально — взлет, сближение, виражи с креном ровно в тридцать градусов. На трибунах аплодировали, но я не отвлекался.

Пока всё шло, как по маслу.

Мы начали выполнение фигуры «зеркало» — Борисов шел впереди, я дублировал его маневры с точностью до метра. На третьем витке, когда мы развернулись против солнца, я вдруг почувствовал легкий, едва уловимый рывок.

Словно кто-то слегка дёрнул самолёт за хвост.

Я нахмурился, пробежал взглядом по приборам. Обороты в норме, давление масла стабильное, температура — в пределах допустимого. Всё в порядке.

Или нет?

На следующем вираже, когда я начал доворачивать, ручка управления вдруг стала тяжелее. Не критично, но ощутимо — будто в системе что-то сопротивлялось. Я сильнее нажал на педаль, парируя крен, и в этот момент услышал едва различимый скрежет где-то в глубине фюзеляжа.

Что за чёрт

— Громов, ты отстаёшь! — в шлемофоне раздался голос Борисова.

Я взглянул вперед — дистанция действительно увеличилась.

— Понял, исправляю, — бросил я.

Добавил оборотов, подтянулся. Но рули по-прежнему отвечали с какой-то странной задержкой.

«Такого быть не должно», — подумал я и проверил триммеры — всё в норме. Шасси убрано, закрылки на месте. Но что-то было не так.

— Борисов, у меня… — начал я, но тут же замолчал.

'Что докладывать? Никаких явных признаков поломки нет. Может, просто показалось?

Но когда мы пошли на следующий маневр — боевой разворот — я понял: не показалось.

При резком наборе высоты двигатель на секунду захлебнулся. Не заглох, нет — просто будто кто-то перекрыл ему воздух на долю секунды. А потом… я почувствовал запах горючего.

Я резко опустил нос, проверяя крыло. Никаких видимых повреждений, утечек нет. Но запах усиливался.

— Громов, что у тебя? — снова Борисов.

Я не ответил. Вместо этого перевел взгляд на приборную панель — температура масла росла. Медленно, но неуклонно. Стрелка уже была в желтой зоне.

«Это не просто случайность, — подумал я и сжал ручку управления, чувствуя, как самолёт стал чуть хуже слушаться. — Что-то не так с топливной системой. Но что?»

Мы вышли на финальный этап — проход над трибунами. Борисов дал сигнал, и мы синхронно снизились, пролетая над головами зрителей. В этот момент я почувствовал новый рывок. И на этот раз он был сильнее. Следом из-под капота повалил дым.

— Чёрт! — выругался я.

— Громов! — крикнул Борисов.

Я ответил не сразу — всё внимание было сконцентрировано на приборы. Давление масла падало. Температура зашкаливала.

— Отказ двигателя, — коротко бросил я Борисову.

Но почему? Мы же проверяли всё перед вылетом! Дым становился гуще. В кабину потянуло гарью.

— Громов, уходи на посадку! Немедленно! — скомандовал Борисов.

А то я сам не понимаю. Я резко сбросил газ, начал разворачиваться. Но самолёт вдруг клюнул носом — будто что-то заклинило в управлении.

«Прекрасно… Рули не слушаются», — мысленно проговорил я.

Я сильнее нажал на педаль, почувствовав сопротивление.

«Саботаж?» — продолжил я мысленный диалог с собой.

Мысль промелькнула на долю секунды, но я отбросил её. Сейчас не время строить догадки.

— Теряю управление! — коротко доложил я.

— Сбрасывай скорость, держи прямо! — в шлемофоне голос Борисова был резким, но спокойным.

Я перевёл взгляд на полосу. До неё ещё метров триста.

«Дотяну? — подумал я и сам же себе ответил: — А куда деваться? Дотянешь, Громов!»

Двигатель захлебывался, дым валил уже сплошной пеленой. Но самолёт ещё слушался.

Я сбросил обороты, выпустил закрылки. Шасси… Чё-о-орт… Шасси не выходит.

— Механизм заклинило! — сквозь зубы выругался я. — Придется садиться на брюхо.

На трибунах уже заметили проблему. Люди вскакивали с мест, показывали в мою сторону.

«Нельзя паниковать», — подумал я, мельком взглянув на суету, которая творилась на земле.

Я с силой потянул ручку, выравнивая самолёт. Дым резал глаза, но полосу я видел. Главное было не задеть ангары, потому что там были люди, а жертвы нам не нужны. Не в мою смену, как говорится.

Последние метры казались вечностью. Земля приближалась слишком быстро.

Удар.

Скрежет металла. Искры.

Я вжался в кресло, изо всех сил удерживая штурвал.

«Хоть бы не перевернуться», — подумал я, стискивая зубы.

Самолёт пронесся по бетону, оставляя за собой полосу искр, и наконец остановился.

В ушах звенящая тишина.

Затем в мир вернулись звуки: рёв пожарных машин, крики, бегущие ко мне люди.

Когда самолёт окончательно остановился, я резко дёрнул рычаг аварийного сброса фонаря. Тот со скрежетом откинулся, впуская в кабину едкий запах гари и выхлопов. Глаза слезились от дыма, но я всё же разглядел, что остановился почти у самого края лётного поля — в зоне аварийной посадки, метрах в двухстах от главных трибун.

— Фух, жив, — выдохнул я себе под нос.

Но когда я выбрался из кабины и оглянулся на свой Як, одна зудящая мысль не давала покоя: Это не случайность. Кто-то намеренно сделал так, чтобы я разбился. И теперь предстояло выяснить — кто.

Я завертел головой по сторонам. Трибуны в ДОСААФовском аэроклубе были устроены особым образом — высокие, с крутым подъёмом, как на стадионе. И даже с такого расстояния я мог различить лица.

Особенно одно.

Катя вскочила с места первой — её ярко-рыжий платок мелькнул, как сигнальный флажок. Она стояла, вцепившись в ограждение, и даже отсюда я видел, как дрожат её плечи.

А рядом… Мать.

Она не бросилась вперёд, не закричала. Она сидела неподвижно и слишком прямая. Лицо — как маска. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край скамьи, выдавали, что она не каменная.

«Блин, мать зря испугалась…» — мелькнуло в голове.

Я хотел было помахать им, чтобы успокоить, но в этот момент ко мне прорвался Крутов, заслонив обзор. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, а в глазах читалось что-то непривычное — страх, что ли. Настоящий, неприкрытый командирской строгостью.

— Громов! — он схватил меня за плечи, резко осмотрел с головы до ног, будто проверяя, цел ли я. — Жив?

— Так точно, товарищ майор. — Я выпрямился, стараясь говорить чётко, хотя слова вырывались с хрипом, и отдал честь. — Самолет посадил. Жертв нет.

Крутов резко кивнул, сжал моё плечо, а затем и вовсе обнял так, что аж кости хрустнули.

«Чего это с ним?» — удивился я.

Затем Крутов отстранился от меня, заглянул в глаза и громко проговорил:

— Молодец, курсант! — И тут же рявкнул в сторону механиков: — Быстро осмотреть машину! Разобрать всё до винтика, но найти причину поломки!

В этот момент ко мне прорвался Борисов. Он буквально сбил меня с ног, обхватив так, что рёбра затрещали.

— Чёртов герой! — сказал он, похлопывая меня по спине. — Ты, блин, псих! — он дышал мне прямо в лицо, глаза бешеные. — Я думал, ты сейчас…

Борисов не договорил. Просто стиснул зубы и ещё раз встряхнул меня, будто проверяя, не мираж ли перед ним.

Если у меня до этого травм не было, то после всех этих медвежьих объятий они точно появятся. Я поморщился и с улыбкой сказал:

— Я в порядке, всё хорошо.

Потом подбежали механики во главе с дядей Петей.

— Сынок, двигатель, говоришь, забарахлил? — он уже лез в кабину, не дожидаясь ответа. — Щас посмотрим, сволочь…

Медики в белых халатах схватили меня под руки.

— Товарищ курсант, проходите на осмотр.

Я попытался вырваться:

— Да я в порядке!

— Курсант, не разговаривайте! — старший врач, суровый мужчина с седыми висками, тыкнул пальцем в сторону носилок. — Стандартная процедура после аварийной посадки. Шок, перегрузки, возможные внутренние травмы. Раздевайтесь.

Меня посадили на носилки, начали щупать, слушать сердце, светить в глаза фонариком. Кто-то из медсестёр торопливо записывала данные.

— Дайте ему воды! — крикнул кто-то.

Мне сунули в руки алюминиевую кружку. Вода оказалась тёплой, но я выпил залпом.

Тем временем вокруг царила суматоха, слышались выкрики:

— Пожарные, отойдите от самолёта!

— Где акт осмотра? Быстро составить!

— Товарищ майор, вас срочно вызывают…

Крутов, бросая на меня взгляд, коротко кивнул:

— Громов, после осмотра — ко мне. Без промедлений.

— Есть, прибыть к вам без промедлений, товарищ майор! — отозвался я.

Меня подхватили под руки и повели в медпункт. За спиной по-прежнему слышались обрывки фраз:

— Смотрите, вон сам Брежнев встал…

— Говорят, он геройски посадил…

— Да нет, это же диверсия! Механик сказал…

Я нахмурился. Диверсия? Похоже на то. Самолёт был исправен перед полётом — это я точно знаю. Проверял.

Но разбираться сейчас было некогда. Медики уже тащили меня в сторону палатки с красным крестом.

А где-то за спиной, в дыму и искрах, лежал мой Як — изуродованный, но посаженый. А ведь кто-то очень хотел, чтобы я его не посадил.

Медосмотр занял меньше времени, чем я ожидал. Врачи, убедившись, что переломов и внутренних кровотечений нет, отпустили меня с предписанием «двое суток покоя». Я тут же засунул в карман эту бумажку, забыв о ней, и направился к кабинету Крутова.

Дверь была приоткрыта. Постучав для виду, я вошёл без ожидания ответа. Крутов сидел за столом, курил «Беломор» и что-то писал. Увидев меня, он отложил ручку.

— Садись, Громов. — Он указал на стул. — Рассказывай всё подробно. Пока ждём доклад механиков.

Я сел и начал с самого начала: странный рывок, запах горючего, заклинивание управления. Крутов слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил, он откинулся в кресле и задумался. Его пальцы барабанили по столу.

— Ты уверен, что перед вылетом всё проверил? — наконец спросил он.

— Так точно. Я лично осмотрел машину вместе с дядей Петей. Всё было в норме.

Крутов кивнул. В этот момент в кабинет вошёл главный механик — старший лейтенант Воробьёв. Его лицо было серьёзным, в руках он держал какую-то деталь, обёрнутую в промасленную тряпку.

— Товарищ майор, версия подтвердилась, это диверсия. — Воробьёв положил на стол металлическую трубку с треснувшей резьбой. — Вот причина отказа.

Я присмотрелся. Это был топливная труба.

— Его специально подпилили, — объяснил Воробьёв. — Но не до конца, а так, чтобы он выдержал первые минуты полёта. Под нагрузкой металл устал, трещина пошла по всей длине. Топливо начало подтекать, пары скопились в отсеке…

— И при нагреве двигателя воспламенились, — закончил я.

— Именно так, — кивнул механик. — А ещё… — Он достал из кармана маленький металлический осколок. — Это нашли в системе управления. Впихнули между тягами элеронов. Сначала всё работало, но при виражах осколок сместился и заклинил механизм.

Крутов медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным.

— Кто мог это сделать? — холодно спросил он.

— Только тот, кто имел доступ к самолёту после предварительного осмотра, — ответил Воробьёв. — И знал его устройство. Профессионал.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Я вспомнил, как перед вылетом видел возле моего Яка незнакомого техника в комбинезоне. Тогда я не придал этому значения, а зря…

— Товарищ майор, — начал я, — сегодня утром я заметил…

В этот момент дверь резко распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся дежурный:

— Товарищ майор! Срочно в ангар! Нашли ещё кое-что!

Мы втроем переглянулись и последовали за ним. В ангаре у самолёта Борисова собралась толпа механиков. Они расступились, когда подошёл Крутов. Дядя Петя, бледный как мел, протянул ему какой-то предмет.

— Нашли в хвостовом отсеке… Примагниченный к обшивке.

Это был маленький радиопередатчик. Самодельный, но явно профессиональной сборки.

— Дистанционный подрывник, — хрипло сказал Крутов. — Чудом не сработал… — Он не договорил.

Я чуть не присвистнул. Это уже не похоже на месть одному конкретному курсанту, как я изначально подумал. Это уже нечто большее — попытка сорвать показательные выступления, на котором присутствовали иностранные гости, пресса… Кто-то очень хотел не просто аварии, а гарантированной гибели, а значит, позора советского союза на весь мир. И это был не просто саботаж — это была операция.

— Всё понятно, — резко сказал Крутов. — Воробьёв, опечатать самолёт. Никого не подпускать, я сообщу куда-надо, пусть товарищи компетентные разбираются, — он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь: — Громов — со мной. И позовите ко мне Борисова.

Мы молча прошли по коридору в кабинет Крутова. Майор закрыл за нами дверь с таким выражением лица, будто собирался штурмовать вражеский дзот.

— Садись, — кивнул он мне, сам занимая место за столом.

Я опустился на жесткий деревянный стул, когда дверь снова открылась и на пороге появился Борисов. Его обычно загорелое лицо было сероватым от напряжения.

— Вызывали, товарищ майор?

— Входи. Закрой за собой.

Борисов осторожно прикрыл дверь, встал по стойке «смирно». Крутов жестом разрешил расслабиться.

— Громов, — майор уперся локтями в стол, — ты говорил, что видел незнакомого механика у своего самолета. Опиши его. Подробно.

Я закрыл глаза, пытаясь восстановить утреннюю картину:

— Среднего роста. Широкие плечи. Комбинезон как у всех, но… — я нахмурился, — слишком чистый. Без пятен масла.

— Лицо?

— Обычное, невыразительное, он стоял спиной, копался в инструментах. Но… — меня осенило, — на правой щеке был шрам. От скулы до подбородка. Как будто ожог.

Крутов и Борисов переглянулись.

— Дядя Петя говорил, что вчера вечером видел возле ангара Волкова, — медленно проговорил Борисов. — Того самого, которого отчислили за пьянку в прошлом году.

— И у Волкова похожий шрам, — кивнул Крутов. — Но Волков — дурак, зеленый, а эта диверсия — работа профессионала.

Он откинулся в кресле, потер переносицу:

— Ладно, эту версию всё равно нужно будет проработать, — Крутов помолчал и перевёл взгляд на меня. — Громов, я собираюсь рекомендовать тебя в Качу. Та учебный год начался, конечно, но прошло-то всего два месяца с начала занятий. Срок небольшой, да и твои действия сегодня говорят сами за себя — кто, как не ты достоин учится в летном. Жаль отпускать, ну что ж поделать…

— Спасибо, товарищ майор! — проговорил я с улыбкой. — Я…

Но закончить я не успел, дверь распахнулась без стука. В проеме стоял Серый. Его холодные глаза медленно обвели комнату.

— Не торопитесь, майор, — сказал он тихо. Затем взгляд остановился на мне: — А теперь, курсант, все сначала. И подробно. У меня появились к вам вопросы.

В кабинете стало очень тихо. Даже часы на стене будто перестали тикать.

Крутов нахмурился:

— Капитан, курсант только что…

— Я понимаю, — перебил Серый. — Но есть нюансы. — Он достал из папки фотографию и положил на стол. — Этот человек вам знаком?

Я посмотрел на фото — на снимке был тот самый «механик». Только в форме капитана ВВС. Я кивнул.

— Это…

— Капитан Морозов, — закончил за меня Серый. — Бывший инструктор Качинского училища. Исключен за халатность. А теперь, — он пристально посмотрел мне в глаза, — расскажите, когда вы с ним познакомились?

Краем глаза я заметил, как Борисов напрягся рядом. Крутов медленно поднялся из-за стола.

— Не знаю такого, — спокойно сказал я и откинулся на спинку стула. — Впервые видел его сегодня утром. Со спины.

Серый изучающе смотрел на меня, затем вдруг улыбнулся, но как-то напряженно:

— Странно. Очень странно… Потому что у него было обнаружено ваше фото.

В комнате снова стало тихо. Я пожал плечами, хмыкнув.

— Ну так спросите у него откуда у него моя фотография.

— А мы не можем, — холодно ответил Серый.

Я вопросительно изогнул бровь:

— Почему же?

Серый достал ещё одну фотографию и припечатал её ладонью к столу. При этом он неотрывно смотрел на меня. Придвинув фотографию ближе ко мне, он проговорил:

— Потому что товарищ Морозов был обнаружен мёртвым.

Глава 2

В наступившей тишине послышалось, как закашлялся Борисов. Он зажал рот кулаком, будто пытался заглушить неожиданный спазм. Я скользнул по нему взглядом, а затем посмотрел на Серого, аккуратно отодвигая фотографию пальцем:

— Туда ему и дорога, — холодно проговорил я. — Люди смертны, иногда внезапно смертны, — я пожал плечами и устроился поудобнее на стуле. — К тому же, если Морозов мёртв, то ваши вопросы ко мне теряют смысл, товарищ… — Я сделал паузу, так как не знал, как к нему обращаться. Не говорить же «товарищ Серый».

— Александр Арнольдович, — правильно понял мою паузу Серый.

— Так вот, товарищ Александр Арнольдович, разве я не прав? — Голос мой звучал ровно, словно я обсуждал погоду, а не труп человека. — Я не ясновидящий, чтобы знать, зачем ему понадобилось моё фото. Может, он собирал информацию на всех курсантов для стенгазеты. Или готовил мишень для стрелкового кружка. Мне почём знать? — я пожал плечами.

Серый хмыкнул и опёрся ладонями о стол, подавшись вперёд всем корпусом.

— Ёрничаете, Громов? — Процедил сквозь зубы Серый. — Хорошо. Где вы были с…

Крутов резко поднялся, стукнув ладонью по столу, перебив говорившего:

— Александр Арнольдович! Вы что, моего курсанта в соучастии подозреваете? — Уголок его рта дёрнулся от возмущения. — Он сам чуть не убился во время инцидента! Диверсию провернуть, чтобы самому же на посадке кости сломать — это ж надо идиотом быть!

Серый медленно повернул голову к майору, будто робот на заржавленных шарнирах:

— Ваша вера в курсантов достойна уважения, товарищ майор. Но моя работа — прорабатывать все версии. Даже абсурдные. — Он потрогал край фотографии, оставив на глянце жирный отпечаток. — Особенно абсурдные.

— Погодите, — я поднял руку в останавливающем жесте. — А почему вы не ищете второго диверсанта? Или он тоже мёртв?

— Второго? — переспросил Серый и удивлённо моргнул. Крутов и Борисов тоже посмотрели на меня в недоумении.

— Ну да, — кивнул я. — Нам доподлинно известно, что мой самолёт намеренно сломали. Также нам известно, что на самолёте Борисова было установлено некое взрывное устройство. И сделано это было в одно и то же время. Морозов физически не мог сделать это в одиночку. Значит, был второй человек. И этим человеком не мог быть я, потому что я был всегда на виду. Свидетелей куча. Или вы эту версию не прорабатывали, Александр Арнольдович? — Я улыбнулся, глядя, как меняется выражение лица у Серого.

Он только собрался что-то сказать, как в дверь неожиданно постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет заглянул человек в сером гражданском костюме — вылитый молодой клон Серого — с такой же неброской внешностью, только без морщин и с аккуратным пробором сбоку.

— Здравия же… Здравствуйте, — заговорил он. — Разрешите об… То есть, можно вас на минуточку, Александр Арнольдович.

Глядя на этого «молодого специалиста», мне захотелось рассмеяться. Я посмотрел на Серого и еле сдержал смешок. Он сейчас своим видом очень сильно напомнил мне одного известного министра иностранных дел в будущем на одной из популярных картинок моего времени.

Тем временем Серый оттолкнулся от стола, оставив на столешнице отпечатки ладоней, и направился к двери. Там он остановился и его младший коллега что-то быстро зашептал на ухо. Серый слушал его внимательно, уставившись в стену напротив и еле заметно кивал в такт словам. Вдруг его брови дрогнули — едва заметное движение, но я уловил — и он мельком посмотрел на меня.

— Принято, — отрезал Серый. — Скоро буду.

Молодой человек в сером кивнул нам и удалился, закрыв за собой дверь.

Вернувшись к столу, Серый начал сгребать фотографии в папку. Бумаги шуршали, мы молча наблюдали за его действиями.

— Курсант Громов, вы свободны. Вопросов по инциденту к вам больше нет… — он щёлкнул замком портфеля, — пока нет.

Крутов шумно выдохнул, разжав кулаки. Борисов нервно потрогал воротник гимнастёрки. Я же продолжил сидеть, не меняя позы.

— Не провожайте. Думаю, мы скоро увидимся. — Его взгляд скользнул по мне, задержался на царапине на щеке. — Поздравляю с успешной посадкой, курсант Громов. Хорошо сработано… Слишком хорошо.

Он развернулся и широкими шагами пересёк расстояние до двери. В кабине снова воцарилась тишина, лишь мерное тиканье часов нарушало её. Крутов швырнул в урну недокуренную папиросу и что-то проворчал невнятное про контору и паранойю.

Я встал, поправляя ремень. Сквозь окно виднелся дымящийся Як, вокруг которого копошились люди в защитных комбинезонах. Механик дядя Петя что-то яростно доказывал, тыча пальцем в двигатель.

— Товарищ майор, разрешите идти? — спросил я.

Крутов устало провёл рукой по лицу и кивнул:

— Свободны, — сказал он, махнув рукой и мы с Борисовым пошли на выход.

На выходе я обернулся. Крутов сидел за столом и задумчиво смотрел нам в след.

— Спасибо, Павел Алексеевич, — сказал я, намеренно опустив звание и уставной тон.

— Иди уже, Громов, — вздохнул Крутов и повернул голову к окну.

Мы вышли в коридор, который сегодня был необычайно пуст. Борисов шёл вполоборота и вещал:

— Всё-таки ты, Гром, форменный везунчик, — он ткнул меня локтем в бок, стараясь говорить бодро, но голос срывался на хрипоту. — Такая посадка и отделался всего лишь царапиной.

Я неопределённо хмыкнул и добавил:

— Ловкость рук и никакого мошенничества.

Борисов хохотнул, а затем вдруг остановился, перекрыв мне путь.

— Слушай, давай как-нибудь вечерком махнём куда-нибудь, а? Пропустим по стаканчику?

Я хотел было по привычке отказаться, а затем подумал: «А почему бы и нет? После показательных выступлений график должен вернуться в норму».

— А давай, — согласился я.

Борисов широко улыбнулся и радостно хлопнул меня по плечу:

— Вот это по-нашему! Время обсудим позже, а то… — он мотнул головой в сторону окна, которое выходило прямиком на площадку перед входом в аэроклуб, — тебя уже делегация встречает.

За стеклом, у бетонных ступеней аэроклуба, меня и вправду ждали. Катя, теребя кончик платка, что-то шептала Володе, который неустанно кивал. Рядом, словно высеченная из гранита, застыла мать — только краешек её белого платка трепетал на ветру, как одинокий флаг.

Но самый неожиданный сюрприз ждал чуть в стороне: Ваня, бывший хулиган из нашего двора, теперь аккуратно подстриженный и в начищенных ботинках, стоял рядом с Наташей — библиотекаршей из техникума, в котором он сейчас учился. С ней я познакомился ещё в октябре, когда пришёл, как и обещал, к ним в техникум. Наташа прятала руки в карманы клетчатого пальтишка, но улыбка, которой она отвечала на его шутки, говорила сама за себя.

— Бывай, — протянул мне руку Борисов.

— До понедельника, — я ответил на рукопожатие.

Холодный ветер ударил в лицо когда я открыл дверь и шагнул на ступеньки. Катя первая бросилась ко мне, споткнувшись о бетонный бордюр:

— Сережа, ты… ты… — она вцепилась мне в рукав, тряся так, будто хотела вытрясти душу.

Я аккуратно разжал её пальцы и негромко сказал:

— Спокойнее, Катерина. Всё же хорошо.

Следом к нам приближалась мать. Она медленно подошла, поправив прядь седых волос. Её пальцы дрожали, когда она потянулась поправить мой воротник:

— Врач осмотрел? Рёбра целы?

— Всё в порядке, мам, — я взял её руку в свои. — Я абсолютно цел и здоров.

В ответ мать искренне улыбнулась и только сейчас из её глаз ушла тревога, а из позы напряжение и скованность.

Ваня с Наташей подошли последними. Девушка робко протянула мне свёрток в газете «Правда»:

— Это вам… от нашего коллектива. Варенье. Для восстановления сил.

— Спасибо, — я принял свёрток, уловив, как Ваня горделиво выпрямился. Его круглое лицо просияло:

— Ну ты, Серёга, ёлки-палки! — Ваня шлёпнул меня по спине так, что свёрток с вареньем едва не вылетел из рук. — Я как дым из твоего Яка увидал, так подумал, щас тебе… — он запнулся, сглотнул и покосился на Наташу, — ну, короче, капут! Ан нет — взял и приземлил, как заправский ас! Чисто по-нашему, кореш!

— Ага, по-нашему, — я улыбнулся, удерживая свёрток с вареньем. — Самолёт жалко, правда… — повисла неловкая пауза и я, чтобы разрядить атмосферу, предложил: — Может, нам всем вместе куда-нибудь сходить?

Мать неожиданно поддержала моё предложение, поправляя платок на плечах:

— Хорошая мысль. Праздник всё-таки.

— Тогда вперёд, — скомандовал я, и мать с Катей тут же взяли меня под руки.

Ваня потёр руками и с энтузиазмом произнёс:

— А я знаю, где неподалёку продают отличные пирожки. Есть охота жутко, если честно.

— Веди, раз знаешь, — сказал я, и мы отправились в кафе.

* * *

В небольшом кафе с занавесками в горошек и плакатом «Слава покорителям космоса!» возле стойки. На ярком изображении ракета «Восход» устремлялась ввысь, а внизу была напечатана надпись: «12 октября 1964 — экипаж из трёх советских героев открыл новую страницу в освоении Вселенной!».

За столиком у окна, застеленным клеёнкой в мелкий цветочек, мы уместились впятером. Официантка в белом переднике записывала заказ мелом на грифельной доске:

— Два компота, три порции котлет с пюре, салат оливье и торт на десерт. Всё?

— И пять чаёв с лимоном, — добавила Наташа, аккуратно вытирая ложку салфеткой.

— И пирожки, — вставил свои пять копеек оголодавший Володя.

Кивнув, официантка удалилась, ну а мы, пока ждали еду, принялись обсуждать последние новости. Володя, развернув свежий номер «Правды», ткнул пальцем в заголовок:

— Смотри-ка! «К 47-й годовщине Великого Октября: Введён в строй новый авиационный комплекс в Куйбышеве!». Пишут, завод выпустил первые двигатели для МиГ-21УС — в два раза мощнее прежних!

Ваня, разламывая хлебную горбушку, фыркнул:

— Ну и что? Ты ж помнишь, как Терешкова в прошлом году на «Востоке-6» летала — вот это да! Она ж потом рассказывала, как звёзды в иллюминаторе выглядят — будто алмазы на чёрном бархате. Вот это была новость…

Катя, поправляя рыжий платок, добавила:

— А в «Известиях» вчера писали, что эти двигатели для нового перехватчика. Может, скоро покажут на параде?

Я молча слушал болтовню ребят, размышляя о том, что как же всё-таки странно это — хранить секреты целой эпохи. Ведь никто из них не знает, что их ждёт в будущем, а я знаю…

Голос Наташи вырвал меня из задумчивости. Она, покусывая губу, вдруг негромко спросила, обращаясь ко мне:

— Вам… не страшно было? Когда дым пошёл?

Все замолчали. Даже Ваня перестал крошить хлеб. Я покрутил ложкой в стакане, наблюдая, как растворяются крупинки сахара:

— Страх — это когда не знаешь, что делать. А у нас инструкции на каждый случай. Даже дым в кабине… — Я сделал глоток чая и продолжил: — Вот, например, мой напарник — Борисов — сел как-то раз с заклинившим рулём на картофельное поле. И картошку потом всем аэроклубом ели.

Все засмеялись. Даже мать позволила себе лёгкую улыбку, а Ваня, стукнув кулаком по столу, потребовал подробностей.

— О, а я знаю эту историю, — оживился Володя. — Могу рассказать? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Рассказывай, — кивнул я, и пока он описывал встречу Борисова и колхозника с вилами, я поймал себя на мысли, что вот такие посиделки и беседы стали для меня не менее ценны, чем полёты. В прошлой жизни я подобному уделял гораздо меньше времени — вечно пропадал на работе, а всю прелесть таких встреч понял только сейчас.

Торт «Прага» исчез, оставив на тарелках лишь крошки да липкие следы от варенья. Официантка уже третью минуту нервно поглядывала на часы, но Володя, размахивая пустой вилкой, вовсю разглагольствовал:

— А я говорю, к 70-му году и до Луны дотянемся! Вот увидите — наш «Зонд» этих америкосов…

— Время, товарищи', — вежливо, но настойчиво прервала официантка его словесный поток.

Володя, достав часы-луковицу из кармана, присвистнул:

— Полдевятого! Нам пора, товарищи, а то троллейбусы не успеем.

Мы вывалились на улицу, где уже было темно. Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, а по тротуару торопливо шли редкие прохожие.

У остановки мы остановились в ожидании троллейбуса.

— До встречи! — шепнула Катя, после того, как я поцеловал её на прощание.

Троллейбус подъехал, звякнув дугой по проводам и ребята запрыгнули внутрь. Володя, уже сидя у окна, стучал кулаком по стеклу:

— Громов! В понедельник зачёт. Не опаздывай!

Я махнул ему на прощание рукой и мы с матерью неспешно пошли вниз по улице до другой остановки. Шли мы молча, оба думали о своём, да и сегодняшний день выдался насыщенным на события — усталость ощущалась.

Мать заговорила только тогда, когда мы поднимались на свой этаж. Она вдруг остановилась, схватив меня за запястье и произнесла:

— Теперь я верю, Серёжа. По-настоящему верю.

— Ты о чём? — не понял я.

— Когда ты тогда, на кухне, говорил про космос… — её голос был тихий, но уверенный, — я думала, это так — мальчишеские фантазии. А сегодня… — она резко выдохнула, поправляя сбившийся платок, — сегодня поняла — ты сможешь. Лети. Только обещай мне всегда возвращаться.

В этот момент я вспомнил последние моменты своей прежней жизни и нарушенное обещание.

— Обещать не буду, — качнул головой я. — Но сделаю всё для этого.

Мать постояла ещё немного, глядя на меня, а потом вздохнула и продолжила подъём по лестнице.

Мы вошли в квартиру, приглушённый свет в прихожей осветил потертый линолеум и вешалку с отцовским пальто.

На звук открывшейся двери, вышел отец из кухни и, привалившись плечом к дверному косяку, молча наблюдал за тем, как мы с матерью снимаем верхнюю одежду.

Мать кивнула в сторону комнаты:

— Василий, — голос её прозвучал устало, — я спать.

Только когда дверь в спальню захлопнулась, он выпрямился и серьёзно спросил у меня:

— Случилось чего?

— Небольшой инцидент на показательных, — я скинул сапоги, поставив их аккуратно у порога. Отец скрестил руки на груди и вопросительно посмотрел на меня.

Я прошёл на кухню и направился прямиком к чайнику на плите.

— Только что закипел, — послышался сзади голос отца.

— Вижу, — сказал я и налил себе чаю.

Сев за стол, я прислонился спиной к стене. Отец сел напротив, придвинув к себе чашку. Чайная ложка звякнула о дно, когда он принялся размешивать сахар.

— Ну? — отец спросил он.

— Взлёт, фигуры, на третьем вираже — отказ управления. Посадил на брюхо. Шасси не вышли, — коротко рассказал я суть.

Отец продолжил размешивать сахар, не поднимая глаз:

— Причину выяснили?

— Топливная труба повредилась, — я тоже принялся помешивать чай.

— Повредилась… — Он прищурился, ложка звякнула о дно особенно громко. — Сама?

— Так написано в акте.

Отец вдруг усмехнулся и покачал головой:

— Кровь не водица, — он вытащил ложку и положил её на блюдце, стоявшее рядом. — Топливные трубы сами по себе не ломаются.

Я пожал плечами:

— Завтра механики перепроверят.

— Механики… — он фыркнул, доставая из стола пачку сигарет. — Ладно. Не засиживайся, спать иди. И я пойду.

Он в несколько глотков допил чай, поднялся, но на выходе из кухни остановился.

— Молодец, сын. Горжусь тобой, — сказал он и вышел из кухни, не дожидаясь моего ответа.

Я остался сидеть за столом, медленно допивая чай. Взгляд скользил по стареньким обоям, пока не задержался на дверном косяке — там, где мать когда-то отмечала мой рост. Краем глаза заметил трещину в штукатурке над плитой.

«Если у Крутова всё получится, — подумал я, — то вскоре я уеду в Качинское училище и когда вернусь — неизвестно. Нужно решить вопрос с ремонтом до отъезда».

Поднявшись, потянулся так, что хрустнули позвонки. Через приоткрытую дверь спальни услышал ровное дыхание матери и тихие шаги отца.

В своей комнате поймал себя на том, что мысленно продолжаю строить планы на завтра: нужно сходить в магазин за материалами (или узнать, где они продаются), спросить, где купить новый шкаф в прихожую, написать письмо в ЖЭК насчёт линолеума…

Перед сном приоткрыл форточку, и в комнату ворвался прохладный воздух. Я лёг на кровать и укрылся одеялом, отпуская ворох мыслей.

«Всё завтра… » — подумал я, закрывая глаза.

За окном моросил дождь, стуча по жести водосточной трубы. За окном гудел ветер, но здесь, в хрущёвской пятиэтажке, было тихо и только часы отсчитывали секунды до утра.

Глава 3

Первая половина дня пролетела в суете. После зарядки и пробежки на стадионе, я направился на стройку. Пока бегал, ломал голову над тем, где бы достать материал для ремонта. Строительных рынков, как в будущем, ещё нет. Оставлять заявку — долго. В магазинах тоже очередь может быть. Да и рабочие нужны были, потому что у меня учёба, мать работает, отец тоже вечно пропадает.

И вот, пробегая третий круг, я вспомнил про Ваньку, который как раз работает сейчас на стройке. Во время одной из встреч, он как-то хвастался, что его бригада «кроет» новую школу к VII пятилетке. А ещё он вскользь упомянул, подмигивая, что там и гвоздь достать можно, и доски. В общем, я решил после пробежки заглянуть к нему.

Ещё на подходе к стройке я услышал рёв моторов. Прищурившись, разглядел, как гружёные щебнем машины медленно ползут по дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Через разбитый забор виднелся крановщик в заношенной телогрейке, орущий сверху на грузчиков:

— Эй, Шурик! Куда ящики тащишь? Это ж для фундамента, а не для твоей дачки!

На территории стройки стоял стойкий запах извести и мазута. Вокруг царил гвалт: бетономешалки урчали, как голодные звери, а по дощатым мосткам сновали рабочие с тачками. На фасаде здания виднелся лозунг: «Догнать и перегнать капиталистов по темпам строительства!», на котором слово «перегнать» уже успело облупиться.

— Мужики, Ваньку не видели? — спросил я у двоих работяг, курящих у штабелей.

Один, с татуировкой якоря на руке, хмыкнул:

— Какого Ваньку? У нас их три: Ваня-крановщик, Ваня-штукатур и Ваня-алкаш.

— Который молодой, — уточнил я. — Русый, здоровый, лицо как у медведя.

— А, Боксёр! — оживился второй, сплёвывая крошки махорки. — Он на втором этаже, арматуру гнёт. Через яму пройдёшь — увидишь леса. Только не вставай под балку, а то череп проломит — не успеешь моргнуть.

Поблагодарив мужиков, я отправился в указанном направлении. Под ногами хрустел битый кирпич, а справа, возле бытовки, женщина в берете разливала компот из бака, ругаясь с прорабом:

— Иван Вениаминович, я ж говорила — термосы кончились! Пусть сами кружки носят, как в нормальных бригадах!

— Марья, да ты хоть вёдрами лей! — огрызнулся тот, тыча пальцем в очередь из рабочих. — План горит, а они тут…

Не останавливаясь, я зашагал дальше, огибая снующих рабочих. На втором этаже, среди торчащей арматуры, Ваня в рваной робе с закатанными рукавами ворочал стальные прутья. Его русый ёжик поблёскивал на солнце, а круглое лицо с приплюснутым носом (память от драки у пивного ларька, если судить по его рассказам) было красным от напряжения. Увидев меня, Ваня швырнул арматуру в штабель с таким звоном, что даже крановщик сверху вздрогнул:

— Гром! Ты как тут? Небось, за шпунтом пришёл? Или глина понадобилась?

— Кирпичей не хватает, — пошутил я, осматривая леса.

— Хрена с два! — он хлопнул себя по груди, оставляя на робе белую полосу от гипса. — У меня тут каждый кирпич на счету. Так чего надо на самом деле?

Я объяснил про ремонт и в конце добавил, засовывая руки в карманы брюк:

— Готов отдать шпроты «Главконсерв», три банки. Два пузыря и две пачки «Казбека» для твоих шабашников. — я выдержал паузу, давая цифрам осесть в его голове. — С тебя люди, у которых руки из нужного места растут и знакомые, к кому обратиться насчёт материалов. За мной не заржавеет. В накладе ни ты, ни твои люди не останутся. А если работу выполнят качественно, то и деньжат подкину сверху.

Ваня вытер пот тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязный след:

— Линолеум? Побелка? — задумчиво проговорил Ваня и потёр шрам у себя над бровью. — Ладно, отбригадирствую, — он подмигнул мне и достал из кармана потёртый блокнот с телефонами. — Ну вот, Сеня побелит, а Мишка стены заштукатурит… В общем, всё сделают в лучшем виде.

Снизу донёсся крик:

— Вань, ёб твою налево! Ты мне всю подачу перекрыл!

— Сам ты… — рявкнул он в ответ, сжимая кулаки. — Щас спущусь и так перекрою!

Повернувшись ко мне, Ваня понизил голос:

— Что касается материала… После смены зайди. Сторож Гришка — он у нас «левыми» материалами барыжит. Скажешь, от меня…

Гудок тепловоза где-то вдалеке перекрыл его слова. Ваня схватил арматурный прут и, как трость, упёр его в пол:

— Краску достать можно через Шурика, — он запустил руку в карман и выудил оттуда мятый листок. — Вот адрес. Только верни потом, ладно?

Я кивнул, а Ваня продолжил:

— Его брат в депо вагоны красит. Только тушёнкой его задобрить надо будет. Пару банок и будет тебе голубая эмаль, как у секретарши райкома.

Ваня внезапно поморщился, будто вспомнил что-то важное, и ткнул арматурой в сторону штабеля досок:

— А с побелкой не прокатит по-лёгкому. Известь у Шурика прошлогодняя — комьями. Придётся просеивать через чулок…

Он сбился на полуслове, заметив мой взгляд. А смотрел я на трещину в стене новостройки:

— Не гляди сюда, — махнул Ваня рукой. — Это не наша работа, «СМУ» уродовал. У них, гадов, цемент с песком напополам мешают…

Снизу донеслось громыхание тачки. Рабочий в заляпанной робе, спотыкаясь, выругался:

— Вань, куда ящик с гвоздями дел⁈

— В углу за мешками с алебастром! — крикнул в ответ он.

Повернувшись ко мне, Ваня вдруг понизил голос до конспиративного шёпота:

— И ещё… С Гришкой говори чётко. Он глуховат после одного инцидента на карьере. Скажешь «для Боксёра» — поможет. Скажешь «для Вани» — пошлёт на хер.

Ваня вытащил из кармана смятую пачку «Беломора», вытащил одну папиросу и закурил.

— Вот ещё что, — продолжил он, выдыхая облако дыма. — Если надумаешь задобрить старика, «Казбек» ему дай. Гришка «Беломор» терпеть не может. Он всю войну его в зубах вертел.

Я уже хотел поблагодарить Ваню и отправиться дальше по делам, как вдруг его лицо осветила хитрая ухмылка:

— А если Шурик спросит для чего нужна краска, скажи, для агитплаката. Мол, «Слава КПСС!» рисуем. Он парторгом раньше был — слюни распустит и банки сам притащит.

Я поблагодарил Ваню и пошёл к выходу, обходя лужи цементного молока. На проходной старик-вахтёр, листая «Труд», буркнул не глядя:

— Пропуск!

— Да я к Ване заходил, дядя Миша, — сказал я наугад.

— Ладно, ладно… — он махнул рукой, даже не подняв головы. — Проходи.

Со стройки я направился прямиком к дяде Боре. Во время пробежки мы с ним разговорились и он рассказал, что сегодня он будет работать на складах, а не на овощебазе. На мой вопрос: «Почему?», он пояснил, что ещё вчера Иван Семёнович сообщил им, что его другу нужна помощь в разгрузке консервов. Дело срочное, объёмы большие, а рук не хватает. Вот Семёнович и предложил подзаработать.

Платить будут «натурой», как выразился дядя Боря. Именно тогда я и подумал, что заглянуть туда будет не лишним. Потому что время такое — бартер иногда ценился выше денег, а редкие продукты — хорошая валюта.

Поговорю с Иваном Семёновичем и либо отработаю товар, либо выкуплю. Главное, я знаю время и место, где он точно будет сегодня.

Склад располагался в промзоне, заросшей бурьяном. Длинное кирпичное здание с зарешеченными окнами и надписью над входом «База продовольствия».

У стены, прислонившись к груде пустых поддонов, курили дядя Боря в клетчатой кепке и двое рабочих в поношенных куртках. Один из них щёлкал семечки, бросая шелуху под ноги, второй, сутулый, с лицом, как у старого бульдога, что-то ворчал про «нормы выработки».

— О, Серёга, ты вовремя, — проговорил дядя Боря, завидев меня.

— Здорово, — я замедлил шаг и поздоровался с мужиками по очереди. — Иван Семёныч на месте?

Дядя Боря ткнул окурком в сторону входа на склад, где из полутьмы виднелись штабеля мешков с сахарной пудрой на подходах.

— Там, с Николаем Борисовичем чаи гоняют.

— Понял. Спасибо, дядя Боря, — сказал я и направился ко входу.

Внутри царил полумрак, прорезанный косыми лучами из вентиляционных щелей. Воздух был пропитан сладковатым запахом муки, квашеной капустой из бочонков и чем-то ещё терпким, едва уловимым.

Вдоль стен, как солдаты на плацу, выстроились ящики с надписями «Главмаслопром» и «Рыбсбыт». Наверху, на шатких стеллажах, сложили банки зелёного горошка и прикрыли их мешковиной от посторонних глаз.

Иван Семёнович стоял у железного стола, заваленного накладными. Рядом с ним сидел сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными, как у ночной совы. Видимо, это и был Николай Борисович.

— … Так я ему и говорю: «Федотыч, ты ж не цыплёнок, чтобы зерно клевать!» — смеялся Иван Семёнович, стуча костяшками по папке с бумагами. — Сергей! — Обернулся он ко мне, стоило мне приблизиться. — А вот и мой спаситель! Николай, гляди, это о нём я тебе рассказывал. Не из робкого десятка парень.

Николай Борисович оценивающе щурился, поправляя очки.

— Слышал, слышал, — произнёс он голосом, будто пересыпающим песок. — Здравствуйте, Сергей.

Я тоже, не стесняясь, стал рассматривать его. Всё в нём выдавало человека, который знает толк в обмене: чуть кривая ухмылка, пальцы, постукивающие по столу, будто отсчитывающие невидимые монеты, да и сам взгляд был цепкий, оценивающий, будто взвешивающий тебя на невидимых весах.

«Этот, если надо, и чёрта лысого достанет», — подумал я.

— Садись, Сергей, — тем временем проговорил Иван Семёнович и подвинул мне стул, доставая из-под стола жестяной чайник с выцветшей эмалью. — Чай горячий, сахар есть, если хочешь.

Я поблагодарил его, принимая кружку с парящим крепким чаем. Запах свежей заварки приятно щекотал ноздри.

— Борис говорил, у тебя дело есть, — продолжил Иван Семёнович, наливая себе. — Какое?

Я поставил кружку на стол и перешёл к делу:

— Да, Иван Семёнович, дело есть. Пришёл я спросить насчёт консервов. Мне нужно две-три коробки шпрот и тушёнки. Готов либо выкупить, либо отработать — как вам удобнее.

Иван Семёнович приподнял бровь, но в глазах промелькнуло одобрение. Николай Борисович перестал постукивать пальцами и наклонился вперёд, будто учуяв интересное.

— Отработать? — переспросил Иван Семёнович, слегка усмехнувшись. — А что можешь?

— Разгрузка, погрузка, сортировка — что угодно. Если нужно, могу и бумаги подшить, — я сделал паузу, — или с документами помочь.

Николай Борисович фыркнул, но в его взгляде появился деловой интерес.

— Документы, говоришь? — переспросил он, и голос его стал чуть менее «песочным».

— Да, — я уловил направление мысли. — Если есть что привести в порядок — справлюсь.

В прошлой жизни мне постоянно доводилось иметь дело с разного рода документами. Так что и здесь справлюсь, если потребуется.

Иван Семёнович потёр подбородок, обмениваясь взглядом с Николаем Борисовичем.

— Шпроты — дефицит, — начал он, но не в качестве отказа, а скорее, как констатацию факта.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и предлагаю варианты.

Наступила короткая пауза. Николай Борисович вдруг снял очки, протёр их платком и неожиданно спросил:

— Ты почерк умеешь подводить под общий стиль?

Я понял намёк.

— Если образец дадите — сделаю неотличимо.

Иван Семёнович хмыкнул и налил мне ещё чаю.

— Хорошо, — сказал он, ставя чайник на место. — Берём тебя на разгрузку сегодня. А насчёт шпрот… — он взглянул на Николая Борисовича, тот едва заметно кивнул, — договоримся.

Николай Борисович снова надел очки и добавил уже почти доброжелательно:

— Только смотри, если возьмёшься за бумаги — никаких ошибок.

— Будет так, как надо, — я отпил чаю, давая понять, что условия приняты.

Иван Семёнович удовлетворённо хлопнул по столу ладонью.

— Тогда после обеда начинаем. А сейчас давайте чай допьём, перекусим и обсудим детали.

Я согласно кивнул, разговор пошёл в нужное русло. Николай Борисович снова принялся постукивать пальцами по столу, но теперь ритм был уже не нетерпеливый, а более бодрый и весёлый. Видимо, у него была нехватка кадров не только среди грузчиков.

После чая началась работа. Я вышел на улицу и подошёл к мужикам, которые уже полным ходом таскали ящики с консервами. Дядя Боря кивнул в сторону грузовика:

— Бери с левого борта, — проинструктировал он, затягивая самокрутку. — Там сельдь в томате. Потом справа. Там тушёнка. Не перепутай, а то Николай Борисович мозги вытрясет нам.

Разгрузка оказалась весьма трудоемкой. Ящики, обвязанные проволокой, оставляли на ладонях ржавые полосы. Солёный пот заливал глаза, а запах рыбы въедался в кожу. Через пару спина гудела так, будто в неё встроили трансформатор, но ритм задавали мужики-грузчики: сутулый Федотыч, не выпуская самокрутку из зубов, таскал по два ящика разом, притопывая ботинками в такт своей одышке.

— Эх, молодёжь, — хрипел он, проходя мимо с очередной ношей, — у нас в сорок пятом за смену эшелон разгружали!

К трём часам дня грузовик опустел и я отправился к Николаю Борисовичу. Пришло время для второй части нашей сделки — возня с документацией.

Сидя в небольшой каморке за столом с зелёным сукном, Николай Борисович с лязгом выдвинул ящик стола:

— Вот. Накладные за последние два месяца. Сверишь с ведомостями, подшьёшь в дело. — Он шлёпнул на стол папку с потрёпанными листами, где чернильные цифры расплылись от сырости. — И здесь, — он ткнул в строку с пометкой «Брак 5%», — добавь карандашом: «усушка-утруска».

Работа с документами оказалась тяжелее, чем таскать ящики. В потёртых ведомостях сквозили хитросплетения «левых» схем: мука, списанная на мышей, сахар, растаявший словно снег, и десяток загадочных «бочек рассола», исчезнувших в пути. Я вписывал аккуратные поправки химическим карандашом, подражая корявому почерку кладовщика, чьи буквы плясали, как пьяные матросы во время качки.

— Недурно, — прошелестел Николай Борисович, появляясь за спиной как тень. Его палец с жёлтым ногтем скользнул по исправленной строке. — Тут бы ещё запятую… для солидности.

К семи вечера у меня глаза слипались от столбцов цифр. Николай Борисович, разминая затекшую шею, бросил взгляд на незаконченную папку:

— Всё. Завтра с утра доконаем оставшееся. Принесу другие чернила, а то эти, — он поморщился, тыча в фиолетовые кляксы, — похожи на сок бузины.

На прощание он протянул мне свёрток, туго перевязанный шпагатом:

— Это за сегодня, — сказал Николай Борисович.

— Благодарю, но лучше я завтра всё разом заберу. У меня сегодня ещё дела на вечер запланированы, — сказал я, потирая шею.

Николай Борисович возражать не стал. Мы пожали друг другу руки на прощанье и разошлись, каждый по своим делам.

* * *

Вечерняя стройка напомнила мне брошенный улей. Днём здесь было суетно и шумно, а сейчас рёв машин сменился шелестом ветра, а вместо грохота тачек слышалось лишь потрескивание фонаря над проходной.

Гришку я нашёл в будке. Он сидел, привалившись к стене и гипнотизировал валенки, которые сушились на печке-буржуйке, поверх газеты.

Заметив меня, он нарочито громко заворочал газетой, делая вид, что не видит и не слышит никого, но уголок его рта еле заметно дёрнулся.

— Вечер добрый, дядя Гриша, — вежливо поздоровался я.

— Какой я тебе дядя? Гриша я, — донеслось мне в ответ.

— Ну, Гриша, так Гриша, — проговорил я, пожав плечами и громче добавил: — Я от Боксёра!

Старик медленно повернулся, изобразив преувеличенное усилие, будто шею заклинило.

— Чего-о? — протянул он, приставив ладонь к уху. — Громче, малец, ничего не слышу!

Сказал он одно, но вот его узкие глазки-щёлки под седыми бровями, говорили другое. Он внимательно следили за каждым моим движением.

«Ах ты хитрый старый лис», — подумал я и шагнул к нему поближе. Достав из кармана две пачки папирос, сунул их в расстёгнутый карман его ватника:

— Я от Боксёра! — Крикнул я. — За линолеумом пришёл.

Он тут же оживился, ловко подхватив папиросы, будто сорока схватила блестяшку. Пальцы — узловатые, в шрамах — дрожали нарочито сильно, но хватка была железная.

— А, Боксёр… — задумчиво проговорил он, разминая «Беломор» в руках. — Так бы сразу и сказал. Чего орать-то?

Он чиркнул спичкой о подошву, затянулся, выпустил дым колечками и вдруг фыркнул, будто вспомнил анекдот:

— В пятидесятых, когда мы промзону строили, был у нас прораб — Валерьян Игнатьич. Жадина, как тот… В общем, как-то раз приходит он ко мне ночью и говорит, мол, Гришка, спрячь два мешка цемента, завтра комиссия будет. А сам, ясное дело, планировал их на дачку утартать.

Старик прищурился, разглядывая тлеющую папиросу, будто в ней таилась развязка истории:

— Я ему: «Ладно». А сам позвал ребят с ночной смены — Витьку-штукатура да Марысю, нашу учетчицу. Высыпали мы цемент в бочку с водой, размешали до жижи, а сверху ветошь накидали. Приходит утром Валерьян Игнатьич, орёт: «Где мешки⁈». Я ему: «Товарищ прораб, комиссия же! Мы всё в фундамент слили, чтоб брака не нашли!».

Гришка фыркнул, стряхнув пепел на пол:

— Он позеленел, давить начал: «Это бунт!». Тут как раз Марыся подходит с бумагой и говорит, мол, акт подписывайте, Валерьян Игнатьич. Цемент пошёл на укрепление объекта, как вы и велели. Пришлось ему рожу скривить да расписаться. А через неделю дожди зарядили и весь его дачный пристрой из украденного кирпича поплыл, как кулич из песка.

Он вдруг заковылял вокруг буржуйки, пародируя разгневанного прораба:

— После этого Валерьян Игнатьич меня стороной обходил. А Марыська за смекалку премию получила — отрез на платье «в честь женской инициативы», — глаза Гришки блеснули ехидством.

А ведь в этой истории сквозила своя особая философия: начальство можно переиграть, если действовать в рамках их же правил.

— Размеры? — внезапно перепрыгнул на другую тему Гришка, доставая из-под лавки потрёпанный сантиметр.

— Кухня — два с половиной на три, коридор два на полтора, — ответил я с задержкой, не сразу поняв, о чём он. Так и хотелось ответить ему: «Приборы», как в том анекдоте.

Гришка задумчиво почесал переносицу, затем резко встал. Видимо, позабыл, что играет в старого и немощного. Я это почти сразу заметил. То он ковылял, будто развалина, то его движения были резкими и точными. В общем, интересный старик. С ним точно не соскучишься.

Вытащив из-под груды мешков ключ на ржавой цепи, он махнул мне:

— За мной. Только не шуми — крысы тут злые, прошлой зимой прорабу палец отгрызли. — И снова непонятно: шутит он или серьёзно.

В углу бытовки он отодвинул фанерную панель, за которой оказался тайник. Полумрак озарился аккуратными штабелями: краска в вёдрах с замазанными этикетками, рулоны линолеума, перетянутые проволокой, даже пачка бельгийских обоев с цветочками.

— Вот, — он ткнул заскорузлым ногтем в рулон, — узор «под паркет». Чешский. По документам брак, а на деле — царапина с тыльной стороны.

Вынос Гришка организовал со знанием дела. Завернул рулон в брезент от дождя и сунул мне в руки. После, кряхтя как столетний старик, провёл меня через дыру в заборе.

— Скажи Боксёру, что мы в расчёте, — бросил он мне вдогонку.

— Спасибо, Гриша, — ответил я ему. — Передам. Бывай.

Махнув мне на прощанье, старик развернулся и зашаркал обратно к будке, нарочито громко причитая: «Ох, спина, совсем замучила, окаянная…». Но в свете фонаря я заметил, как он ловко перепрыгнул лужу, даже не сбавляя шага.

«У каждого свои причуды», — подумал я и зашагал к дому.

Глава 4

Следующее утро началось с сюрприза. После пробежки я сидел на кухне, завтракал и читал газету под шипение сковороды, на которой дожаривалась последняя партия драников. Я протянул было вилку к аппетитному кусочку на своей тарелке, когда на кухню влетела мать с таким видом, будто она решила брать её штурмом.

— Сереженька, представляешь! — Радостно прокричала она, размахивая синим кухонным полотенцем, словно флажком на первомайской демонстрации. — Папа наш нам новую мебель достал! Румынскую! Диван-кровать «Дружба» и стенку с зеркалом! С ума сойти можно!

Вилка моя замерла на полпути к тарелки. В памяти всплыли образы из прошлой жизни. Такая мебель считалась очень престижной и достать её было ой, как непросто. Как отцу — обычному советскому человеку, по словам матери — удалось провернуть подобное?

— Ничего себе, вот это новость, — произнёс я ровным тоном, нарочито медленно откусывая драник. Горячий картофель обжёг нёбо, но я даже бровью не повёл. — Как папе это удалось?

— Шурин его знакомого в «Союзвнешторге» бумаги подписывал! — Мать схватила со стола тряпку и принялась нервно вытирать уже чистый подоконник. Её глаза блестели, как у пионерки на ёлке в Кремле. — Говорит, вагон с браком пришёл — царапина на задней панели. Ну, а брак ведь списывают!

Мысленно я усмехнулся. Этим словом всё объяснить можно. Вчера я так линолеум «купил».

— На днях поедем забирать, — продолжала мать, наконец присев на табурет. Её пальцы дрожали, завязывая и развязывая узелки на фартуке. — Ты только представь — настоящая румынская стенка! С бронзовыми ручками и матовыми узорчатыми вставками!

Я угукнул, слушая мать вполуха и наблюдая, как мимо окна пролетела стайка воробьёв. Мысли мои по-прежнему вертелись вокруг отца.

— Кстати, мам, — вынырнул я из своих мыслей, — я ремонт затеял. Уже договорился. В понедельник вечером придут люди, стены штукатурить, полы перестилать. Вчера не успел сказать, пришёл поздно, а вы уже спали.

Мать ахнула, следом дзынькнула чашка о блюдце.

— Как… ремонт? — Она медленно подняла руку, прижимая ладонь к вязаному жилету поверх ситцевого платья. — Сережа, ты… как же это? Сейчас такие очереди на мастеров… И материалы…

— Материалы уже есть, — перебил я мать. — Мастера тоже уже есть. Я всё устроил.

Мать обвела взглядом нашу кухню: потрескавшуюся побелку с разводами от времени, старенькие обои, занавеску с выгоревшими цветочками.

— Но мы… мы же не можем просто так… — Голос её сорвался, превратившись в шёпот. — А если спросят, откуда?

Я усмехнулся, смакуя последний кусок драника.

— Скажем, через знакомого ремонт ускорили, — сказал я и, ловко смахнув со стола крошки, сбросил их в ведро для мусора. — И даже не соврём. Мастера — шабашники со стройки неподалёку.

Мать медленно выдохнула, разглаживая полотенце на коленях. Её взгляд метнулся к портрету Гагарина на календаре, будто ища у космонавта моральной поддержки.

— Ты… серьёзно подошёл к вопросу, — произнесла она с нотками гордости в голосе.

— А как иначе? Мне пора, дела, — я развернулся и направился в коридор. Пора было отправляться на склад.

Но на пороге я задержался, обернувшись. Мать сидела, прижимая обе ладони к щекам, словно пытаясь удержать наползающую улыбку. В её глазах читалось то самое поколенческое смятение, которое я прекрасно помнил: восторг от неожиданного счастья и страх перед «а вдруг что не так».

— Не волнуйся, мам, — я улыбнулся ей. — Всё будет хорошо. Только лучше.

Выскочив из квартиры, я бегом спустился по ступенькам. Настроение сегодня было отличное, несмотря на странности, связанные с отцом. Во дворе, у подъезда, тётя Маша из четырнадцатой квартиры вытряхивала половик. Завидев меня, она остановилась, чихнула и прогнусавила:

— Серёжа, голубчик! — она подошла ближе, прижимая половик к груди. — Ты ж соображаешь в технике! Скажи, когда уже телефон проведут? Третий год в очереди стою. Вчера в ЖЭКе опять сказали: «Товарищ Никифорова, ваша очередь подойдёт к семидесятому году!».

Я приостановился, поправляя ремень сумки. Со двора донёсся визг мальчишек. Говорила тётя Маша так уверенно, будто точно знала, что я в курсе всего на свете и уж наверняка смогу повлиять на их очередь. И это меня и удивило, и рассмешило.

— Тёть Маш, может, через знакомых? — предложил я. Из рассказов мамы я знал, что её зять работает в горсвете. — У Славы же много знакомых есть.

Соседка недовольно поджала губы и нехотя произнесла:

— Да он уже пробовал! — махнула она в сердцах рукой. — В прошлом месяце пробовал, так они только руками развели: «Ничем помочь не можем. Очередь.» Тьфу!

Я едва сдержал усмешку. Последняя фраза прозвучала у неё как обвинение в шпионаже.

— Потерпите немного, — сказал я, перекидывая сумку на другое плечо. — Слышал, к семилетке каждую квартиру телефонизировать планируют.

— Ох, Серёжа, доживу ли я до этой вашей семилетки… — вздохнула она, и тут же спохватилась: — Ты только не болтай, что я про планы ругаюсь!

— Не буду, тёть Маша, — сказал я, уже не скрывая улыбки.

Путь до склада занял меньше времени, чем вчера, поэтому пришёл я даже раньше, чем было условлено. Как и вчера, склад гудел, скрипел и матерился на разные лады.

Старенький автопогрузчик, ревущий выхлопной трубой, неспешно ворочал грузы туда-сюда. Его кабина тряслась, будто в лихорадке, а вилы с тупым скрежетом впивались в ящики с надписью «Сельдь пряного посола».

Николай Борисович, прикрыв нос платком, тыкал ручкой в сторону каморки, в которой я вчера работал:

— Сергей! — Его крик пробивался сквозь рёв двигателя. — Хорошо, что вы пораньше.

Он махнул рукой востроносому мужичку в очках, который, сгорбившись под грузом лет и выцветшей куртки, тыкал палкой в колёса второго автопогрузчика, и пошёл к каморке.

— Сергей, рад вас видеть! — проговорил Николай Борисович, когда мы подошли к месту моей работы. — Всё подготовил, вот, — кивнул он в сторону стола, где аккуратными стопками лежали накладные и банка новых чернил. — Работайте спокойно, а мне срочно к заму надо. Иваныч опять с нормой выработки напортачил!

Проводив взглядом удаляющуюся спину Борисовича, я сел за стол и принялся за работу под лязг вил о бетон и хриплый мат грузчиков.

Работа спорилась, несмотря на шум. На свежую голову я за несколько часов привёл в порядок ведомости, аккуратно вписав «усушку-утруску» вместо брака. К полудню я уже закончил с документами, оставив в углу последнего листа кляксу-автограф. Даже раньше, чем планировал.

Привёл рабочее место в порядок и вышел в общий зал, где грузчики, сидя на ящиках с горошком, резались в «козла». Карты — потрёпанные и с загибами — шлёпались на фанеру с влажным звуком.

— Николай Борисович где? — спросил я у щуплого мужика.

— На улице с Иванычем бодается! — буркнул тот, сплёвывая шелуху от семечек в угол. — Там, у ворот, смотри…

На улице Николай Борисович, красный как флаг над райкомом, тыкал пальцем в грудь тому самому востроносому мужику. Тот стоял, упёршись взглядом в землю, жевал нижнюю губу и упрямо твердил:

— Были акты, Борисыч. Делись куда-то…

— Ты у меня сам сейчас… — начал Николай Борисович, но обернулся, услышав меня. Лицо его сменило выражение так быстро, будто скорость переключили на том самом автопогрузчике. — А, Сергей! Готово?

— Да, Николай Борисович. Примете? — протянул я папку. Ветер швырнул в лицо облако дорожной пыли.

— Потом, — ответил он и сунул бумаги в потрёпанный портфель. — В вас, Сергей, совесть есть. Я это ещё вчера увидел…

Он вдруг замолчал и посмотрел куда-то мне за спину.

— Степан! Подбросишь парня?

Я обернулся и увидел мужчину лет тридцати, стоявшего возле старенькой «Волги» и жующего бутерброд.

— Будет сделано, товарищ начальник. Куда?

— Куда? — переспросил у меня Николай Борисович, повернувшись ко мне.

Я назвал адрес Шурика. Борисыч снова повернулся к шофёру и повторил его, будто и без него водитель не расслышал адрес.

— Подождите здесь, — сказал Николай Борисович и скрылся внутри склада.

Через пять минут оттуда вышли те самые грузчики, что играли в карты, с коробками в руках. Следом шёл Николай Борисович. Грузчики подошли к машине, сгрузили всё на заднее сиденье и вернулись на склад.

— Приятно иметь с вами дело, Сергей, — протянул мне руку на прощанье Николай Борисович.

Пожав руку в ответ и и поблагодарив его, я запрыгнул на переднее сидение машины, захлопнув дверь.

— Поехали? — спросил у меня водитель.

— Поехали, — ответил я.

— Меня Федей зовут, — протянул он руку.

— Сергей, — представился я в ответ.

Федя оказался очень разговорчивым. По пути, он успел рассказать про тёщу-сантехника, про паёк из райкома, про то, как Николай Борисович пол часа распекал зама своего и многое-многое другое. Я молчал и наблюдал через окно, как в лужах на асфальте тонут отражения сталинских высоток.

До места мы добрались спустя час. Оказалось, что по адресу, который дал мне Ваня, находился гаражно-строительный кооператив.

Гаражи, выстроенные в кривую линию вдоль промоины, напоминали зубцы старой пилы — одни покосились, другие стояли ровно, а третьи и вовсе без ворот. Ржавые автомобили и запчасти виднелись то тут, то там.

Федя притормозил у третьего ряда, где парень лет двадцати пяти копошился под капотом «Москвича»

— Это не конечная? — спросил он, высовываясь из окна. — Потом куда?

— Домой, — ответил я, собираясь выходить из машины. — Такси вызову.

— Пф, такси! — Федя фыркнул, выключая зажигание. — Эти стервятники счётчики крутят, как прачки бельё. Я подожду, а потом отвезу куда скажешь.

— Спасибо, Федя, — сказал я и вылез из салона автомобиля.

На звук моих шагов, парень высунулся из-за крышки капота, вытирая руки туки тряпкой.

— Здравствуй. Не подскажешь, где найти Шурика? — спросил я, доставая бумагу с адресом и зачитывая его.

— Здравствуй, — насторожился он. — А тебе зачем?

— Гостинец от друга передать надо.

Парень вдруг рассмеялся, по-доброму, с облегчением.

— Сергей? — спросил он, выдыхая. Я кивнул. — Да я и есть Шурик! Ваня говорил, что ты придёшь. Только он описал тебя так, будто тебе лет тридцать, не меньше. Вот я и не понял сразу. Пойдём, я приготовил всё.

Шурик зашёл в гараж, я же встал у входа, прислонившись к двери плечом. Пока парень рылся в углу гаража, вытаскивая банки с краской, он без умолку трещал:

— Наташка-то моя, сестра двоюродная, тихоня такая, скромница. Никого к себе не подпускала. И представляешь наше удивление, когда она на семейных посиделках Ваньку как жениха представила. — Шурик поставил передо мной мешок с известью. — Отец тогда аж трубку выронил. Хе-хе.

— Ваня такой, своё не упустит и если решил — идёт до конца, — усмехнулся я, проверяя густоту краски.

Шурик вдруг выпрямился и щёлкнул пальцами:

— Момент, — сказал он и исчез в гараже, откуда послышался грохот, а затем вернулся с рулонами обоев. — Обойки есть, надо? Красивые, в цветочек.

Я глянул на «Волгу», где Федя дремал, прикрыв лицо газетой. Хорошо что моя «оплата за работу» была при мне.

— Давай, — кивнул я. — Пригодятся.

Пока Шурик возился с рулонами, Федя вышел покурить. Увидев обои, свистнул:

— А ты, парень, как я погляжу, не промах, — он пнул колесо «Волги», будто проверяя его на прочность.

Когда грузили в машину последний рулон, я расплатился с Шуриком. Когда я уже садился в машину, он вдруг сунул мне в карман небольшой свёрток:

— Наташке передай. Скажи, от меня. — Он подмигнул: — Там кое-что для её «золотых рук».

— Передам, — сказал и захлопнул дверь машины.

Федя, закурив вторую папиросу, завёл мотор. «Волга» дёрнулась, разбрызгивая грязь. В зеркале отражался Шурик, который махал нам рукой, будто провожал в долгий путь.

Дорога домой пролетела под аккомпанемент Фединых баек. Он, размахивая сигаретой, живописал, как он однажды овец дрессировал:

— Как-то вёз я рефрижератор с минералкой из Боржоми. Дорога через перевал. Серпантин, туман, камни с неба сыплются. Вдруг вижу — стадо овец перегородило путь. Пастух, дедок в войлочной шапке, курит у обочины, хохочет: «Молодой, — говорит, — тут только орлы летают, а ты на железяке лезешь!».

Федя прикурил, щурясь на закат:

— Я ему: «Дед, дай пройти, план горит!». А он: «А ты спой, как овцы зовутся по-грузински!». Пришлось вспоминать, как в армии в Тбилиси служил. Вспомнил, и как заорал: «ЦО-О-ДА!». Дед аж за живот схватился: «Ладно, — говорит, — проезжай, только гудком их разгони — они к звуку привычные!».

Федя хлопнул ладонью по клаксону, имитируя рёв:

— Так я и ехал Гудю, овцы бегут, дед машет палкой. А на посту ГАИ меня остановили и спрашивают: «Ты чего, больной, сигналишь?». А я им в ответ: «Так овец дрессирую, товарищи!». Они долго смеялись, потом чаем угостили из фляжки. Если ты понимаешь, о чём я.

Я понимал. Да и Федя мне нравился. С хитринкой парень, но при этом гнили в нём не чувствуется.

У подъезда нас встретил грохот. Отец и дядя Боря, красные от натуги, выносили старую кухонную тумбу.

— О, Серёга! — поприветствовал меня дядя Боря. — Помогать пришёл или зрителем?

— И то, и другое, — усмехнулся я, подхватывая ящик с краской. Федя, не дожидаясь просьбы, взвалил на плечо рулон линолеума.

В прихожей мать металась между кухней и коридором, зажав в руках веник и кастрюлю:

— Осторожно! Там же мои банки с огурцами!

Консервы я запихнул под кровать в своей комнате, чтобы не мешали при ремонте. Материалы сложили в углу коридора, где уже стояло ведро для известкового раствора.

Вернувшись в свою комнату, я вытащил пару банок из-под кровати, обернул в газету и вышел из квартиры.

— Держи, — я сунул Феде свёрток. — За терпение.

— Да не надо… — запротестовал он, но руки сами потянулись к свёртку.

— Бери-бери, — сказал я и вложил ему в руки свою ношу.

— Ну, раз настаиваешь… Спасибо, Сергей.

У машины Федя снова остановился, прикурил:

— Так, может, подкинуть тебя куда?

— Нет, благодарю, — отказался я. — Накатался уже. Здесь недалеко, пройдусь.

С Ваней мы переговорили быстро. Я передал ему подарок от Шурика для Наташи, он сообщил мне, что завтра к семи парни придут и начнут работу. Поболтав ещё немного с ним, я отправился домой. Дел оставалось много, а завтра уже снова на учёбу.

Обратная дорога заняла полчаса. Уже дома я переоделся в домашнее и вышел в коридор на помощь отцу, который уже сдвигал в углу коридора старую этажерку.

Сначала мы молчали, разговор не клеился и мы работали в тишине, которую нарушал только скрип половиц. Затем, мало помалу, беседа наладились. Говорили мы в основном о незначительных вещах и серии: лото, домино, погода. Так длилось до тех пор, пока отец не заговорил о моих планах на будущее.

— Мать говорит, ты в звёзды целишься, — неожиданно проговорил отец, вытирая пот со лба. — Говорит, космонавтом стать собираешься.

— Собираюсь, — кивнул я, убирая в сторону стопку старых журналов.

— Значит, не забыл мечту детства. Помню, как ты «Туманность Андромеды» под подушкой прятал, — отец усмехнулся, проводя пальцем по пожелтевшей странице журнала.

— Не забыл, — ответил я. — И это никогда не было мечтой. Разве что в самом начале. А затем это превратилось в цель, к которой я и иду.

Отец помолчал, а затем сказал то, чего я не ожидал от него услышать:

— А ведь я в детстве тоже мечтал о космосе, — он поднял глаза к потолку. — Зачитывался Жюль Верном и Гербертом Уэллсом. «Вокруг Луны» и «Первые люди на Луне» были зачитаны мной до дыр. А потом мне попались и «Марсианские хроники» Брэдбери. Эх, было время. До сих пор эти три книги самые любимые.

Отец сделал паузу, а затем продолжил:

— По правде говоря, я до сих пор представляю каков он. Я о космосе, — отец глянул на меня и улыбнулся. — Наверняка тихий, без суеты, спокойный и необъятный…

Воспоминания нахлынули резко, как вспышка солнечного света через иллюминатор. Я словно снова ощутил упругий вакуум скафандра «Орлан-МКС», слышал щелчки системы терморегуляции. МКС — белый лабиринт модулей. И Земля под нами — гигантский голографический шар, где Амазонка переливалась изумрудной лентой, а пески Сахары мерцали, как расплавленная бронза.

— «Союз МС-25», подтвердите калибровку манипулятора ERA', — голос ЦУПа, звучащий чётко, будто из соседнего модуля, и мои пальцы в перчатках с тактильной обратной связью, которые ловят вибрации роботизированной «руки», монтирующей новые солнечные панели.

Ещё вспомнился момент тишины, когда отстыковались от станции. В иллюминаторе «Crew Dragon» мелькала спутниковая россыпь Starlink, похожая на рой светлячков. И я, как ребёнок, прилипший к стеклу, считал их, пока коллега из JAXA не рассмеялся: «Алексей, ты ж их уже тысячу раз видел!».

Но самым ярким воспоминанием всегда была первая ночь на орбите. Когда выключаешь свет в куполе «Наука» и видишь, как над Тибетом танцуют авроры. Зелёные сполохи, смешивающиеся с огнями Шанхая внизу — будто вся планета пульсирует в такт какому-то космическому сердцу.

— А потом что случилось? — спросил я, выныривая из своих воспоминаний. — Почему не пошёл по этому пути дальше?

Отец ответил не сразу. Он долго молчал, перекладывая с места на место стопки газет. И я уже подумал, что так и не ответит, как это случалось уже много раз, когда я задавал ему неудобные вопросы, но он всё же заговорил:

— Потом… Потом я повзрослел, сын.

И в этом «повзрослел» я услышал звон миллионов осколков от разбитых мечт всех детей мира.

— Но, — нарочито бодрым голосом сказал отец, — я ни о чём не жалею. Ведь я встретил твою мать, потом у нас появился ты. Да и космос ближе, чем нам кажется, — он подмигнул мне. — Пойду перекурю и чаю выпью. Тебе заварить?

— Да, спасибо, — сказал, обдумывая его слова о космосе, который ближе, чем нам кажется. Ведь он прав. К примеру, от Москвы до Питера по прямой 634 километра. А до космоса — всего 100–122 километра.

Когда отец ушёл на кухню, я остался один на один с грудой хлама. Глянув на тумбочку и оценив её размеры, я решил, что справлюсь с ней и без помощи отца. Тумбочка поддалась с лёгким скрипом, обнажив на полу фотокарточку в пыльной паутине.

— Оп-па, что здесь у нас? — негромко проговорил я, наклоняясь за фотографией.

Подцепил её ногтем, поднял, пыль сдул. Перевернул и вгляделся в снимок, на котором был изображён отец лет двадцати, в кожаной куртке, рядом с ним сидят и улыбаются четверо. Лица смутно знакомые, кроме одного… Этого человека я узнаю везде и всегда.

— Да ладно… — неверяще проговорил, рассматривая снимок.

— Ну что, продолжим? — повеселевший отец вошёл в коридор, вытирая влажные руки о брюки.

Я поднял карточку, повернув её к свету.

— Объяснишь? — спросил я.

Взгляд отца скользнул по фото и с его лица медленно сползла улыбка. Передо мной снова стоял тот отец, которого я знал до сегодняшнего дня — холодный, осмотрительный, скупой на слова и эмоции.

«Что ж, — подумал я, наблюдая за трансформацией отца. — Это будет любопытный разговор».

Глава 5

Отец стоял в полушаге от меня, строго поджав губы.

— Нечего тут объяснять, — глухо проговорил он, широко шагнув через ящик с гвоздями. — Старая фотография, старые знакомые. Всё.

Снимок исчез у меня из рук быстрее, чем я успел моргнуть. Я мысленно хмыкнул, наблюдая, как он прячет карточку в карман старых брюк. Да-а, «старые знакомые». Как же. Ведь у всех «обычных советских людей» было фото с Сергеем Павловичем Королёвым. Которого часто называли человеком без имени или просто «Главный Конструктор». Живая легенда из моих учебников будущего. Но здесь, в 1964-м, его лицо знали лишь избранные. И мой отец один из них, получается.

— Отец, — сделал я наигранно-восторженные глаза, будто только что увидел диво-дивное перед собой. — Да ты же с Константином Петровичем Феоктистовым знаком! Это ж… — я специально запнулся, имитируя юношеский восторг. — Он же в «Восходе» летал! По телевизору показывали, в «Известиях» писали! Один из участников первого группового экипажа и впервые — без скафандров. Шестнадцать раз облетели землю за сутки и семнадцать минут!

Говорил я всё так же восторженно, но взгляд мой цепко отмечал малейшие изменения в позе отца. Стоило мне заговорить про Феоктистова, как я сразу же заметил, что отцовские плечи едва заметно дрогнули, словно с них сняли невидимый груз. Лицо разгладилось так же стремительно, как мятая простыня после горячего утюга.

— Феоктистов… — протянул он, разминая мочку уха. — Ну, пересекались когда-то. То там, то сям, то молодёжные бригады… — рука его машинально потянулась к пачке «Беломора» в нагрудном кармане. — Пути разошлись. Он — в звёзды, я — в цеха.

Я кивнул, делая вид, что верю. Враньё. Особенно, если учесть тот факт, что Феоктистов был единственным беспартийным космонавтом. В голове моей уже начал потихоньку складываться пазл. Остальные люди на фото тоже были смутно знакомы: лётчик-испытатель с орденом Красной Звезды, инженер в очках-«велосипедах»… И все они так или иначе крутились возле закрытого НИИ-88. Если отец среди них…

— Отдохнул? — перебил мои мысли отец, швырнув в угол смятый журнал «Огонёк». — Давай заканчивать. Поздно уже.

— Но как вы познакомились? — не отступал я, поднимая с пола ящик с гвоздями.

Отец резко обернулся. В его глазах мелькнуло странное выражение, похожее на растерянность, но быстро сменилось отстранённостью.

— На курсах рационализаторов, — буркнул он, хватаясь за тумбочку. — давай, Сергей. Не стоит терять время на пустые разговоры.

Я кивнул, делая вид, что повёлся на байку про рационализаторов.

— Отец, а если… — начал я, но он резко выпрямился и перебил меня:

— Серёжа. — Голос его прозвучал мягче, но со стальными нотками. — Завтра у тебя лекции. А у меня смена в шесть.

«Ладно, — подумал я, — сейчас расспросы ни к чему не приведут. Но теперь я знаю, в каком направлении копать и куда смотреть».

— Как скажешь, отец, — пожал я плечами и принялся за работу. — Давай лучше о космосе поговорим.

Мы продолжили таскать хлам под треск разваливающегося шкафа в прихожей. Но теперь между нами висел не просто семейный секрет, а целая вселенная невысказанного. Отец продолжал молчать, а я отслеживал его малейшие реакции на вскользь брошенные слова на тему космоса.

— Давай лучше про космос поговорим. Ты же «Марсианские хроники» любил…

Отец фыркнул, но уголки губ дрогнули. В этот миг он снова стал тем парнем с фотографии. Тем, чьи глаза горели живым огнём энтузиазма и увлечённости.

— Брэдбери — фантазёр, — проворчал он, но уже теплее. — Настоящее-то…

Голос его оборвался, будто споткнулся о невидимый порог. В тишине вдруг отчетливо затикали ходики на кухне.

— Настоящее интереснее, сын, — закончил он, с силой дёргая тумбу.

Когда мы вынесли всё из прихожей, отец вдруг обернулся в дверном проёме, заслонив собой свет из кухни:

— Константин Петрович… — проговорил отец неожиданно тихо, будто не хотел, чтобы нас подслушали. — Он в школе задачи по сопромату решал быстрее всех. Даже преподаватель рвал волосы.

«Не цеховик ты, отец, — мысленно улыбнулся я, глядя на дверной проём, в котором скрылась фигура отца. — Ты ведь даже трубку зажимаешь, как микрофон в ЦУПе. Вот, что мне это напоминало, когда я видел эту твою привычку».

Лампа под абажуром мерцала последние полчаса, как будто повторяя ритм моих мыслей. Отец давно ушёл спать в комнату, оставив на столе недопитую кружку чая с плавающей чаинкой-полумесяцем. Я перебрал все аргументы, которые могли объяснить ту фотографию, но ответа не нашёл. Даже тиканье ходиков на кухне звучало теперь иначе.

Сон пришёл под утро, короткий и тревожный. Снилась мне всякая ерунда, в которой переплелись фрагменты из моей прошлой жизни и этой. Проснулся я от резкого звонка будильника — его медная стрелка дрожала на отметке 6:30.

«Проспал», — подумал я, вставая.

В кухне на столе уже дымилась тарелка с геркулесом. Мать, закутавшись в платок возилась с чайником у плиты:

— Ты в аэроклуб сегодня? — спросила она, обернувшись.

— Угу, — кивнул я и принялся за завтрак.

Отца этим утром я так и не увидел. Вскоре и мать ушла на работу, а после и я отправился в аэроклуб.

Дорога заняла привычные час с лишним. Через запотевшее стекло я наблюдал, как дворники в брезентовых фартуках скребли лопатами остатки листьев. Где-то в середине пути я задремал, пока кондукторша не ткнула меня в плечо билетиком:

— Молодой человек, конечная.

Поблагодарив её, я вышел на улицу, подняв воротник — день был хоть и ясный, но ветренный. Аэроклуб, по своему обыкновению, полнился суетой и приглушённым гулом голосов. Но сегодня учебный день у меня начинался на лётном поле.

— Третья группа! Построение у ангара! Проверка подвесных систем за десять минут! — Орал сквозь мегафон наш инструктор.

Володя подскочил ко мне, поправляя кожаный шлем с потёртыми наушниками. Его лицо сияло, как штурвальный огонь на взлётной полосе.

— Слышал? — прошептал он, делая вид, что затягивает подвесные ремни. — Вчера Петрович на Як-18 бочку крутил! Говорят, у завклуба чай из стакана расплескался!

Я фыркнул, проверяя карабины. За спиной уже висел парашют — двадцать восемь килограммов шёлкового купола и стальных заклёпок.

— Тебе бы, Володь, в «Крокодил» фельетоны писать, — проговорил я. — Вместо парашютиста из тебя анекдотчик первой категории получится.

Он засмеялся, дернув за мой страхующий трос. Где-то в небе уже гудел самолёт, готовящийся к выброске первой группы.

— Серьёзно, — Володя вдруг понизил голос, пока мы шли к самолёту. — После третьего прыжка ко мне подошёл кадровик из Чкаловского училища. Спрашивает, не хочу ли я…

Его слова заглушил гул двигателей. Мы втиснулись в брезентовые сиденья, ноги упёрлись в стальные трубы фермы. Самолёт дёрнулся, поплыли мимо полосы бетонки, потом — резкий рывок вверх.

На высоте восемьсот метров инструктор щёлкнул затвором флажковой сигнализации. Один красный — приготовиться. Второй — к люку.

— Главное — группировка! — крикнул я Володе на ухо, пока мы ползли к выходной двери. — А то в прошлый раз ты приземлился, как мешок с картошкой!

— Скажешь тоже, — буркнул Володя и пополз дальше.

Холодный ветер бил в лицо, вырывая слова и унося их прочь. Внизу плыли клочки совхозных полей, будто лоскутное одеяло из учебника по экономической географии.

— Пошёл! — раздалась команда.

Толчок в спину и… тишина, нарушаемая только свистом в ушах. Три секунды свободного падения, пока вытяжной трос не дёрнул купол. Рывок — и меня резко подбрасывает вверх, будто невидимая рука легендарного дяди Степы.

Купол расправился чётко, как по учебнику. Внизу уже стоял Володя и махал руками:

— Эй, Гром, сегодня без картошки! — Володя заорал, подпрыгивая на месте, когда мой купол аккуратно коснулся земли.

Я хлопнул его по плечу, сбрасывая подвесную систему:

— Молодца, анекдотчик. Теперь твоя берёза скучать не бу…

Внезапный тоненький визг сверху перекрыл мои слова. Подняв голову, я увидел парня из второй группы. Его парашют крутился волчком, стропы спутались в плотный жгут. Парень хотел раскинуть руки, пытался дотянуться до запасного кольца, но центробежная сила мешала ему это сделать. Я прикинул высоту на глаз — не больше трёхсот метров.

— Запасной! — рявкнул я, но ветер унёс мои слова.

Наш инструктор уже бежал через поле, размахивая мегафоном:

— Группа! Расчистить зону!

Я рванул к месту предполагаемого приземления, сдирая комбинезон. Парень падал с ускорением, жёлтый шлем мелькал среди клубов парашютной ткани.

— Руки к кольцу! — орал я, вскидывая кулаки к груди в универсальном жесте парашютистов.

Он наконец ухватился за оранжевую ручку З-5. Рывок — и белый купол резко наполнился воздухом, но слишком низко. Земля приближалась со слишком высокой скоростью.

— Группировка! — закричал Володя, вцепившись мне в рукав.

Парень вжал голову в плечи за миг до удара. Щёлк — и его нога неестественно выгнулась в сторону. Я первым подбежал, успев подхватить его под мышки до полного падения.

— Держись, — прошипел я, укладывая его на расстеленный мной же парашют. — Володя! Шину из ангара!

Он уже мчался к зданию, снося по пути ведро с болтами. Парень стиснул зубы, вытирая слёзы рукавом комбинезона:

— Чёрт… Чёрт… Я ж дернул вовремя…

— Автоматчик заело, — проговорил я, хмуро осматривая её парашют. Верхний карабин был перекошен. Видимо, погнулся при укладке. — Смотри: вытяжной трос за клипсу зацепился.

Подбежавший инструктор уже принялся накладывать шину из двух досок и бинтов. Его лицо, обычно красное от крика, стало землистым.

— Молодец, Сергей, — кивнул он мне, затягивая узлы. — Запасной на двухстах метрах — это вам не в цирке клоуна ловить.

Через полчаса «скорая» увезла парня с переломом лодыжки. Бледный Володя, сжимая в руке смятый купол парашюта пострадавшего парня, изумлённо смотрел то на удаляющуюся скорую, то на меня.

— Ты как понял? — спросил он, кивая на автоматчик.

— Видел в прошлом месяце на разборе ЧП, — сказал я, поправляя шлем. На самом деле, знание пришло из будущего. Я узнал об этом на курсах аварийных ситуаций в Звёздном городке в 80-х.

После отъезда «скорой» нас собрали у ангара полным составом. Пока все строились, я вчитался в плакат, висевший на стене ангара, и усмехнулся, потому что там было написано: «Комсомолец! Освоишь небо — защитишь Родину!» и нарисован красноармеец в будёновке, указывающий штыком на истребитель. А под ним кто-то подписал карандашом: «А если не освоишь — будешь рыть окопы».

Инструктор, заметив надпись, рявкнул:

— Кто остроумит — отправится на картошку с Сафроновым!

Он прошёлся взад-вперёд, собираясь с мыслями и продолжил:

— Сегодняшний случай — не ЧП, а учебный материал! — рявкнул инструктор, тыча пальцем в смятый купол. — Карабин проверяли трижды? Нет! Уложчик торопился на свидание к Марьиванне? Да!

Кто-то сзади фыркнул. Инструктор метнул взгляд-штык в сторону весельчака, но продолжил:

— С завтрашнего дня вас ждёт двойная проверка снаряжения. И чтобы каждый запасной парашют лично ко мне нёс!

Разбор длился ещё полчаса. Потом нас погнали на тренажёры — деревянные макеты люков с пружинами. Тренировали группировку, пока спина не начала ныть как после смены на разгрузке вагонов.

— Серёжа, вот ты где, — услышал я голос Кати.

Я обернулся. Катя, махала мне рукой у ангара. Её косички торчали из-под шлема, как две антенны.

— Привет, — крикнул я и пошёл к ней.

— Серёжа, ты не поможешь мне с азбукой Морзе? — сказала Катя, когда я приблизился и чмокнул её в нос, пока никто не видит. — Завтра зачёт, а я путаю «Й» «Ч» «Ш» и цифры «1» «9» «0»…

— Легко. Что у тебя там?

Мы уселись на ящики из-под парашютов. Катя достала блокнот с ровными строчками:

— Вот тут… «Шифрограмма для связи с экипажем»…

— Погоди, — остановил девушку я. — Пойдём в радио класс. Если свободно будет, там позанимаемся.

Класс оказался свободен и мы с Катей засели за отработку ошибок. Час пролетел незаметно. Оказалось, учить её — всё равно что объяснять принцип реактивного двигателя котёнку. Мило, смешно и энергозатратно.

— Ты представляешь, — вдруг сказала она, рисуя в блокноте звёздочки. — Когда-нибудь радисты будут говорить с космонавтами прямо с Земли! Как в «Туманности Андромеды»!

Я едва не поперхнулся.

— Может, и мы… — начал я, но прервал себя. Слишком много «может» висело в воздухе.

Ближе к вечеру Володя затащил меня в буфет аэроклуба. За столиком из сколоченных досок мы пили газировку с сиропом, пока он живописал планы:

— После выпуска — прямиком в Чкаловское! Представляешь, буду истребители гонять!

— А как же гражданская авиация? — спросил я, ковыряя ложкой мутное мороженое.

— Ну-у — протянул он. — Истребители интереснее…

— Громов, — послышался голос дежурного от двери. — Тебя Павел Алексеевич к себе вызывает.

— Иду, — крикнул я и добавил Володе: — Бывай, до завтра тогда.

Володя кивнул и начал напевать себе под нос переделанную версию «Чёрного кота»: «Чёрный бумер, чёрный бумер, мне вчера приснился кошмар…»

Пока я шёл в кабинет Крутова, заглянул в радиорубку. Катя, с наушниками на макушке, сосредоточенно выстукивала:

— «В-Н-И-М-А-Н-И-Е… Всем добрый вечер…»

— Молодец, — сказал я и показал большой палец. — Только паузу между словами делай длиннее.

Она обернулась, и приложила указательный палец к губам. Я засмеялся и жестами показал, мол всё — не мешаю, развернулся и пошёл к Крутову.

Крутов сидел за столом, откинувшись на спинку стула. При моём появлении кивнул на табурет:

— Садись, Громов.

Пока я устраивался, он аккуратно сложил папку с грифом «Для служебного пользования», сцепил руки в замок и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Молодец, Сергей, — наконец, заговорил он. — Сегодня проявил хладнокровие во время инцидента на лётном поле. Не растерялся.

— Это долг каждого курсанта, Павел Алексеевич. Любой на моём месте поступил бы так же.

Крутов щёлкнул языком, словно отгоняя формальности, и полез в нижний ящик. Достал оттуда газету и шлёпнул её на стол. Полоса «Подвиги молодых патриотов» пестрела фотографиями комсомольцев на субботнике. Внизу страницы расположилась фотография с моим лицом, сделанная в момент выхода из кабины Як-18.

— Читай, — коротко сказал Крутов.

'Мужество курсанта — во славу Родины!

_Курсант аэроклуба им. В. П. Чкалова Сергей Громов проявил выдержку и мастерство во время показательных выступлений. При выполнении фигуры высшего пилотажа на малой высоте у учебно-тренировочного самолёта возникла нештатная ситуация — отказ двигателя. Благодаря грамотным действиям молодого пилота, машина была благополучно посажена. Жертв и разрушений нет.

«Это победа советской школы авиац ии, — заявил начальник аэроклуба майор П. А. Крутов. — Такие кадры — золотой фонд нашей страны!»

«Нештатная ситуация», — мысленно усмехнулся я, вспоминая всё, как было на самом деле. Ни слова о найденном «подарочке» в самолёте Борисова, ни про нарочно испорченный мой самолёт. В заметке же всё было чисто — стандартная поломка, героизм по уставу.

— Хорошая фотография, — сказал я вслух, — я здесь неплохо получился.

Крутов коротко хохотнул, снова полез в стол и вытащил потрёпанный конверт с печатью «Для служебного пользования».

— Пока рано, конечно, — он повертел письмо в руках, — но думаю, проблем возникнуть не должно.

— С чем, Павел Алексеевич?

— С твоим досрочным окончанием аэроклуба. — Он вскрыл конверт ножом для бумаг. — Рекомендация в Качинское училище. Лётчики-истребители нужны стране.

В окно ударил луч закатного солнца, подсветив строчку в письме: «…проявил качества, достойные воспитанника…»

— Спасибо за доверие, — сказал я, беря в руки письмо.

Глава 6

Штаб-квартира КГБ.

Москва. Лубянка.

Дверь допросной захлопнулась с глухим стуком, отсекая сдавленные стоны допрашиваемого. Александр Арнольдович замер на секунду, доставая папиросы. Он закурил, щурясь от едкого дыма, и двинулся по коридору, где жёлтые пятна света от голых ламп дрожали на стенах, выкрашенных масляной краской в цвет больничной зелени. Под ногами хрустел линолеум, местами протертый до бетона. Из-за дверей с табличкамидоносились сдержанные голоса, лязг телефонов и запах табака. Но мысли капитана были далеки от казенной суеты.

Лицо его было каменным, лишь брови, сдвинутые к переносице, выдавали внутреннюю бурю. Мысли метались, как голуби в запертом сарае. Он ошибся. Дважды. И это не укладывалось в голове. Александр Арнольдович, чьи донесения ложились на стол аж на самый верх, прозевал нечто важное.

Первая ошибка — Громов Сергей Васильевич, курсант аэроклуба имени Чкалова, куратором которого он, капитан госбезопасности, был назначен два года назад. Наблюдать, докладывать, пресекать. Такова была работа его работа. Аэроклубы — кузницы будущих лётчиков и находились они под особым контролем КГБ. Молодёжь рвалась в небо, но партия знала — романтики часто путают горизонты.

Громов с первых дней резанул его стальной выдержкой. На вступительных экзаменах по физподготовке курсанты, как щенки, толклись у снарядов, пряча дрожь в голосе под грубоватыми шутками. Громов же стоял в стороне, спокойный, будто наблюдал за муравейником. Даже когда ещё один курсант по фамилии Семёнов, полез на него с претензиями из-за девчонки, Громов не вспылил. Отбрил коротко, точно, без суеты. А ведь это молодые и горячие парни.

Александр Арнольдович, подводя итоги первого вступительного экзамена, беседовал со всеми абитуриентами лично и все они выдавали привычную реакцию: страх, заискивание, волнение. Это были понятные эмоции. Но Громов отличился и здесь. Стоял напротив, руки в карманах, поза расслабленная, взгляд — чуть поверх головы капитана, будто видел сквозь него. Так смотрят ветераны, прошедшие огонь. Не по-юношески.

Это смутило Александра Арнольдовича, который имел врождённую подозрительность и он начал внимательно следить за дерзким и амбициозным курсантом. «Наверх» он не докладывал, ход делу не давал — причин для этого не было. Просто начал копить факты, как копил их всегда: аккуратно, методично. Слишком многое он знал и умел для вчерашнего школьника. Слишком хладнокровно он себя вёл в беседах с ним.

Капитан вошел в кабинет, щелкнул выключателем. Лампа под абажуром из желтого стекла озарила стол, телефон и пепельницу. Александр Арнольдович щелкнул замком сейфа, достал папку с фамилией «Громов С. В.» и швырнул её на стол. На обложке — фото Громова: молодое лицо, острый взгляд, будто бросающий вызов даже на бумаге.

Он сел в кресло, потянулся к графину с водой, но передумал. За окном, в промозглой московской тьме, гудел ветер. Александр Арнольдович откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, задумавшись. Он рыл не в ту сторону. Интуиция его подвела. Громов оказался чист — просто талантливый и целеустремлённый молодой человек, который упорно идёт по намеченному пути. Более того, он теперь герой.

Звонок телефона вырвал его из раздумий. Трубка ледяным грузом легла в ладонь:

— Егоров! — Голос начальника звучал как скрип ржавых жерновов. Александр Арнольдович поморщился. — Жду отчёт по инциденту, произошедшего седьмого ноября.

— Товарищ генерал-полковник, требуется дополнительная проверка. Появились новые вводные. Возможна ошибка в…

— Ошибки у нас исключены, — оборвал его генерал. — Если не можете работать — поедете курировать совхозные склады. Вам ясно?

Александр Арнольдович взглянул на стол, где лежала газета с заметкой о молодом и отважном курсанте, который с блеском справился с аварийной ситуацией и посадил самолёт, избежав жертв среди гражданского населения.

— Так точно, товарищ генерал-полковник. Прибуду с докладом.

Александр Арнольдович поднялся и подошёл к сейфу и отпер его. Дверца скрипнула по-стариковски, обнажая нутро с документами. Взяв папку с надписью «7 ноября 1964 г.», Александр Арнольдович вышел из кабинета.

Захлопнув дверь, он двинулся вверх по лестнице, обдумывая вторую ошибку. которая была серьёзнее, чем подозрения в адрес хоть и талантливого, но всё же обычного курсанта.

Поначалу капитан грешил на Семёнова — мальчишку с отцовскими деньгами и связями. У того и повод был: после позорного отчисления из аэроклуба не без участия Громова, он мог затаить обиду. Да и Морозов был с гнильцой. За деньги он готов был на любую «грязную» работёнку. Но следствие упёрлось в стену: связи между Семёновым и Морозовым не нашли.

А потом был пойман и второй диверсант — настоящий соучастник преступления, который заговорил под убедительными аргументами конторы. Выяснилось, что авария на показательных выступлениях готовилась не для сведения счётов.

Целью был Леонид Ильич и иностранные гости, которые сидели в первых рядах на трибуне. Диверсия высшего уровня, и следы вели вверх, к кабинетам, где пахло не махоркой, а импортным табаком.

Капитан замедлил шаг, ощущая тяжесть папки под мышкой. Если он прав, его карьера взлетит до небес. Если ошибётся, то совхозные склады станут для него лучшим вариантом. Но хуже всего было другое. Громов оказался втянут в эту игру по воле случая и теперь парню грозила опасность.

Его талант заметили не только в аэроклубе. Диверсанты взяли курсанта «на карандаш» ещё на первых вступительных экзаменах. Его выбрали не случайно. Диверсанты полагали, что лучшего курсанта-новичка поставят в пару с опытным курсантом Борисовым на показной полет. Они рассчитывали, что авария уничтожит не только самолет, но и доверие к нашей авиации на глазах у всего мира, вместе с важными гостями.

Дверь кабинета генерала была массивной, дубовой, словно перенесённой из царских времён. Александр Арнольдович постучал, услышав хриплое «Войдите!».

Генерал-полковник Зуев сидел за столом. Его лицо, изрытое оспинами, не изменилось при виде капитана, лишь глаза немного сузились.

— А, Егоров. Проходи. Присаживайся и докладывай.

Капитан сел, положив папку на стол с видом сапёра, разминирующего бомбу.

— У меня две новости, товарищ генерал-полковник. И они взаимосвязаны.

Генерал нахмурился, проводя рукой по подбородку.

— Первое: авария седьмого ноября была не просто неисправностью. Это покушение. На Леонида Ильича и иностранных гостей.

Зуев медленно поднял глаза, будто взвешивая каждое слово.

— Доказательства?

— Здесь. — Александр Арнольдович выложил протокол допроса Синичкина — соучастника Морозова. — Также на фото Громова у убитого Морозова с обратной стороны были отметки: дата полёта, время, схема маршрута.

Зуев взял документы, словно проверяя их на вес.

— И куда нити ведут?

— Наверх, товарищ генерал-полковник, — капитан сделал паузу. — К тем, кто имел доступ к…

Александр Арнольдович не договорил и так всё понятно и без слов. Тишина повисла, как дым после выстрела. В окно забарабанили косые капли дождя, словно кто-то пожелал добавить драматичности сцене. Зуев откинулся в кресло, сложив руки на груди.

— Опасные выводы, Егоров. Очень опасные… Но если это правда — орден тебе обеспечен. Если нет…

— Понимаю, товарищ генерал-полковник.

— Вторая новость какая? — Спросил генерал, поправляя рукав форменного кителя.

— Речь пойдёт о молодом курсанте аэроклуба имени Чкалова — Громове Сергее Васильевиче, — сказал Александр Арнольдович и достал вторую папку.

* * *

Аэроклуб имени Чкалова.

Тушино.

Я вышел из кабинета Крутова, сжимая в руке газету с заметкой обо мне, которую мне презентовал Павел Алексеевич со словами: «На память!», и тут же наткнулся на Шапокляк. Секретарша сидела за своим столом, словно гриф-часовой, и смотрела на меня так, будто я только что разбил бюст Ленина в фойе. Губы её были поджаты в ниточку, а пальцы нервно перебирали стопку конвертов.

— Здравствуйте, курсант Громов, — произнесла она, растягивая слова, будто проверяя, не подменили ли меня шпионом. — Я вас искала. Мне нужно передать вам письмо.

— Здравствуйте Валентина Генадьевна, — кивнул я, пропуская мимо ушей её тон. — Раз нужно, значит, передавайте, — с улыбкой добавил я и подошёл к её столу.

Злотникова встала с таким видом, будто поднималась на эшафот, и потянулась к металлическому шкафу с надписью «Для входящей корреспонденции». Порывшись в папках, достала конверт, слегка помятый по углам, и протянула мне.

— Благодарю, — сказал я, сунув письмо во внутренний карман гимнастёрки. Шапокляк что-то буркнула про «неблагодарную молодёжь», но я уже разворачивался к выходу.

Пока шёл к выходу из аэроклуба, я рассматривал конверт. Бумага была обычной советской сероватой, чуть шершавой на ощупь — точно такие же лежали в почтовом отделении у нас во дворе.

В левом верхнем углу чёрными чернилами было выведено:

'Качинское высшее военное авиационное ордена Ленина Краснознамённое училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова

г. Волгоград, СССР'

Ниже расположилась круглая печать Министерства обороны с гербом СССР, оттиск слегка размазался. В правом верхнем углу красовалась марка номиналом четыре копейки. На ней был изображён истребитель МиГ-21, рассекающий небо. Штемпель гласил: «Волгоград, 9.11.1964».

Мой адрес в нижнем правом углу написали синими чернилами, с ошибкой: вместо «Чкалова» вывели «Чкаловская». Видимо, новичок-писарь оформлял. Конверт был аккуратно заклеен, но по краям виднелись следы проверки — цензорский карандаш подчеркнул название училища.

Я развернул письмо с лёгким шелестом. Бумага внутри была плотной, казённой, с водяными знаками в виде звёзд. Вверху — угловатая печать Качинского училища, ниже текст, напечатанный на машинке:

'Курсанту Сергею Васильевичу Громову

от генерал-майора авиации Новикова В. И.

Ваш поступок, связанный с предотвращением авиационного происшествия, не остался незамеченным. Командование училища, изучив материалы, считает вас перспективным кандидатом. В связи с началом учебного года (1 сентября 1964 г.) зачисление возможно только в сентябре 1965 г. по льготной программе. Рекомендуем использовать год для подготовки…'

Я сложил письмо вдвое и сунул его в карман кителя. Значит, ждать придётся до следующей осени. Что ж, ускоренного лифта не получилось. Хотя я и так двигаюсь быстрее, чем многие. Время сейчас такое…

Бюрократия — железная дверь с двадцатью замками. Даже если ты Гагарин — тебя в космос запустят только после десятка резолюций из ЦК. Досрочное зачисление? Ха. Тут либо маршал должен похлопать тебя по плечу, либо сам Брежнев в протоколах упомянет.

Нет, система не для прыгунов. Она для тех, кто шагает строем. В СССР были строгие законы и за их соблюдением внимательно наблюдали. Ничего, я терпеливый и время у меня есть. Вот только я знаю, что времени у истории меньше, чем у меня…

* * *

Остаток ноября и почти весь декабрь пролетели как один затяжной вираж. Пока Москва утопала в снегу, я выжимал из Як-18 всё, что мог. Летал даже в те дни, когда инструкторы качали головами и приговаривали: «Громов, тебе бы лыжи привязать вместо шасси!» Но я знал, что каждый час в небе приближает меня к Каче. К концу декабря налетал 120 часов — вдвое больше нормы.

Теоретические экзамены сдавал между полётами. Мои знания из будущего помогали. Например, я знал, как работает гироскоп, ещё до того, как нам объяснили. Но приходилось тупить и отвечать ровно по учебнику, будто никогда и не слышал о цифровых автопилотах. «Курсант Громов демонстрирует глубокие знания», — написал завуч в моей зачётке. Глубокие… Как Марианская впадина, где похоронены все мои «знания» из 21 века.

Отец, как и говорил, исчез. Но на этот раз предупредил не только меня, но и мать. Сказал, что нужно уехать в командировку, но обещал вернуться к Новому году. Так что снова вывести его на разговор «по душам» у меня не вышло.

С Катей мы теперь встречались редко. Я ей сразу рассказал и про письмо из Качи, и про то, что в сентябре уеду в Волгоград поступать. Катя обрадовалась, поздравила и сказала, что будет ждать и писать письма.

Ну, а я… Катя отличная девушка, умная и красавица каких поискать ещё нужно. Вот только наши пути расходятся потихоньку и держать её я не имею права. В лётном училище у меня будет ещё меньше времени на романтику. К тому же метил я в лётчики-испытатели, а с ними всякое могло случиться.

Поэтому я решил, что не нужно такое молодой девчонке. Найдёт себе парня, создадут семью, заведут детей и всё у неё будет прекрасно без лишней нервотрёпке. Я же вижу какими глазами её провожают курсанты, так что в одиночестве она долго не пробудет.

В общем, всё шло своим чередом, приближался Новый год. Пока в один день не произошло то, что перевернуло все мои планы с ног на голову.

Как-то раз, прямо во время лекции, с шумом дверь распахнулась, и в проёме возник Крутов собственной персоной.

— Здравствуйте, — поздоровался Павел Алексеевич и обвёл аудиторию внимательным взглядом. Остановившись на мне, добавил: — Громов, за мной.

На меня сразу же уставились десятки пар глаз с одним-единственным посылом: Влип! Я же остался совершенно невозмутим — мало ли что понадобилось Крутову. Вдруг очередные показательные выступления на носу или ещё какие-то соревновательные мероприятия. К чему лишние размышления, если и так всё сейчас расскажут.

— Прошу прощения, продолжайте, — сказал Крутов, когда я вышел из аудитории, и закрыл за нами дверь.

Мы молча шли по коридору, обычно шумному от шагов и пересудов, но сейчас он тонул в тишине — все были на лекциях. Крутов шёл впереди, вышагивая чётко, будто отбивая такт сапогами: раз-два, раз-два. Лицо мрачное, спина прямая, а в уголках губ застыли глубокие морщинки, что бывают у пилотов после жёсткой посадки.

Мне стало любопытно, с чего у Павла Алексеевича такой хмурый вид и я решил спросить об этом:

— Товарищ майор, случилось что-то?

Он не замедлил шаг, только бросил через плечо короткое:

— В кабинете всё узнаешь.

Пожав плечами, я продолжил шагать вслед за Павлом Алексеевичем. Дверь в его «альма-матер» скрипнула, как старый штурвал. Я шагнул внутрь, и первое, что бросилось в глаза — сизый дымок, стелющийся под потолком. У окна вполоборота стоял Серый в штатском и смотрел в окно. Рядом с ним на подоконнике покоилась шляпа, а его рука с папиросой опёрлась о жестяную банку.

— Садись, — буркнул Крутов, обходя меня и плюхаясь в кресло.

Серый потушил папиросу о банку и обернулся ко мне:

— Здравствуйте, Громов Сергей Васильевич. — Голос низкий, без эмоций, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Я Ершов Александр Арнольдович, капитан комитета государственной безопасности.

Он достал из внутреннего кармана удостоверение с синей обложкой, мельком показал герб. Блеск корочки длился секунду — ровно столько, чтобы понять: шутить не будут.

— Собирайтесь. Нам требуется проехать в одно место.

Крутов сгрёб со стола папку, недовольно зашуршал бумагами, будто выражая молчаливый протест. Ершов наблюдал за мной, как следователь за подследственным: взгляд фиксировал каждую морщинку на кителе, каждый вздох.

— В чём дело? — спокойно спросил я, не отрываясь от его холодных глаз.

— Скоро узнаете, — сказал Серый и мне показалось, что уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Рекомендую не задерживаться.

— Документы при мне, — сказал я, поправляя ремень. — Пойдёмте.

Ершов кивнул, взял шляпу и обернулся к Крутову:

— Вы тоже поедете с нами, майор.

Павел Алексеевич лишь хрипло крякнул, когда услышал последнюю фразу. Я же подумал, что события приняли неожиданный оборот.

Глава 7

Мы вышли из аэроклуба под косые взгляды курсантов, толпившихся у окон. Во дворе ждала «Волга» — чёрная, с матовыми стёклами и синими номерами серии «МКМ». Машина КГБ, но без привычных «воронков»: ни решёток, ни мигалок. Только хромированный бампер тускло блестел под декабрьским солнцем.

Серый сел за руль и привычным жестом провёл ладонью по приборной панели. Его взгляд на секунду задержался на зеркале заднего вида. Крутов расположился на пассажирском сидении, я же запрыгнул на заднее. Пружины прогнулись под моим весом, я вдохнул запах кожи, который пропитал салон автомобиля, и откинулся на спинку сиденья, уставившись в окно. Мотор рыкнул, как зверь, спущенный с цепи, и машина тронулась с места.

Дорога из Тушино в центр напоминала прыжок через эпохи. Сначала мы проезжали промзону. Из окна я видел корпуса авиазавода, облепленные снегом, бараки с покосившимися трубами. У проходной авиазавода толпились рабочие в стёганых куртках. Один из них, щурясь от снега, закуривал папиросу, прикрывая ладонью огонёк. Потом пошли новостройки: пятиэтажки-хрущёвки, будто детские кубики, брошенные вдоль шоссе. Мимо, обгоняя нашу «Волгу», промчался трамвай, дребезжа рельсами.

Я прислонился к стеклу, пытаясь угадать «концы» и «начала» сложившейся ситуации. Если бы нас арестовывали, то приехали бы ночью, с «командой» и наручниками. А тут капитан-одиночка, даже шофёра нет. Странно и вопросов больше, чем ответов.

На повороте к Соколу мелькнула стройка — копали тоннель для новой ветки метро. Рабочие в ватниках копошились у кранов, будто муравьи у сахарной горы.

Я отвернулся от окна и посмотрел на Крутова. Он тоже молчал, задумчиво уткнувшись в окно и подперев кулаком подбородок. По его виду я понял, что и он перебирает в уме варианты развития событий и причины, благодаря которым эта поездка стала возможной.

Спрашивать ничего не стал, скоро и так всё выяснится. Поэтому я снова отвернулся к окну и стал рассматривать городской пейзаж, мелькавший за окном автомобиля.

Москва нарядилась к празднику и готовилась вступить в новый год во всей красе и с курсом в светлое будущее. Проезжая Пушкинскую площадь, я заметил очередь у киоска «Союзпечать». В эти дни народ охотился за новогодними открытками с кремлёвскими звёздами. Напротив горделиво высилась гостиница «Москва». Её асимметричный фасад каждый раз «резал» мне глаз.

Ершов свернул на Мясницкую. Здесь время будто застыло: дореволюционные особняки с лепниной, аптека с зелёным фонарём, вывеска «Гастроном № 1». У подъезда дома стоял «Чайка» с генеральскими флажками. Видимо, чья-то персональная машина из ЦК.

«Лубянка близко», — понял я, глядя на здание с колоннами, где даже снег казался серым.

У шлагбаума Серый молча протянул дежурному удостоверение, не замедляя хода. Офицер охраны, мельком взглянув на обложку, щёлкнул каблуками быстрее, чем успел поднять руку в приветствии. Серый кивнул, не глядя. Видно было, что этот жест он отточил за годы, когда проверки документов стали частью пейзажа. Машина проехала ещё немного и остановилась у чёрного подъезда. Ершов выключил зажигание и обернулся:

— Проследуйте за мной.

Крутов вздохнул так, будто этот вздох копил всю дорогу. Я потянул ручку двери, думая о том, что в реальности капкан КГБ выглядит иначе, чем в книгах и фильмах. Я шагнул на скользкий асфальт, захлопывая дверь автомобиля, и зашагал вслед за Серым и Крутовым.

Подходя к штаб-квартире КГБ, я задрал голову, рассматривая здание. Дверь была массивной, на фасаде высились колонны, уходящие в серое небо, и на фоне всего этого вывеска с лаконичным: «Комитет Государственной Безопасности при Совете Министров СССР», высеченная на мраморе. Широкие ступени, отполированные до зеркального блеска, вели в холл, где даже воздух казался густым от секретности.

Я притормозил на пороге, впитывая детали. Здесь я был впервые, поэтому с любопытством обозревал внутреннее убранство, пожалуй, одного из самых известных зданий на Лубянке. Просторный вестибюль с мраморным полом, на котором тускло отражались лампы под зелёными абажурами и стены с гипсовыми барельефами Дзержинского, чьи пустые глазницы будто следили за каждым шагом. Слева, у стойки дежурного, офицер в форме листал журнал «Пограничник», изредка бросая на нас взгляды, острые как штык.

— Не задерживайтесь, — бросил капитан Ершов, через плечо.

Мы с Крутовым переглянулись и двинулись по коридору, где ковровая дорожка глушила шаги, а стены, окрашенные в грязно-жёлтый цвет, сменили барельефы на портреты в рамках. Вокруг пахло махоркой, лакированным деревом и страхом, въевшимся в штукатурку.

На втором этаже Крутов запнулся, заметив бюст Ленина с отбитым носом. Вероятно, это была реликвия ещё с революционных времён. Его брови дёрнулись вверх, когда мы стали подниматься на третий этаж.

«Значит, всё точно пошло не по „сценарию“, — подумал я, глядя на удивлённое выражение лица Крутова. — Уж майор должен лучше знать, как действует контора, чем попаданец из будущего».

Лестница, ведущая на третий этаж, скрипела под ногами. Сам коридор третьего этажа был освещён хуже, а стены выкрашены масляной краской цвета хаки. Двери по обе стороны коридоры были все одинаковые с табличками «Отдел „А“», «Секретариат», «Архив № 3» и сливались в монотонный ряд. Лишь в конце, у окна с решёткой, выделялась массивная дубовая дверь с табличкой из латуни: «Генерал-полковник Зуев В. Е. Председатель Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров СССР»

— Здесь, — капитан Ершов остановился у дубовой и постучал трижды. Ритм был похож на азбуку Морзе: точка-тире-точка.

Из-за двери донёсся голос, похожий на скрип несмазанной телеги:

— Войдите!

Кабинет оказался просторным, но мрачным. На стене красовался портрет Ленина в овальной раме, ниже висела карта СССР с флажками у закрытых городов. У окна, затянутого тюлем, стоял стол из карельской берёзы. Справа расположился сейф с кодовым замком, слева стоял диван в чехле, на котором, кажется, никто никогда не сидел.

Генерал-полковник Зуев поднял голову и его лицо, изрытое оспинами, напомнило мне лунный ландшафт. На кителе у него я разглядел три ордена Ленина и звезду Героя.

— Садитесь, — произнёс он, указывая на стулья перед столом.

Капитан Ершов остался стоять у двери, сложив руки за спиной. Крутов опустился на стул, чуть левее от генерал-полковника, поправив воротник, я же сел прямо напротив Зуева, поймав его колючий взгляд.

На столе, рядом с чёрным телефоном ВЧ-связи, я увидел папку. Присмотрелся и понял, что это было ничто иное, как моё личное дело. На обложке папки красовалась фотография, сделанная в аэроклубе: я в лётном шлеме, смотрящий куда-то за кадр.

«Хм. Снимали тайком, — мелькнуло в голове. — А ничего… Даже не моргнул».

Возле пепельницы из каслинского литья лежал потёртый портсигар с выцветшей надписью «Сталинграду — от СМЕРШ». Генерал-полковник щёлкнул крышкой, достал папиросу, затем подумал и, едва заметно вздохнув, вернул её на место и закрыл крышку.

— Товарищ Громов, — начал Зуев, разминая пальцы и переходя сразу к делу. — Седьмого ноября произошёл инцидент, у которого были бы весьма трагичные последствия, если бы не ваши действия. По документам вы герой. По рассказам — тоже. Но у нас имеются вопросы, — он потянулся к папке, и я заметил шрам на его запястье — ровный, как от сабли.

«Опять двадцать пять», — подумал я и приготовился снова отвечать на вопросы из серии: Как вы связаны с Морозовым и почему у него было найдено ваше фото?

Генерал-полковник Зуев выудил из папки два снимка, положил их на стол и придвинул ко мне. На первом снимке я увидел знакомый чёрный автомобиль, припаркованная у нашего дома. Эту машину я частенько видел то во дворе, то возле аэроклуба. На втором снимке был запечатлён мужчина в кепке. Лицо скрыто тенью от козырька, но силуэт узнаваем: широкие плечи, сутулая спина. Этот тип маячил тоже частенько маячил возле нашего двора.

— Знакомы? — постучал генерал-полковник ногтем по фото, оставляя царапину на нём.

Я кивнул.

— Думал, это товарищ капитан за мной присматривает, — махнул я головой в сторону Ершова. — Или его коллеги.

В углу кабинета раздалось фырканье. Серый, скрестив руки, проговорил ледяным тоном:

— Если бы я вёл наружку, вы бы даже мухи на стене не заметили.

«Ага, трижды „не заметил“, — едва сдержал я усмешку. — В прошлый вторник ты три квартала шёл за мной в гражданском, переодеваясь в брезентовый плащ у гастронома…»

Зуев приподнял бровь, глядя на Серого, а потом повернулся ко мне и продолжил:

— Этот человек, — он снова постучал по фото, — Синичкин Владимир Ефремович. Бывший техник аэродрома в Монино. Был уволен в 1955 году после пьяной драки с офицером. После пропал и появился только сейчас.

Крутов нахмурился, в его взгляде пробежала тень узнавания.

— А вот машина, — Зуев провёл пальцем по второму фото, — принадлежит не нам. Её хозяин — некто Морозов. Да-да, тот самый, — проговорил Зуев, увидев реакцию Павла Алексеевича.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Я посмотрел на Зуева и спросил:

— Значит, следили за мной, чтобы что?

Генерал хмыкнул, доставая из папки справку с грифом «Совершенно секретно»:

— Седьмого ноября они планировали не просто аварию. Если бы вы не посадили самолёт, он бы рухнул на трибуну с Леонидом Ильичом и иностранными гостями.

Крутов побледнел, будто его облили известкой, осознавая, что могло произойти. Я тоже прикинул масштаб затеи диверсантов и её последствия. Тем временем Зуев потянулся к папке с золотым тиснением «Президиум ВС СССР» и достал оттуда два листа.

— Всех подробностей дела мы вам сообщать не будем, — произнёс он. — Но для ясности суть донести должны были, чтобы вы понимали всю серьёзность ситуации и не болтали лишнего.

Он сделал паузу, а я уже догадывался куда клонит генерал-полковник. Зуев встал, прокашлялся, поправил китель с орденами и зачитал по бумаге, словно с трибуны Мавзолея:

— Особым указом Президиума Верховного Совета СССР, — он поднял палец к потолку, — курсант Громов Сергей Васильевич награждается орденом Красной Звезды за «мужество и самоотверженность, проявленные при предотвращении диверсионного акта, направленного против руководителей государства и зарубежных гостей».

Пауза. В наступившей тишине тиканье часов грохотало, как артиллерийский обстрел.

— Аэроклуб имени Чкалова под руководством майора Крутова П. А., — продолжил Зуев, — удостоен ордена Трудового Красного Знамени за подготовку кадров.

Крутов удивлённо кашлянул, посмотрел на меня и выдал:

— Товарищ генерал-полковник, но Громов ещё не выпускник. Он…

— А это вторая часть указа, — усмехнулся Зуев и продолжил зачитывать: — Впервые в истории страны приказом Министра обороны СССР от 26 декабря 1964 года курсант Громов С. В. зачислен в Качинское Краснознамённое высшее военное авиационное училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова. Приступить к обучению — с 10 января 1965 года.

Тишину разорвал скрип пера — генерал-полковник подписал документы, ставя жирную точку росчерком. Крутов сглотнул и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

Я же внутренне поморщился и представил заголовки газет: «Герой-курсант спасает Брежнева!», толпы корреспондентов, «срочные» интервью для «Времени», проверки на прочность «блатного выскочку» от курсантов-доброжелателей. Да-а, по-тихому выучиться не выйдет. Дело резонансное, замять не выйдет.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник, — сказал я, вставая по стойке смирно. — Это честь для меня.

— С января вы станете лицом советской молодёжи. Корреспондентов ждите уже в Качинском. Но есть один нюанс, — серьёзно проговорил генерал-полковник. — Орден, как и настоящую причину зачисления вы должны хранить в тайне.

Я понимающе кивнул. Ну хоть вопросов о спасении жизни Леонида Ильича не будет и то хорошо. Тем временем Зуев открыл нижний ящик стола, достал папку с кодовым замком и извлёк два идентичных документа на плотной бумаге с водяными знаками. В верхнем углу каждого красовался штемпель: «Совершенно секретно. Экз. № 217/64-КГБ». Он положил их перед нами вместе с двумя перьевыми ручками — новыми, с нестёртыми золотыми надписями.

— Подписывайте, — сказал он, откручивая крышку чернильницы с гербом СССР.

Я взял свой экземпляр, вчитался. Текст был отпечатан на машинке с редкими рукописными вставками фиолетовыми чернилами:

'Я, гр. Громов Сергей Васильевич,

предупреждён об ответственности за разглашение сведений, составляющих государственную тайну (ст. 75, 76 УК РСФСР). Обязуюсь:

Не распространять сведения о событиях 7.11.1964 г., включая предшествующие обстоятельства, причастных лиц и последствия.Не разглашать подлинные причины присвоения государственных наград, ограничиваясь официально утверждённой версией.Не упоминать в беседах, переписке или иной форме информацию о проводимых оперативно-розыскных мероприятиях по данному делу.Немедленно докладывать в Особый отдел КГБ СССР о любых попытках получения сведений, указанных в п. п. 1–3.

Экз. единственный. Хранение в опечатанном сейфе № 4 учреждения 4371-К. Копирование, фотографирование или вынос документа запрещены.'

Внизу стояла дата и строка для подписи с пометкой «собственноручно». Крутов уже склонился над своим экземпляром, его рука выводила размашистые буквы с профессиональной быстротой человека, подписывавшего подобные бумаги не впервые.

Я тоже обмакнул перо в чернила и старательно вывел свою фамилию. Чернила легли чуть неровно, оставив микроскопические брызги на строке.

Зуев принял документы, сверил подписи с образцами в моём личном деле, которое лежало у него на столе, и позвал дежурного офицера. Когда он вошёл, генерал-полковник жестом указал на документы. Офицер сделал отметку в толстой учётной книге с пронумерованными страницами, после чего запечатал наши экземпляры в конверт с сургучной печатью.

— Теперь по порядку, — Зуев сложил руки на столе, и я заметил, как его пальцы автоматически постукивают в ритме «Интернационала». — При любых расспросах — хоть от матери, хоть от секретаря райкома — сразу же докладывать в Особый отдел. Устно, лично, в течение суток. — Он сделал паузу, давая понять, что это не просьба. — Ваши подписи уже в деле. Нарушение грозит трибуналом.

Крутов вдруг резко кашлянул, его плечи снова заметно напряглись под кителем. Зуев взглядом разрешил ему говорить:

— Товарищ генерал-полковник, а как быть с… — он кивнул в сторону моей фотографии в лётном шлеме на столе.

— Ваши ордена будут вручать без огласки причин, — пояснил Зуев. — Для прессы подготовлена версия о «выдающихся успехах в освоении авиатехники». Больше вопросов нет?

Вопросов не было. Только тихий скрип пера в журнале учёта и запах чернил, въевшийся в дерево стола за десятилетия подобных подписаний.

— Летите чисто, товарищ Громов, — произнёс генерал-полковник на прощание, когда мы закончили с формальностями.

Мы вышли из кабинета и направились к лестнице. В вестибюле дежурный офицер уже не листал журнал. Он склонился над рапортом, но его цепкий взгляд сразу же скользнул по нам, стоило ему только услышать наши шаги. Серый кивнул в сторону выхода:

— Пойдёмте. Я отвезу вас обратно.

Дорога в аэроклуб была такой же молчаливой, как и путь на Лубянку. Серый вёл машину аккуратно, как хирург на операции: точные движения, никаких резких торможений. Крутов смотрел в окно, сжимая папку с документами о награждении. Я же перебирал в голове детали: «10 января… Через две недели. Надо закончить с делами, которых не сказать, чтобы много, но всё равно хватает, встретиться с Катей, попрощаться с Володей и Ваней, беседа с матерью…»

Из мыслей я вынырнул только тогда, когда мы внезапно остановились. Я выглянул в окно и увидел знакомые ворота. Мы с Павлом Алексеевичем поблагодарили Серого и уже собрались выбраться из машины, как он, не выключая двигатель, обернулся ко мне и проговорил:

— Орден — не щит, Громов. В Каче начнётся настоящая война. Вы станете живой легендой. А легендам либо подражают, либо их уничтожают.

— Это совет или угроза? — уточнил я, придерживая дверь.

— Констатация факта. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Я видел, как героев ломали за год. Не дайте им вашу силу превратить в мишень.

При слове «легенда», в голове застучали обрывки фраз из «Пионерской правды»: «скромность украшает героя», «не зазнавайся». Я живо представил, как буду на комсомольских собраниях говорить: «Да я просто выполнил долг». Но глаза курсантов из Качи всё равно будут видеть во мне не товарища, а вывеску — гладкую, отполированную пропагандой, как эти мраморные ступени Лубянки. Точнее, видели бы, если бы я им это позволил.

— И не собирался, — ответил я серьёзно и посмотрел в окно. — Благодарю за совет, Александр Арнольдович.

Попрощавшись, мы выбрались из салона автомобиля пошли к зданию аэроклуба. На крыльце Крутов внезапно остановился. Он втянул носом морозный воздух, будто пытался протрезветь, потом обернулся:

— Твоя мечта стала ближе, Сергей. Жаль, что так быстро… — Он отечески потрепал меня по плечу.

— В гости буду приезжать, — улыбнулся я.

— Договорились, — Крутов тихонько рассмеялся, но тут же нахмурился. — А ведь он прав. — Он кивнул на удаляющуюся «Волгу». — В Каче тебя ждут не только самолёты.

— Прав, — согласился я. — Отчасти.

Павел Алексеевич еле слышно ругнулся.

— Ты понимаешь, что теперь будет? — он сжал папку с документами так, что побелели костяшки пальцев. — В Каче все птенцы из генштабовских гнёзд. Твой перевод для них как красная тряпка для быка. — Он нервно провёл рукой по фуражке с потёртым козырьком, оставив на сукне жирный отпечаток. — Там не любят выскочек, Серёга. Особенно из рабочих семей.

— Понимаю, — согласился я и запрокинул голову, глядя, как в воздухе кружатся крупные снежинки.

— Тебя же в там сожрут заживо… — сквозь зубы проговорил Крутов.

Я усмехнулся и посмотрел на майора:

— Зубы обломают, — сказал я.

Павел Алексеевич на несколько секунд замер в напряжённой позе, не сводя с меня глаз, а потом расслабился и тоже уставился на падающие снежинки.

— Это да, — хмыкнув, согласился Крутов.

Мы стояли так минуту, пока ветер не начал забираться под воротник. Затем Крутов махнул рукой и скрылся в здании. Я же остался на пороге, глядя, как снег засыпает следы «Волги».

Глава 8

Морозный воздух звенел, как натянутая струна. Стоя в строю на плацу аэроклуба, я чувствовал, как ледяная крошка со вчерашнего снегопада пробирается под воротник шинели. Перед фасадом здания, украшенным транспарантом «С Новым 1965 годом, товарищи!», выстроились три шеренги курсантов. Над головами трепетал алый флаг с вышитым профилем Чкалова — подарок ветеранов к двадцатилетию клуба.

Крутов вышел на деревянный помост, поправив малиновый кант фуражки. Его сапоги гулко отстукивали ритм по обледенелым доскам.

— Товарищи курсанты! — голос майора, привыкший перекрывать гул моторов, раскатился по плацу. — В канун нового года принято подводить итоги…

Он говорил о плановых показателях, перевыполнении норм по налету часов, о трудовом энтузиазме, с которым наш коллектив встретил решения ноябрьского Пленума ЦК. Снежинки оседали на его эполеты, превращаясь в блёклые звёздочки.

— Но сегодня, — Крутов сделал паузу, доставая из папки лист с гербовой печатью, — аэроклуб имени Валерия Павловича Чкалова отмечает событие, равного которому не было за все двадцать лет его истории. Да что там, такого не было в стране!

В строю зашевелились. Кто-то сдержанно кашлянул, кто-то переминался с ноги на ногу, пытаясь согреть затекшие пальцы.

— Седьмого ноября курсант Громов Сергей Васильевич, — майор бросил взгляд в мою сторону, — проявив мужество и мастерство, предотвратил катастрофу, последствия которой могли стать ударом по престижу Советской Родины.

Строй замер. Даже ветер стих, будто прислушиваясь.

— Особым приказом Министра обороны СССР Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского от 26 декабря 1964 года, — Крутов выпрямился, держа документ как боевое знамя, — курсант Громов Сергей Васильевич досрочно выпущен из аэроклуба имени В. П. Чкалова с зачислением в Качинское Краснознамённое высшее военное авиационное училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова.

Тишину взорвали аплодисменты. Слева тихо присвистнул Володя. Я посмотрел на Катю, которая смотрела прямо перед собой, не мигая. Крутов поднял руку, возвращая строю дисциплину.

— От имени совета аэроклуба, — майор достал из папки бархатный футляр, — вручаем Сергею Громову памятный нагрудный знак «За особые заслуги в авиационно-спортивной работе»…

Он замолк, внезапно проведя ладонью по глазам, будто соринку вытирал.

— … И обещаем, — в голосе майора появилась хрипотца, — что твоя фотография в лётном шлеме будет висеть на Доске почёта до тех пор, пока самолёты поднимаются в небо.

Павел Алексеевич посмотрел на меня и громко скомандовал:

— Курсант Громов, выйти из строя!

Сапоги отбили чёткий ритм: левый, правый, левый. Поворот к строю. Ладонь у виска.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

Крутов кивнул, сжимая футляр со знаком.

— Товарищи курсанты и инструктора! — Я обвёл взглядом знакомые лица — румяные от мороза, с горящими любопытством взглядами. — Когда я впервые пришёл сюда, мне казалось, что небо — это синяя стена за ангарами. Вы научили меня, что небо — это…

Я замолк, поймав взгляд Крутова. Он едва заметно улыбался.

— … Это дорога. Дорога, которая начинается не с полосы, а с чертёжной доски в классе теории. С мозолистых рук механиков, проверяющих каждый болт. С дежурств у рации. — Я поднял руку, показывая на синеву между облаками. — Сегодня я стою здесь благодаря тем, кто верил, что восемнадцатилетний парень без опыта полётов сможет дотянуться до этой высоты.

В задних рядах кто-то крикнул: «Правильно, Серёга!». Строй рассмеялся, нарушив уставную выдержку.

— В Качинском училище я буду помнить, — я сделал шаг назад, возвращаясь в строй, — что за моими плечами не просто аэроклуб. За моими плечами — вы.

Павел Алексеевич первым начал хлопать. Аплодисменты подхватили даже старшие инструкторы у крыльца. Потом майор резко опустил руку — и плац снова стал точным прямоугольником из шинелей и блестящих пуговиц.

— Вольно! — скомандовал Крутов. — До построения в шестнадцать тридцать у вас свободное время.

Строй рассыпался на кучки курсантов. Ко мне уже бежал Володя с расстёгнутой шинелью, размахивая газетой «Советский спорт»:

— Серёга, да ты в историю вошёл! Смотри, тут про тебя…

Я взглянул на заголовок: «Курсант-герой — будущее советской авиации». На снимке изображён я, отдающий честь у Як-18.

Когда Володя сунул мне газету, в памяти всплыл тот самый кабинет в аэроклубе, где позавчера сидели они: двое «проверенных» журналистов с блокнотами «Союзпечати» и фотоаппаратом «Зенит».

Больше всего мне запомнилась Лидия Александровна — корреспондентка «Комсомольской правды». Брюнетка с васильковыми глазами, в строгом костюме цвета морской волны. Её голубой шарф, повязанный пионерским галстуком, резко контрастировал с седыми прядями у висков.

— Товарищ Громов, — начала она, раскрывая блокнот с золотым тиснением «СССР», — ваш поступок стал примером для миллионов советских юношей. Что вы чувствовали в решающий момент?

Я мысленно перебрал шаблонные фразы из стенгазет. «Чувство долга» звучало слишком сухо, «любовь к Родине» — пафосно.

— В тот момент я думал только об одном, — сказал я, глядя на трещину в штукатурке над её головой, — как спасти людей. Лётчик должен сохранять хладнокровие, этому нас учит…

— Аэроклуб имени Чкалова! — подхватила журналистка, записывая каллиграфическим почерком. — Верно ли, что ваши первые шаги в небо начались именно здесь?

«Если бы они знали, откуда я на самом деле…» — промелькнула мысль, но я кивнул:

— Да. Здесь меня научили не просто управлять самолётом, а чувствовать его. Как говорил Валерий Павлович — наш инструктор: «Если быть — то быть первым».

Иван Дмитриевич — второй журналист — щёлкнул затвором, поймав мой профиль в свете зимнего окна.

— Расскажите о ваших наставниках, — попросил он. — Кто вдохновил вас на этот путь?

Образ Крутова встал перед глазами: майор, ругающийся из-за перерасхода бензина, но ночью дописывающий характеристику для моего досрочного зачисления.

— Майор Крутов Павел Алексеевич, — ответил я твёрдо. — Он учил нас, что за каждым успехом стоит труд всего коллектива — от механиков до метеорологов.

Лидия Александровна одобрительно поджала губы, отмечая цитату.

— А ваши личные мечты? — спросила она, смягчив голос. — Кем вы видите себя через десять лет?

«Менеджером высшего звена», — так и просился этот ответ, но я с улыбкой произнёс совершенно другое:

— Хочу служить там, где буду нужнее всего. Как и все выпускники Качинского училища, мечтаю быть на страже воздушных рубежей нашей Родины.

— Прекрасно! — Воскликнула журналистка, чуть ли не хлопнув в ладоши, и перевернула страницу. — Скажите, как вы относитесь к славе? Не боитесь ли, что она изменит вашу жизнь?

Вспомнились слова капитана Ершова: «Легендам либо подражают, либо их уничтожают».

— Слава принадлежит не мне, — сказал я, поймав её взгляд. — Она — достояние аэроклуба, товарищей, которые со мной учились. Слава… — я поправил воротник гимнастёрки, — это ответственность.

Иван Дмитриевич щёлкнул ещё раз, ловя мой жест.

— Последний вопрос, — Лидия Александровна закрыла блокнот. — Что бы вы пожелали ребятам, которые сейчас держат в руках модельки самолётов и мечтают о небе?

Картинка из прошлого: я, двенадцатилетний, клеющий Як-3 из папье-маше в кружке при ДК, воспоминания Сергея, в чьё тело я попал…

— Не бояться начинать с малого, — ответил я, и это была единственная фраза без редактуры. — Даже самый долгий полёт начинается с первого шага на взлётную полосу.

…Когда журналисты ушли, я тогда остался сидеть в кабинете. На столе лежала газета с интервью Гагарина: «Главная сила — вера в товарищей». Я провёл пальцем по строчкам, понимая, что завтра мои слова станут такими же гладкими, отполированными до блеска.

…Володя тыкал пальцем в газету: «Смотри, тут даже про Катю намёк! „Преданный друг героя разделяет его устремления“!».

Я хотел ответить, но тут меня позвали:

— Серёжа, — Катя вышла из ангара, зябко потирая руки. В её взгляде читалось то, о чём не напишет ни одна газета.

«Вот оно, настоящее интервью», — подумал я, шагая ей навстречу.

— Пройдёмся? — спросил я, подходя к Кате вплотную. Она кивнула, не глядя на меня и мы пошли подальше от любопытных глаз.

Снег хрустел под сапогами, как сахарная крошка, когда мы отошли к дальнему ангару, где ржавел в бездействии старый По-2. Катя шла, засунув руки в карманы, подняв воротник так, что виднелись только глаза — зелёные, как малахитовые льдинки, всплывающие из глубины зимней реки.

Мы миновали вереницу самолётов, на снегу их тени напоминали спящих птиц. Тишину резал только скрип снега под нашими ногами.

— Когда? — спросила Катя внезапно, остановившись у крыла учебного истребителя.

Этот вопрос был ожидаем, поэтому я не стал уточнять, о чём она спрашивает.

— Скоро. После Нового года.

Катя наклонила голову, разглядывая мыс сапога. Снежинка зацепилась за её ресницу и я видел, как она дрожит, но не тает.

— Серёжа… — она хотела что-то сказать, но не стала. Вместо этого тихонько выдохнула и закусила нижнюю губу.

Я шагнул вперёд и протянул руку к её подбородку. Приподнял осторожно двумя пальцами.

— Посмотри на меня, — сказал я, когда Катя попыталась отвернуться.

Она вздохнула, и пар от дыхания смешался в воздухе. Потом вдруг вцепилась в ремень моей шинели, прижалась лбом к груди.

— Ты же знала, — прошептал я, обнимая её и чувствуя, как дрожит её спина под ватной подкладкой.

— Знала. Но не думала… — голос Кати звучал глухо, — что будет так скоро.

Мы стояли, пока снег усилился. Катя отстранилась первой, вытирая ладонью щёку.

— Я буду ждать. Только… — заговорила она.

Я не дал договорить. Притянул к себе, целуя в уголок губ, где пряталась обветренная трещинка. Наши губы ещё пару мгновений сливались в тепле, пока из-за ангара не донёсся рокот. Старый гусеничный трактор, с прицепленным ковшом-отвалом, полз по дорожке, вздымая снежные вихри. Дизель рычал, как зверь, разгоняя тишину.

Катя отпрянула, поправляя сбившийся платок. Я прикрыл её от снежной пыли спиной, чувствуя, как она снова прячет лицо на моей груди.

— Пойдём, — сказал я, разглядев красный кончик её носа. — Замёрзла поди.

Она фыркнула, шаря в кармане в поисках носового платка:

— Ты сам как снеговик.

Мы шли обратно, обходя сугробы. У учебного корпуса Катя вдруг схватила меня за рукав:

— Совсем забыла сказать, — зачастила она. — Тридцать первого… Встретимся у ёлки в Парке Горького? Там Володя с ребятами будет. Звали с собой.

Я согласно кивнул, хоть и знал, что это значит: толчея у ледяных скульптур, гармонь под шампанское «Советское» и прочие атрибуты народных гуляний.

Последний учебный день выдался непривычно тихим. В ангарах, где обычно царили вечная суета и перекрикивания людей, теперь стояла тишина, нарушаемая только звуком моих шагов. Я медленно провёл рукой по фюзеляжу Як-18 — той самой машине, на которой совершил первый плёт со Смирновым. Всего ничего прошло, а гляди ж ты — прикипел к этому месту. Даже не ожидал от себя подобного. Попрощавшись с этим местом, я отправился к выходу, словно перелистывая страницу своей жизни.

— Громов! — окликнул меня Борисов, когда я уже выходил за ворота. Он догнал меня, запыхавшись, в расстёгнутой куртке и с красными от мороза щеками. — Ты ж не попрощался со своим лучшим напарником!

— Здорово, — поприветствовал я его с улыбкой и мы, обнявшись, похлопали друг друга по спине.

— Ты ж на остановку? — спросил он, махнув рукой в сторону дороги.

— Ага.

— Ну тогда пойдём. Я тоже в ту сторону.

Мы шагали к остановке, болтая о всякой ерунде. Борисов болтал о планах на весну:

— Весной я заканчиваю аэроклуб. После буду поступать. Возможно, — он пихнул меня плечом, — в Качу.

— Было бы здорово, — сказал я.

Я и правда так считал. Мне нравился этот парень. Да, поначалу у нас с ним отношения не заладились, но потом притёрлись, пережили некоторые не моменты, сплотились.

У остановки, где толпились рабочие с авиазавода в ожидании подъезжающего автобуса, мы остановились и я предложил:

— Мы тридцать первого собираемся в парке Горького на ёлке. Придёшь к нам?

— С баяном? — он хитро прищурился.

— Только если споешь частушки, — хохотнул я.

Автобус подъехал и Борисов поспешил к нему.

— Будут тебе частушки! — Крикнул он, залезая в автобус, крича через захлопывающуюся дверь. Проводив взглядом своего напарника, я дождался свой трамвай и поехал домой.

Ключ щёлкнул в замке с привычным скрипом. В прихожей оказалось темно. Я зашёл в квартиру, включил свет.

— Мам? — крикнул я, сбрасывая сапоги на резиновый коврик. Тишина. Видимо, забежала к соседке обсудить новогодние заготовки. Она об этом сегодня с утра говорила.

Раздевшись, зашёл на кухню, поставил на плиту чайник. В своей комнате переоделся в домашнюю одежду и вернулся на кухню. Пока закипал чайник, я подошёл к окну и выглянул на улицу.

Через окно, затянутое морозным узором, виднелся двор: ребятня в ватниках лепила снеговика, а бородатый дворник Никифор, опершись на лопату, подгреба́л им снег поближе.

— Вот вам, пионеры, стройматериал! — донёсся до моих ушей хрипловатый смех дворника.

Дети визжали, катая комья. Один мальчуган в шапке-ушанке с оторванным ухом пытался водрузить на снеговика жестяную звезду — видимо, отслужившую свой срок на какой-то ёлке. Я улыбнулся, вспомнив, как сам в детстве клеил из фольги «спутники» для таких же забав.

Чайник зашипел, выдыхая струйку пара. Я отвлёкся от наблюдения за игрой детворы и пошёл снимать чайник. Когда заваривал чай, услышал звук открываемой двери, а затем и смех матери.

Я вышел в коридор и увидел мать, сбрасывающую снег с воротника. За ней, кряхтя, в квартиру втиснулся отец с разлапистой ёлкой, которая зацепилась ветками за косяк.

— Серёженька! — Заметила меня мать. — Папа приехал! — мать смахнула с его плеча хвою, сияя, как начищенный пятак.

— Привет, сын, — поздоровался отец, справившись, наконец, со строптивым деревом.

— Привет, — кивнул я.

— Смотри какая красавица! — мать прижала ладонь к груди, поправляя ветку. — Правда?

Ёлка, чуть кривая, но пушистая, и в самом деле была красивой и пахла одуряюще. Детством.

— Правда, — сказал я, разглядывая знакомые игрушки в коробке, которую я заметил в коридоре только сейчас: картонных космонавтов, ватных Дедов Морозов с валенками из фольги и другие.

Ёлку втащили в комнату верхушкой вперёд, оставляя на половиках иголки и смолистые потёки. Отец, кряхтя, упёр комель в жестяное ведро из-под побелки — потрёпанное, с ржавыми подтёками по швам.

— Держи, Серёжа, ровняй! — он бросил мне верёвку, сам полез под батарею.

Я прижал коленом скользкий ствол, пока отец обматывал шпагат вокруг чугунных рёбер отопительной колонки. Ведро заполнили песком, оставшимся после ремонта.

— Ещё левой веткой подтяни… Так, стой! — отец, красный от натуги, завязал морской узел.

Закончив с установкой ёлки, я отошёл в сторону, наблюдая за тем, как мать суетилась вокруг неё, поправляя ветви, будто приглаживая непослушные вихры ребёнку.

Мать упёрла руки в боки и критически оглядела результаты наших трудов. Кивнув своим мыслям (видимо, осталась довольна), она повернулась к нам с отцом и проговорила:

— Мойте руки и идёмте ужинать.

За ужином мать неустанно рассказывала о работе, соседях и прочий незначительных мелочах.

— А у нас на почте, представляешь, вчера целая история приключилась! — она обмакнула хлеб в рассольник, оставляя на тарелке желтоватые разводы. — Приходит бабулька из пятого подъезда, та, что в лиловом платочке… Ну, ты её видел — с палочкой, да? Протягивает мне телеграмму: «Дорогая мама, приезжаю на побывку. Ваш сын-герой». А подпись-то забыла! Мы с Марьей Петровной полчаса голову ломали — чей это сын-то из нашего района служит…

Отец хмыкнул, вылавливая из супа огурцовый кружок.

— Оказалось, — мать захлопала ресницами, довольная вниманием, — это ей соседкин сын из Ростова шлёт! Тот самый, что в военкомате на карандаше у секретаря… Ну, который с Люсей Крыловой крутил роман!

Она вдруг ахнула, хватая мужа за рукав:

— Василий, ты ж не спросил про Нину-то Семёновну! Встретила её сегодня у гастронома — вся в синяках! Говорит, лезла за банкой на верхнюю полку, да стремянка под ней сложилась. Я ей: «Ну зачем самой, дурная? Пусть Геннадий Иванович помогает!». А она: «Да он у меня на шабашке — теплотрассу чинят…».

Мать вздохнула, разламывая батон на три аккуратные части.

— А у Лидочки из второго окна, — голос её внезапно снизился до конспиративного шёпота, — дочь-то из Киева приехала! Вся в этих… — она мотнула рукой у виска, изображая завитки, — перманентах. Говорят, замуж за офицера-ракетчика собралась.

Она вдруг засмеялась, прикрыв рот ладонью, и потянулась за чашкой с чаем.

— После праздников уезжаю, — сказал я, воспользовавшись паузой в монологе матери. — В Качу.

Мать замерла, прижав ладонь к груди и ошарашенно хлопнула глазами. Отец хмыкнул.

— Как уезжаешь? — спросила мать, подавшись ко мне на встречу. — Ты же говорил, что осенью только…

— Наградили досрочным зачислением. За ту посадку в ноябре.

Мать прикрыла рот ладошкой, посмотрела на отца. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь позвонили. Мы с отцом переглянулись и одновременно встали и вышли из кухни.

— Кто там? — спросил отец, когда мы подошли к входной двери.

— Здравствуйте, Василий Игнатович, — раздался из-за двери приглушённый взволнованный голос Вани. — А Серёгу можно? Дело есть, серьёзное.

Отец обернулся ко мне, вопросительно вздёрнув бровь. Я пожал плечами и пошёл открывать дверь.

Глава 9

Я вышел на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь. Ваня стоял, прижавшись спиной к перилам, в расстёгнутой телогрейке. Лицо его, обычно румяное, сейчас было землистым, как цементная плита.

— Привет, Ваня, — сказал я, протягивая ему руку.

— Здорово, Гром, — ответил на рукопожатие он.

— Ну, что там у тебя за дело? — спросил я и вопросительно посмотрел на него.

Ваня замялся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто не понимал с чего начать разговор. Я вздохнул. Видимо, разговор не из лёгких будет.

— Пойдём, отойдём подальше, — кивнул я на лестницу.

Ваня, как мне показалось, облегчённо выдохнул, словно ему дали отсрочку на плахе. На площадке второго этажа я остановился у заиндевевшего окна, обернулся к Ване:

— Рассказывай, что у тебя случилось.

— Тут такое дело, Гром… Не знаю с чего начать, — сказал Ваня и принялся ходить туда-сюда.

Я прислонился плечом к холодной стене, наблюдая, как он наматывает круги по лестничной площадке.

— Короче, — махнул рукой Ваня, остановившись, и посмотрел на меня. — Когда я ещё со шпаной ходил… Познакомился с одними типами. Не местные. Из Воронежа, слыхал про таких?

Я молча пожал плечами, мол, откуда мне знать.

— Ну да, откуда тебе знать о таких, — сказал Ваня, будто мысли мои прочёл. В общем, общались мы с ними, туда-сюда. Нормальные мужики… как мне думалось тогда. Свойские, понимаешь?

Я кивнул, мол, ага.

— Потом они пропали. А я и думать о них забыл. Ну были и были, мало их таких, что ли?

Я снова промолчал, давая Ване возможность высказаться. Он нервно провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую грязь, и продолжил:

— А сегодня они приперлись ко мне домой. Стоят в дверях, улыбаются, как Гитлер на пороге Брестской крепости. Говорят: «Вань, нужна помощь. Нужно обнести одного фартового».

Ваня вдруг плюхнулся на ступеньки, растопырив колени.

— Я им: «Ребята, я ж завязал! В техникум поступил, комсомолец!». А они… — Он зажмурился, воспроизводя сцену в памяти. — Старший, тот что со шрамом через бровь, достаёт фотку отца и говорит: «Либо помогаешь, либо батю твоего порешаем».

Я нахмурился. Это уже серьёзно. Об отце Вани я вообще впервые слышал, он о нём не распространялся. Поэтому я спросил:

— А отец твой где?

— Отец… — голос Вани треснул. Он резко поднялся, заломив руки за спину. — В тюрьме он, Серёга. Из-за меня.

Я присвистнул.

— Я как-то по-дурости наломал дров. Спёр то, что не нужно было, — Ваня сглотнул, будто в горле застрял ком. — В тот раз… Мать заболела, денег не хватало, ну я и… Спер телевизор у директора завода. Думал, продам, чтоб матери на лечение хватило. Отец тогда узнал… Взял топор, разбил окно того директора и сказал ментам, что это он вынес. В общем, взял на себя вину, чтобы меня дурака уберечь от кривой дорожки… — Ваня горько усмехнулся и покачал головой.

— Понятно, — сказал я. — В милицию сходить не пробовал? — спросил я, но уже и сам знал ответ на свой вопрос.

— Не получится, Гром! — Ваня состроил страдальческую гримасу. — У них связи! Пойду в милицию и тогда бате точно конец.

Он задышал часто, как загнанный зверь. Где-то наверху хлопнула дверь, зазвучали женские голоса.

— Кого обносить-то хоть надо? — спросил я, понизив голос.

Ваня замер и виновато посмотрел на меня.

— Тебя, Гром, — со вздохом произнёс он и снова плюхнулся на ступеньки.

Слова повисли в воздухе, где-то наверху снова хлопнула дверь и по подъезду прокатилось гулкое эхо.

— Любопытно, — проговорил я, — с чего бы им грабить меня? У меня брать нечего, обычная советская семья.

— Да мне почём знать, Гром? Сам не пойму. Я им тоже самое сказал, а они ответили, что есть, что взять и вообще, это не моё дело.

Теперь мне стало понятно странное поведение Вани. Будь на моём месте кто-то другой и, возможно, Ваня бы уже сейчас обносил чью-то квартиру вместе с этими «нормальными мужиками», а так…

— И что ты им сказал? — Мне и в самом деле стало любопытно. Выбор-то без выбора по сути.

— В жопу послал, конечно же! — Ваня от возмущения аж отшатнулся, ударившись о перила. — Но они сказали, чтобы я не спешил и подумал хорошенько.

Сверху снова хлопнула чья-то дверь, а следом прозвучал чей-то смех.

— И что ты думаешь делать? — я шагнул к Ване и сел рядом с ним на ступеньки, уперевшись локтями о колени.

— Не знаю… — схватился за голову Ваня. — Может, сбежать? Может, тогда батю не тронут?

— Не вариант, — покачал я головой. — Убьют и тебя, и отца. А, возможно, и Наташке достанется, — я посмотрел на Ваню, который после моих слов посерел лицом ещё больше. Видимо, о таком варианте он даже и не подумал.

Ваня смотрел на меня, как двоечник на контрольной, ждущий подсказки. Да меня, по правде говоря, и просить не надо было. Решение я уже принял.

— Встреча с ними когда? — спросил я, прокручивая в голове план действий.

— Завтра в шесть.

Я кивнул, машинально проверяя часы. Стрелки показывали без двадцати девять.

— Иди домой. Когда встретишься с ними, скажи, что согласен.

— Ты что… — Ваня вытаращил на меня глаза.

— Не ссы, — я хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Разберёмся.

Ваня посмотрел на меня долгим немигающим взглядом, а потом кивнул.

— Спасибо, Гром, — сказал он и поднялся на ноги. — Я расскажу тебе, о чём мы договорились, после встречи с ними.

— Давай. Завтра мы с группой собираемся в парке Горького вечером. Подходи туда. Мы там с семи будем. —

— Принял, — сказал Ваня и пошёл к лестнице.

Проводив его взглядом, я поднялся на ноги и пошёл домой, обдумывая услышанное. Возле квартиры я притормозил, прислушиваясь. За дверью слышался смех родителей, звяканье ёлочных игрушек и тихие звуки музыки. Если я хочу реализовать задуманное, нужно будет что-то с родителями решать. Я зашёл в квартиру и отправился спать. Завтра меня ждал очередной насыщенный день.

* * *

Утренний мороз щипал щёки, как рассерженная тёща. Я завершал пробежку по знакомому маршруту: от школьного стадиона к дому. Ноги сами несли меня по утоптанным тропинкам мимо дворников, которые копошились у подъездов с деревянными лопатами.

Отыскав взглядом телефонную будку, я свернул к ней. Выудил из кармана монетку, вставил её в монетоприемник, набрал «07» и стал дождаться щелчка коммутатора. Трубку сняли после второго гудка.

— Дежурная часть. У телефона, — произнесла трубка приятным женским голосом.

— Соедините с капитаном Ершовым из Третьего управления. Кодовое слово — «Гром», — чётко произнёс я в микрофон, приглушая звук ладонью и вспоминая кодовое слово, данное мне Серым тогда в кабинете у генерал-полковника.

Щелчки коммутатора, приглушённое дыхание оператора.

— Соединяю, — коротко ответила операторша.

Три протяжных гудка и трубка снова заговорила:

— Ершов у телефона, — послышался знакомый бесцветный голос.

— Александр Арнольдович, это Громов. Нужно встретиться. Сегодня.

Пауза. Где-то на фоне звякнула металлическая заслонка сейфа.

— Тема? — капитан щёлкнул зажигалкой.

— При встрече.

Послышался скрип нагруженной пружины. Видимо, капитан откинулся в кресле. Секундная тишина, прерываемая шипением телефонной линии.

— Двенадцать дня. На КПП назовёшь мою фамилию, — в трубке послышался звук выдыхаемого дыма. — И паспорт не забудь, Громов.

— Принял. Буду, — сказал я.

Трубку Ершов положил первым. Я вышел из телефонной будки, поправил воротник куртки и побежал домой.

Переступив порог квартиры, я услышал негромкие голоса матери и отца, доносившиеся из кухни, шипение сковороды и одуряюще аппетитный запах оладьев — мать уже колдовала на кухне.

Поздоровавшись с родителями, я прошёл в свою комнату, скинул пропотевшую тренировочную форму и пошёл в душ.

— Сергей? — стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я натягивал одежду после ванной. Отец открыл дверь, вошёл и без лишних предисловий спросил: — С тем другом разобрались вчера?

Я застёгивал пуговицы на рубашке, наблюдая в окно как с крыши соседнего дома срывается пласт снега.

— Мелочи, — ответил я, застёгивая ремень. — Дело житейское и мы уже всё решили.

— Всё решили… — задумчиво проговорил отец, привалившись к косяку плечом. Я кивнул и подошёл к столу, чтобы взять с него часы. Точность — вежливость королей, как говаривали и я был с ними полностью согласен, чувствуя себя некомфортно каждый раз, стоило мне забыть дома часы.

— Серёжа. — Отец неожиданно положил руку мне на плечо, пока я возился с застёжкой. — Если надо… В общем, помни, я готов помочь и всегда рядом. Даже, когда я далеко…

— Спасибо, отец, — я посмотрел ему в глаза. — Но там и правда мелочи, с которыми нам по силам справиться самостоятельно.

Отец ещё несколько секунд постоял так, всматриваясь в моё лицо, а затем, кивнув, вышел из комнаты. Не знаю, что он хотел разглядеть на моей физиономии, но, видимо, не нашёл то, что искал.

Несмотря на вчерашние тревожные новости, настроение у меня сегодня было прекрасное. Напевая под нос какую-то прилипчивую мелодию из будущего, я вышел из комнаты. Зашёл на кухню, плеснул в чашку чаю, схватил оладушек и, перекусив по-быстрому, собрался уходить.

— Серёженька, ты куда? Поешь нормально, что ты на бегу всё, да на бегу.

— Некогда, мам. Спешу. С друзьями встретиться нужно. Вернусь к ужину, — сказал я.

— Ох, деловой какой, — шутливо проворчала мать, пытаясь скрыть улыбку.

— Всё, я пошёл. — Чмокнув мать в щёку, я вышел из квартиры.

Мороз ударил в лицо, едва я вышел из подъезда. С неба падали пушистые снежинки, укутывая деревья в белоснежные шубы. На секунду мелькнула шальная мысль: вот бы сейчас взять ватрушку, да пойти с горки прокатиться пару раз, а потом в палатке глинтвейн взять, пить и любоваться зимними красотами, а не вот это вот всё.

Но, ватрушки появятся только через пять лет, если мне память не изменяет, глинтвейн тоже на каждом шагу не купить, а дела сами себя не сделают.

На остановке долго стоять не пришлось — автобус приехал практически сразу, как только я подошёл. Я втиснулся между женщиной с авоськой, из которой торчали куриные лапы в инее, и стариком в заношенной ушанке с забористым чесночным духом. Водитель объявил следующую остановку и мы тронусь с места.

Пока автобус ехал, я думал. Ещё вчера мне показался странным выбор этих товарищей-гастролёров. Семья наша хоть и не самая бедная, но и к элите нас причислить нельзя. Да, у нас есть некоторая техника, мебель, но её незаметно не вынести. Поэтому их выбор мне не понятен.

Разве что… Разве что у них другая информация.

Автобус скрипнул и остановился.

— Молодой человек! — окрик сзади заставил обернуться. Та самая женщина с курами протискивалась к выходу. — Вы выходите?

Мотнув головой, я посторонился, пропуская женщину вперёд. Мне оставалось проехать ещё одну остановку и это время я решил использовать, чтобы подумать диалог с Серым.

Автобус высадил меня у сквера с обледеневшими скамейками. Здание на площади Дзержинского возвышалось серым монолитом, морозный ветер свистел в арках. У КПП вышагивал часовой в шинели, похрустывая снегом при каждом шаге.

— Паспорт. Цель визита, — сказал он, когда я подошёл.

— Громов Сергей Васильевич, — ответил я, доставая паспорт и протягивая его часовому. — К капитану Ершову. По предварительной записи.

Солдат молча сверил паспортные данные. Сделал жест рукой, мол, ждите и кивнул в будку. Дежурный офицер поднял трубку телефона, пробормотал что-то в неё. Ждали минуту.

— Проходите, — прозвучало наконец. — Второй этаж, кабинет 217-Г.

На этот раз я не стал вертеть головой по сторонам, а направился сразу к лестнице. На втором этаже отыскал дверь с выбитой надписью «217-Г» на табличке и коротко постучал.

— Войдите, — услышал я и взялся за ручку.

Ершов сидел за столом и что-то писал. Как всегда, облик его был всё такой же бесцветный, блеклый, глазу не за что зацепиться.

— А, Громов. — Капитан отложил документ, прикрыв его газетой. — Присаживайся и излагай с чем пришёл.

Я сел на стул и начал детальный пересказ вчерашнего разговора с Ваней. Ершов слушал, постукивая карандашом по пепельнице, и не перебивал.

— … Встреча сегодня в шесть, — закончил я пересказ.

Карандаш замер.

— Понял. Уголовщина — не наш профиль, — Ершов потянулся к пачке с папиросами.

— Знаю, но странностей хватает. Начиная от выбора объекта и заканчивая вербовкой постороннего человека.

Капитан затянулся, щуря один глаз от дыма, и переспросил:

— Во сколько, говоришь, время встречи?

— Шесть вечера.

— Этот твой Иван потом к тебе явится с отчётом? — Дым заклубился под потолком.

— Должен.

Ершов резко встал, подошёл к окну. За стёклами снегопад усилился и теперь ветер закручивал снежные вихри над площадью.

— Допустим, — проговорил Александр Арнольдович. — Но с чего ты взял, что за твоим товарищем не следят? Если так, то в шесть вечера будет труп, а не разговор.

— Не думаю. Они знают, как Ваня относится к отцу и чем ему обязан. Поэтому и использовали этот рычаг давления на него.

Капитан обернулся, придавив окурок в пепельнице.

— Допустим. Думаешь, за ними стоит кто-то посерьёзнее? — Ты думаешь, они сами по себе? Эти «гастролёры» всегда к кому-то пристёгнуты. Как пиявки. Воньков из ОБХСС в прошлом месяце докладывал: из Воронежа в Москву три партии дефицита ушли: болоньевые куртки, транзисторы… — Он язвительно хмыкнул. — Называли себя «Обществом книголюбов».

Я хмыкнул. Что-то такое я читал в газетах. Дело было громкое, резонансное.

— Не уверен, — мотнул я головой. — Но интуиция подсказывает, что ситуация эта мутная.

В разговоре снова наступила пауза. Капитан стоял и смотрел в окно, заложив руки за спину. Я же рассматривал убранство кабинет. Ничего особенного — типовой интерьер, но моё внимание привлекла одна деталь.

На стене — в неприметном углу — висела пожелтевшая фотография. Молодой Ершов в форме старшего лейтенанта стоял рядом с черноволосым мужчиной в кожаной куртке. Оба улыбались, обнявшись, как братья. Интересен был значок с самолётом на груди у незнакомца.

— Это ваш друг? — поинтересовался я, кивая на снимок.

Капитан резко обернулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде боли, но тут же погасло.

— Бывший. — Он подошёл и перевернул фотографию лицами к стене. — Но именно он научил меня главному: доверяй только тем, кого можешь убить голыми руками.

Он постоял, глядя на перевёрнутую фотографию и вдруг заговорил:

— Люди — сволочи, Громов. Все до одного. — Он неожиданно улыбнулся, обнажив жёлтые от табака зубы. — Но есть нюанс: одни предают за идею, другие за страх, третьи… — Капитан потрогал фотографию с черноволосым мужчиной, — за зависть. Твой Ваня сейчас на развилке. Думаешь, он выберет тебя или отца?

— Выберет третье, — твёрдо сказал я. — Уже выбрал.

— Третьего не дано! — Он хлопнул ладонью по стене. — В этом и есть вся суть. Мы все актёры в этом балагане. Одни в роли Каина, другие — в роли Авеля. А ты… — Он цокнул языком, — похож на того идеалиста, который решит всех спасти. Знакомая песенка.

Ершов грустно усмехнулся. Затем он прошёл к столу, опустился в кресло и задумался, барабаня пальцами по столешнице.

— Ладно, — наконец сказал он. — Проведём оперативную комбинацию. Без шума. Если твой Ваня придёт — сразу свяжись со мной. Будем действовать.

Ершов открыл ящик стола и, порывшись в нём, достал из него что-то маленькое.

— Вот. — Капитан положил на стол плоскую коробочку в целлофане. — Жучок. Прикрепишь Ване под воротник, когда придёт. Скажешь, чтобы не снимал.

Я покрутил в руках устройство размером с пуговицу.

— Чешское? — спросил я, отмечая клеймо TESLA.

— Ага. С возвратом. Потеряете если, с тебя спрошу.

— Вас понял, — сказал я вставая со стула.

— И, Громов… — Ершов зажёг новую сигарету, прикрывая пламя ладонью. — Если Ваня не придёт, тоже звони. Не геройствуй. Ты не первый, кто пытается играть в героя. В 56-м один такой же сопляк полез против «воров в законе». Нашли его на берегу Москвы-реки с кирпичами на ногах.

— Есть не геройствовать, — отсалютовал я Ершову и вышел из кабинета.

Спускаясь по лестнице, я уже обдумывал дальнейшие действия. Скоро встреча с ребятами в Парке Горького, куда и должен подойти Ваня с новостями. Ну а пока… Я вышел на улицу и вдохнул морозный воздух. Пока можно прогуляться и насладиться спокойными часами без дел и суеты.

От автора: Спасибо всем вам за ваш интерес к истории Громова. Ваша поддержка в комментариях бесценна, как и ваши лайки, награды и советы. Спасибо!

Приятного чтения!

Глава 10

Промышленная зона.

Москва. 18 часов.

Морозная дымка висела над улицей, словно вуаль на лице незнакомки. Ваня шагал по тротуару, подтянув воротник куртки. В кармане пальцам нащупал конверт — письмо от отца, пришедшее накануне. «Сынок, прочитал в письме про твой техникум. Горжусь…» — строчки всплывали в памяти сами, согревая изнутри.

Ваня свернул за угол и вышел к промзоне. Позади осталась булочная с витриной, запотевшей от тепла. Вспомнил, как мать покупала там калачи по выходным. Сахарная пудра на губах, смех сквозь кашель… Ваня резко дернул головой, сгоняя образ. Не время.

Ещё совсем недавно он и не думал, что у отца будет повод гордиться им. Ходил со шпаной, скатывался всё ниже и ниже, срывая злость за беспросветность. Всё изменилось после того удара кружкой. Лоб зашивали тогда в травмпункте, зато теперь…

У него есть стабильная работа. Он учится. В комсомол даже вступил. А ещё… А ещё у него теперь есть невеста! Наташенькая… Девушка-красавица, спортсменка, комсомолка. И все эти изменения начались с того удара кружкой по голове, будто мозги перевернулись и встали, как надо.

— Гром, чёрт бы тебя подрал, — усмехнулся Ваня вслух, поправляя шарф.

То августовское утро врезалось в память кадром из кинохроники: пивной ларёк, дядя Боря с дрожащими руками, а между ними — этот тощий парень с холодными глазами. Ваня уже и не помнит, что он сказал Громову, но прекрасно запомнил ответ — свист пивной кружки.

Но странное дело — именно тогда, сквозь боль и унижение, он разглядел в Громе себя. Того Ваню, кем он мог бы стать, если б не мамина болезнь, не кража телевизора, не отцовское «я сам во всём виноват». И это взбесило тогда Ваню.

А впрочем, к чёрту! Что толку от этих если бы? Зато сейчас у Вани всё хорошо и так было бы и дальше, если б его прошлое не постучало в дверь. Буквально. Сеня и Жорик когда-то казались ему нормальными мужиками. Он даже равнялся на них. Именно таким «правильным» он хотел стать. Стремился к этому. И только сейчас он, словно очнувшись ото сна, понял насколько же он заблуждался.

И вот тогда, когда у него появилось всё, чего он так страстно желал, осталось только дождаться освобождения отца, появились эти двое и всё пустили псу под хвост!

Злость снова всколыхнулась в груди у Вани. Не того выбрали, черти поганые. Гром жизнь ему спас. Возможно, дважды. Поэтому у Вани даже вопроса не стояло о том, чтобы молча сделать то, что от него потребовали эти двое. Даже не смотря на то, чем угрожали Сеня и Жорик.

И, как оказалось, не зря. Гром нашёл способ разрулить всё. Он предложил себя в качестве приманки. Эти придут, а там… Вместе они справятся с Сеней и Жориком. В общем, Ване осталось только узнать, что задумали эти двое, и потом они с Громом придумают свой план.

— Эй, козырёк! Заждались!

Голос прозвучал из тени старого здания. Сеня, он же «Шрам», грел руки о бока, приплясывая на месте. Рядом стоял Жорик — толстогубый, с вечно мокрыми глазами — разминал суставы, будто готовился к бою.

— Ну чё, интеллигент? — проговорил Сеня с издёвкой и щёлкнул пальцем по комсомольскому значку на Ваниной груди. — Прямо как папка твой. Сидит, поди, в зоне, пуговицы на гимнастёрке нашивает.

Ваня стиснул челюсти. Он всеми силами сдерживал себя, чтобы не вмазать по этой наглой харе. Не сейчас. Сначала вызнать план нужно.

— Ты зубы не скаль, Сеня, и не стращай. Говори по делу. Что нужно от меня.

Сеня задумчиво пожевал губу, глядя с прищуром на Ваню, сплюнул на землю.

— Ключ, — в разговор вступил Жорик, потирая нос ладонью с сизыми татуировками. — От квартиры Громова. Сделаешь дубликат у Шурика на Арбате. Знаешь такого?

Ваня кивнул и снова попытался узнать причины такого странного выбора жертвы:

— Зачем вам… — начал он, но его грубо оборвали.

— Не твоя забота! — прошипел Сеня и внезапно вцепился в Ванину шевелюру, дёрнув голову назад. — Ты думал, с комсомольским билетом всё прошлое сотрётся? Мы-то помним, как ты у директора «Рубин» спёр. И про другие твои делишки. Помним, как ты похвалялся.

Жорик тоненько захихикал, доставая из кармана отвёртку. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

— Через три дня максимум ключ должен быть у нас. Или папку твоего на зоне «случайно» зарежут. Понял, студентик?

Ваня кивнул, чувствуя, как холодный металл скользит по шее.

— Умник. — Сеня шлёпнул его по щеке, словно ребёнка. — Теперь вали.

«Спокойно, — подумал Ваня, шагая к троллейбусной остановке и успокаивая себя. — Всё по плану. Сейчас я отступаю, чтобы потом раскрошить им… Ладно, всё потом. Сейчас нужно ехать к Грому».

Вслед ему смотрели двое.

— Веришь ему? — спросил Жорик, растирая покрасневшие от мороза руки.

Славик неопределённо мотнул головой, не отрывая взгляда от спины пацана.

— Кончать его нужно, Славик, — прошипел Жорик.

— Тебе бы лишь бы кончать, полудурок, — влепил подзатыльник своему подельнику Славик. — Сперва дело, а потом…

— Кончать?

— Кончать, — согласно кивнул Славик. — И его и того пацана вместе с его папашей.

— Клещ говорил папашу не трогать, — боязливо глянул на говорившего Жорик и сделал шаг в сторону от него. — Только бумажки велено забрать по-тихому и валить.

— Да? — Ехидно переспросил Славик. — А как ты думаешь, куда вчера побежал наш Ванечка? Вот то-то же. По-тихому не выйдет. Срисовали нас уже по-любому. Поэтому дело сделаем, этих в расход и валить надо. Заляжем на дно.

* * *

Парк Горького.

Москва. Около 20 часов.

Я медленно шёл по заснеженным дорожкам парка, и сердце наполнялось радостным трепетом. Всё вокруг сверкало в свете праздничных гирлянд. Казалось бы, простые лампочки, но как волшебно они переливаются в темноте! На каждом шагу установлены деревянные прилавки с ёлочными игрушками, самодельными украшениями и горячими пирожками.

В воздухе разлился аромат хвои вперемешку с жареными каштанами.

— Держи, — протянул я Кате те самые жареные каштаны.

— Спасибо, — поблагодарила меня Катя и подъехала к лавочке, чтобы отведать лакомство в комфорте, а не на коньках.

Я посмотрел на каток, где наша группа полным составом скользила по льду паровозиком. Где-то неподалёку играла весёлая музыка из репродуктора, а морозный ветер, словно танцуя в такт, колыхал разноцветные ленты на ёлке. Народ толпится у карусели, где лошадки медленно кружились под звонкую мелодию «В лесу родилась ёлочка».

Особенным вниманием у гуляющих пользовалась главная ёлка парка — огромная, украшенная бумажными гирляндами и самодельными игрушками. Рядом с ней я постоянно видел очередь к Деду Морозу, который сидел в своей деревянной избе. Дети с восторгом рассказывали ему стихи, а в награду получали какое-нибудь лакомство.

В будущем, конечно, многое изменилось. Вместо деревянных прилавков — огромные светящиеся павильоны. Вместо простых лампочек — лазерные шоу и неоновые вывески. Вместо самодельных игрушек — дорогие украшения из стекла и пластика.

Но кое-что останется прежним. Всё так же в воздухе будет витать аромат хвои и чего-то сладкого. Люди всё так же будут толпиться у каруселей, только кружиться они будут под другую музыку. И главное — атмосфера праздника и волшебства, которая объединяет всех вокруг, сохранится.

Да и Дед Мороз будет сидеть в своей избе, только подарки он будет вручать в специальных пакетах с логотипами. Но глаза детей по-прежнему будут светиться восторгом в момент, когда они получат свой новогодний подарок.

Я продолжил расслабленно разглядывать толпы людей и творящееся повсюду великолепие, как наткнулся взглядом на знакомую фигуру. В толпе возле Деда Мороза стоял Ваня и напряжённо шарил взглядом в поисках нас. Я свистнул и помахал ему рукой, привлекая внимание:

— Ваня!

Наконец, он заметил нас, улыбнулся и начал протискиваться через толпу в нашу сторону, активно работая локтями.

— Привет, Гром! — кивнул он мне, снимая варежку для рукопожатия. — Кать, здорово! — добавил, повернувшись к Кате, которая доедала каштаны, сидя на лавке.

Катя, придерживая коньки, махнула приветственно рукой.

— Вань, давай сюда, покажу новый трюк! — крикнул Володя, промчавшийся мимо на коньках задом наперёд.

— Потом! — крикнул Ваня и повернулся ко мне.

Он хотел что-то сказать, но я остановил его жестом руки:

— Не здесь, — я осмотрелся. Неподалёку была глухая аллея между ёлочными складами. — Давай туда, — сказал я и направился в ту сторону.

Снег хрустел под нашими сапогами пока мы шли к одному из складов. Добравшись до места, я прислонился к кирпичной стене и спросил:

— Ну? Рассказывай.

Ваня, ёжась от холода, выложил всё: требование ключа, угрозы Сени, подозрительные переглядывания подельников. Закончил он, глядя куда-то в темноту:

— Чует моё сердце, задумали они что-то недоброе…

— Возможно, — сказал я, обрабатывая полученную информацию. — Тебе бы уехать. Желательно с Наташей. У Володи дача есть. Поговорю с ним на ваш счёт.

— А ключ? — спросил Ваня, поправляя шарф.

— Завтра дам. — Я хлопнул его по плечу. — Давай к ребятам. Отрывайся. А мне позвонить нужно.

Когда Ваня пропал из виду в толпе, я направился к телефонной будке у входа в парк. Сунул монету в приёмник, набрал номер.

— Соедините с капитаном Ершовым, — сказал я, когда мне ответили на том конце провода. И, добавив пароль, стал ждать.

Щелчки, гудки и раздался знакомый голос:

— Ершов у аппарата.

— И снова здравствуйте, капитан. Товарищи криминальные элементы ключ требуют. Завтра передам оный.

— Понял, — ответил Александр Арнольдович и в трубке послышался скрежет передвигаемого по полу не то стола, не то кресла. — За Ваней твоим приглядывать начнут с утра. А у твоего дома наши в штатском уже приставлены.

— Благодарю, Александр Арнольдович. Ещё момент один имеется. Родителям моим нужно исчезнуть на время.

На том конце провода замолчали. Затем послышалась возня, чиркнули спички и — выдох.

— Санаторий «Сосны», — проговорил, наконец, Ершов. — Скажешь, что путёвка от аэроклуба за успехи и особые достижения в учёбе. — Снова пауза. — Завтра в семь утра выйдешь на улицу. У подъезда тебя будет ждать человек. Он и передаст путёвку.

Поблагодарив ещё раз капитана, я уже хотел положить трубку, но вспомнил вспомнил кое-что важное:

— Александр Арнольдович, жучок… Как им пользоваться? Вы не сказали.

Ершов хрипло рассмеялся:

— Ты ж не в кино. Поверни диск до щелчка и тогда антенна вылезет. Магнитик — к металлу. Ловить должен на двести метров. Батареек хватит на сутки. И, смотри мне, не теряйте. А то должен будешь, как земля колхозу.

— Понял. До свидания, Александр Арнольдович.

— Погоди… — добавил Ершов перед отбоем. — Если засвистит, как чайник, значит, троллейбусы мешают. Не пугайтесь.

Из трубки донеслись гудки. Я повесил её и вышел из будки, глядя на огни катка. Лёд тронулся, товарищи! Процесс пошёл!

Остаток вечера пролетел как один миг. После катка мы брели по заснеженным улицам, подгоняемые колючим ветром. Часть парней отправились по домам, ну а мы решили сходить в кино. Там сегодня показывали «Ключи от неба». Этот фильм почему-то в будущем прошёл мимо меня, поэтому и мне было интересно посмотреть его.

По пути Володя, распахнув пальто, пытался изобразить какого-то фигуриста, но поскользнулся и сел в сугроб, вызвав хохот остальных. Кинотеатр встретил нас полупустым залом. Видимо, все уже готовились к празднику. Но нам это было только в радость. Мы с комфортом разместились перед экраном и с удовольствием посмотрели лёгкую и довольно интересную комедию. Ну а после мы разошлись по домам. Время было позднее, а дел завтра у каждого было с избытком.

Утром я вышел во двор. Как и обещал Ершов, меня ждали. Сначала серый силуэт у подъезда замер, услышав скрип двери. Разглядев меня, незнакомец спросил фамилию, я назвал и только после этого он сунул конверт мне в руки, не проронив больше ни слова.

За завтраком я обрадовал родителей неожиданной поездкой в санаторий. Мать вертела бланк с золотым тиснением, будто держала слиток золота.

— «Сосны»! — её голос дрожал от восторга. — Ты слышал, Вася? Целых две недели!

Отец молча приподнял очки, поднеся путёвку к окну. Луч зимнего солнца высветил водяные знаки.

— С первого числа, — сказал я, разливая кофе по чашкам. — Завтра с утра вам нужно уезжать.

Отец кивнул, вдруг резко встал. Стол дрогнул, ложка звякнула о блюдце.

— Пройдусь, — бросил он, выходя из кухни.

— Ты куда? — спросила мать вдогонку.

Остановившись в дверях, он обернулся и натянул на лицо улыбку.

— Лена, я сегодня пропустил пробежку. Пойду хоть пройдусь. А потом вернусь и мы с Серёгой поможем с уборкой.

Мать кивнула и вернулась к рассматриванию путёвки. Я же смотрел на опустевший дверной проём и думал, что отец отъезду не шибко рад. С чего бы?

К полудню наша квартира преобразилась. Мы с отцом выносили хлам: старые газеты, пустые банки и так далее. Мать кружила по кухне, словно фурия: резала свёклу для «шубы», замешивала тесто для печенья, ставила холодец на балкон. Из динамиков радио лилась музыка, добавляя особого уюта нашей квартире.

В полдень, как и договаривались с Ваней, я вышел из дома и встретился с ним у пивного ларька. Он расхаживал взад-перёд, пряча лицо в поднятый воротник.

— Держи, — я сунул ему ключ в руки после того, как мы обменялись приветствиями.

Следом я сунул ему в руки жучок и рассказал, как им пользоваться. Ваня кивнул кивнул, пальцы сжали переданное мной, как величайшее сокровище.

— Гром, а если…

— Не будет «если», понял? — Остановил его я. — Первого в восемь утра Володя будет ждать вас у метро. Вместе поедете к нему на дачу. Я с ним договорился. Всё, бывай. Наташке привет! С наступающим тебя, Ваня! — Я потрепал его по плечу и пошёл домой.

Переживания Вани мне были понятны, но они были лишними. Всё было под контролем и я нисколько не сомневался в успехе задуманного.

И вот, наконец, наступил вечер. Снег, падавший весь день, накрыл город белым покрывалом. Мы с матерью расставляли на столе тарелки с оливье и винегретом, когда в дверь ввалился дядя Боря. Его полушубок был усыпан снежинками, словно новогодний костюм.

— С праздничком, соседи! — он грохнул на стол банку грибов, а следом поставил туда же и бутылку шампанского. — Ленка, дай кастрюльку, икру растормошим!

За стол мы сели за час до полуночи. Говорили сначала о мелочах каких-то, обсуждали соседей, как это водится. Кто куда поехал, кто откуда приехал, у кого что случилось. А потом за развлекательную программу взялся дядя Боря.

— Ребята, — начал он, разливая игристое по бокалам, — хочу рассказать вам историю про одного знакомого летчика…

В общем, дядя Боря стал травить байки. Про свою службу, про то, как однажды чуть не влетел в сарай с курами, перепутав ручку газа и переднего тормоза на мотоцикле, и про то, как его собака однажды съела все новогодние подарки, пока он был на дежурстве.

Леонид Ильич Брежнев появился на экране ровно в одиннадцать пятьдесят пять. Синий костюм, тяжёлые веки, голос, будто галька перекатывается.

— Дорогие товарищи… вступая в новый год…

Дядя Боря тут же притих, застыв с вилкой в руке. Отец в это время медленно наливал «Столичную» по стопкам.

Когда куранты ударили двенадцать, мать встала, улыбаясь и поднимая бокал. После Дядя Боря затянул незнакомую мне песню путая слова. Я встал и подошёл к окну. Двор не пустовал. Сосед из дома напротив пытался зажечь самодельную хлопушку горящей газетой, а чуть поодаль, в тени дома, маячил силуэт в сером. Где-то должен быть и второй. Ершовские люди на месте. Хорошо. Я отошёл от окна и вернулся за стол.

Грабители так и не пришли этой ночью. Ну а на утро мать с отцом уехали и я выдохнул с облегчением — всё идёт по плану.

День прошёл в лености и безделии. С утра я всё же сходил на пробежку, сделал зарядку и на этом решил закончить с физической активностью. Дел особых не было, поэтому я весь день ел вчерашние салаты, читал книги и спал. и так по кругу. В общем, отлично время провёл. Пока не наступил вечер…

Ещё утром люди Ершова передали мне инструкции: как начнёт темнеть — гаси свет. Так я и сделал. Поэтому и задремал.

Разбудила меня возня в коридоре и тихие шепотки:

— Жорик, твою душу… Перебудишь сейчас всех, шум поднимут.

— Да я чего? Кто ж знал, что у них здесь коробки какие-то прямо на входе, — сказал второй голос, с какими-то визжащими бабскими нотками.

Я усмехнулся. Днём я специально поставил у входа коробки с банками, которые мать отстояла у нас во время уборки, на случай, если я усну. Сработало.

Тем временем горе грабители продолжали дискуссию:

— Кончаем сначала пацана? — спросил писклявый.

— Умолкни. Думаю, — задумчиво сказал второй. — Слышишь?

В коридоре воцарилась тишина.

— Не-ет, — протянул писклявый.

— То-то же, — сказал первый голос. — Тихо как-то. Ни тебе храпа, ни тебе скрипа.

Я аккуратно перекатился с кровати на пол. Я должен был подать знак — два раза включить и выключить свет, а затем зажечь его на постоянку. Пружины на кровати предательски скрипнули. Я про себя выругался.

— О! — сказал писклявых. — Слыхал?

— Угу, — сказал первый. — Двинули. Начнём с родителей. Там и бумаги поищем. А потом пацана.

«Бумаги?» — нахмурился я.

Я уже подходил к выключателю, когда услышал как открылась и закрылась входная дверь. Следом на пол упал яркий луч света — в коридоре включили свет. А потом…

— Вы кто такие и что здесь делаете? — Услышал я сердитый голос отца.

«Отец? — Удивился я. — Какого чёрта он делает здесь, а не расслабляется в санатории вместе с матерью?»

Следующие события слились в одну секунду. Пока я подавал сигнал, писклявый крикнул: «Кончай падлу!» и в коридоре послышалась возня, которая закончилась сдавленным вскриком отца.

«Твою мать!» — подумал я и бросился в коридор.

Глава 11

Я вылетел из комнаты в коридор и на миг застыл, обозревая происходящее: отец, прислонившись к стене, скручивался вполоборота, зажимая ладонью тёмное пятно на рубашке, второй рукой он удерживал руку грабителя, в которой он сжимал окровавленную «финку». Тощий, зайдя сбоку, уже занёс для удара монтировку.

Всё это я рассмотрел в считанные секунды. Тело моё начало действовать, пока мозг выхватывал детали: грабители стоят ко мне спиной, расстояние навскидку три шага, коридор узкий, на вешалке болтается отцовский зонт-трость с тяжёлой стилизованной ручкой.

Действовать пришлось быстро, пока противники не видят меня. Приблизился, сорвал зонт, рванул вперёд. В это время тощий размахнулся и впечатал монтировку в стену в сантиметре от головы отца — чудом увернулся. Пока тощий снова замахивался для очередного удара, в дело вступил я.

Зажимая зонт на манер биты, я размахнулся и впечатал тяжёлую ручку в затылок противника. Тот ойкнул и стал оборачиваться ко мне. Я в это время уже перевернул зонт острым концом вперёд и, как заправский копейщик на ристалище, резко ткнул им в солнечное сплетение тощего. Тот охнул и согнулся пополам, выпуская монтировку из рук.

Я наклонился подобрать оружие противника, но тут же услышал окрик отца:

— Сзади!

Вскинув голову, увидел коренастого, который рванул в мою сторону, выставив нож вперёд. Зонт всё ещё был у меня в руках, поэтому я не стал придумывать ничего нового и просто ударил им наотмашь. Зонт жалобно хрустнул, но вроде выдержал, лишь немного погнулся. Коренастый выругался, получив удар, но нож из рук не выпустил. Приблизившись ко мне вплотную, он нанёс удар. Я отпрыгнул к стене, но полностью уйти от удара не вышло — лезвие чиркнуло меня предплечью, оставив кровоточащий порез.

Следом раздался гулкий звон, а противник слегка покачнулся. Я кинул взгляд за спину коренастого и увидел отца, который держал в руках банку. Видимо, на этот удар отец потратил последние силы, потому что он отступил на шаг и сполз по стене, оставляя кровавый след на ней.

Тем временем отдышался тощий и тоже рванул в мою сторону. Я отступил к входной двери и чуть на полетел на пол, споткнувшись о полупустую коробку с из-под банок. Я пнул её ногой. Коробка, звеня банками, проскользила по полу и врезалась в ноги тощему. Тот споткнулся и полетел на пол.

Краем глаза заметил движение и только в последний момент вскинул зонт перед собой. Нож пробил ткань зонта и застрял в металлических спицах. Я резко дёрнул его в сторону, вырвав оружие из рук противника, а затем с размаху пробил «гол» между ног. Коренастый захрипел, глаза закатились, и он рухнул на пол, судорожно подтягивая колени к животу.

«Где же люди Ершова?» — подумал я, глядя, как поднимается на ноги тощий.

И именно в этот момент входная дверь с шумом открылась и в коридор ввалились двое в штатском с оружием наготове.

— Руки за голову! — гаркнул кто-то.

Тощий сразу же выполнил команду, ну а коренастый… Тот всё ещё пытался отдышаться, тихо поскуливая на полу.

Следом за первыми двумя в квартиру вошли ещё двое, а затем и сам Ершов, что удивило меня — не его профиль же. Он остановился в дверях и медленно обвёл коридор взглядом. Задержался на отце и только потом его бесцветные глаза уставились на меня.

— Ну что, герой? Всё по плану, да? — спросил он, и уголок его губ приподнялся в усмешке.

— Мне интересно другое, — холодно ответил я, подходя к отцу. — Как так получилось, что ваши люди пропустили отца во время операции.

Ершов не ответил, но я успел увидеть, как скривилось его лицо, будто он лимон съел. Опустившись рядом с отцом на колени, я приступил к осмотру ранения. Лезвие ножа вошло в живот, чуть ниже рёбер.

— Скорая уже едет, — сказал Ершов, наблюдая за моими действиями. Я, не поворачивая головы кивнул, мол, услышал.

— Дыши ровно, слышишь? — сказал я отцу, отодвигая ткань, чтобы осмотреть рану.

Кровь сочилась тёмно-вишнёвой струйкой. Значит, повезло и артерия цела. Я стянул с себя кофту, соорудил из неё подобие валика и положил под голову отца, под колени запихнул свои сапоги. Сгодятся, как временное решение.

— Серёжа… — начал отец, но я прервал его.

— Молчи и экономь силы. С твоими секретами мы разберёмся потом, когда тебя скорая подлатает. Как и с тем, почему ты здесь, а не с мамой в санатории. К тому же сейчас у тебя задача номер один — выжить.

Далее нужно было наложить давящую повязку или сделать тампонаду раны, чтобы остановить кровь. Я поднял голову и стал осматриваться в поисках чего-то подходящего. Глаз мой зацепился за пояс маминого плаща. Оценив его размер, я решил, что он сгодится и уже потянулся за ним, как услышал топот на лестничной площадке, а после увидел и входящих в квартиру медиков.

— Отойдите! — скомандовал врач, отстраняя меня от отца. Санитары уже разворачивали носилки — Дальше мы сами.

Ну а я и не против был — мешать профессионалам не в моих правилах. Азы первой медицинской помощи я знал, но медики справятся с этой задачей получше моего. Я отошёл в сторону и наблюдал, как медики чётко, без лишних движений занимаются раной отца.

— Покажите вашу руку, — услышал я мелодичный женский голос.

— Что? — переспросил я.

— Руку покажите, — повторила симпатичная молодая медсестричка ну или кем она была. — У вас кровь. Обработать надо.

Из-за выброса адреналина в кровь, я совсем забыл про ранение. Сейчас же с некоторым удивлением увидел, что по руке и правда юркой змейкой стекает кровь.

— Да ерунда, — махнул я рукой. — Царапина.

— Ерунда, не ерунда, а обработать надо, — строго проговорила обладательница голубых глаз в обрамлении пушистых ресниц.

— Ну, раз надо, — усмехнулся я и протянул руку.

Пока девушка возилась с моей рукой, отца уже уложили на носилки и унесли из квартиры.

— Благодарю, — сказал я, когда девушка закончила с моей рукой.

— Будьте здоровы, — сказала девушка и, стрельнув глазками на прощанье, вышла вслед за санитарами.

— Вашего отца повезли в больницу № 19, — сказал мне врач, собирая инструменты. — Навестить сможете завтра. Ранение довольно серьёзное, но врачи у нас хорошие. Жить будет.

Поблагодарив его, я посмотрел на Ершова. Он стоял в углу и разговаривал с невысоким мужчиной в чёрном пальто. Разговор был тихим, но по жестам я понял, что они обсуждают задержанных. В конце концов мужчина резко кивнул, пожал Ершову руку и, махнув оперативникам, вышел.

Грабителей к этому времени уже скрутили. Тощий шмыгал носом и затравленно смотрел по сторонам, коренастый всё ещё кряхтел, то и дело пригибаясь.

Наконец, все ушли, прихватив с собой оружие грабителей: нож и монтировку. Остался только Ершов.

— В порядке? — спросил он, подходя ко мне.

— В порядке, — пожал я плечами.

На самом деле я чувствовал лёгкую усталость — откат после схлынувшего адреналина. Но при этом мозг мой работал чётко и ясно.

— Для юнца ты держишься на удивление стойко, — хмыкнул Ершов.

— Этот, как вы выразились, юнец, посадил самолёт с отказавшим двигателем. Уж два идиота грабителя меня точно не испугают, — отбрил я.

— И то верно. Что-нибудь было кроме драки?

— Было, — кивнул я. — Они говорили про какие-то документы, — сказал я, вспоминая диалог грабителей в самом начале. — Какие документы — не говорили.

Ершов прищурился, провёл ладонью по щетине на подбородке:

— Документы-документы… Интересно. Выясним.

— Полагаю, это связано с работой отца, — я посмотрел в глаза Ершову.

Взгляд он не отвёл. Но видно было, что говорить на эту тему он не был намерен.

— Понял, — проговорил я. — Вы такой вариант предполагали.

— Да, — коротко ответил он. — Собственно, поэтому я здесь.

— Держите меня в курсе дела, — твёрдо сказал я. — Я хочу знать, что они скажут на допросе.

Ершов с восхищением цокнул языком и покачал головой, будто оценивая наглость:

— Посмотрим, Громов. Но не обещаю.

— Вы же понимаете, что сегодня я перешёл дорогу кому-то повыше? Я должен знать, что они расскажут на допросе, чтобы быть готовым к… разным ситуациям.

— Понимаю, но не всё зависит от меня, Сергей, — тон Ершова был серьёзен, без намёка на весёлость. — Ты молодец, Сергей, — перевёл тему Александр Арнольдович и похлопал меня по плечу. — Отдыхай.

— Ага, — сказал я, окидывая взглядом бардак в коридоре.

Ершов заметил мой взгляд, улыбнулся и вышел из квартиры. Наконец, я остался один. Когда квартира опустела, я ещё раз оглядел разруху: осколки стекла на полу, кровавые мазки на стене, перевёрнутая этажерка с рассыпанными пуговицами.

Первым делом собрал осколки банок. Потом вытер пол тряпкой, выжав розовую от крови воду в ведро. Попробовал оттереть кровь со стены, но сделал только хуже. Ничего, после ремонта у нас остался кое-какой материал — заделаю, чтобы мать не пугать. Нашёл отцовские очки с треснувшим стеклом, поднял их и аккуратно положил на сервант.

* * *

К десяти утра я уже стоял у входа в больницу № 19. По советским правилам (узнал я об этом, когда уже пришёл) посещения начинались с одиннадцати, но дежурная медсестра, увидев мои перебинтованную руку и лицо в синяках, вздохнула:

— Проходите, но только на полчаса.

Коридоры больницы были пропитаны запахом хлорки, смешанным с лёгким ароматом варёной гречки из пищеблока. На стенах висели глянцевые плакаты и схема вакцинации от полиомиелита. Пол блестел, как парадный паркет, выдавая следы недавней уборки. Где-то вдалеке звенело ведро, и слышалось шарканье швабры.

Медсестра в накрахмаленном переднике указала на дверь в конце коридора. Я подошёл к двери, посмотрел на табличку из жёлтого пластика. На остальных палатах номера были выведены масляной краской. Я хмыкнул. Одиночная? В СССР такое редкость, насколько я помню. Мелькнула мысль, что и здесь постарался Александр Арнольдович.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь. Палата оказалась небольшой, но аккуратной. Узкая железная кровать с белоснежным покрывалом, тумбочка из светлого дерева, на которой стояла алюминиевая кружка и ваза с веточкой искусственной сирени. На стене висел календарь с видом на ВДНХ, рядом с ним — розетка для процедурной лампы.

Отец лежал, укрывшись до груди одеялом, с капельницей на штативе — стеклянная колба с прозрачной жидкостью, резиновая трубка, заклеенная лейкопластырем у локтя.

— Антибиотики капают? — спросил я, присаживаясь на табурет с протёртым дерматиновым сиденьем.

— Физраствор и глюкозу, — хрипло ответил отец, кивая на бутыль. — Врач сказал, что мне повезло — кишки не задели.

За окном, прикрытым ситцевой занавеской, маячили голые ветви тополя. На подоконнике я увидел банку с компотом.

— Обстановка для простого советского работяги роскошная, — я провёл ладонью по холодной спинке кровати. — Не правда ли?

Отец усмехнулся, поправляя подушку:

— Есть такое, — ответил отец. — Матери позвонил? — перевёл он тему.

— В семь утра, — проговорил я, ставя на тумбочку свёрток с яблоками. — Говорит, в «Соснах» бассейн с подогревом.

Помолчали.

— А ты… как рука? — спросил отец.

— Пустяк, — отмахнулся я. — Лучше расскажи, зачем вернулся.

Отец повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде вины.

— Чуял нутром, что не всё ты мне рассказывал и специально нас с матерью спровадил. Переживал.

— Ага. А матери что сказал?

— На работу срочно вызвали, — пожал плечами отец и поморщился.

— Ага, — снова проговорил я. — Интересно, как ты объяснишь это, — я указал рукой на его живот.

— Сын…

— Отец… — перебил его я. — Какие документы они искали? — Я наклонился вперёд, сцепив руки. — Они ведь не за телевизором пришли.

Тишина. За окном каркала ворона, царапая когтями по водосточной трубе. отец лежал и пялился в потолок.

— Я не могу всего рассказать, Серёжа, — начал он наконец, будто выдавливая слова. — Я тоже подписывал бумаги о неразглашении. А ты сам знаешь какие там пункты.

— Знаю, — согласился я. — А ещё я знаю, что не приди тогда Ваня и не выложи всё, как есть, то всё могло обернуться очень скверно. Мать могла пострадать. Понимаешь?

Отец снова уставился в потолок, будто там написаны были ответы на все вопросы в мире.

— Я работал с Главным конструктором, — проговорил отец так тихо, что мне понадобилось наклониться вперёд, чтобы разобрать слова. — Потом мне пришлось уйти в другое место, — отец закашлялся. — Всё, Серёжа. Больше сказать не могу. Хотел бы, но не могу.

Я выпрямился на табурете и почесал в затылке. Это что же получается? Отец работал с Королёвым? Когда? Где? Над чем? И куда его перевели? Черт возьми, вопросов стало только больше.

— А документы? — Спросил я. — Они и правда дома?

— Нет, — отец покачал головой. — Я их вынес в надёжное место. Дома только мой блокнот…

Я вопросительно посмотрел на отца.

— Там ничего секретного нет, — продолжил отец. — Так, общие фразы, намётки.

— Где блокнот? — спросил я заинтересованно.

Отец колебался, но всё же ответил:

— Под крышкой телевизора. Ты вряд ли поймёшь, что там написано.

«Это мы ещё посмотрим», — подумал я.

— Записи поняли бы только те, кто разбирается в этом, — тем временем продолжал говорить отец.

— Погоди, — зацепился я за последнюю фразу. — Ты намекаешь на то, что ограбление заказал кто-то, кто связан с твоей работой?

Отец кивнул, уронив голову на подушку. Я призадумался. Если отец работал с Королёвым, тогда вариантов остаётся мало. Наверняка проекты были связаны с ракетостроением. Либо космос, либо… Но, если космос, тогда моё попадание в тело Сергея Громова точно не случайность. С таким-то отцом…

— По-оня-ятно… — протянул я, продолжая крутить в голове мысли о своей миссии в этой второй моей жизни.

— Пациенту пора на перевязку! — Резкий женский голос вырвал меня из раздумий. В дверях возникла грузная медсестра с тележкой.

Я встал, поправляя халат, который так и норовил сползти с плеч. Отец внезапно схватил мою руку:

— Серёжа… Матери не говори о том, что случилось. Ни к чему ей это.

— Согласен, — сказал я. — Поправляйся, отец. Завтра ещё приду.

Я вышел из больницы и решил пройтись пешком. Дорога домой займёт от силы пол часа, как раз обдумаю услышанное и придумаю, как действовать дальше с учётом новых вводных.

Январский ветер гнал по тротуару снежную крупу, а я в голове крутил мысли и прикидывал перспективы. Если мои догадки верны и отец и правда был связан с космической программой, тогда добраться до Королёва станет проще. Хотя не факт. Перевод отца мог быть связан с провалом какого-то проекта. Или с утечкой данных. Или… Эххх, как же не хватает информации.

«Чёрт, — я споткнулся о льдинку, — если в блокноте есть хоть намёк на то, чем занимался отец, тогда я хотя бы пойму куда копать», — подумал я и ускорил шаг.

На лестничной площадке я столкнулся с дядей Борей. Он топтался у нашей двери, куря папиросу. Увидев меня, он швырнул окурок в урну с таким видом, будто метал гранату.

— Серёга! Да что вчера у вас было-то? Нинка, — кивок на соседскую дверь, — брешет будто Ваську на носилках увезли… А потом каких-то мужиков под белы рученьки из квартиры повели…

За соседской дверью скрипнула половица. Нинка — это наша всезнающая соседка. Что бы ни случилось — она в курсе. Вот и сейчас она наверняка прильнула к дверному глазку и слушает наш разговор. Через час весь дом будет судачить о «бандитской разборке» в квартире Громовых.

— Грабители, дядя Боря, — вздохнул я, открывая дверь. — Телевизор вынести хотели. Отец неожиданно вернулся за документами и спугнул их. А они запаниковали и ножом его чиркнули. Но отец уже в порядке. Вот только от него. В 19-й больнице лежит.

— Дела-а… — сосед почесал залысину, глядя в пространство не мигая. — Надо будет сходить проведать Васю-то…

— Сходи, дядя Боря, сходи. Ты извини, но мне пора.

Дядя Боря закивал, заизвинялся. Наконец, он развернулся и зашагал вниз по лестнице. Я же вошёл в квартиру и заперся — меня ждало увлекательное чтиво.

Телевизор стоял в углу родительской комнаты. Я снял крышку, открутив винты отвёрткой. Пошарив рукой, нащупал блокнот и вытащил его. Я повертел находку в руках, рассматривая. Небольшая потрёпанная книжица в клеёнчатой обложке.

Страницы пожелтели, но записи сохранились: схемы, формулы расчёты, столбики цифр с пометками. На последней странице — карандашный набросок.

Я присвистнул. Если грабители за этим охотились, тогда за ними стоит не просто кто-то. За ними стоит тот, кто сидит очень высоко и теперь я у них встал поперёк горла, как та кость от рыбы…

Глава 12

Оставшиеся перед отъездом дни я провёл в непрерывном движении, подчиняясь жёсткому ритму. Каждое утро начиналось с визита в больницу. Отец хоть и медленно, но всё же шёл на поправку. Но разговоры о его работе по-прежнему оставались под запретом. Врачи бдительно следили за посетителями, а в коридоре дежурил молчаливый мужчина в сером пальто, чей цепкий взгляд каждый раз скользил по мне оценивающе. Ершов, видимо, решил не рисковать.

В палате мы тоже теперь не оставались наедине. Во время каждого моего визита там находились либо сиделка, либо медсестра, либо ещё один человек из конторы. И лишь однажды нам с отцом удалось поговорить с глазу на глаз, практически раскрыв карты.

К тому времени я изучил блокнот до последней запятой. Сидя за кухонным столом под треск радиоприёмника, я внимательно вчитывался в страницы, которые пестрели обрывками или намёками на формулы расхода топлива, эскизами сопел, таблицами температурных режимов (только цифры, без пояснений и я не сразу понял, что это такое).

Сухой язык инженера, знакомый мне по прошлой жизни, без эмоциональной окраски. Хотя было и более личное, что выдавало истинное отношение отца и его переживания. Среди цифр изредка попадались намёки на одно событие, которые, судя по всему, сильно повлияло на него. Ничего конкретного — просто карандашные пометки на полях. Например, такие: «Р-16 — перегрев камеры?», «Система аварийного отключения не синхронизирована с…». На последней странице блокнота была схема, напоминавшая систему зажигания, с жирным крестом через половину узла.

У меня сначала никак не получалось соединить эти разрозненные пазлы в цельную картину. Я не могу понять к чему отнести те или иные расчёты или обрывки фраз. Например, вот эта фраза: «Снова отказали!», которая была подчёркнута дважды. Я каждый раз цеплялся взглядом за неё, потому что она единственная ярко демонстрировала эмоции отца. И она могла означать, что угодно. Пока в один день меня не осенило.

Двадцать четвёртое октября 1960 года — катастрофа на Байконуре. Взрыв ракеты Р-16 за пятнадцать минут до старта. Почти сотня потерянных жизней, включая главного маршала артиллерии Неделина. Большое количество раненых. Это чёрный день в космической отрасли СССР. И если отец имел отношение к этому проекту, его перевод мог быть не повышением, а ссылкой. Или попыткой спасти его от чистки.

И, если мои догадки верны, отец пытался предотвратить катастрофу. То есть он предвидел неполадки и докладывал наверх, но ему отказывали по каким-то причинам. Кто и почему — непонятно. Да и я могу ошибаться. Но, думаю, я мыслю в верном направлении.

Я перечертил спорную схему на кальку, а сам блокнот спрятал под фанерное дно чемодана. Теперь мои мысли выстраивались в логическую цепь: грабители искали не просто документы. Им нужны были именно компрометирующие материалы. Значит, кто-то хотел замести следы. Или подготовить почву для новой аварии, списав её на старые ошибки. В общем, этих «или» у меня было много. Теперь мне ещё больше хотелось взглянуть на документы из-за которых нас едва не убили.

Спустя три дня после нападения грабителей, ко мне домой заявился Ершов. Официальной причиной визита значилось сообщение о переводе отца в санаторий закрытого типа под Казанью. А неофициально у Ершова были другие цели.

— Ваша мать уже в курсе, — сказал он мне, после того, как сообщил новость. — Ей сказали, что у твоего отца осложнение после аппендицита, — Ершов бросил папку с документами на стол, отчётливо показывая всем своим видом, что ожидает вопросов.

— Как допросы идут? — Не стал я оттягивать с переходом к интересующей меня теме.

— Арсений Фёдоров, он же Сеня, запел о каком-то лётчике, — начал рассказывать Ершов, но я его перебил.

— Сеня — это кто? Тощий или коренастый? Мне для понимания картины нужно.

Ершов поджал губы, но в глазах его заплясали смешинки.

— Тощий, — ответил он. — Так вот, по его словам этот лётчик приходил к их главному. Но кем является этот человек на самом деле, мы пока не выяснили. Это мог быть и в самом деле лётчик, а может быть просто человек, который пытался выдать себя за такового.

Я понимающе кивнул. Сейчас в союзе мода на всё, что связано с авиацией и космосом. Многие хотят походить на лётчиков или космонавтов. Так что какие-то определённые выводы делать пока рано.

— Георгий Макаров, известный в узких кругах, как Жорик, пока молчит, — тем временем продолжил свой рассказ Александр Арнольдович. — Но отпечатки на ноже совпали с делами трёх «несчастных случаев» в Воронеже. — Ершов потянулся к пачке «Казбека», но, поймав мой взгляд, спрятал папиросы обратно.

— Благодарю, — сказал я. — Не люблю, когда в помещении курят. Даже отец перестал дымить в квартире.

Александр Арнольдович неопределённо покачал головой, что могло означать одновременно и «понимаю», и «ерундой занимаетесь». Отхлебнув чай из чашки, он продолжил:

— Что самое интересное, жертвы этих трёх несчастных случаев так или иначе были связаны с Качей, — Ершов внимательно посмотрел на меня.

Я безразлично пожал плечами.

— Бывают и не такие совпадения.

— Бывают, — согласился Ершов. Кто дёргает за ниточки, мы пока тоже не выяснили. У них там многослойное… начальство.

— Понял. Спасибо, что поделились, Александр Арнольдович.

Ершов ничего не ответил, зато внезапно поинтересовался:

— Когда уезжаешь?

— Послезавтра. — Я кивнул на собранный чемодан у входа на кухню. — Как раз перед вашим приходом взялся проверять всё ли упаковал. Кстати! — Вспомнил я и встал из-за стола, направившись в свою комнату.

Когда я вернулся на кухню, положил на стол перед Ершовым жучок.

— Вот, возвращаю в целостности и сохранности, — сказал я, присаживаясь на своё место. — Благодарю, что присмотрели за Ваней.

Александр Арнольдович кивнул, принимая благодарность. Несколько минут мы просидели в тишине. Я обдумывал возможность обратиться к Ершову с ещё одним вопросом. Решив, что попробовать всё же стоит, я спросил:

— Александр Арнольдович, я могу поговорить с отцом наедине?

Ершов забарабанил пальцами по столу.

— Тема разговора? — спросил он после недолгого раздумья.

— Личная. Как отец с сыном. Завтра последний день, когда мы можем пообщаться, а потом он уедет в санаторий, ну а я в Качу и неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз.

Ершов потёр лоб, явна прикидывая возможные плюсы и минусы нашей беседы. К озвученной мной причине он отнёсся с явным скепсисом.

— Организовать беседу без свидетелей я могу. У вас завтра будет минут десять. Не больше.

— Благодарю, Александр Арнольдович.

На этом наш разговор и завершился. Допив чай, Ершов ушёл, ну а я отправился на свидание с Катей.

Мы договорились встретиться у главного входа ВДНХ, под гигантской аркой, где бронзовые тракторист и доярка застыли в вечном трудовом порыве.

— Ну, чем хочешь заняться? — спросил я, когда мы неспешно пошли под ручку в направлении фонтана «Дружба народов». — На каток?

— Можно и на каток, — улыбнулась Катя, прильнув головой к моему плечу.

Но мне в голову пришла идея получше:

— В павильоне «Космос» ты была? — спросил я, кивнув в сторону здания с куполом.

— Не довелось, — надула губки Катя. — Много раз собиралась, да только так и не дошла.

— Тогда это надо исправить, — я потянул её в сторону, направляя у нужному зданию. — Там как раз к Новому году новую экспозицию открыли. А после можно и на каток.

Внутри павильона пахло свежей краской и воском для паркета. Под куполом, словно в невесомости, замерли модели спутников: первый «ПС-1» с четырьмя антеннами, «Электрон» с солнечными батареями, макет станции «Луна-3», что в 1959 году впервые сфотографировала обратную сторону Луны.

На стенах висели схемы орбит и абстрактные плакаты с лозунгами: «Советской науке — слава!», «Первый человек в космосе — советский!» и так далее. Лиц главных конструкторов не было, как и имён.

— Смотри, «Восток», — я указал на ту часть корабля, где был виден серебристый шар, подвешенный на тросах. Рядом висел скафандр СК-1 — без шлема, чтобы посетители видели грубую строчку на шее, где крепилась гермооболочка.

— Настоящий? — Катя протянула руку, будто хотела прикоснуться, но тут же опустила её.

— Макет. Настоящие хранятся не здесь, — объяснил я, вспоминая историю из будущего. — А вот это…

Мы остановились у диорамы «Белка и Стрелка в полёте». Собаки, застывшие в кабине «Спутника-5», смотрели сквозь иллюминатор на нарисованную Землю. Рядом висела табличка: «Первые покорители космоса. 1960 год».

— А нам в детстве про Лайку истории рассказывали, — пробормотала Катя, разглядывая стенд. — Героическая и добрая собачка.

Я промолчал. Ну не говорить же Кате, что в стране не принято было сообщать о неудачах и трагедиях внутри государства. Поэтому и полет Лайки не вызвал особого резонанса. Это уже потом все гиды будут рассказывать о собачках-первопроходцах, а сейчас об этом молчат.

У витрины с образцами «космической еды» в тюбиках мы задержались дольше всего. Катя тыкала пальцем то в один образец, то в другой:

— И это они едят в космосе? Выглядит как зубная паста.

— Зато не крошится, — парировал я. — В невесомости даже крошка может привести к пагубным последствиям.

Катя покивала головой с важным видом, но тут её внимание перехватил макет лунной станции «Луна-3» — та самая, что первые снимки обратной стороны луны сделала.

— Думаешь, мы на Луну ступим? — Катя приложила ладонь к стеклу витрины, за которым мерцала серебристая модель.

— Обязательно. Лет через пять, думаю, — ответил я, зная, что в реальности это случится не скоро. — И первыми будут наши.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, что зажигался в аэроклубе, когда она садилась в кабину самолёта:

— Ты бы полетел?

Вопрос повис в воздухе, как маятник Фуко под куполом Планетария. Где-то за спиной экскурсовод вещал о преимуществах социалистической космонавтики.

— Если прикажут — полечу. Но сначала надо в космонавты попасть, — я улыбнулся и легонько щёлкнул её по носу.

Она рассмеялась, и мы двинулись к выходу, обогнув стенд с фотографиями Циолковского. У дверей Катя вдруг замедлилась и практически на ухо прошептала:

— Говорят, в этом году наши в открытый космос выйдут.

Я посмотрел на неё, округлив глаза и удивляясь её осведомлённости.

— Папа слышал от знакомых, — она подмигнула, словно читая мои мысли. — Секретов нет, когда инженеры пьют чай в курилке.

Мы вышли на улицу. Снаружи распогодилось, солнечные лучи искрились на снегу. Где-то вдали слышались звуки зимнего фестиваля «Русская зима». Народ сновал небольшими группами от одного павильона к другому.

— Может в «Мороженое» заглянем? Ты как относишься к мороженому зимой? — предложил я.

— Положительно, — закивала Катя. — Нигде больше не найти столько видов мороженого, как там. Один из моих любимых павильонов, — она мечтательно закатила глаза и негромко протянула: «М-м-м».

Я рассмеялся, наблюдая за ней.

— Ну тогда пойдём.

Пока мы шли к павильону, я ощущал какой-то детский восторг внутри. Будто вот-вот должно произойти долгожданное чудо. И вот мы перед нами выросло из сугробов здание, словно айсберг, вынырнувший из полярных вод. И стены у него стены у него такие, что прямо искрятся на солнце — будто из льда сделаны. Да-а, это здание было именно таким, каким я его помнил. Даже лучше.

Сейчас я себя снова ощутил тем мальчишкой-сиротой, который стоял и во все глаза таращился на это сверкающее великолепие. Нам тогда шефы организовали поездку на вднх для отличников в качестве поощрения. Я был в их числе. Помню, когда я тогда увидел павильон, мне показалось, что именно там выглядит дворец Снежной королевы.

Я шагнул ближе и, как и тогда в детстве, засмотрелся на переливы солнца на мраморной крошке с примесью слюды. Архитектор явно пересмотрел фильмов про Шеклтона — фасад напоминал айсберг, готовый разломиться пополам. Над входом нависали «льдины» из пенобетона, покрашенные в молочно-голубой. В детстве я ждал, что с них вот-вот хлынет ледяная вода, но, естественно, этого так и не произошло.

Я задрал голову и улыбнулся, вспомнив, как впервые увидел этого тюленя. Мне тогда мерещилось, что зверь смотрел на посетителей с немым укором: мол, я тут вмёрзший навеки торчу, а вы внутри эскимо трескаете.

— Пойдём, — сказал я Кате и взял её за руку.

Внутри было тепло и уютно. С порога в нос ударил запах ванили со сливками. А у входа уже собралась очередь. Кто-то горячий чай покупает, кто-то сразу за мороженым. Тут и там раздавался детский смех. Да и взрослые тоже радовались, как дети. Витрины ломились разнообразного мороженого: и сливочное, и шоколадное, и клубничное, и ореховое.

Вообще атмосфера здесь была особенная. Словно заходишь в волшебный шкаф: шаг внутрь — и ты уже не в январе, а где-то между июльским полднём и детством. Даже мороз за окнами теперь казался декорацией.

Жаль, что в девяностые павильон снесли. Я такого разнообразия мороженого больше нигде не видел, а побывал я во многих странах за свою жизнь.

После посещения павильона мороженого мы направились к катку. Катя выглядела оживленной, что не могло не радовать. Всё-таки мой скорый отъезд волновал её и иногда в её взгляде проглядывала грусть. Поэтому сейчас я был рад, что эту тему мы не поднимали, а просто наслаждались моментом и обществом друг друга.

Внезапно Катя остановилась и указала вперед. Я посмотрел в указанном направлении и увидел посреди аллеи упряжку с оленями. Это было необычное зрелище для ВДНХ. Позже в газетах будут писать, что в рамках фестиваля впервые можно было покататься на оленях, ну а пока мы стояли и удивлённо рассматривали животных.

Катя восторженно взвизгнула, и я, улыбнувшись ее непосредственности, решил переговорить с возницей. После недолгих уговоров он согласился прокатить нас.

Во время поездки Катя не переставала восхищаться происходящим, называя всё волшебной зимней сказкой. Я же наблюдал за ней, отмечая, как искренне она радуется каждому моменту.

На катке я старался не показывать свое несовершенное владение коньками, хотя двигался несколько неуклюже. А вот Катя каталась уверенно и грациозно, демонстрируя завидное мастерство. Мы провели там несколько часов, наслаждаясь зимним вечером и болтая о всяких пустяках, не затрагивая тем о будущем.

Когда стемнело, я вызвался проводить Катю домой. Мы шли неторопливо, обсуждая прошедший день. Она рассказывала о своих увлечениях, а я внимательно слушал её и ловил себя на мысли, что мне нравится это.

У подъезда мы задержались. В тишине вечера ее взгляд казался особенно глубоким.

— Знаешь, — внезапно сказала она, — у меня день рождения шестнадцатого мая. Может, приедешь? Ничего особенного мы не планируем, только я, пара подруг моих, родители и несколько знакомых отца.

Я задумался.

— Постараюсь, — ответил я. — Если отпустят. В Каче с дисциплиной строго.

Она улыбнулась и слегка кивнула. Этот момент словно застыл во времени. Прощание вышло сдержанным, но искренним. Возвращаясь домой, я размышлял о том, как порой простые и мимолётные моменты могут оказаться самыми значимыми в жизни.

Ну а на утро я получил свои десять минут наедине с отцом. Ершов сдержал своё слово. Сиделку куда-то вызвали и в палате остались только я и отец. Я знал, что времени у нас мало, поэтому не стал ходить вокруг да около:

— Я знаю, что тебе нельзя говорить. Поэтому ты молчи, а говорить буду я. Ты лишь кивай или ещё как-то дай знать прав я или нет. Идёт?

— Идёт, — нахмурившись сказал отец.

— Ты проектировал системы аварийного сброса, но после инцидента с неудачным пуском тебя отстранили. Так?

Отец удивлённо заморгал. Несколько мгновений я думал, что отец пойдёт на попятную, но этого не случилось. Он медленно кивнул. Кусочек мозаики встал на своё место.

— Значит, — продолжил я. — Ты пытался предотвратить катастрофу, но тебя не послушали. А когда всё случилось, сверху списали на конструкторские просчёты твоей команды. И теперь кто-то решил уничтожить даже намёки на правду?

На этот отец смотрел на меня дольше, будто пытался что-то разглядеть в моих глазах. Затем он повернулся к окну, где снег застилал двор густой пеленой.

— Инженеры — не боги, Серёжа, — вдруг заговорил он. — Мы вычисляем риски, но решение всегда за теми, у кого погоны на плечах. — Он сжал край кровати так, что побелели костяшки. — Когда я порекомендовал перенести пуск, мне сказали: «Ракета должна взлететь». И на этом разговор был окончен.

Теперь цепь замыкалась: его записи могли доказать, что аварию предвидели, но проигнорировали. Значит, те самые «документы» — вовсе не технические отчёты, а доказательства чьей-то карьерной трусости или намеренного вредительства.

Отец хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучала медсестра с лекарствами и нам пришлось прервать нашу беседу — десять минут вышли. На прощанье отец крепко сжал мою руку и проговорил:

— Береги там себя и смотри в оба. Чую, неудача этих грабителей не единственный инцидент, связанный с этими документами. А ты успел увязнуть в этом деле и стать помехой на пути у тех, кто всё это затеял.

— Обязательно, отец, — сказал я и покинул палату.

Протяжный гудок выдернул меня из воспоминаний. Поезд тронулся и я снова расслабился. Сейчас я сижу в поезде Москва-Волгоград, до конечной станции осталось меньше десяти часов, а значит, совсем скоро я стану курсантом Качи не только на бумаге, но и на практике.

Глава 13

Поезд замер у перрона и я вышел в предрассветный холод. Натянул перчатки потуже, подхватил чемодан с потёртыми уголками и зашагал на выход из вокзала. Время было раннее и автобусы ещё не ходили. Поэтому я решил отыскать такси или добираться на попутках, если таковые найдутся.

На всякий случай решил уточнить у дежурного по вокзалу нет ли транспорта, который довезёт меня до Качи. Мужчина, с усами как у Сталина, пожевал нижнюю губу и ответил:

— Вон тот грузовик видишь? — он махнул в сторону грузовика с потёртыми бортами. — Везёт продукты в Качу. Если договоришься, может, подкинут.

Поблагодарив дежурного, я пошёл к грузовику, рядом с которым суетились грузчики, закидывая внутрь мешки с мукой.

Когда я подошёл, водитель, затягиваясь папиросой, прищурился.

— Утро доброе, товарищ шофёр, — поздоровался я, — в Качу подбросите?

Он выдохнул дым колечком, оглядел мою одежду и чемодан.

— Видали и добрее, — усмехнулся он и пожал мне руку. — А тебе зачем в Качу-то? У них приём сейчас уже не ведётся.

— А я не на приём, товарищ шофёр. Я курсант.

— Качинский курсант, говоришь? А чего не в автобусе?

— Так автобусы не ходят ещё, а мне к шести на КПП. — Я кивнул на мешки с мукой. — Вам всё равно в ту сторону. Подбросите — сэкономите время на разгрузке. Помогу вам в счёт оплаты за проезд.

Шофёр фыркнул, стряхивая пепел с рукава:

— Мешки небось в жизни не таскал. Спину надорвёшь, а мне отвечать потом за это.

— Не надорву, — серьёзно ответил я.

Шофёр замер, потом резко дёрнул головой к кабине:

— Ладно, запрыгивай. Только мешки не трожь. Я сам их рассовал, сам и выгружу.

— Не трону, — пожал плечами я и забросил чемодан в кузов. — А как звать вас? Не говорить же всё время «товарищ шофёр».

— Степанычем зови, — он сел в кабину и завёл мотор.

— Рад знакомству, Степаныч. Я Сергей Громов.

Мы молча тронулись с места. Спустя минут пять я поймал его взгляд, в котором читался вопрос.

— Спрашивайте, Степаныч.

— Ты, курсант, либо умнее, чем кажешься, либо удачливый. Не помню, чтобы в Качу зачисляли посередь года. А я давно уже катаюсь туда многих знаю, многие знают меня.

— Обычно первое помогает со вторым, — ответил я, глядя, как вокзал растворяется в серой утренней дымке.

Степаныч хрипло засмеялся:

— Ну, посмотрим, как ты там, в Каче, заговоришь. Там сурово всё, не забалуешь.

— А я не в пионерский лагерь еду, Степаныч. Я учиться еду.

— Это правильно, кивнул Степаныч. — Молодец.

Пока грузовик набирал скорость, я наблюдал, как первые лучи солнца начали окрашивать небо в нежные розовые тона. Степь раскинулась по обе стороны дороги, изредка прерываясь небольшими рощицами и хуторами. Асфальт был неровным, машина тряслась на выбоинах, но я не обращал на это внимания, погруженный в свои мысли.

— А ты откуда родом-то? — спросил Степаныч, прикуривая новую папиросу.

— Из Москвы, — ответил я, глядя на пробегающий за окном пейзаж.

— О-о, столица! — оживился водитель. — Я сам с Рязанской области. У нас там тоже аэродром есть, правда, не такой, как здесь.

Дорога постепенно забирала вверх, и вскоре впереди показались очертания авиагородка городка. Серые здания казарм, учебные корпуса, взлетно-посадочная полоса — всё это раскинулось на обширной территории.

— Видал, как построили? — с гордостью в голосе сказал Степаныч. — Это тебе не хухры-мухры. Тут и штаб, и учебный корпус, и казармы. А вон там, — он махнул рукой в сторону, — аэродром. Там наши орлы небо бороздят.

Я смотрел на всё это великолепие и вспоминал каким видел этот городок в последний раз. Точнее, то, что от него осталось — руины. Печальное было зрелище. Хотя вот эта водонапорная башня и в будущем будет встречать гостей, как и сейчас.

— А знаешь, — продолжил Степаныч, — здесь, почитай, вся история авиации. Вон там, где сейчас аэродром, раньше поле было. А эти казармы… Их после войны построили.

В памяти всплывали картины из будущего: как я стоял на этом самом плацу, только он весь порос травой, кустами.

— А что за башня вон там? — спросил я, указывая на водонопорную башню.

— Это наша гордость, — улыбнулся Степаныч. — Двадцать метров высотой. Без неё тут бы и воды не было. А вокруг неё раньше парк был, сейчас только саженцы растут.

— А аэродром где? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— В Бекетовке, — ответил Степаныч. — А первый аэродром за Мамаевым курганом был.

— А что это там написано на плацу? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— «Отличник учёбы — гордость училища!» — процитировал Степаныч и повернул к КПП.

Минут через пять мы уже были на месте. Грузовик Степаныча замедлил ход у бетонного ограждения с колючей проволокой. Над въездом красовалась вывеска: «Качинское ВВАУЛ. КПП-1». Слева располагалась будка часового, справа — шлагбаум, за ним виднелся плац с надписью, упирающийся в серое здание штаба с треснувшей лепниной. Часовой в шинели и ушанке, с автоматом на груди, резко поднял руку:

— Стой! Проверка!

Степаныч выключил двигатель, кивнул мне:

— Бывай, курсант. Тебя ждут.

Я выпрыгнул из кабины, подошёл к часовому. Лицо у него было обветренное и жёсткое и оно не выражало ни интереса, ни усталости. Из-за спины часового донёсся лязг затвора — второй часовой на вышке наблюдал за периметром.

— Курсант Громов. Прибыл по особому распоряжению, — протянул я документы.

Часовой взял их в руки, не сводя с меня. Ветер шевелил уголки страниц, заставляя его прижать бумаги к груди.

— Жди, — бросил он и скрылся в будке.

Через минуту из здания КПП вышел дежурный — старший сержант в гимнастёрке с нашивкой «Дежурный по части». Он пробежался глазами по приказу о зачислении, потом окинул меня оценивающим взглядом:

— Особый, значит… — Ткнул пальцем в штамп на пропуске. — Штаб полка нужен. Через плац прямо, потом налево к главному учебному корпусу. Там увидишь. Только не сворачивай — там учебный полигон.

Я кивнул, забирая документы. На стене КПП я разглядел щит с правилами несения караульной службы и графиком проверок — всё как в уставе.

— Насмотришься ещё, — беззлобно усмехнулся дежурный.

Часовой на вышке продолжал наблюдать за периметром, его автомат был направлен в нашу сторону. Дежурный по КПП посмотрел на мой чемодан:

— Что в чемодане? — спросил он.

— Личные вещи, — ответил я, открывая чемодан.

Дежурный бегло осмотрел содержимое, проверяя, нет ли запрещённых предметов. Удовлетворившись осмотром, он кивнул:

— Проходи.

Часовой у шлагбаума опустил оружие, дежурный по КПП махнул рукой и, поворачиваясь к грузовику, прокричал:

— Эй, Степаныч! Разгружайся у склада, вход слева!

Степаныч махнул рукой, будто отмахиваясь от комара, и грузовик рыча двинулся в сторону складов. Я подтянул ремень чемодана и зашагал навстречу новой вехе моей жизни.

Шлагбаум медленно поднялся, и я шагнул на территорию училища. Морозный январский воздух щипал щёки, но внутри меня разливалось тёплое чувство — я наконец-то оказался там, где должен быть.

Плац был пуст, только вдалеке виднелись фигуры дежурных по ротам, проверяющих наряды. Казармы возвышались по обе стороны плаца, их окна блестели в лучах утреннего солнца.

Пока я шёл, вспоминал, что знал об этом месте. Из архивных записей и из рассказов выпускников, я знал, что территория училища была тщательно спланирована. Учебно-тренировочный комплекс был построен в 1953 году, когда училище перебазировали из Мичуринска. Главный учебный корпус представлял собой величественное трёхэтажное здание в сталинском стиле с высокими потолками и колоннадой у входа. На его фронтоне красовалась дата постройки, а на колоннах алели красные звёзды.

Казармы были двухэтажными, с просторными помещениями для курсантов. Их вид сильно отличался от архитектуры учебного корпуса. А вот нужный мне штаб полка располагался в отдельном здании с ребристой аркой напротив учебного корпуса.

А ещё я знал, что территория училища была разделена на две части: жилой район с несколькими многоквартирными домами и обширную территорию аэродрома с военным городком. Нужно будет погулять и всё рассмотреть как следует.

На плацу показались несколько курсантов в новенькой форме, марширующие строем под окрики дежурного. Их сапоги звонко чеканили шаг по асфальту, создавая характерный ритм, который, как я знал, станет моим постоянным спутником на ближайшие годы.

Дойдя до штаба, я вошёл внутрь, где меня встретил дежурный ефрейтор, который и провёл меня к кабинету с табличкой на дверях: «Начальник 2-го курса. Майор Ермолов С. Е.».

Дежурный щёлкнул каблуками перед дверью кабинета и чётко проговорил:

— Товарищ майор, курсант Громов Сергей Васильевич прибыл по особому распоряжению!

За столом сидел майор Ермолов и изучал содержимое какой-то папки. На стене за его спиной висела схема МиГ-21 с пометками красным карандашом.

— Войдите — разрешил он.

Я шагнул в кабинет, приняв стойку «смирно». Как оказалось, майор изучал моё дело. Он медленно переворачивал страницы, время от времени задерживаясь на каких-то отдельных строках.

Наконец, его палец остановился и майор зачитал: «Зачислен особым указом Президиума Верховного Совета СССР от 10.11.1964».

— Громов… — Он произнёс фамилию так, будто пробовал на вкус. — Седьмое ноября. Посадка Як-18 с отказавшим двигателем, — он посмотрел на меня, взгляд стал острее. — Наслышан. Об этом трубили во всех газетах.

Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда старую газету. Открыл на нужной ему странице и зачитал:

— «Мастерство и мужество: курсант Громов совершил героическую посадку!» пишет «Правда» от девятого ноября 1964 года.

Майор посмотрел на меня и, не найдя на моём лице никаких эмоций, продолжил:

— Вчера на аэродроме Тушино сотни зрителей стали свидетелями подлинного мастерства и хладнокровия советского лётчика. Курсант аэроклуба имени В. П. Чкалова Сергей Громов в сложнейших условиях совершил безаварийную посадку учебного самолёта с отказавшим двигателем.

По словам очевидцев, во время демонстрационного полёта в рамках праздничных мероприятий, посвящённых 47-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, у самолёта Як-18 внезапно заглох мотор. Однако, молодой пилот не растерялся: чётко следуя инструкциям и проявляя недюжинное самообладание, мастерски посадил машину, сохранив дорогостоящую технику и доказав высочайший уровень подготовки советских авиаторов.

Майор Ермолов снова посмотрел на меня. Ну а я по-прежнему стоял и смотрел поверх его головы. Я и так знал, что услышу дальше. Хмыкнув, майор продолжил:

«Это был урок настоящего мужества! — заявил начальник аэроклуба майор П. А. Крутов. — Сергей действовал так, как должен действовать каждый советский лётчик — хладнокровно, расчётливо и профессионально. Весь наш коллектив гордится таким курсантом!»

— А вот этот момент мне особенно нравится, — проговорил майор, глядя на меня исподлобья.

Он продолжил читать:

— Особенно трогательным стал момент, когда трибуны в едином порыве встали, приветствуя отважного пилота. По свидетельствам присутствующих, даже Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев, наблюдавший за полётами, аплодировал молодому герою стоя, отметив его выдержку и мастерство.

«Такие люди — гордость нашей страны!» — сказал один из ветеранов авиации, присутствовавших на мероприятии.

Сам Сергей Громов, скромно улыбаясь, заявил корреспонденту Правды: «Я просто выполнял свой долг. Всему, что умею, меня научили наша славная советская авиационная школа. Это заслуга моих инструкторов и нашей великой Родины, которая воспитывает настоящих героев!»

Сегодня имя Сергея Громова знает вся страна. Его мужество и профессионализм — яркий пример для всей советской молодёжи! Так должны поступать настоящие патриоты — смело, решительно и с верой в победу!

Советский народ гордится своими героями! Партия и правительство отмечают, что именно такие люди — будущее нашей великой державы!

Вперёд, к новым победам!

Майор замолчал. Я тоже молчал. В кабинете тикали часы с изображением Гагарина. Видимо, подарок училищу от выпускников-космонавтов.

— В Каче, Громов, — майор свернул газету и убрал её обратно в ящик, — вас ждёт не трибуна с аплодисментами. Здесь курсанты гордятся не прошлым, а тем, что совершат завтра. — Он встал, поправил китель. — Никаких поблажек. Никаких особых маршрутов. Понял?

— Так точно, — ответил я, всё так же глядя сквозь майора.

— Если думаете, что та посадка даёт вам право расслабиться… — Он приблизился, и я уловил запах ментолового карандаша. — То вы ошибаетесь. Здесь каждый день — экзамен. Сдашь — полетишь. Нет — отправишься чистить полигон.

Я наконец перевёл взгляд на майора и посмотрел ему в глаза.

— Я не искал славы, товарищ майор. Я сделал то, что должен был. Так поступил бы каждый на моём месте, — произнёс я спокойно, но твёрдо, не отводя взгляд.

Губы майора едва дрогнули — что-то вроде улыбки.

— Старшина Глухов в казарме № 2. Через десять минут доложить о прибытии.

— Есть.

Я развернулся и пошёл на выход. Но уже у двери голос Ермолова остановил меня:

— И, Громов… — Он стоял возле шкафа и смотрел на миниатюрную модель Як-18 на полке. — Тот самолёт вы посадили не только из-за навыков. Там был расчёт. На миллиметры. — Он провёл пальцем по крылу модели. — Здесь расчёт будет на секунды.

— Значит, придётся считать быстрее, — криво улыбнулся я.

Майор кивнул, возвращаясь к картам:

— Удачи. Она вам понадобится… Курсант.

После разговора с майором я вышел из штаба и направился искать казарму номер два. Территория училища была огромной, и я с трудом ориентировался в этих лабиринтах асфальтированных дорожек и однотипных зданий.

Наконец, заметив группу курсантов, я подошел к ним:

— Товарищи курсанты, не подскажете, где находится казарма номер два?

Один из них, постарше, с сержантскими погонами, указал направление:

— Прямо по этой аллее до перекрестка, потом налево. Не промахнетесь, там еще вывеска есть.

— Спасибо, товарищ сержант!

Через пять минут я уже стоял перед массивными дверями казармы. На входе дежурный проверил мои документы и направил меня в роту.

Старшина Глухов оказался невысоким, приземистым мужчиной лет сорока с седыми висками и острым взглядом.

— Товарищ старшина, курсант… — начал я, но он перебил:

— Знаю, знаю. Тот самый герой, о котором в газете писали, — отозвался он с ворчливыми нотами в голосе.

Интересно, сколько ещё раз мне припомнят эти газеты. Глухов вдруг усмехнулся:

— Ишь нахмурился. Ладно, — он почесал затылок. — Завтра с утра на склад за обмундированием сходи. Портной цех на территории, там подгонят всё по фигуре.

— Есть, товарищ старшина!

— Далее, — продолжил он. — В казарме свои порядки. Подъем в шесть, отбой в десять. Форма должна сиять, как начищенный пятак.

— Так точно!

— Вот и славно. А теперь иди в портной цех, пусть обмерят тебя. Форма должна быть как влитая.

— Есть!

Я развернулся и четким строевым шагом направился к портному цеху. Старшина, похоже, был тем еще добряком, но я чувствовал, что за его внешней шутливостью скрывается суровый и опытный наставник.

В портном цехе, как оказалось, меня уже ждали. Мастер, пожилой мужчина с наметанным глазом, быстро снял мерки и сказал, что к завтрашнему дню форму подгонят.

Он говорил ещё о чести и достоинстве, о том, что форму нужно беречь и так далее. Я слушал вполуха, потому что мысли мои вертелись вокруг моего дальнейшего обучения в училище. Крутов был прав, здесь не очень рады «блатным». Что ж, я и не ждал, что будет легко и просто. Ну а в своих навыках я уверен более чем.

На обратном пути я встретил того самого сержанта, который показал мне дорогу:

— Ну как, живой еще? — спросил он с улыбкой.

Улыбка у парня была настолько располагающей, а глаза лучились таким искренним участием, что я ответил ему взаимной улыбкой:

— Живой, товарищ сержант!

— Значит, не зря о тебе в газете писали.

Улыбка моя слегка померкла — снова газеты. Парень рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Держись! Ты это ещё не раз услышишь.

— Да уж представляю, — немного ворчливо проговорил я.

— Им быстро надоест. Вот увидишь. Кстати, если что — обращайся, я в вашей роте старшиной служу.

С этими словами он пошел по своим делам, а я направился в казарму, где мне предстояло найти свое место и начать новую жизнь. Жизнь, которая, как я знал, приведет меня к звездам.

Глава 14

Казарма встретила меня гулкой тишиной, нарушаемой лишь тиканьем часов над входом. Полуденное солнце золотистыми лучами скользило по безукоризненно заправленным койкам — одеяла лежали ровно, будто выверенные линейкой. Воздух пах хлоркой и едва уловимым ароматом свежего льняного масла. Наверное, деревянные поверхности в казарме обработали совсем недавно, потому что во время моего прошлого визита этого запаха я не чувствовал.

Я прошёл внутрь и наткнулся взглядом на график дежурств, висевший на стене под стеклом. Машинально пробежался по списку. Напротив сегодняшней даты красовалась фамилия «Серов». Мой взгляд выхватил у дальней стены стол, за которым, судя по всему, сидел дежурный — щуплый черноволосый парень с острым носом. Полагаю, это и был тот самый Серов. Он склонился над журналом, что-то старательно записывая, и лишь изредка поглядывал на старомодные часы-ходики с маятником, висевшие рядом.

— Сергей Громов?

Голос прозвучал слева. Я повернул голову и увидел русоволосого парня в гимнастёрке с глянцевым комсомольским значком — на эмалевом фоне выделялся профиль Ленина и аббревиатура «ВЛКСМ». Он поднимался из-за стола, отодвигая в сторону раскрытый журнал «Крылья Родины» — популярное в лётной среде издание с самолётом МиГ-21 на обложке.

— Он, — ответил я.

— Отлично! — Парень улыбнулся, вставая из-за стола. Его рука машинально потянулась поправить комсомольский значок, съехавший на груди. — Я Степан Зотов, комсорг группы. Тебя ждал.

Он шагнул ко мне, протягивая руку. Ладонь его оказалась шершавой, как наждачная бумага.

— Зови просто Стёпа. Ты ведь тот самый Громов, который в ноябре на показательных выступлениях с убранным шасси сел?

Этот вопрос я ожидал услышать и даже знал наперёд, о чём ещё он спросит. Наверняка попытается сравнить мои слова с газетными статьями. Любопытно, сам решил поговорить на эту тему или надоумил кто?

— Тот самый, — кивнул я, слегка приподняв уголки губ в вежливой полуулыбке. Голос мой звучал ровно, будто я комментировал погоду. — Но если интересны подробности, готов поделиться ими после занятий.

Я поправил складку на рукаве гимнастёрки. Этот жест я отточил ещё в аэроклубе во время интервью. Он позволял сохранить паузу, не нарушая контакта с собеседником.

— Конечно хочу, — блеснули любопытством глаза Зотова. — Ну и как, не страшно было? — в его голосе я с удивлением уловил неподдельный интерес.

Возможно, я ошибаюсь и парню на самом деле интересно было послушать, что произошло на показательных выступлениях. Или конкретно в его случае смешалось всё вместе: и личный интерес, и чьё-то задание.

— Страх появляется, когда не знаешь, что делать. А когда знаешь — уже не страшно, — я ответил спокойно, даже немного отстранённо. Мне так часто задавали этот вопрос в ноябре, что отвечать получалось уже на автомате.

— Философ, — усмехнулся комсорг. — А я вот высоты боюсь до сих пор. Хотя уже второй год здесь учусь.

— Привычка, — пожал я плечами, отмечая тот факт, что Степан сменил тактику и теперь использует приём «свой-чужой», чтобы быстрее найти общий язык. Грамотно. — Со временем всё приходит.

— Слушай, а правда говорят, что ты в одиночку самолёт посадил?

Как я и думал, Зотов всё же предпринял попытку выведать детали, о которых не писали в газетах, несмотря на то, что я сам предложил рассказать ему всё, но позже.

— Не в одиночку, — улыбнулся я. — На земле много людей работало, — я не хвастался, но и свою роль умалять не собирался.

— Да-да, конечно, — со значением кивнул комсорг. — Просто интересно, как ты умудрился без шасси-то?

— Двигатель отказал, управление заклинило. Что оставалось делать? — Пожал плечами я, прекрасно понимая, что таким образом Степан пытается выяснить детали. Но в эту игру можно играть вдвоём. — Расскажешь, какие у вас здесь порядки?

Зотов слегка сбился, видимо, своим вопросом я нарушил ход планируемой беседы, но мне уже начинал надоедать этот импровизированный допрос.

— У нас здесь порядки строгие, — с важным видом ответил Степан. — Но и учат на совесть.

— Я заметил, — я кивнул на идеально заправленные койки, — что порядки строгие. А по поводу качества обучения я и не сомневался. Всё-таки одно из лучших училищ.

Степан кивал всё то время, пока я говорил, но было видно, что он спешно пытается придумать новый план построения диалога.

— Кстати, твоя койка вон там, — Зотов указал на место у окна. — Но ты об этом уже и так знаешь, наверное…

Я кивнул.

— С соседом тебе повезло, — продолжил Зотов, — он тихий, книжки читать любит.

Мысленно я улыбнулся этому незатейливому переходу к бытовым вопросам.

— Спасибо за информацию, — я сдержанно улыбнулся.

— Да не за что, — махнул рукой комсорг. — У нас здесь ведь всё по-простому. Никаких… — он оборвал фразу на полуслове и замолчал, метнув в меня непонятный взгляд.

Я понял, что парень в курсе того, какие слухи поползли по Каче в отношении нового курсанта и сейчас он переживал, что своими словами мог задеть или оскорбить меня. Я решил помочь парню:

— Мне это нравится. — Я не лукавил и действительно был доволен таким подходом. — Люблю, когда всё по-простому, чётко и понятно.

Зотов облегченно выдохнул и широко улыбнулся.

— Ну что, может, покажу тебе, как у нас тут всё устроено, пока время ещё есть? — предложил Зотов.

— Буду признателен, — улыбнулся я в ответ и последовал за Степаном, внимательно слушая каждое его слово.

Тяжёлая дверь с табличкой «3-я учебная рота» скрипнула, выпуская нас в коридор, где на стене висела диаграмма с рекордами по сборке парашютов.

— Вон там, — он указал на дверь с синим фонарём, — комната дежурного. Сегодня там Миша Бортников отрабатывает наряд за опоздание на политзанятия.

Мы свернули к лестнице, где на перилах висели таблички: «Не прислоняться!» и «Соблюдай устав!».

— А это святая святых, — Степан распахнул дверь в помещение с длинными столами, уставленными макетами самолётов. На стене висел плакат: «Каждому витку — точный расчёт!». — Авиамодельный кружок. По четвергам здесь старлей Петров учит делать модели истребителей. Твою историю с Як-18 уже трижды на собраниях разбирали.

Он провёл пальцем по стеклянной витрине.

— Смотри, вон тот МиГ-15УТИ в углу — точная копия. Его курсант Сидоров год собирал, потом на Всесоюзной выставке второе место взял.

— Здорово, — отозвался я, выходя вслед за Стёпой в коридор.

— Вон там, — он махнул рукой, — за поворотом столовая, комната для самоподготовки рядом, библиотека через двор. А по выходным можно в город сходить, если увольнительную дадут.

— А с учёбой как? — спросил я, рассматривая расписание на стене.

— С учёбой строго, — серьёзно ответил Степан. — Но если голова на месте и руки откуда надо растут — справишься.

— Постараюсь, — я кивнул, запоминая все детали.

— Каждую субботу политзанятия, — Зотов поправил комсомольский значок. — Ты же комсомолец?

— Да, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Здорово. Значит, и там будешь участвовать. У нас без этого никуда, сам понимаешь, — комсорг говорил спокойно, без нажима.

— Понимаю, — кивнул я.

Зотов посмотрел на часы и проговорил:

— Мне пора на лекцию, — он поправил воротник, и в его голосе впервые прозвучали официальные нотки. — После беседы с замполитом подойди ко мне. Расскажу, как письма отправлять. У нас здесь свои правила… — он весело подмигнул, снова став двадцатилетним парнем, а не образцовым комсоргом. — Заодно расскажу тебе какие впереди мероприятия ожидаются. Вопросы есть?

— Пока нет, — покачал я головой. — Но если появятся — обращусь, — я протянул руку на прощание.

— Всегда рад помочь, — комсорг крепко пожал руку. — Если что — я в группе постоянно, можно и в личное время за советом подойти.

— Спасибо за предложение, — я сдержанно улыбнулся. — Постараюсь освоиться как можно быстрее.

— Вот и отлично, — Зотов хлопнул меня по плечу. — Добро пожаловать в наш дружный коллектив, Громов. Уверен, сработаемся.

Он вышел на улицу, но через несколько шагов остановился и, хлопнув себя по лбу ладонью, повернулся и снова подошёл ко мне:

— Тебе нужно зайти к замполиту подполковнику Карякину для личной беседы, — проговорил он, протягивая мне пропуск. — Лучше не затягивать с этим.

— Понял, — ответил я. — Благодарю, Стёпа.

Парень махнул рукой и, развернувшись, быстрым шагом отправился на лекции. Я же не стал откладывать поход к замполиту в долгий ящик и, захватив папку с документами, направился к зданию штаба.

Штаб училища возвышался над плацем как монумент дисциплины — трёхэтажное здание в стиле сталинского ампира с колоннами, увенчанными гипсовыми звёздами. На фронтоне красовалась надпись: «Кадры решают всё!», а у входа дежурил часовой.

— Курсант Громов Сергей Васильевич прибыл для доклада заместителю командира по политчасти подполковнику Карякину! — отрапортовал я, протягивая пропуск.

Часовой молча сверил документ со списком на планшете, кивнул на лестницу:

— Второй этаж, кабинет 214. Ждите в коридоре.

В коридоре второго этажа было тихо. Из-за двери с табличкой «Нач. политотдела» доносился глухой голос, диктующий что-то машинистке. Я сел на деревянную скамью рядом с бюстом Ленина, поправил воротник гимнастёрки. Напротив висело расписание политзанятий, где первой строкой значилось: «25.01.65 — Лекция 'Роль ВЛКСМ в освоении космоса».

Мне стало любопытно, что именно там будут говорить о космосе. Оставив зарубку в памяти, я принялся ждать, когда меня пригласят в кабинет. Наконец, дверь беззвучно открылась и оттуда вышла средних лет женщина с аккуратным пучком русых волос. Она поздоровалась со мной и вышла в коридор.

— Заходите, — произнёс седовласый подполковник, не поднимая головы от бумаг.

Я встал и вошёл внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Кабинет поражал аскетизмом: стол с зелёным сукном, этажерка с уставными документами. На стене висела карта мира, где страны НАТО были закрашены тревожным красным. Чуть левее висел портрет Ленина, а под ним красовался плакат: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Садитесь, товарищ Громов. — Карякин снял очки, протёр стёкла платком. — Документы, — протянул он руку, и я положил папку на стол перед ним.

— Расскажите о себе, — произнёс замполит, открывая папку с моим личным делом.

— Родился в обычной советской семье, — я сел поудобнее и начал свой рассказ. — Отец — инженер на заводе, мать работает на почте кассиром. Окончил московский аэроклуб имени Чкалова досрочно, имею более ста часов налёта. Участвовал в показательных выступлениях, где лично товарищ Брежнев наблюдал за моим полётом.

Карякин поднял глаза, внимательно посмотрел на меня:

— И как же вы, товарищ Громов, видите своё будущее в рядах Советской Армии?

— Вижу себя защитником неба Родины, — ответил я твёрдо. — Готов отдать жизнь за идеалы коммунизма и светлое будущее нашей страны.

Карякин хмыкнул и начал неспешно перелистывать страницы моего личного дела. Его лицо оставалось непроницаемым, но временами я замечал, как едва вздрагивала его бровь — будто отдельные строки цепляли особенно сильно или удивляли. О том, что именно заставило подполковника проявить мимолетный интерес, я мог лишь строить догадки.

— Интересная биография. Московский аэроклуб, внеочередное зачисление… — Он откинулся на спинку кресла, сложив руки домиком. — Скажите, а почему именно Кача?

Вопрос повис в воздухе, как дым от папиросы.

— Качинское училище — кузница настоящих советских асов, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь готовят не просто лётчиков, а защитников неба нашей Родины.

— Монинское училище тоже готовит защитников, — парировал замполит, постукивая карандашом по столу. — С вашими связями могли бы и туда попасть.

— Связи — это хорошо, — я выдержал паузу. — Но я хочу учиться там, где готовят настоящих бойцов. Где традиции не на бумаге, а в крови каждого курсанта.

Замполит подался вперёд, его взгляд стал пронзительнее.

— И что же, по-вашему, делает Качу особенной?

«Сейчас самое главное — не переиграть», — подумал я и начал говорить то, что уже не раз продумывал на подобный случай:

— История училища говорит сама за себя. Здесь учились Герои Советского Союза, здесь формировались целые поколения защитников неба. Качинцы всегда были на острие — будь то война или мирное время.

— Любопытно, — замполит снова открыл папку и принялся листать страницы. — А как вы относитесь к текущим событиям в мире?

К этому вопросу я тоже был готов. Поэтому ответил практически не раздумывая:

— СССР — это страна, которая показывает всему миру пример мирного освоения космоса. Мы не просто летаем в космос — мы делаем это во имя прогресса всего человечества.

— И как же вы планируете внести свой вклад? — в голосе замполита появились стальные нотки.

И снова тонкий момент, где важно было не перегнуть и не выставить себя восторженным мечтателем, который витает в облаках, а реального положения дел не видит.

— Я планирую стать лучшим в своём деле. Защищать небо Родины, быть примером для младших курсантов. И главное — никогда не забывать, что мы служим не за звания и награды, а за идеалы, за будущее нашей страны.

Замполит помолчал, продолжая изучать моё личное дело.

— А что вы думаете о международном положении?

Я расслабленно откинулся на спинку стула. Этот вопрос стал своеобразным маркером, что собеседование прошло успешно.

— США пытаются нас обогнать в космосе, но мы показываем всему миру, что можем сделать это мирным путём. Наши космонавты не просто летают — они совершают научные открытия, работают на благо всего человечества.

— Хорошо, — замполит закрыл папку. — У меня больше нет вопросов. Можете идти.

— Есть идти! — я поднялся, чётко развернулся и направился к выходу.

Выйдя из кабинета Карякина, я приостановился у бюста Ленина, мысленно отмечая, что разговор прошёл гладко. В кармане гимнастёрки я нашарил листок со списком учебной литературы. Нужно зайти в библиотеку до вечернего построения. Чем раньше возьму учебники, тем больше времени будет на подготовку.

Я свернул в сторону библиотеки, размышляя о том, что строгий распорядок училища не оставлял места импровизациям, и малейшее отставание могло аукнуться мне в будущем. Мысли прервал приглушённый гул голосов из-за угла.

— Ты что, сопляк, думал, можешь халтурить? — раздался хрипловатый бас.

Я замедлил шаг, заглянув в нишу у лестницы. Двое крепких парней — по виду старшекурсники — теснили щуплого курсанта, прижимая его к стене. Тот, стиснув зубы, выпрямился и попытался возразить:

— Я не ваш денщик! Чистите свои сапоги сами!

— О, боец выискался! — первый старшекурсник, широкоплечий блондин со шрамом через бровь, толкнул его плечом. — Вчера вечером тебе ясно сказали: чтобы к утру всё блестело! А ты что?

— Из-за тебя старшина нас на построении отчитал! — второй, рыжий, с начищенной до блеска пряжкой ремня, ткнул пальцем в грудь парня. — Теперь будешь знать, как обязанности игнорировать!

Дальнейшее развитие событий мне было ясно. Поэтому я не стал дожидаться развязки, а направился к этой троице. Рыжий занёс руку для подзатыльника, но я уже успел встать между ними и щуплым пареньком, перехватив запястье старшекурсника железной хваткой.

— Товарищ старший курсант, — проговорил я спокойно, но с ледяной чёткостью, — вы нарушаете пункт 17 Устава внутренней службы, где говорится, что курсант обязан содержать обмундирование в исправности и чистоте, не перекладывая сию обязанность на других. И, если мне память не изменяет, статья 23 того же Устава запрещает унижение подчинённых или младших.

Блондин остолбенел, а рыжий попытался выдернуть руку:

— Ты кто такой вообще⁈

— Курсант Громов, — я не ослаблял хватку, глядя ему прямо в глаза. — И если вы сомневаетесь в моих словах, предлагаю пройти к замполиту. Уверен, подполковник Карякин с радостью разъяснит положения Устава.

Блондин нервно дёрнул напарника за рукав:

— Лёх, брось. Нам ещё на политподготовку…

Рыжий фыркнул, наконец высвободив руку:

— Ладно, защитничек, — он окинул меня внимательным взглядом. — Тебя я здесь раньше не видел, значит, новенький. Ну ничего, ты ещё поймёшь, что в Каче свои законы. — Он ядовито ухмыльнулся и обратился к щуплому парню: — В следующий раз начистишь сапоги так, чтобы в отражение бриться можно было!

Когда они скрылись за поворотом, парень вытер пот со лба и обратился ко мне:

— Спасибо. Я… не ожидал, что кто-то вмешается.

— Как фамилия? — спросил я, поднимая упавший учебник. На обложке мелькнуло: «Основы аэродинамики».

— Кольцов. Андрей. Второй курс.

— Громов. Тоже второй. — Я протянул ему книгу. — Держись твёрже. Такие как они только на слабых рыпаются. Но если силу почувствуют — отстанут.

Он кивнул, поправляя форму:

— Они с третьего курса. Вечно заставляют младших за них работать. Старшина их в курсе, но закрывает глаза…

Я вздохнул. Объяснять парню прописные истины и говорить о том, что в мужских коллективах всегда проверяют на прочность — мне сейчас не хотелось. И в Каче, как выяснилось, дисциплина держалась не только на идеалах, но и на умении вовремя напомнить о правилах.

— Читай Устав, — посоветовал я, прежде чем продолжить свой путь к библиотеке. — Там много полезного написано.

От автора: Прошу прощения за долгий перерыв без предупреждения. Лежал в больнице. Сегодня выпустили на волю, и я вернулся к работе. Спасибо вам за ожидание и ещё раз прошу прощения.

Глава 15

Вечернее построение сопровождалось ледяным ветром, гулявшим над плацем. Январский воздух Волгограда впивался в легкие ледяными иглами, а тени от прожекторов дрожали на утоптанном снегу, подобно отражениям далёких звёзд. Снежная крупа била в лицо, цепляясь за воротник.

Рота замерла, выстроившись в три линии. Слева от меня, прижав локти к рёбрам, стоял черноволосый парень с подбитым глазом — видимо, последствия утренних «тренировок» старшекурсников. Справа, упёршись взглядом в заснеженный горизонт, застыл крепыш с квадратной челюстью — эталонный образец из устава.

Построение началось стандартно: перекличка, затем последует доклад старшины о наличии личного состава. Глухов шагал вдоль шеренг и сверял фамилии по списку. Его сапоги хрустели по насту с методичностью метронома.

Пока старшина проводил перекличку, командир роты — капитан Ермаков, высокий и подтянутый мужчина средних лет с седыми висками — стоял перед строем, заложив руки за спину, и зорко следил за происходящим.

— На вечерней поверке присутствует семьдесят два человека, товарищ капитан! — гаркнул старшина, вытягиваясь по стойке смирно, после завершения проверки.

Командир роты покинул орлиным взглядом стройные ряды курсантов.

— Кто отсутствует? — Сухо спросил Ермаков.

— По докладу дежурного, — тут же отозвался старшина, — трое курсантов из третьего взвода отсутствуют по уважительным причинам. Один в санчасти, двое в наряде.

— Хорошо, — кивнул Ермаков. — Занесите в журнал.

— Есть, товарищ капитан!

Внимательный взгляд командира неспешно заскользил вдоль шеренги: от сапог к макушкам, от воротников к подбородкам, выискивая малейший намёк на расхлябанность. Даже ветер, круживший над плацем, казалось, затихал, когда он останавливался напротив очередного курсанта, заставляя того вжать голову в плечи.

— Курсанты! — его голос вдребезги разнёс тишину, заставив вздрогнуть даже ворон на дальнем заборе. — Проверка формы!

По рядам прошла волна шуршания подворотничков и щелчков пряжек. Старшина Глухов, приземистый мужик с лицом, словно вырубленным топором, методично шагал вдоль шеренг, цепляясь взглядом к каждому пуговичному ушку. У меня не вовремя зачесалась спина под гимнастеркой — выданный комплект формы немилосердно натирал шею.

— Громов Сергей Васильевич! — выкрикнул Ермаков мою фамилию, когда проверка формы подошла к концу. — Шаг вперед!

Я вышел из строя, выполняя команду и почувствовал, как множество глаз впились в спину. Без предисловий, Ермаков начал представлять роте нового курсанта, то есть меня:

— Курсант Громов. Зачислен особым приказом Министерства обороны из Московского аэроклуба имени Чкалова. — Капитан сделал паузу, давая роте прочувствовать вес каждого слова. — В ноябре 1964 года он мастерски выполнил аварийную посадку во время показательных выступлений, избежав жертв среди зрителей. За что и был награждён переводом в наше училище…

В строю зашуршало, будто ветер прошелся по сухому камышу. Я чувствовал, как взгляды курсантов прожигают спину. Кто-то хмыкнул, кто-то присвистнул. «Вот это повезло», «Прямо как герой», «А что за посадка такая?» — доносились до меня обрывки фраз.

— Молчать! — гаркнул старшина Глухов. Его взгляд, тяжёлый, как чугун, прошёлся по строю, заставляя всех замолчать.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Где-то вдалеке взвыл гудок товарного состава, но даже этот звук казался приглушенным. Капитан обернулся к строю, и я уловил в его взгляде едва заметное одобрение — словно сотрудник музея, демонстрирующий редкий экспонат.

— Впервые в истории училища курсант принят без вступительных экзаменов. — Теперь в его интонации зазвучал холодок. — Приказ подписан лично маршалом Малиновским. — Пауза ударила по ушам гулким эхом. — Надеюсь, товарищ Громов понимает, какая честь ему оказана… И какая ответственность на него возложена.

Последние слова он произнес, глядя мне прямо в глаза. В них читался немой вопрос: «Стоишь ли ты того?» Наконец, Ермаков кивнул, давая команду вернуться в строй. Я шагнул назад, думая о том, что слава — это палка о двух концах. Вроде и приятно, но задолбало уже одно и то же. Следом вспомнился усталый взгляд Гагарина с толикой тоски по небу во время визита в наш аэроклуб. Я, конечно, не Юрий Алексеевич, но сейчас понимал его, как никогда.

Пока я размышлял о плюсах и минусах популярности, Ермаков скомандовал:

— Вольно! Заслушаем информацию о распорядке на завтра.

Старшина достал блокнот и начал зачитывать:

— Завтра, товарищи курсанты, первый взвод отправится на теоретические занятия к восьми ноль-ноль. Второй взвод — на аэродром, практическая подготовка. Третий взвод идёт на уборку территории.

По строю пробежал едва слышный ропот. Ещё по прошлой жизни я помнил, что практическая подготовка на аэродроме считалась привилегией, и сейчас я знал, что многие завидовали второму взводу.

— Тишина в строю! — рявкнул старшина, и разговоры мгновенно прекратились.

Капитан Ермолов продолжил:

— После построения всем проверить форму одежды, особое внимание уделить обуви. Завтра проверка от командира эскадрильи. Вопросы есть?

Строй молчал. Командир удовлетворенно кивнул:

— Разойдись!

Курсанты начали расходиться по казармам, обсуждая завтрашний день и строя планы на вечернюю самоподготовку.

Вернувшись в казарму, я направился к выделенному мне месту в дальнем углу. На соседней койке сидел паренёк в гимнастёрке с закатанными рукавами — тот самый Кольцов, которого я сегодня защитил по пути в библиотеку. Он заметил меня и тут же поднялся на ноги.

— Громов! — его лицо озарилось искренней улыбкой. — Ещё раз спасибо за сегодня. Если бы не ты…

— Не за что, — отозвался я, разглядывая его в спокойной обстановке. Курсант оказался невысоким, но жилистым, с открытым лицом и живыми карими глазами. Стрижка аккуратно подбрита, как и положено по уставу. На правой щеке виднелся едва заметный белёсый шрам, а на левой руке, когда он поправлял манжету, я разглядел небольшие светлые пятнышки похожие на следы от ожогов.

Мы занялись подготовкой к завтрашнему дню: начищали сапоги, штопали подворотнички и проверяли все пуговицы на гимнастёрках, чтобы они были на месте и блестели. Я достал из тумбочки специальный раствор для чистки бляхи ремня и принялся протирать её мягкой тряпочкой. Кольцов то и дело поглядывал на тумбочку, где между вещей виднелся потрёпанный томик. Когда дежурный объявил, что самоподготовка окончена, он достал книгу и, бережно разгладив загнутый уголок обложки, принялся читать.

— Что читаешь? — полюбопытствовал я, когда парень прервал своё занятие.

— А, это… — он смущённо улыбнулся. — «От Земли до Луны» Жюля Верна. Нашёл её в библиотеке и теперь не могу оторваться, настолько интересно.

— Хорошая книга, — кивнул я. — Читал её ещё в детстве.

Кольцов оторвался от страницы и с интересом посмотрел на меня.

— О! Ты читал? Здорово, — в его голосе вспыхнул азарт лектора. — Представляешь, они в снаряде без управления летят! Из пушки! — он привстал, тыча пальцем в иллюстрацию с цилиндрическим аппаратом. — А тут ещё эта комета, которая чуть не сожгла их…

— Метеорит, — поправил я машинально, вспоминая кадры с марсохода Кьюриосити, где такие «гости» лежали ржавыми булыжниками на красном песке. — Они его «космическим гостем» назвали.

— Ну да, — Кольцов оживился, перелистывая страницы. — Но главное — как Барбикен смотрит на Землю из иллюминатора! «Голубая планета, окутанная атмосферой»…

Он закатил глаза, пародируя пафос, а следом вскочил на табурет, размахивая книгой, чтобы изобразить Барбикена.

— «Мы летим к неизведанному!» — продекламировал он, сшибая вещи с тумбочки.

На нас стали оглядываться остальные парни, кто-то повертел пальцем у виска, кто-то улыбался. Мне же было плевать на это, беседа с Кольцовым увлекла меня, а сам парень оказался приятным собеседником. Я словил падающую зубную щётку и со смехом проговорил:

— Ты бы в драматический кружок записался, что ли, а не в лётчики.

— Да ну тебя, — он спрыгнул, задорно сверкнув глазами, но тут же сник. — Блин, а мы здесь в Волгограде сопли на морозе сушим. Вон и звёзд-то из-за туч не видать.

Я рассмеялся. У парня была очень живая мимика, и все его эмоции тут же отображались на лице.

— Это да, — сказал я, — но Жюль Верн ошибался насчёт невесомости. В снаряде они бы плавали, как рыбы в аквариуме.

Где-то на краю памяти всплыл тренировочный модуль «Звёздного городка» — капсула с поролоновыми стенами, где мы отрабатывали выход в открытый космос. Здесь же, в 65-м, даже скафандры «Беркут» были засекречены.

— Ну и что? — хмыкнул Кольцов. — Зато он людей к звёздам звал. Вон Гагарин, может, тоже его в детстве читал… — Он замолчал, заметив мою задумчивость. — Знаешь, я всегда мечтал о космосе. О том, как люди будут летать к звёздам, исследовать новые планеты…

— И что, думаешь, у нас получится? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Конечно! — его лицо озарилось юношеским энтузиазмом. — Мы же первые! Первые, кто побывал в космосе! Наши ракеты уже летают вокруг Земли, а скоро доберёмся и до Луны.

В его глазах была такая непоколебимая уверенность, что я едва сдержал горькую усмешку. Через четыре года Армстронг ступит в серую пыль, а мы всё ещё будем спорить о приоритетах. Если события пойдут по тому же сценарию, что и в моей прошлой жизни.

— Да, но путь к звёздам начинается с Земли, — проговорил я, глядя на его пятнистую от ваксы тряпку. — И не всегда он такой гладкий, как в книгах.

— Это да, но мы справимся! — пылко ответил Андрей.

— Ты говоришь так, будто мы уже всё знаем о космосе, — я усмехнулся. — А если там окажется что-то, о чём даже в самых невероятных книгах не напишут?

Кольцов наклонился вперёд, его глаза сузились:

— Например?

— Например, чёрные дыры. Или планеты, где год длится минуту.

— Выдумки! — он хлопнул ладонью по колену. — Наука всё объяснит.

Я посмотрел на его горящие глаза и подумал, что он будет сильно разочарован, узнав, что даже в двадцать первом веке «объяснить всё» так и не удалось.

— Может быть… — проговорил я, наблюдая, как остальные ребята в казарме готовятся ко сну. — Вот ты говоришь, что наука всё объяснит, — я усмехнулся, глядя на снежные узоры на стёклах. — А как объяснить дожди из жидкого металла? Или зарождение жизни из ничего?

Кольцов замер, забавно приоткрыв рот и часто моргая.

— Ты… это из новой книги? — спросил он, наморщив лоб.

— Нет, — я потянулся за водой, чтобы скрыть улыбку. — Просто фантазия.

— Тебе бы книги писать с такой фантазией, — почесал макушку Кольцов и замолчал, задумавшись.

— Может, и напишу. Когда-нибудь, — пожал плечами я.

— Слушай, — Андрей вдруг оживился. — А ты правда посадил самолёт с отказавшим двигателем?

— Было дело, — не стал отрицать я.

— А как… — начал было он, но я перебил его, решив сменить тему:

— Давай лучше вернёмся к книгам. Что тебе больше всего нравится в произведениях Верна?

— Его умение предвидеть будущее, — с горящими глазами ответил Андрей. — Он писал о том, чего ещё не существовало: о подводных лодках, о космических кораблях… И всё это становилось реальностью!

Слушая Кольцова, я подумал, что он бы сильно удивился, узнав, что его нынешние знания о космосе — это детская сказка по сравнению с тем, что будут знать люди через полвека. Да и наука в будущем уйдёт сильно вперёд. Вспомнились голограммы орбитальных станций и нейросети, обсчитывающие траектории.

— Да, — улыбнулся я. — И знаешь, что самое интересное? То, что мы с тобой сейчас живём в то время, когда эти мечты становятся явью.

— Именно! — Андрей снова открыл книгу. — Вот, например, как он описывает полёт к Луне…

Мы просидели так до самого отбоя, обсуждая книгу, мечтая о будущем и делясь своими мыслями о том, как важно не только мечтать, но и действовать. Когда снаружи рявкнул рожок отбоя, заглушив нашу беседу, Кольцов вздохнул и сунул книгу под матрас.

— Завтра нашему взводу территорию мести, — пробурчал он, снимая сапоги.

— Ага, — отозвался я, глядя, как лунный луч скользит по полу между рядами коек.

За окном завыла метель, сгибая сосны у плаца. Я натянул одеяло на голову, думая о том, что было бы на порядок проще и легче, если бы всё было так, как в книгах, но, увы, мы не в книгах…

* * *

Штаб квартира КГБ.

Москва.

Кабинет генерал-полковника Зуева тонул в полумраке: тяжелые шторы приглушали и без того тусклый январский свет, а настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из темноты лишь корешки книг на полках, да папки на столе. На стене, за спиной генерала Зуева, портрет Брежнева смотрел хмурым взглядом, будто вот-вот пальцем погрозит.

— Товарищ капитан, — начал Зуев, постукивая карандашом по столу, — у нас появились новые данные по делу о предполагаемом заговоре в правительстве.

Ершов кивнул, проводя ладонью по щетине. В сводке значилось: два неизвестных ворвались в квартиру инженера-конструктора Громова, но были нейтрализованы его сыном — Сергеем Громовым.

— Слушаю, товарищ генерал-полковник, — ответил Ершов, сохраняя официальный тон.

— В ходе беседы с Василием Громовым вскрылись интересные детали для определённых кругов, — продолжал Зуев, перелистывая папку с документами.

— Разрешите уточнить, товарищ генерал-полковник: «круги» внутренние? — Ершов сделал паузу, подбирая термин помягче.

— Внешние с внутренними хвостами, — Зуев хмыкнул. — Если гипотеза верна, следующий ход будет на уровне… — он провел ладонью над столом, словно смахивая невидимую пыль, — стратегических объектов.

Ершов молча кивнул, соглашаясь с выводами начальства. Он и сам об этом думал, читая материалы допроса. В кабинете повисла пауза, Зуев откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Вот что, товарищ капитан, — внезапно произнёс Зуев, поднимая взгляд на подчинённого. — Вам предстоит перевод в Волгоград, в Качинское училище.

— С какой целью, товарищ генерал-полковник? — удивлённо спросил Ершов.

— Потому что те, кто послал этих ушлепцов, — Зуев ткнул пальцем в фото грабителей, — попытаются добраться до Громова через сына. Или он сам полезет в их болото, копая правду. — Он усмехнулся. — Даже курсантская нагрузка его не остановит. Этот парень… он как тайфун. Случайно спасает отца — и рушит всю сеть. Теперь его либо устранят, либо завербуют. Ваша задача, капитан, сделать так, чтобы завербовали мы.

— Значит я теперь буду нянькой при курсанте? — Ершов криво усмехнулся.

Генерал-полковник встал, и тень от его фигуры накрыла карту СССР на стене. Он строго посмотрел на подчинённого, а голос его стал стальным:

— Если надо — будете и нянькой. Дело приоритетное. Парень вляпался по макушку, спутав все нити. Ваша задача — держать его в поле зрения.

— Но…

— Но? — Зуев наклонился, упёршись ладонями в стол. — У Громова-младшего талант выныривать из дерьма сухим. Разве вы это ещё не поняли, капитан? И пока заговорщики будут тянуться к нему — мы возьмём их за хвост. Понятно?

— Слушаюсь, — ответил Ершов, принимая стойку смирно.

Зуев опустился обратно в кресло и принялся деловито постукивать кончиками пальцев по столу.

— Училищу доложено о вашем прибытии как о проверке кадрового резерва. Внимательно отслеживайте окружение Громова, инспектируйте письма, но… — Зуев прищурился, — без грубого нажима. Парень должен верить, что сам всё контролирует.

— Приказ понял, — Ершов щелкнул каблуками.

Генерал-полковник Зуев задумался, разминая переносицу.

— Не прозевайте ситуацию, капитан, — негромко проговорил он. — Если мальчишка рванёт куда не надо — вы его щитом прикроете. Живым щитом.

— Принял, товарищ генерал-полковник, — ответил Ершов, готовясь мысленно к новому заданию.

— Тогда в путь, — Зуев снова начал погружаться в бумаги.

Капитан Ершов развернулся через левое плечо и зашагал на выход из кабинета, понимая, что впереди его ждёт непростая работа в Волгограде.

— И, капитан… — догнал его голос Зуева уже в дверях, — если «гнездо» окажется там, где я подозреваю… докладывайте только мне.

Ершов обернулся и молча кивнул, давая понять, что понял приказ.

— Свободны, — коротко бросил Зуев, возвращаясь к документам на столе.

Когда дверь закрылась, генерал-полковник достал из сейфа фото: Василий Громов в окружении коллег у стенда с чертежами. На краю кадра, едва в фокусе, виднелся человек в штатском. Лицо было знакомым — очень знакомым.

«Ловушка захлопнется сама», — подумал Зуев, откладывая документы в сторону и гася лампу. В темноте кабинета портрет генсека казался улыбающимся.

Глава 16

Снег хрустел под лопатой, будто протестуя против нашего вторжения. Санчасть — двухэтажное здание из красного кирпича — стояла, укутанная в сугробы, словно в ватные одеяла. Мы с Кольцовым методично расчищали дорожку к входу, перебрасывая снежные комья в сторону. Мороз щипал щёки, превращая дыхание в клубы пара.

— Эх, и занесло же… — Кольцов, опёршись на лопату, вытер рукавом пот со лба. — Думаешь, успеем до обеда?

— Если не будем трепаться почём зря, тогда успеем, — усмехнулся я, замечая, как его взгляд скользнул куда-то за мою спину.

Вдруг парни прекратили махать лопатами и уставились куда-то мне за спину. Кольцов тоже замер, уставившись в одну точку. Я обернулся и увидел девушку.

Она шла по расчищенной аллее, будто сошла со страниц модных журналов. Белая дублёнка с меховым воротником и в тон воротнику такая же шапка, из-под которой выбивались пряди волос цвета спелой пшеницы. Лицо-сердечко с острым подбородком, щёки, розовые от мороза, и полные губы, плотно поджатые. Глаза — синие, как лёд на реке, — смотрели прямо перед собой, не замечая никого вокруг. Снег скрипел под её сапожками, а длинная коса, спрятанная под шарфом, покачивалась в такт шагам. Даже в утилитарной форме медсестры, выглядывавшей из-под распахнутой дублёнки, она казалась неземной — статуя, высеченная из январского утра.

— Наташенька… — вздохнул Кольцов, словно молитву прошептал. — диво, как хороша.

Девушка прошла мимо, не повернув головы, оставив за собой едва уловимый шлейф духов. Курсанты застыли, словно под гипнозом, пока она не скрылась за дверью санчасти.

— Знакомая? — спросил я, оборачиваясь к Кольцову и вопросительно приподнимая бровь.

— Наталью Михайловну здесь все знают, — Кольцов ткнул лопатой в сугроб, будто вымещая досаду. — Но курсанты прозвали её Снежной королевой.

— Характер ледяной? — предположил я, вспомнив десяток подобных историй из прошлой жизни.

— Ты попал в точку. — Он фыркнул, с силой отбрасывая снег. — В прошлом месяце Петров из второго взвода пытался подарить ей ветку мимозы — три дня в наряде оттрубил за самоволку. А она даже взглядом не удостоила ни Петрова, ни мимозу.

— Может, у неё жених есть, — пожал я плечами, ловя краем глаза, как в окне санчасти мелькнул белый рукав. — А вы тут со своими ухаживаниями…

— Жених? — Кольцов горько рассмеялся. — Да она с парнями разговаривает только через стетоскоп! Поговаривают, — парень подошёл ко мне вплотную и перешёл на шёпот, — старшина Глухов как-то раз пригласил её в театр. Так она ему лекцию про санитарные нормы в общественных местах прочла ну и отказала само собой.

Я засмеялся, представив хмурого старшину, краснеющего под строгим взглядом молодой девушки. В окне санчасти шевельнулась штора — на секунду мне показалось, что за ней промелькнул силуэт медсестры.

Кольцов, отбросив лопатой очередную порцию снега, вдруг остановился с глуповатой улыбкой. Вскинув инструмент перед собой, он притопнул и закружился в танце, прижимая черенок лопаты к груди как партнёршу.

— А снег идёт, а снег идёт, и всё вокруг чего-то ждёт… — фальшиво затянул он, делая пируэт и чуть не свалившись в сугроб. — Под этот снег, под тихий снег, хочу сказать при всех…

Я фыркнул, откидывая лопатой снег:

— Тебе, Андрей, место не в небе, а на сцене МХАТа. Ну или хотя бы в местном кружке самодеятельности.

Но Кольцов не слушал, он продолжал кружить в обнимку с лопатой и улыбаясь напевать:

— Мой самый главный человек, взгляни со мной на этот снег…

Внезапно его танец резко прервался — парень застыл, уставившись на окно санчасти. По щекам, красным от мороза, поползли алые пятна.

— Ладно, романтик, — хлопнул я Кольцова по плечу, — давай закончим, а то старшина отправит в наряд. Будешь в столовой плясать с картошкой.

Схватив лопату, Кольцов яростно вонзил железо в наст и стал яростно откидывать снег, поглядывая на окно санчасти.

Обернувшись, я увидел причину смущения парня. У окна стояла Наталья, скрестив руки на груди. Её брови были сведены в строгую черту, но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка. Я ухмыльнулся, подмигнул ей и, кивнув на Кольцова, изобразил одобрительный жест.

Девушка фыркнула и, вскинув подбородок с королевским презрением, резко развернулась. Белый халат вспорхнул за ней, как крыло чайки.

— Эх, разбил ты сердце нашей Мельпомены, — хохотнул я, всаживая лопату в сугроб.

Кольцов лишь глухо застонал, с удвоенной яростью швыряя снег. Мы работали молча, пока старшина не прогудел с порога:

— Обед. Марш в столовую.

Мы с облегчением отставили лопаты и с удовольствием потянулись. Морозный воздух уже не щипал щёки, а приятно покалывал разгорячённую работой кожу.

По дороге в столовую Андрей вдруг пробурчал в воротник:

— А ведь она улыбнулась…

— Кому? Лопате? — не удержался я.

Он швырнул в меня снежком, но в глазах снова плясал озорной огонёк. Санчасть осталась позади, но когда я обернулся, заметил в окне движение — будто кто-то отодвинул занавеску, чтобы проводить нас взглядом.

* * *

Дни в Качинском училище текли размеренно, подчиняясь строгому распорядку. Каждое утро начиналось с зычного голоса дежурного по училищу, который ровно в шесть часов объявлял: «Курсанты, подъём!» Заспанные лица появлялись в окнах казармы, а через десять минут весь личный состав уже стоял на плацу, чеканя шаг во время утреннего построения.

После завтрака нас ждали теоретические занятия в учебных корпусах. Мы погружались в сложный мир авиационной техники, изучали устройство и принципы работы самолётов, разбирали тонкости навигации и законы аэродинамики. На тактических занятиях разбирали боевые приёмы и стратегии, а на практических — оттачивали навыки обращения со стрелковым оружием.

Практические занятия проходили на аэродроме в районе Бекетовки. Мы отрабатывали пилотирование на учебно-тренировочных самолётах, выполняли фигуры высшего пилотажа, тренировались в групповых полётах и учились действовать в строю. Особое внимание уделялось отработке взлётов и посадок в различных условиях, а также изучению способов предотвращения аварийных ситуаций.

Дежурства были неотъемлемой частью нашей жизни. Мы несли службу по училищу, контролируя порядок, дежурили по аэродрому, обеспечивая безопасность полётов, помогали в организации питания в столовой и обслуживали технику в парке. Каждая такая смена превращалась в маленькое испытание на прочность.

Полёты занимали особое место в нашей подготовке. Мы тренировались на учебных самолётах, выполняли фигуры пилотажа, отрабатывали взлёты и посадки, учились действовать в группе и осваивали ночное пилотирование. В воздухе время текло иначе, каждый манёвр требовал полной концентрации, а каждая посадка становилась маленьким триумфом.

Будни были насыщены до предела. Мы учились самоорганизации и планированию времени, осваивали командную работу и взаимовыручку, учились принимать решения в стрессовых ситуациях и держать удар. Каждый день приносил новые испытания: сложные полёты в непогоду, экстремальные ситуации на земле, тяжёлые наряды на дежурствах, сложные зачёты и экзамены.

Зима тянулась своим чередом: размеренные дни, заполненные учёбой, тренировками и полётами, без происшествий и ярких событий. Пока в конце февраля не случилось событие, которое стало спусковым крючком для очередного крутого виража в моей жизни.

Нас собрали в учебном классе для инструктажа перед прыжками с парашютом. Инструктор, седой ветеран с множеством нашивок, расхаживал перед строем, чеканя каждое слово:

— Повторяю ещё раз: проверка снаряжения — ваша личная ответственность. Каждый должен проверить свой парашют трижды. Особое внимание стропам и замкам. Приземление на заснеженную поверхность требует особой осторожности. И помните: снег может скрывать ямы и камни. Приземляемся на полусогнутые ноги, группируемся.

Мы внимательно слушали, запоминая каждое слово. После инструктажа отправились на аэродром, где нас ждал транспортный самолёт. Внутри было тесно и шумно от разговоров. Самолёт гудел, как разъярённый шершень. Мы сидели на холодных металлических скамьях, пристёгнутые ремнями, будто посылки на почте. Я заметил, как Кольцов что-то чертит в своём блокноте.

— Опять свои схемы рисуешь? — поддел я его, устраиваясь рядом.

— Да так, — отмахнулся он, пряча блокнот. — Думаю над новой системой расчётов для посадки.

Мы обменялись шутками, вспоминая прошлые прыжки и делясь опытом. Время летело незаметно, пока самолёт не начал набирать высоту.

Зелёная лампа мигнула. Первая пятёрка встала, сгорбившись под тяжестью парашютов. Люк распахнулся и ледяной ветер ворвался в салон. Один за другим парни исчезали в молочной пустоте.

— Готовься, — толкнул я Кольцова, когда инструктор дал команду готовиться к выходу.

Мы проверили друг у друга снаряжение, ещё раз перепроверили все замки и карабины. В иллюминаторе виднелось бескрайнее небо, и я предвкушал захватывающее ощущение свободного падения, когда на короткий миг в целом мире существуешь только ты и стихия вокруг.

— Пошёл! — прозвучала команда инструктора.

Кольцов первым двинулся к выходу, а следом шагнул и я, подчиняясь рефлексам, выработанным за месяцы тренировок.

Первая секунда — удар холода по лицу. Вторая — рёв ветра в ушах. Третья — дыхание перехватывает и на секунду сердце замирает, а затем возобновляет начинает учащённо биться. В голове веду отсчёт. Рука тянется к кольцу. Рывок, будто кто-то дёрнул за лямки рюкзака и купол расправляется над головой, превращая падение в парение.

Внизу, метрах в трёхстах, Кольцов болтался под перекошенным куполом. Его парашют закрутило в спираль, стропы спутались в узлы.

— Выравнивай! — заорал я, но ветер унёс мои слова.

Андрей дёрнул за стропы, пытаясь выровнять купол. Парашют резко сложился с одной стороны.

Приземлился я жёстко, но по всем правилам — перекатом через плечо. Сорвав шлем, побежал к месту, где Кольцов лежал, обхватив голень. Лицо его было белее февральского снега вокруг.

— Нога… — он скрипнул зубами, когда я подбежал. — Заклинило при ударе…

Инструктор, подоспевший следом, внимательно осмотрел ногу. Лицо его после осмотра помрачнело.

— Всё плохо, — с болью в голосе поинтересовался Андрей.

— Жить будешь, — отозвался инструктор и посмотрел на меня. В его глазах я прочёл обеспокоенность и сразу понял, что с ногой Кольцова что-то не так. — Помоги ему добраться до транспорта и сопроводи в санчасть.

Я только кивнул, понимая, что сейчас не время для разговоров. Нужно было как можно скорее добраться до санчасти, пока Андрей не потерял сознание от боли.

— Пошли, — сказал я, помогая ему подняться. — Врачи быстро тебя на ноги поставят.

Кольцов слабо улыбнулся, опираясь на моё плечо:

— Надеюсь, что так и будет. Не хочется пропускать занятия.

Мы медленно двинулись к автомобильной стоянке, но вскоре нас догнал Зотов и подставил плечо с другой стороны. Андрей благодарно кивнул и опёрся о Степана. Втроём мы продолжили наш путь в санчасть.

— Перелом? — обеспокоенно спросил Зотов.

— Нет. Вывих вроде, — Кольцов попытался сделать шаг и резко выдохнул. — Вот же ш…

Мы с Зотовым довели Кольцова до санитарной машины и бережно усадили его на заднее сиденье. Андрей стиснул зубы, но не издал ни звука — только пальцы его с силой впились в сиденье так, что костяшки побелели.

— Терпи казак, атаманом будешь, — процитировал я Гоголя и хлопнул Андрея по плечу, прежде чем захлопнуть дверь.

Грузовик, взревев мотором, тронулся, оставляя за собой глубокие колеи в снегу. Мы с Зотовым переглянулись и молча зашагали к учебному корпусу — занятия никто не отменял и нам ещё предстояло отсидеть положенные лекции.

Вечером, когда объявили свободное время, я отправился в санчасть узнать как там дела у Кольцова и выяснить, насколько у него серьёзная травма.

На улице уже было темно, да и температура упала ниже ноля. Я поёжился, запахнул одежду поплотнее и зашагал в нужном направлении.

Санчасть тонула в темноте, лишь несколько окон слабо светились жёлтыми пятнами. В коридорах стояла мёртвая тишина, нарушаемая только далёким позвякиванием инструментов где-то в глубине здания. Я уже направлялся к палате, где должен был лежать Кольцов, когда из-за угла неожиданно появилась Наталья.

— Курсант Громов, часы приёма окончены, — отрезала она, скрестив руки на груди. В тусклом свете ночника её глаза казались ещё холоднее обычного, а тени подчёркивали резкие черты лица.

Я сделал шаг вперёд, сохраняя невозмутимое выражение лица:

— Наталья, позвольте не согласиться с вами. Когда речь идёт о друге, правила могут быть несколько… гибкими. Я всего на минуту. Просто узнаю, как он.

Девушка вздохнула и, чуть смягчив голос, произнесла:

— У вашего друга не просто вывих, а сложный перелом. Возможны осложнения.

Наталья поправила белый халат, который почему-то казался особенно белоснежным в этом полумраке.

— Приходите завтра, — добавила она, но я заметил, как её взгляд задержался на моём лице чуть дольше обычного.

Я позволил себе лёгкую улыбку:

— Наталья, вы, как всегда, очаровательно строги. Но знаете ли вы, что в медицине есть понятие «терапевтическое воздействие»?

Девушка смутилась нахмурилась, но от своего не отступила:

— Правила есть правила, курсант.

Я шагнул ближе и со значением проговорил:

— Наталья, позвольте заметить, что вы единственная, кто на данный момент, способен превратить строгий регламент в небольшой компромисс.

Её взгляд скользнул по моему лицу, губы едва заметно дрогнули в улыбке.

— Компромисс? — переспросила она, чуть приподняв бровь.

Я выпрямился во весь рост, глядя ей прямо в глаза:

— Именно так. Я мог бы предложить… свои услуги. В качестве благодарности за ваше милосердие.

Наталья на мгновение отвела взгляд, словно обдумывая мои слова.

— Услуги? — в её голосе проскользнули игривые нотки. — Какие?

Я сделал шаг ближе, и проникновенно произнёс:

— О, я умею быть весьма изобретательным. И весьма… благодарным.

Она притворно тяжело вздохнула и закатила глаза. Но я уже видел перемены в её поведении, во взгляде и в интонации.

— Хорошо, Сергей. Но только на ять минут. И если кто-то увидит…

— Ваше доверие — высшая награда, — я слегка поклонился, приложив руку к сердцу. — Клянусь честью офицера, я буду нем как рыба.

Наталья замерла на несколько секунд, а затем неожиданно уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке, а после она и вовсе прыснула от смеха, прикрыв лицо ладонью. Впервые за всё время нашего знакомства маска Снежной королевы слетела с её лица.

— Только-тихо, курсант, — она стрельнула в меня лукавым взглядом. — Вы ещё не офицер.

— Да, — не стал отпираться я. — Но буду им. А честь у меня и сейчас есть, — проговорил я улыбаясь.

— Договорились, — бросила она через плечо. — Идёмте, я проведу вас, чтобы вы не блуждали. А то увидит ещё кто-то…

Наталья не стала заканчивать фразу. Но я и без неё знал, что за нарушение правил нам влетит обоим. Поэтому, согласно кивнув, я последовал за ней, сохраняя невозмутимое выражение лица. Когда девушка провела меня к дверям нужной палаты, она, не проронив ни слова, развернулась и пошла в холл.

В палате Кольцов лежал, уставившись в потолок. Его нога, закованная в гипс, была приподнята на штативе с подвеской. Увидев меня, он слабо махнул рукой в приветствии.

— Ну как ты, герой? — я придвинул табурет и присел возле койки, оглядывая Кольцова с ног до головы. Его обычно румяное лицо было бледным, а под глазами залегли тёмные круги.

— Просто замечательно, — горько усмехнулся Андрей. — Теперь меня точно отчислят. Не видать мне…

— Чушь собачья, — перебил его я. — Перелом — не приговор. Теорию будешь осваивать прямо здесь. Я тебе конспекты носить буду, задания передавать. Да и в целом объясню теорию, если что-то не поймёшь.

— А практика? Полёты? — в голосе Кольцова звучала неприкрытая печаль. — Когда я всё это наверстаю?

— Нагонишь, когда поправишься. Главное — не кисни и не сдавайся.

Андрей промолчал, сжав кулаки, но через мгновение кивнул:

— Ладно. Спасибо, что зашёл Сергей.

Я похлопал его по плечу и вышел, оставив друга наедине с его мыслями.

На выходе из санчасти меня ждала Наталья, вертя в руках медицинский блокнот.

— Ну что, придумали, чем я могу вас отблагодарить за вашу помощь? — спросил я, останавливаясь перед ней.

Наталья подняла на меня глаза, и в них снова мелькнула эта странная, почти лукавая искорка:

— Думала… И вот, что я поняла… Оказывается, я давно не была в театре. А сейчас как раз идёт «Трёхгрошовая опера». Скоро сезон закончится, а я так и не увижу её…

Я немного подвис. Билеты в Волгоградский драматический театр были не самыми доступными, особенно на такие популярные постановки, если верить словам медсестрички. Но отступать было некуда — я дал слово.

— Значит, будет вам театр, Наталья, — твёрдо пообещал я. — Только вы уж за Андреем присмотрите получше. Ему сейчас очень важна поддержка. особенно от такой обворожительной молодой девушки, как вы.

— Буду ждать, — улыбнулась девушка и вдруг, к моему удивлению, добавила: — Вы… вы хороший друг, Сергей.

Я только усмехнулся в ответ и молча вышел в холодную февральскую ночь. Теперь передо мной стояла новая задача — достать эти проклятые билеты на «Трёхгрошовую оперу». Знать бы ещё, что это такое… В прошлой жизни театр не был моим любимым местом для посещения.

Глава 17

На следующий день, после основного блока лекций и ужина, я отправился на спортивную площадку. Февральский воздух был колючим, но чистым, а снег под ногами хрустел звонко, как свежая капуста. На улице был не май месяц, откровенно говоря, но нужно было поддерживать форму. Особенно теперь, когда полёты стали неотъемлемой частью моей жизни, и цель моя стала на шаг ближе.

Начал я с разминки: несколько кругов лёгкой трусцой, затем упражнения на растяжку. Потом перешёл к силовой тренировке: подтягивания на перекладине, отжимания на брусьях, упражнения на пресс. Тело постепенно разогревалось, дыхание становилось глубже, а мысли — яснее.

Когда я приступил к бегу, ко мне присоединился Зотов. Он подстроился под мой ритм, и мы какое-то время бежали молча, лишь размеренно шурша одеждой и чётко отбивая шаг по утрамбованному снегу.

— Как там Кольцов? — наконец спросил Степан, слегка запыхавшись.

— Не очень, — ответил я, сбавляя темп. — Перелом серьёзный. Врачи говорят, что ещё месяц в гипсе пролежит, а потом его ждёт долгая реабилитация.

Зотов поморщился:

— Блин… Плохо. А как он сам?

— Духом упал, — признался я. — Переживает, что отчислят. Но это ерунда — главное, чтобы кость правильно срослась. А полетать он ещё успеет, и с теорией я ему помогу.

Степан кивнул:

— Я тоже к нему загляну. Может, передать что-нибудь нужно?

— Конспекты передай. Я подготовил, но вечером могу и не попасть к нему.

— Договорились.

Мы молча пробежали ещё один круг. Затем Зотов, будто вспомнив что-то важное, спросил:

— Кстати, ты не мог бы заменить Кольцова на соревнованиях?

Я непонимающе посмотрел на Степана, потому что Андрей не рассказывал мне ни о каких соревнованиях.

— Что за соревнования? — Спросил я, переходя на шаг.

— Забег на пять километров между курсами. Четырнадцатого марта. Андрей должен был бежать за наш взвод, но теперь…

— Только бег? Или ещё какие-то особенности имеются? — уточнил я.

— Просто пробежать дистанцию. Командного зачёта нет, но личные результаты пойдут в общий рейтинг курса.

Я немного поразмыслил. Проблем с бегом у меня не было. К тому же регулярные ежедневные пробежки принесли свои результаты, так что можно и посостязаться.

— Ладно, — согласился я. — Вноси моё имя.

Зотов одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Отлично! Спасибо, Сергей.

Мы пробежали ещё один круг, и тут мне в голову пришла мысль, которую я обдумывал со вчерашнего дня:

— Степан, а ты не знаешь, где можно достать билеты в театр?

Он удивлённо вздёрнул бровь:

— В театр? Какой?

— На «Трёхгрошовую оперу». В драматический.

Зотов задумался, замедляя шаг.

— Гм… Попробуй в кассах, — назвал он самый очевидный из вариантов, но тут же с сомнением добавил: — Хотя сейчас конец сезона, билетов может и не быть.

— А ещё варианты есть?

Он понизил голос:

— У спекулянтов. Но это втридорога, да и рискованно. Если поймают, влетит и тебе, и им.

Я поморщился. Спекулянты — не самый лучший выбор. Но если других вариантов не останется, придётся воспользоваться услугами этих ушлых товарищей. Слово дано и его нужно сдержать.

— Понял, попробую через кассу для начала.

— Можешь ещё у замполита спросить, — добавил Зотов. — У них иногда бывают путёвки для активистов. Может, и по билетам что-то подскажут.

— Спасибо, попробую.

Мы пробежали ещё немного, затем Зотов посмотрел на часы и вздохнул:

— Мне пора, дежурство через полчаса. Ты точно согласен насчёт забега?

Я остановился, переводя дыхание, и твёрдо кивнул:

— Да. Вноси моё имя.

— Договорились. — Зотов улыбнулся и, помахав на прощание, зашагал к казарме.

Я остался на площадке, делая ещё несколько кругов в одиночестве. Мысли сами собой возвращались к Кольцову, к Наталье и к этим чёртовым билетам… Всё решаемо, но сейчас важнее не дать Андрею сломаться. Парень он хороший, небо любит и у него определённо варит котелок. Авиация потеряет ценного кадра, если он покинет училище. И это я молчу о том, что друга терять мне не хотелось.

Солнце уже начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от кирпичных зданий училища, когда я завершил тренировку и направился в казарму, по дороге обдумывая планы на оставшийся день.

«Нужно сходить в почтовое отделение и отправить заготовленные письма, — мысленно намечал я маршрут. — Затем нужно заглянуть в библиотеку. Доклад по тактике воздушного боя сам себя не подготовит. Но сперва — душ».

Мысль о переписке заставила меня внутренне поморщиться. Как же не хватало современных средств связи! В моей прошлой жизни достаточно было взять смартфон, чтобы мгновенно связаться с кем угодно. Здесь же — только бумага, чернила и надежда на почту.

«А ведь можно попробовать морзянку, — вдруг осенило меня, — если удастся договориться с Катей о времени…». Но тут же возникли другие вопросы: разрешат ли пользоваться аппаратурой училища для личных разговоров? Этот вопрос необходимо было уточнить.

Наконец я добрался до казармы и там оказалось довольно шумно. Сейчас было свободное время и некоторые курсанты готовились к вечерней поверке, а те, кто уже подготовился — перекидывались остротами или травили байки.

Я захватил сменную одежду и направился в душевую. Быстро ополоснувшись под ледяной водой умывальника, сменил влажную от пота форму на свежую форму и, прихватив заранее приготовленные письма, направился в почтовый пункт.

Почтовое отделение училища располагалось в небольшой комнатке при штабе. За деревянным прилавком сидела пожилая женщина в очках — всем известная тётя Поля, бессменный почтальон Качинского училища, как я успел узнать за эти месяцы.

— Опять корреспонденцию на полстраны развозим? — улыбнулась она, принимая мои конверты.

— Как всегда, тётя Поля, — ответил я, выстраивая письма в аккуратный ряд. — Родителям, друзьям и… — я сделал паузу и, достав плитку шоколада «Алёнка», протянул её женщине, — одной особенной девушке. А это вам.

Тётя Поля зарделась, принимая шоколад. Это был наш своеобразный ритуал. Женщина, несмотря на солидный возраст, была жуткой сластёной, а ещё у неё подрастали три внучки. Поэтому шоколад у тёти Поли был в почёте. Ну а мне было попросту приятно радовать эту замечательную женщину и трёх её очаровательных внучек.

Понимающе подмигнув мне, тётя Поля тщательно проверила адреса, а затем, ойкнув, потянулась к ящику, приговаривая:

— А тебе, Серёжа, как раз письмецо пришло. Давеча принесли. Заодно вот и получишь.

Она открыла ящик с алфавитными разделителями и достала конверт с узнаваемым женским почерком. Поняв, кто отправитель, мои губы сами собой растянулись в улыбке. Письмо было от Кати!

— Спасибо, тётя Поля! — Я убрал конверт во внутренний карман куртки.

— Не за что, сокол ясный. А письма твои завтра же отправятся по адресам.

Попрощавшись с женщиной, я покинул почтовый пункт и направился в библиотеку.

В просторном зале с высокими потолками пахло старыми книгами и политурой. Поздоровавшись с библиотекарем и заказав нужные пособия по тактике воздушного боя, я устроился за одним из дубовых столов, освещённых тусклым светом настольных ламп.

Только теперь я достал конверт и вскрыл его. Втянул носом воздух и улыбнулся — традиция соблюдена. С самого первого письма, Катя слегка душила письма своими любимыми духами. Как она пояснила в одном из писем: «Чтобы не забывал».

Я откинулся на спинку стула и погрузился в чтение.

«Здравствуй, Серёжа!» — прочитал я приветственные строки.

Далее Катя писала о своих делах, об успехах в учёбе, о том, как скучает, о последнем фильме, который смотрела в кинотеатре, о ребятах из группы и передавала привет от Крутова. Сообщила, что он постоянно интересуется, как у меня дела и каждый раз радуется, когда получает от меня весточку.

Но в конце письма меня ждал сюрприз. Катя сообщала, что в середине марта у них будут каникулы, и она планирует приехать в Волгоград!

'Благодаря каникулам и дополнительным выходным, которые оформил мне Павел Алексеевич, у меня будет целых десять дней свободных! Да, дорога отнимет большую часть от этого времени, но зато у нас будет целых четыре дня! Представляешь?

С жильём мама помогла. Её подруга в Волгограде уже ждёт меня. А ещё она обещала показать все красивые места и даже сводить в театр.

Но меня терзает один вопрос: Дадут ли тебе увольнительную на эти дни? Я слышала, что в Качинском с этим строже, чем в нашем аэроклубе. Но я так соскучилась по тебе, Серёжа… Хочется верить, что нам удастся провести эти дни вместе.

Буду ждать твоего ответа и надеяться на лучшее!

С любовью, Твоя Катя

p.s. Привезу тебе варенье, которое ты так любишь. И ещё что-нибудь вкусненькое из дома!

p.p.s. В Волгоград я приеду одиннадцатого марта, а уеду пятнадцатого.'

Я отложил письмо, мысленно вспоминая график занятий и возможные увольнения. Нужно будет обязательно поговорить с командиром подразделения…

«Ладно, это я решу позже, а сейчас нужно сделать то, зачем я сюда пришёл. Времени не так много осталось», — подумал я и взял первый учебник.

Погрузившись в работу над докладом, я аккуратно выписывал тезисы из учебника «Тактика истребительной авиации» 1962 года издания. Чернильная ручка скрипела по бумаге, выводя строгие формулировки: «Основная задача — уничтожение воздушного противника до подхода к прикрываемому объекту…».

Рядом лежали конспекты лекций с пометками капитана Резникова. Преподаватель особо выделял работы маршала авиации Савицкого, чьи схемы перехвата я старательно копировал на кальку. Библиотечный сторож, проходя мимо, одобрительно кивнул, увидев разложенные топографические карты с расчерченными зонами ПВО.

К восьми тридцати доклад обрёл структуру: введение, три раздела с подпунктами по видам боевых порядков и заключение с цитатой из приказа Министра обороны. Аккуратно сложив листы в папку, я поспешил в казарму — в девять должно было начаться вечернее построение.

На следующий день, ровно в 13:45 — во время большого перерыва между лекциями по материальной части МиГ-21 и истории ВКП (б) — я подошёл к двери кабинета командира третьего учебного взвода старшего лейтенанта Фролова. Отдав честь, чётко отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант! Курсант Громов просит разрешения обратиться по личному вопросу!

— Входи, — Фролов отложил папку с документами.

Подавая заранее подготовленный рапорт, я кратко изложил суть: необходимость получения увольнительной с одиннадцатого по пятнадцатое марта в связи с приездом девушки. Командир взвода внимательно проверил приложенную копию письма Кати с датами, затем красным карандашом поставил резолюцию «Не возражаю» и визу в углу документа.

— Занеси запись в журнал посещений у дежурного, — произнёс Фролов, отдавая мне документ. — К командиру батальона майору Ковалёву можешь подойти завтра после утреннего развода. Время согласуй с адъютантом.

Поблагодарив лейтенанта, я покинул его кабинет. А вот у дежурного по роте пришлось ждать десять минут, пока тот заканчивал заполнение графы «Состояние воинской дисциплины» в сменном рапорте. В толстой книге с кожаным корешком я аккуратно вписал чернилами: «26.02.1965. Курсант Громов С. В. Цель визита: согласование увольнительной. Разрешение старшего лейтенанта Фролова № 17/с от 25.02.65». Дежурный сверил запись с моим рапортом, поставил печать училища и расписался фиолетовой штемпельной краской.

Остаток дня прошёл спокойно, как отлаженный механизм. Даже вечерняя поверка обошлась без замечаний — редкая удача. Но ждал я вечера не поэтому. Сегодня была моя очередь навещать Андрея. Прихватив пачку конспектов, я направился в санчасть.

Андрей встретил меня приподнятым настроением, несмотря на гипс, торчащий из-под одеяла как белая корабельная мачта. От былого уныния не осталось и следа.

— Вот, принёс тебе теорию, — я похлопал ладонью по конспектам. — Чтобы мозги не закисли.

— Спасибо, Серёг, — он кивнул на тумбочку, где уже лежала стопка книг. — Тут Зотов вчера пол-библиотеки притащил с этой же целью. Говорит, знания лечат. Сомнительно, конечно, но спорить с ним себе дороже.

Отсмеявшись, мы разложили тетради на кровати, и следующие полчаса я объяснял Андрею тонкости расчёта лобового сопротивления.

— Ладно, на сегодня хватит, — сказал я, кинув взгляд на часы. — Мне скоро пора на выход. Как вообще лечение? Врачи не лютуют?

— Да нормально. Колят что-то, рентген делали вчера. Говорят, срастается нормально, — Андрей махнул рукой, и в его глазах мелькнул знакомый задор. — Тут Наташка каждый день заходит. То градусник принесёт, то книжку… Внимательная, как мать родная.

— Мать родная, говоришь? — Я приподнял бровь. — Да ты, брат, втрескался по уши.

— Скажешь тоже, — он попытался швырнуть в меня карандашом, но промахнулся. — И ничего я не втрескался. Уж точно не по уши.

— Ага, — улыбнулся я, возвращаясь на своё место с поднятым карандашом. — Оно и видно.

В этот момент дежурная медсестра громко постучала в дверь: время посещений истекло.

— Ладно, болезный, — я собрал конспекты, — через Стёпу новые конспекты передам. Выздоравливай скорее, а то без тебя на брусьях даже посмеяться не над кем.

— Да иди ты, Громов, — рассмеялся Андрей и швырнул в меня подушкой. На этот раз попал, но расплата наступила мгновенно — потревоженная нога дала о себе знать, и Кольцов, охнув, откинулся на спинку кровати. Медсестра принялась ворчать, приговаривая: «Как дети малые, право слово. А ещё лётчиками зовутся…»

Дальше я не слушал, взялся за ручку двери и потянул на себя, но на пороге столкнулся с Натальей — она несла в палату Андрея стакан с компотом. Её синие глаза стрельнули в меня лукавой искоркой, а на губах заиграла лёгкая улыбка.

— Вечер добрый, — кивнул я, придерживая перед девушкой дверь. — Ваш подопечный сегодня особенно упрям. Пригрозите ему уколом, что ли, а то конспекты учить отказывается.

За спиной раздался возмущённый возглас Андрея, а Наталья, сдерживая смех, пролепетала:

— Постараюсь, курсант.

Обернувшись, я подмигнул Андрею — тот сиял, как прожектор на аэродроме. В ответ он показал мне кулак, но улыбка сгладила весь фальшивый гнев.

На следующий день, надев парадный китель с новенькими петлицами и начищенные до блеска ботинки, я явился к кабинету майора Ковалёва ровно в десять ноль-ноль. Адъютант, проверив мои документы, велел ждать вызова. Через неплотно прикрытую дверь доносились обрывки фраз: «…полётные листы за февраль нужно утвердить до…». В сказанное я не вслушивался, прокручивая в голове заготовленные ответы на возможные вопросы.

Когда очередь дошла до меня, я вошёл, и с первого же слова командира понял, что моя подготовка не была лишней.

— Курсант, вы осознаёте, что увольнительные на период учёбы выдаются только по исключительным причинам? — майор листал мой рапорт, сверяясь с графиком. — Четырнадцатого вы участвуете в соревнования между курсами.

— Так точно! Но согласно расписанию, соревнования завершатся к трём дня. Я уточнял, старт в десять утра, награждение в четырнадцать тридцать. Готов отработать возможные часы дополнительными дежурствами.

Командир поднял глаза, оценивая мою выправку. Молчание длилось ровно столько, сколько требовалось по уставу для принятия решения. Синий штамп с резолюцией «Разрешить» поставил точку в этом диалоге. Оставалось лишь в шесть вечера десятого марта получить подписанный бланк увольнительной у дежурного по училищу. Но это уже была простая формальность.

— Учти, — погрозил пальцем майор, — это аванс. Чтоб первым прибежал.

— Есть первым прибежать, товарищ майор! — отчеканил я.

— Можете быть свободны, курсант, — проговорил Ковалёв, слегка улыбнувшись.

Дверь кабинета захлопнулась за мной с глухим стуком, но чувство лёгкости от удавшегося разговора с майором мгновенно испарилось, едва я спустился на первый этаж. В полумраке коридора, у подножия лестницы, чётко вырисовывался знакомый силуэт в серой шинели с краповыми петлицами.

Капитан Ершов стоял, изучая стенд с фотографиями отличников боевой подготовки, и будто случайно повернул голову ровно в тот момент, когда моя нога коснулась последней ступени. Мазнув по мне безразличным взглядом, он отвернулся.

«Так, — подумал я, проходя мимо капитана и делая вид, что мы не знакомы. — А он, что здесь забыл?»

Глава 18

В Каче расписание — закон. Между визитом к командиру батальона и специальной подготовкой к соревнованиям у меня была пара по истории ВКП (б). Преподаватель там был такой, что промедление было смерти подобно. Поэтому я прибавил шагу, направляясь в учебный корпус.

К моменту моего прихода, аудитория уже была забита курсантами, вокруг слышался равномерный тихий гул, словно кто-то палку в улей сунул, потревожив покой пчёл. Когда вошёл лектор — майор в отставке с пронзительным голосом — в аудитории воцарилась мёртвая тишина. Лекция началась.

Тема сегодня была суховатая: «Решения XXII съезда КПСС и их значение для укрепления обороноспособности страны». Лектор сыпал цитатами из Программы партии. Я вчитывался в учебник и конспект, стараясь вычленить главное, но мысли то и дело возвращались к холодному взгляду Ершова и к предстоящей встрече с Катей.

«Сосредоточься, Громов! — приказал я себе. — Сначала — лекции, потом — тренировка, а затем обдумаешь всё хорошенько. В свободное время.».

Минут сорок спустя, с тяжелой головой, набитой партийными постулатами, я шагал к спортивному залу. Время поджимало. Переодевшись в тренировочный костюм с эмблемой училища и намертво зашнуровав кеды, я ввалился в бурлящий котлом помещение как раз к началу тренировки. Тяжелый дух пота, вперемешку с запахом резины и пыли, повис в воздухе почти осязаемо.

Нас, бегунов на средние дистанции, уже собирал инструктор по физподготовке — капитан Гаджиев. Человеком он был легендарным: мастер спорта по стайерскому бегу, он весь был словно выкован из стали — приземистый, крепкий, без грамма лишнего веса. Обветренное лицо с резкими скулами и сеткой морщин у глаз хранило отпечаток тысяч километров, пройденных по дорожкам стадионов. Но главным его оружием был голос — низкий бас, способный перекрыть даже гул реактивных двигателей.

— Громов! Границу опоздания не перешел, но на галстуке! — рявкнул он, и его острый взгляд выхватил меня из толпы. — В строй! Разминка началась!

— Есть, товарищ капитан! — Я встал в шеренгу, тут же включаясь в ритм наклонов и махов под его громкий счет.

Общая разминка под началом капитана Гаджиева была тотальной. Минимум пятнадцать минут он отвёл на подготовку связок и мышц. Он ходил между нами, поправляя, подбадривая или… приземляя на грешную землю:

— Ниже, Ванечкин! До пола дотянись, не до колен! Шире амплитуду! Дыши, Петров, дыши глубже, животом! Забыл, как легкие работают? Колено выше, Мамедов! Ты не утку на пруду гонишь, ты бегать собрался! Корпус держать! Шире плечи! Запомните: правильная разминка — броня от травм и фундамент результата! Пренебрег — считай, подвел себя и товарищей!

Затем нас разделили по видам. Бегуны на средние дистанции, к которым я и относился (5 км — это как раз наш профиль), сгрудились вокруг Гаджиева.

— Так, соколы! — капитан щелкнул крышкой своего верного секундомера. — Сегодня у нас интервальная работа на выносливость и скорость. Пять километров — не спринт, но и не марафон. Нужно уметь распределить силы, держать темп и иметь запас для финишного рывка. Суть помните?

— Так точно! — хором ответили мы.

Он окинул нас скептическим взглядом и, снова щёлкнув крышкой, произнёс:

— На всякий случай напомню в двух словах. Основа — ровный темп, экономный бег, финишный рывок. Корпус чуть должен быть наклонен вперед, плечи расслаблены, руки работают вдоль корпуса, как маятники, не крест-накрест! Дыхание: вдох на два шага, выдох на два. Стопа ставится с носка на всю подошву. На длинной дистанции должна соблюдаться экономия энергии в каждом движении! Задача сегодня: десять отрезков по четыреста метров. Темп на сегодня — близкий к соревновательному. Отдых между отрезками ровно минута, не больше! Стоя не отдыхать. Ходим, восстанавливаем дыхание. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан! — отозвались мы.

Мы выстроились на дорожке. Гаджиев откинул крышку секундомера и подал знак приготовиться:

— Первая группа, на старт! Внимание… Марш!

Я рванул вместе со всеми, сразу ловя нужный ритм. Первый круг — тело послушно, дыхание ровное. К концу второго в легких уже зажгло, мышцы бедер налились знакомой тяжестью. Я держался ровно, сверяясь с внутренним метрономом и выдерживая свой привычный темп.

— Громов! Голову не задирай! Смотри на три метра вперед! — прорезал воздух голос Гаджиева. — Петров! Руками не мельтеши! Четче работа!

Петров, бежавший чуть впереди, дернул локтями, пытаясь исправиться. Я видел, как он срывается с ритма: то ускоряется, то вдруг сбавляет ход.

Когда отрезок был закончен, нас остановили и капитан озвучил время:

— Первый круг: Громов — 65 секунд, Петров — 62. Маловато! На соревнованиях нужно держать шестьдесят! Петров, резво, но рвано! Отдых — минута! Не стоим столбом, ходим!

Минута пролетела мгновенно.

— На старт! Марш! — снова скомандовал Гаджиев.

И снова рывок. Каждый следующий отрезок давался тяжелее. К пятому кругу во рту пересохло, футболка прилипла к спине. Но сбивать дыхание или сбавлять темп было нельзя — капитан следил зорко.

— Мамедов, да не гони коней ты! Вижу, ускоряешься! Равняйся на Громова! У него темп, как часы! — Капитан не просто ругал нас, он направлял. Его опытный глаз видел каждого. — Громов, молодец! Стабильно! Так держать!

После восьмого отрезка ноги гудели, но я по опыту знал, что это та самая точка преодоления. Рядом хрипел Петров, его лицо было багровым от рывков и сбоев.

— Последние два! Соберитесь! — скомандовал Гаджиев. — Представьте, что это финишная прямая! Вкладывайтесь!

Мы рванули с удвоенной силой, скрипя зубами. Финишировав последний отрезок, едва устоял на ногах. Гаджиев тут же поддержал:

— Не валиться! Шагай! Глубокий вдох… выдох… Приводи пульс в норму!

Пока мы ходили, тяжело дыша, капитан подвел итоги, записывая время каждого отрезка в свой блокнот.

— В целом прогресс есть! Но внимание! Петров: первые три круга — под 60, потом — скатываешься к 70! Рваный ритм — это путь к провалу! Учись распределять силы и держать ровный темп! Громов — отлично! Все десять отрезков в коридоре 64–66 секунд! Запомните: на дистанции важнее постоянство, а не рывки. Теперь заминка и растяжка! Построились!

Следующие пятнадцать минут мы посвятили медленному бегу трусцой, а затем тщательной растяжке всех основных групп мышц, в особенности ног и спины. Гаджиев лично показывал упражнения, поправляя тех, кто выполнял их кое-как.

— Растяжка — это не формальность! — втолковывал он. — Это восстановление эластичности мышц после нагрузки и профилактика травм. Делайте до легкого напряжения, а не до боли! Особенно тщательно прорабатывайте заднюю поверхность бедра и икроножные. Потом спасибо скажете.

После заминки последовала силовая часть. Не в зале со штангой (хотя и это было в программе в другие дни), а здесь же, с собственным весом. Комплекс СБУ (специальных беговых упражнений): бег с высоким подниманием бедра, с захлестыванием голени назад, семенящий бег, прыжки на одной и двух ногах, «олений бег» (выпады в движении). Каждое упражнение по 30–50 метров, в несколько подходов. Капитан требовал от нас четкости и амплитуды, а не скорости.

— Это фундамент техники! — Наставлял Гаджиев, шагая рядом. — СБУ развивают именно те мышцы и связки, которые работают в беге, улучшают координацию и технику! Поэтому выполняем их качественно, на совесть, а не для вида!

Пот лил с меня градом. Мышцы горели. Но я понимал насколько важны эти упражнения. Рядом занимались ребята из других групп: одни отрабатывали старты на коротких дистанциях, другие качали пресс на матах, третьи подтягивались на перекладине. Зал жил своей напряженной, но дисциплинированной жизнью.

Ровно в 19:00 капитан Гаджиев дал команду:

— Всем построиться! На сегодня всё. Молодцы, выложились на славу. Завтра — утренняя зарядка по плану, вечером — кросс восемь километров в равномерном темпе. После тренировки всем отправиться на медосмотр! Разойдись!

Мокрые, уставшие, но с чувством выполненного долга, мы потянулись к выходу. По пути в душевую меня нагнал Петров:

— Молодец, Серёга? Стабилен, как хронометр. Даже Гаджиев тебя в пример ставил. А это редкость.

— Практика, — пожал я плечами, чувствуя приятную усталость в мышцах. — Капитан дело говорит, главное — распределить силы. А ты как?

— Выжил, — усмехнулся Петров. — Хотя после тех интервалов думал, легкие выплюну. Но надо терпеть. За взвод бежим.

— Надо, Федя, надо… — пробормотал я.

— Что? — переспросил Петров.

— Не, ничего, — махнул я рукой. — Не бери в голову — мысли вслух.

В душевой нас ждал еще один ритуал. Ледяная вода из крана бодрила не хуже ныряний в прорубь. Быстро обмывшись и переодевшись в сухое белье и форму (на вечер еще были дела), мы направились в санчасть. Медосмотр после интенсивной тренировки был обязателен.

В медпункте дежурил военфельдшер Сорокин — сухощавый мужчина невысокого роста, очень подвижный и с внимательным взглядом опытного медика. Он методично и основательно проверял каждого из нас. Измерял пульс и давление до и после небольшой нагрузки (несколько приседаний), слушал легкие, спрашивал о самочувствии, осматривал суставы на предмет припухлости.

— Громов, — позвал он меня. — Пульс в покое… 82. После нагрузки — 118. Через две минуты — 90. Норма. Давление 120 на 80. Дыши ровно… Легкие чистые. Ноги? Колени не болят? Стопы?

— В порядке, товарищ военфельдшер, — доложил я. — Усталость есть, но без боли и отёков.

— Хорошо, — кивнул Сорокин, записывая данные. — Вижу, нагрузку держишь грамотно, но немного перегрузил левую ногу, — он опытным взглядом отметил едва заметную разницу в тонусе мышц. — На ночь сделай самомассаж икр и бедер, больше внимания левой. И мазь не забудь растереть. Следующий!

Выйдя из санчасти, я направился в расположение. После вечерней поверки и чтения приказов наступил долгожданный отбой. Я выполнил наказ фельдшера: тщательно растер левую икру и бедро разогревающей мазью, сделал самомассаж, ощущая, как уходит излишнее напряжение. И только после этого лёг спать. Сон накрыл меня, как тяжелая шинель.

Утро началось с резкого сигнала подъема. Зарядка на морозном плацу, умывание, завтрак в столовой и после утреннего развода, где огласили наряды и замечания, я подошел к дежурному по роте.

— Товарищ старшина-дежурный! Курсант Громов С. В. Имею увольнительную в город, согласованную с командиром батальона. Разрешите получить бланк и отметиться в журнале.

Это разрешение на выход в город мы с Кольцовым брали давно. Планировали сходить посмотреть игру местной футбольной команды, но… Не срослось из-за травмы Андрея. И раз увольнительная есть, я решил сходить за билетами. Не пропадать же добру.

Старшина оказался человеком педантичным. Он дотошно сверил мою фамилию со списком в журнале увольняемых, сверил даты с моим рапортом, на котором стояла резолюция майора Ковалёва, и только после этого протянул бланк увольнительной записки — небольшой листок с гербом СССР и графами для заполнения. Я аккуратно вписал чернильной ручкой:

«Курсанту 3 учебного взвода Громову С. В. разрешается отлучиться из расположения училища в г. Волгоград с 09:00 до 14:00 27 февраля 1965 года. Цель: решение личных вопросов. Возвратиться строго к указанному сроку. Командир батальона майор Ковалёв (подпись заверена печатью)».

Старшина проверил заполнение, поставил печать училища в углу и расписался в журнале учета увольняемых. Затем последовал обязательный инструктаж у замполита роты о поведении в городе, недопустимости посещения запрещенных мест и напоминание о чести мундира курсанта Качинского училища. И только после этого, надев парадно-выходную форму и проверив наличие увольнительной и денег, я вышел за КПП, предъявив документы часовому.

За воротами училища меня встретил прохладный ветер с Волги. Солнце сегодня припекало по-весеннему, отражаясь в лужах от подтаявшего снега. Пока шел к трамвайной остановке, мысли вертелись вокруг Катиного письма. Она писала, о планах сходить в театр с маминой подругой. До этого момента мы с ней о театре не говорили, а раз ей такое по душе, я решил взять и нам с Катей билеты.

Добравшись трамваем до центра, я направился к зданию Волгоградского драматического театра им. М. Горького. Оно, как и весь восставший из руин город, несло отпечаток недавней войны — монументальный сталинский ампир, строгие колонны, но с какой-то новой, послевоенной сдержанностью в отделке. Большие афишные тумбы у входа пестрели названиями постановок и, конечно же, крупными буквами выделялась «Трехгрошовая опера». Б. Брехт.

Я осмотрелся — подходы к кассам были оживленными. Именно у одной из касс я и застал не самую приятную сцену.

Молодая женщина, лет двадцати пяти, в аккуратном коричневом пальто и платочке, сжимала в руке театральные билеты. Ее глаза блестели от непролитых слез, голос дрожал:

— Пожалуйста, поймите… Непредвиденные обстоятельства… Мать в тяжелом состоянии, в Куйбышев срочно нужно ехать… Не до театра нам будет в эти дни… Возьмите билеты обратно, ну хоть часть денег…

Кассирша, женщина с усталым лицом, монотонно, словно заученную мантру, повторяла ей в ответ:

— Правила знаете, гражданка. За сутки до спектакля положено только 50% возврата. И то с заявлением. Меньше суток если и билет возврату не подлежат. Больничный лист или справку о смерти предоставьте и тогда поговорим. У вас что, справка есть? А Заявление?

— Да какая справка⁈ Какое заявление? — голос девушки сорвался на крик от отчаяния. — Я только вчера телеграмму получила! Сегодня же уезжать надо! Вы же можете понять! Неужели нельзя пойти навстречу⁈

— Понимаю, — ответила кассирша без тени сочувствия в голосе, — но правила есть правила. Не я их устанавливаю. Не мне их нарушать.

Женщина бессильно топнула ножкой, отвернулась, смахивая предательскую слезу. Видно было, что деньги, уплаченные за билеты (пятнадцать рублей — именно столько, как я позже узнал, они стоили) были для нее ощутимой суммой, и терять их впустую ей очень не хотелось. Женщина отошла от кассы, растерянно оглядываясь, не зная, что делать с ненужными теперь бумажками.

Ситуация у женщины, конечно, неприятная, но для меня всё сложилось наилучшим образом. Не теряя больше времени, я подошел к ней.

— Добрый день, — сказал я максимально спокойно и вежливо, чтобы не испугать и без того расстроенную женщину. Следом я достал из кармана шинели чистый, еще пахнущий казарменным мылом, носовой платок и протянул ей. — Простите, я случайно стал свидетелем вашего разговора… — я кивнул в сторону касс.- Не расстраивайтесь вы так.

Женщина удивленно взглянула сначала на моё лицо, затем окинула быстрым взглядом мою форму. После этого она взяла платок и смахнула слезы.

— Спасибо… — прошептала она. — Просто беда…

— Какие билеты хотите сдать? — спросил я, как можно более нейтрально.

— Да вот… — Она показала мне пять небольших картонных билета. — На «Трехгрошовую оперу». На вечер двенадцатого. Пять билетов, в партер… Хотели с семьёй сходить… А тут такое… — Голос ее снова задрожал и она уткнулась в платочек.

Пять билетов… Мне-то нужно было три — для себя, Кати и Наташе обещанное отдать. Но пять… Ладно, отдам Наташе два. Пусть подругу возьмёт или ещё кого-нибудь. Не идти же ей одной в театр. А ещё один билет найду куда пристроить.

— Места рядом? — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— Рядом, — кивнула женщина. — Хорошие места, восьмой ряд, центр… — Она с надеждой посмотрела на меня.

Я сделал вид, что раздумываю. На самом деле решение созрело мгновенно ещё когда я только наблюдал их беседу с кассиршей. Для важных вещей деньги всегда найдутся.

— Видите ли, — сказал я, — мне как раз нужны билеты на этот спектакль. Вышло так, что мы поздно спохватились и вряд ли в кассе остались ещё билеты. Поэтому… — Я сделал паузу и посмотрел женщине в глаза. — Если вы согласны, я возьму ваши билеты. По той цене, за которую вы их брали.

Глаза женщины широко раскрылись, в них вспыхнул настоящий, неподдельный луч надежды и облегчения.

— Правда⁈ — Она чуть не выронила билеты. — Вы… Вы спасёте меня! Да, конечно, я согласна! Вот, пожалуйста! — Она торопливо сунула мне пять билетов. — Они по три рубля каждый. Пятнадцать рублей всего.

Я достал из внутреннего кармана бумажник, вынул три пятирублевки и протянул их ей.

— Вот, пятнадцать. Спасибо вам. И здоровья вашей маме. Надеюсь, с ней всё будет хорошо.

— Спасибо вам огромное, товарищ курсант! — Она чуть не расплакалась снова, но теперь уже от радости, крепко сжимая деньги. — Огромное спасибо! Дай бог вам здоровья!

Запнувшись на последней фразе, она округлила глаза и прикрыла рот платком. Я улыбнулся ей успокаивающе. Ещё раз поблагодарив меня, она почти побежала прочь. Видимо, спешила на вокзал.

Я посмотрел на билеты в руке. ' 12 марта 1965 г. 18:30. Трехгрошовая опера. Партер. Ряд 8. Места: 10, 11, 12, 13, 14′. Удовлетворение от удачной сделки и легкое облегчение от выполненной задачи смешались внутри. Положив билеты в бумажник, я сверил время по часам на здании театра. До конца увольнительной оставалось еще часа два.

«Успею прогуляться и прикупить кое-что по мелочи», — подумал я, направляясь вверх по улице. Поход в город явно удался.

Глава 19

Я шёл по набережной, наслаждаясь относительной тишиной и редкими прохожими. Вдалеке виднелся Мамаев курган, ещё не облагороженный, но уже с заметными следами реконструкции.

На спуске к реке я заметил знакомую фигуру в тёмном пальто. Ершов стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Волгу. Когда он повернулся, наши взгляды встретились.

— Товарищ курсант, — кивнул он мне, — пройдёмся?

Я молча кивнул ему в ответ. Мы двинулись вдоль обледенелых перил, под ногами похрустывал снег. Набережная была почти пустой, только редкие парочки прогуливались, да дворники сгребали снег в кучи.

— Что вы делаете в Волгограде? — спросил я, нарушив затянувшуюся паузу.

— Работа, — коротко ответил Ершов, не сводя глаз с реки.

Мы снова пошли молча. Морозный воздух щипал щёки, а солнце, пробившись сквозь облака, бросало золотистые блики на лёд Волги. Вдалеке виднелись краны — чёрные силуэты на фоне бледного неба. Город медленно залечивал раны. Здесь, на набережной, уже не было следов войны, но стоило свернуть вглубь улиц — и взгляду открывались пустыри с покорёженными оградами, здания с заколоченными окнами, стены, испещрённые следами пуль.

Я помнил из прошлой жизни о Сталинградской битве. Эти камни под ногами, эта набережная — всё это было полем боя. И сейчас, спустя годы, город словно дышал тяжело, с перебоями. Но люди жили. Строили. Дети бегали по улицам, женщины торговали на рынках, а летом из открытых окон во дворах наверняка доносились радиопередачи и запахи щей.

Волгоград выжил. И я знал, что он не просто восстанавливается. Он возвращает себе будущее.

— Как там отец? — Поинтересовался я, выныривая из размышлений.

Ершов кивнул:

— В порядке. Его уже выписали, и он приступил к работе.

— А расследование? — я сделал так, чтобы голос мой звучал ровно.

Капитан неопределённо мотнул головой:

— Пока нет ничего конкретного.

Мы снова погрузились в молчание. Я украдкой рассматривал Ершова: его непроницаемое лицо, внимательный взгляд, чуть опущенные плечи. Он явно не собирался делиться подробностями. Но зачем-то же он дождался меня? Сомневаюсь, что наша встреча была случайной.

— Не лез бы ты никуда, Громов, — вдруг произнёс он, не поворачивая головы.

Я посмотрел на него с непониманием:

— Так я и так не лезу. Времени нет. То учёба, то полёты.

Ершов скептически хмыкнул, но ничего не ответил. Мы дошли до места, где набережная переходила в городскую улицу.

— Хорошо, если так, — проговорил Ершов и направился к переулку. — Береги себя, Громов, — бросил он на прощание, сворачивая в переулок.

— До свидания, товарищ капитан, — ответил я, глядя в его удаляющуюся спину.

По дороге в училище я всё размышлял о словах Ершова. «Не лез бы ты никуда, Громов» — звучало как угроза, но в его голосе я не услышал злость. Скорее… усталость? Или даже тревогу. Но о чём? Если он знает что-то об отце, почему не говорит прямо? Или дело не в отце, а во мне?

Ведь Ершов не просто так появился на набережной. Он ждал меня. Значит, следил. Или ему кто-то приказал.

И почему он так уверен, что я во что-то лезу или влезу? Может, просто хочет, чтобы я не совал нос в дела, которые меня не касаются? Например, в расследование. Или знает что-то, о чём я даже не догадываюсь?

В голове крутились эти мысли, пока я шёл по улицам города. Волгоград жил своей жизнью, а я пытался понять, что же на самом деле означала эта встреча на набережной.

После прогулки по городу, я вернулся в расположение училища строго к назначенному сроку. Часовой на КПП проверил мою увольнительную, сверил время и кивком разрешил пройти. В казарме я переоделся в повседневную форму, аккуратно сложил парадный китель, а билеты в театр убрал в конверты, чтобы не помять. Оставалось только вручить их Наталье — как и обещал. Свои билеты я убрал в тумбочку.

Поправив форму перед зеркалом, я мысленно прокрутил планы на оставшийся день. Впереди меня ждала самоподготовка. Нужно доработать конспекты и выделить ряд непонятных моментов.

Ещё сегодня нас ждала очередная тренировка с Гаджиевым, а вечером в клубе училища покажут фильм «Отец солдата». Сходить нужно обязательно, ведь политрук наверняка потребует написать рецензию в стенгазету. В прошлой жизни я смотрел этот фильм — картина сильная, про войну. Но детали давно уже стёрлись из памяти.

Выходило так, что свободное время у меня было только сейчас. Полчаса — не более. Поэтому я решил сходить в санчасть и отдать Наталье билеты, чтобы поскорее закрыть этот вопрос.

Я вышел из казармы, поправив ремень и фуражку. В выходной день территория училища казалась непривычно тихой — большинство курсантов ещё не вернулись с увольнительных. Только дневальные на постах да дежурный по училищу патрулировали дорожки.

К санчасти вела узкая дорожка, обсаженная молодыми деревьями. Здание стояло чуть в стороне от главных построек — одноэтажное, с большими окнами и свежим зелёным козырьком над входом. На двери красовался красный крест, выкрашенный ещё в конце января.

Войдя внутрь, я увидел дежурного, сидевшего за столом у входа с журналом посещений.

— Курсант Громов, — представился я, снимая фуражку. — Разрешите пройти к медсестре Наталье Михайловне?

Дежурный поднял на меня усталые глаза, взял ручку:

— По какому вопросу? — спросил он. — У них скоро обход.

— По личному, товарищ дежурный.

Он хмыкнул, открывая журнал:

— Личное… Здесь у нас личного не бывает. Записывайся: фамилия, время, цель визита.

Я аккуратно вписал в журнал: «Громов С. В., 13:45, передача документов». Дежурный проверил запись и кивнул:

— Проходи. Наталья Михайловна в процедурной должна сейчас быть. Только не задерживайся.

— Есть, — ответил я и направился по знакомому коридору, пахнущему лекарствами и хлорамином.

В коридоре было пусто. Видимо, большинство медиков разошлись по своим делам. Дверь в перевязочную была приоткрыта. Осторожно постучав, я заглянул внутрь.

Наталья сидела за столом, склонившись над медицинскими картами. Луч солнца пробивался сквозь тюль и играл в ее светлых волосах, собранных в аккуратный пучок. На белом халате поблескивал комсомольский значок.

— Наталья Михайловна, — окликнул я её, слегка кашлянув в кулак, чтобы не напугать.

Она подняла голову, и лицо её озарилось улыбкой.

— Сергей! — воскликнула она, откладывая ручку и отодвигая журнал в сторону. — Какой приятный сюрприз! Я думала, вы сегодня будете заняты весь день.

— Увольнительная была, — объяснил я, оставаясь у порога. — В город ездил. Можно войти на минуту?

— Конечно, проходите! — Наталья поспешно прошла к стулу и убрала с него папки с бумагами. — Садитесь. Как проходят ваши тренировки? Готовитесь к соревнованиям?

— Всё хорошо, готовимся, — проговорил я, присаживаясь на стул. — Капитан Гаджиев гоняет нас по полной программе. Но вообще я по делу. Помните наш уговор? Вы меня пускаете к моему товарищу, а я вам обещал театр.

Глаза у Наташи сразу же загорелись любопытством. Она придвинулась ближе, положив руки на стол ладонями вверх, как бы говоря: Ну же, не томи.

— Конечно, помню, — ответила она. — Полагаю, вы достали билеты?

Я молча кивнул и полез во внутренний карман. Достав конверт с билетами, положил его перед ней на стол.

— Вот, двенадцатого марта, «Трехгрошовая опера». Партер, восьмой ряд. Как и обещал.

Она подтянула конверт к себе, торопливо открыла и вытащила билеты. Взглянула на дату, место — и вдруг вскрикнула от восторга, всплеснув руками.

— Сергей, да ты волшебник! — воскликнула она, переходя на «ты». — Это же лучшая постановка сезона! Все билеты разобрали еще месяц назад! Как ты…

И прежде чем я успел что-то сказать, она бросилась ко мне, обвила руками шею и крепко прижалась. Я так и застыл на стуле, не зная, как реагировать. Но длилось это недолго. Аккуратно, но твёрдо я убрал её руки от своей шеи и слегка отстранился.

— Ой, прости, — пролепетала Наташа без капли смущения в голосе и, выпрямившись, прошла к столу.

Там она покопалась в папках, журналах и тетрадях. Выудив одну из из тетрадок, она открыла её и, найдя нужную страницу, пробежалась по ней взглядом.

— Ну вот, теперь всё отлично! — радостно прошептала она, закрывая тетрадь. — Во сколько ты за мной зайдёшь? Я как раз в этот день с утра дежурю, но к шести освобожусь…

Тут до меня наконец дошло. Попадос! Нет, Наталья девушка вне всяких сомнений весьма привлекательная, но есть нюансы. Во-первых, Андрей. Если бы я не знал о его чувствах, мог бы ещё дать делу ход. Но терять друга ради разовой интрижки? Нет уж, не хочется. Во-вторых, Катя. А это как раз та причина из-за которой с Наташей не может быть ничего серьёзного.

— Наталья… — начал я аккуратно, подбирая слова, а затем плюнул и решил говорить прямо, как и привык. — С чего ты решила, что мы идём вместе?

Девушка замерла, улыбка медленно сползла с её лица.

— Я обещал тебе билет — вот он. Даже два, — я встал со стула. Ты можешь пойти с подругой, можешь с мамой… да с кем угодно можешь сходить. Но не со мной. У меня девушка есть и я ценю наши с ней отношения. К тому же Андрей говорил, что у вас с ним отношения наладились.

Пока я говорил, Наталья хмурилась, губы поджались, глаза сузились. Потом она резко тряхнула головой, будто отгоняя глупые мысли.

— Ну… я, кажется, не так вас поняла, товарищ курсант, — проговорила она, и на этот раз её голос звучал уже куда прохладнее. — А что касается Андрея… — она безразлично пожала плечами, — это моя работа. Следить за пациентами, — добавила она спустя недолгую паузу.

Я кивнул, сохраняя нейтральное выражение лица.

— Замечательно, что недоразумение разрешилось. Теперь всё всем понятно. Я прав?

— Да, — коротко ответила Наталья, отворачиваясь. — Прошу прощения, но мне пора работать. Благодарю за билеты.

— Не буду мешать, — вежливо сказал я и, повернувшись, направился к выходу.

В коридоре я задержался на секунду, услышав за спиной негромкий звук — будто что-то упало. Но оборачиваться и проверять что произошло я не стал.

* * *

Санчасть.

Наталья.

Дверь захлопнулась за Громовым с глухим стуком. Наталья застыла на месте, сжимая в руках билеты, которые он принёс. Пальцы её дрожали от ярости, а в глазах блестели слёзы обиды.

— Девушка есть, говоришь… — прошипела она сквозь зубы и резко швырнула в стену календарь-перевёртыш. Металлический предмет с грохотом ударился о стену, отскочил и свалился за шкаф с медикаментами.

Наталья тяжело дышала, раздувая ноздри. Прядь волос выбилась из аккуратной причёски и упала на лицо. Девушка с раздражением сдула её, но та тут же вернулась обратно.

— Подумаешь, девушка! Не жена же! — продолжала она шипеть себе под нос.

Наталья не привыкла к отказам.

Ещё в школе она усвоила правило: если что-то нужно — надо брать. Не просить, не ждать, а брать. Мать умерла рано, отец, заменив ей обоих родителей, не мог отказать ни в чём. Игрушки, платья, поездки — всё было её. А потом появились мальчики. Сначала одноклассники, затем студенты, теперь курсанты. Они смотрели на неё так, будто она была недосягаема, и это льстило. Но главное — они подчинялись. Все, кроме этого чёртова Громова. И это бесило.

Схватив билеты, она резко дёрнула ящик стола, намереваясь швырнуть их туда, но вдруг замерла.

Там уже лежали два других билета.

Таких же.

На тот же спектакль.

Только день другой.

Отец купил их по её просьбе заранее. На всякий случай, если у этого курсанта ничего не выйдет. Но у Громова вышло. Он сдержал слово.

Наталья поджала губы, швырнула билеты в ящик и захлопнула его с таким грохотом, что в коридоре кто-то даже окликнул её:

— Наталья Михайловна, у вас всё в порядке?

— Всё хорошо! — крикнула она через силу и резко встала.

Подошла к окну, отдернула занавеску.

Громов как раз выходил из здания санчасти, поправляя фуражку. Шаг у него был лёгкий, будто он не чувствовал ни капли угрызений совести.

— Девушка есть… — повторила Наталья, зло прищурившись.

Пальцы её вцепились в подоконник.

— Не важно. Я всегда получаю то, что хочу.

А он ей был нужен.

По крайней мере, сейчас. Особенно сейчас. Хотя бы просто ради того, чтобы доказать себе лишний раз, что она может получить всё, что хочет.

Когда Громов скрылся из виду, Наталья резко опустила штору и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

«Время обхода, — думала она. — Сейчас поработаю и как раз отвлекусь от этого…»

Но даже во время обхода её мысли возвращались к одному и тому же. Наталья очень не любила, когда что-то шло не так, как она запланировала. Всё должно было быть иначе. Всё.

Когда рабочий день закончился, Наталья вышла за ворота училища, где её ждало такси на привычном месте. Сев в автомобиль и назвав адрес, она откинулась на спинку сиденья и уставилась в окно невидящим взглядом.

Просторная квартира в престижном районе Волгограда встретила её тёмными окнами. Лишь одиноко горели два окна: на кухне и в гостиной.

«Наверняка отец снова сидит в своём кресле и читает очередную книгу из этих», — раздражённо подумала Наталья и, хлопнув дверцей такси, зашагала к дому.

В гостиной потрескивал доигравший патефон, на столе стоял хрустальный графин с армянским коньяком и недопитый бокал. Михаил Валерьянович Грачёв, высокий, грузный мужчина с проседью в тёмных волосах, сидел в кожаном кресле и лениво просматривал свежий номер «Правды». На пальце поблёскивал массивный перстень с тёмным камнем.

Дверь в прихожую распахнулась с таким грохотом, что он непроизвольно вздрогнул.

— Наташа? — окликнул он, откладывая газету.

Ответом ему были громкие шаги по лестнице — тяжёлые, с размаху.

В гостиную ворвалась Наталья, скидывая на ходу шубку. Меховая шапка полетела на диван, сапожки — под вешалку.

— Душа моя, что случилось? — Михаил Валерьянович приподнял бровь.

Дочь не ответила. Она остановилась посреди комнаты, тяжело дыша, потом вдруг всхлипнула и бросилась к отцу.

Шлёпнулась на колени перед его креслом, уткнулась лицом в его колени и разрыдалась.

Михаил Валерьянович замер, силясь вспомнить, когда в последний раз плакала его дочь, но не мог… Даже на похоронах матери она не проронила не слезинки. Он сдвинул брови и тяжело засопел. Потом медленно положил руку на голову дочери и принялся гладить её по волосам, как делал это каждый раз, когда она расстраивалась.

— Кто? — спросил он тихо.

Наталья махнула рукой, но он сжал её плечо и повторил, уже жёстче:

— Кто?

— Да курсант один, папа… — пробормотала она, не поднимая головы.

— Фамилия.

Наталья вздрогнула и наконец посмотрела на него.

— Зачем тебе его фамилия?

Отец не ответил. Только смотрел. Холодно… Тяжело.

— Громов… — сдалась она.

Михаил Валерьянович нахмурился. Громов… Фамилия знакомая. Где-то он её слышал. Причём недавно.

— А зовут как? — Спросил он, глядя на огонь в камине.

— Сергей.

Отец резко встал, отчего Наталья едва не потеряла равновесие. Он подошёл к окну, заложив руки за спину.

«Сергей Громов…» — мысленно повторил он имя, прокручивая в голове новости, которые он получал за последние месяцы.

И тут в памяти всплыло липовое ограбление в Москве. На самом деле то была инсценировка — целью было добыть документы. Дело пустяковое, но всё пошло наперекосяк из-за сына цели, как ему позже доложили. А потом в дело вступила контора и Михаилу Валерьяновичу пришлось отступить.

И, как выяснилось позже, сына тоже звали Сергеем и он собирался в лётное училище. Каков процент совпадения того, что примерно в одно и то же время всплывут аж сразу два Сергея Громовых? Вот и Михаил Валерьянович не верил в такой бред. А значит… Это тот самый сынок Громова и он посмел обидеть его дочь.

Михаил Валерьянович медленно вернулся к столу, взял бокал, отхлебнул коньяку.

— Папа… — Наталья смотрела на него с внезапной тревогой. — Ты что задумал?

Он повернулся и лицо его вдруг расплылось в самой доброй улыбке, которую когда-либо видела Наталья.

— Ничего, душа моя. Ничего не задумал. Да и что вообще может задумать твой старик? — Он подошёл к креслу, сел и похлопал по колену. — Иди сюда. Садись и рассказывай старику, что случилось. Всё, с самого начала и до конца. С подробностями. Что там натворил этот глупец Громов?

Наталья, шмыгнув носом, неуверенно подошла и устроилась у него на коленях, как в детстве. Обняла за шею, уткнулась лицом в плечо.

— Он обещал мне билеты в театр… — начала она.

Михаил Валерьянович кивал и гладил её по спине. А сам думал о другом: «Никто не смеет обижать мою дочь. Никто.»

Тем временем Наталья продолжала свой рассказ, не не замечая, как изменился взгляд отца и заострились черты его лица.

Глава 20

Спустя несколько дней после разговора с Наташей, я сидел в казарме, уткнувшись в учебник. Несмотря на поздний час, здесь было довольно шумно. Кто-то готовился ко сну, кто-то перебрасывался картами, а кто-то, как и я, сидел над конспектами, пытаясь впитать в себя новые знания. В углу тихо потрескивал радиоприёмник — кто-то из курсантов ловил «Маяк», но сквозь шум пробивались лишь обрывки фраз о каком-то партийном пленуме.

Вдруг дверь библиотеки резко распахнулась, и в помещение влетел Зотов. Он огляделся, отыскал взглядом меня и, не медля, рванул ко мне.

— Серёга! — схватил он меня за рукав, подскакивая к столу. При этом глаза его горели от нетерпения, а сам он едва ли не подпрыгивал на месте.

— Ты чего? — я отодвинул книгу.

— Сегодня в Каче событие! — Зотов озирался по сторонам, словно боялся, что его подслушают.

Я мысленно перебрал расписание. Вечером — самоподготовка, потом проверка у старшины. Ничего особенного.

— Какое событие?

— «Боевые слоны» играют! — прошептал он, и глаза его заблестели, как у кота, учуявшего сметану.

Я вздёрнул бровь.

— Кто? — спросил я непонимающе. Такое выражение я знал, но что оно означало конкретно в училище — не знал.

Зотов замер, уставившись на меня с немым изумлением.

— Ты… ты ничего о них не знаешь?

— Нет, — честно признался я.

— Темно-ота-а… — протянул Степан и схватился за голову, затем резко придвинул стул и уселся напротив меня, наклонившись так близко, что мы чуть ли не лбами соприкасались. — Ладно, слушай.

Он оглянулся, убедился, что все по-прежнему занимаются своими делами, и начал рассказ, облизнув губы:

— «Боевые слоны» — это не просто лётчики. Это… — он замялся, подбирая слова, — это легенда. Группа выпускников, лучшие из лучших. Одни прошли войну, некоторые с самого сорок первого. Некоторые выпустились сразу после окончания войны. Летали на «яках», «лаггах», потом пересели на реактивные. Сбивали немцев, японцев, кто-то даже в Корее отметился. А теперь они здесь, в Каче, инструкторами работают.

— Это я понял, но в Каче много хороших инструкторов. Здесь все лучшие из лучших, — сказал я, хотя уже понимал, что отличия всё же имеются.

— Ты не понимаешь, — Зотов поёрзал на стуле и взъерошил волосы. — Они не просто инструкторы. Они… они летают так, будто законы физики для них — рекомендация, а не те самые законы. Вот, например, знаешь Амет-Хана Султана? Дважды Герой, ас с тридцатью личными победами?

Я кивнул. Это и в самом деле легендарная личность, о которой я читал ещё в школе в прошлой жизни. Но, на сколько я помню, он не преподавал в Качинском училище, а стал лётчиком-испытателем в Жуковском после окончания войны. А ещё он тоже участвовал в космической программе. Отрабатывал искусственную невесомость вместе с Гагариным, Беляевым, Титовым и другими на специально оборудованном самолёте.

— Кто ж его не знает, — вслух произнёс я. — Но он же не…

— Да, он не преподаёт у нас, но он выпускник Качи 40-го года! — Степан торжествующе ткнул пальцем в стол, будто и не слыша меня. — И говорят, до 53-го бывал здесь в качестве инструктора. Но это не главное. Легенда гласит: в феврале 45-го он на Ла-7 встретил над Одером пару «мессершмиттов» 262-х. Реактивных, понимаешь? Один зажег с дистанции, а второй… — Зотов сделал драматическую паузу, — зашел ему в хвост. И тогда Амет-Хан дал полный газ в пике. У «мессера» рули клинило — он не успел развернуться и врезался в лес. А наш вытянул за метр от земли!

Я скептически хмыкнул:

— Такой маневр на поршневом самолёте против реактивного — чистая удача.

Из истории я не помнил, чтобы Амет-Хан вёл подобные бои. Так что, вероятно, это и правда были уже курсантские байки, которые переросли в легенды.

— Удача? — Зотов возмущённо засопел. — А ты знаешь о дуэли Амет-Хана с немецким асам?

Я попытался вспомнить, что я об этом читал или смотрел в прошлой жизни, но детали так и не пришли на ум.

— Ну? — жестом поторопил я Зотова.

— Вот ты думаешь, я тебе сказки здесь рассказываю, да? Ладно, вот факт. В марте 44-го, под Крымом, наш Султан устроил такое шоу, что фашисты до сих пор вздрагивают!

Сзади что-то грохнуло и Зотов оглянулся на звук. Я тоже посмотрел. Оказалось, один из курсантов с размаху сел на табуретку, но не рассчитал траекторию и плюхнулся на пол вместе с табуреткой. Зотов отвернулся и ещё тише продолжил:

— Значит, дело было так… Март 1944-го. Крым. Наш полк только перебазировался под Сиваш, оперативная пауза — немцы копят силы. И вдруг над нашим аэродромом слышится рёв мотора сверху. Смотри́т вся эскадрилья: «мессер» пикирует на взлётную полосу, сбрасы́ет какой-то предмет и удира́ет. Все в шоке — как он просочился-то? Что скинул? Оказалось, это был вымпел с запиской. А там наглость чистой воды написана: «Пусть ваш лучший пилот поднимется на 3000 метров. Гарантирую честный бой»

Я усмехнулся, вспомнив эту пятнадцати минутную дуэль. Читал о ней на одном из сайтов когда-то.

— Согласились? — спросил я, чтобы поддержать диалог. Не говорить же Зотову, что я читал об этом на сайте в будущем.

— Амет-Хан сам попросился! — Зотов стукнул кулаком по столу. — Как потом писали, он сказал что-то вроде: «Что мне их графы и бароны? Я сам и хан, и султан!» А потом взлетел на своей «Аэрокобре»… ну на, той самой, что наши лётчики дорабатывали…

Я кивнул. Степан продолжил, вдохновенно размахивая руками, будто сам управлял самолётом:

— Они крутили эту карусель пятнадцать минут! Вязались в клубки, пикировали до самой земли, выходили из штопора в последний момент… «Кобра» против «Мессера». Два аса. И ни одной очереди! Ни одной! Только виражи, перевороты, горки… Испытывали друг друга на прочность. Кто первый дрогнет? Кто первым нажмет на гашетку и, значит, признает, что не может выиграть чистой школой?

Зотов замолчал, переводя дух, а после продолжил:

— Как говорят, сотни глаз с земли следили с замиранием сердце, настолько напряжённым был бой. И вот, наконец, Амет-Хан поймал его. Не знаю деталей. Говорят, спровоцировал на резкий разворот на малой скорости. А потом — Бах! Короткая, точная очередь… И всё. «Мессер» задымил, клюнул носом, а фриц выпрыгнул с парашютом.

Зотов скрестил руки на круди, удовлетворенно выдохнув:

— Приземлился он аккурат к нашим и первое, о чём попросил, это: «Покажите мне русского аса!». Имя того лётчика я не знаю, но известно, что у него за плечами пятьдесят наших сбитыми. Пятьдесят! И он проиграл эту дуэль и признал превосходство нашего лётчика. Вот это, Громов, класс. Вот это — школа «боевых слонов»! Они все такие. Не просто летчики — художники неба. Те, кто понимает, что истинное мастерство — это когда ты побеждаешь не просто пушкой, а головой и характером. В честь таких побед и их традиции — вот эти самые посиделки. Это не просто карты, Громов. Это… клуб. Клуб тех, для кого небо — не работа, а стихия.

Я медленно кивнул. Зотов практически пересказал мои же собственные слова, которые я говорил новичкам в прошлой жизни. Потому что сам жил полётами и считал, что те, кто большую часть жизни проводят в небе, должны и уйти в небе. Собственно, у меня получилось именно так.

— Ладно, допустим, — я откинулся на стуле. — Во что играют?

— Преферанс.

— Преферанс? — я улыбнулся. — Серьёзно?

— Не смейся, — Степан нахмурился. — Это не просто карты. И попасть туда тоже непросто. Пускают только своих. Или… — он сделал драматическую паузу, — тех, кто им интересен.

Собственно, не удивил. Я уже и сам догадался, к чему он клонит. Но всё равно решил уточнить:

— И ты хочешь, чтобы я…

— Да, я хочу, чтобы ты помог мне туда попасть.

— С чего ты решил, что я туда смогу попасть?

Зотов чуть не вскочил со стула.

— Ты же у нас звезда, Громов! О тебе писали в газетах, тебя зачислили в училище посреди учебного года. Они про тебя наверняка слышали.

— Это ещё не повод, — я устало потёр переносицу.

— Но шанс! — настаивал Зотов. — Представь: ты играешь с ними, они тебя узнают… Может, даже летать позовут.

Я задумался. С одной стороны — бред. С другой… Это была возможность увидеть легенд училища, настоящих асов, о которых ходили такие невероятные истории. Но так же я не любил неожиданностей, особенно когда это касалось людей. Но любопытство всё же взяло верх.

— Ладно, убедил — проговорил я, вставая. — Веди.

Зотов аж подпрыгнул от восторга.

— Вот это по-нашему! — он хлопнул меня по плечу. — Ты не пожалеешь, честное слово!

Я закрыл учебник и сунул его в тумбочку. Что ж, похоже, сегодняшняя самоподготовка откладывается. И, кажется, меня ждёт нечто куда более интересное, чем аэродинамика.

— Кстати, а ты чего шепчешь? — спросил я, когда мы вышли из казармы.

— А, это… Ну так налетят же. Знаешь, какие толпы под дверьми обычно? А сейчас мало кто знаешь, что игра именно сегодня. Пока что мало кто знает… — уточнил Стёпа. — Я сам узнал, считай, случайно. К замполиту приходил по вопросам комсомола, а он как раз с одним из них обсуждал игру.

— Понял, — сказал я и мы продолжили наш путь.

По пути к комнате, где проходила игра, Зотов наставлял меня:

— Когда мы подойдём, нужно правильно постучаться. Существует строго установленный порядок.

— Это какой?

— Нужно сначала постучаться. Потом громко представиться. Затем нужно поскрести пальцами по двери и только после этого, получив разрешение, открыть дверь и войти в комнату.

Я хохотнул, представив себе эту картину.

— Вот, что ты смеёшься, Громов? Я абсолютно серьёзно. Мне об этом молодые лейтенанты-инструкторы рассказывали. Их бывшие воспитанники. Кстати, вот они точно в курсе события и непременно будут там. В этом я уверен.

Дверь в конце длинного коридора второго этажа учебного корпуса была неприметной, впрочем, как и все остальные. За одним исключением: возле неё уже толпилось человек пять. В основном молодые лейтенанты-инструкторы, но были там и парочка курсантов со старших курсов. Они тихо перешептывались, явно ожидая своей очереди на «обряд». Зотов толкнул меня локтем:

— Видишь? Вон, лейтенант Сорокин и лейтенант Калинин. Говорил же, их воспитанники теперь сами инструктора и они точно знают заведённый порядок.

Мы встали в конец небольшой очереди. Перед нами как раз стоял лейтенант Сорокин, которого я знал по летной практике. Он подошел к двери, выпрямился и коротко постучал три раза: «Тук-Тук-Тук».

За дверью — тишина.

Сорокин сделал шаг назад, подтянулся и громко, отчетливо произнес:

— Лейтенант Сорокин!

Затем он наклонился к двери и… поскреб ногтями по дереву несколько раз. Звук был странный, скрипучий.

Через пару секунд из-за двери раздался низкий, немного хрипловатый голос:

— Можно.

Лейтенант Сорокин открыл дверь и скрылся внутри. Следом такую же процедуру проделал лейтенант Калинин: стук — представление — скрежет ногтями и короткое: «Можно».

Наконец подошла моя очередь. Зотов посмотрел на меня с таким напряженным ожиданием, будто от этого зависела его жизнь. Я подошел к двери. Она была старой, краска местами облупилась. Я постучал костяшками пальцев: «Тук-Тук-Тук».

Выпрямившись, я громко и чётко произнёс:

— Курсант Громов!

Затем, внутренне посмеиваясь от абсурдности действа, я провел кончиками пальцев по шершавой поверхности двери, издав тот самый скрипучий звук.

Тишина. Длинная, звенящая. Секунды тянулись. Я уже приготовился развернуться и уйти, но вдруг тот же низкий голос отозвался:

— Можно.

Я толкнул дверь и вошел, прикрыв за собой дверь. Зотов без промедлений встал на мое место у двери и я услышал, как он постучал, а после выпалил:

— Курсант Зотов!

И далее послышался тот самый звук. Мне показалось, что Зотов поскреб дверь с явным усердием.

Тишина внутри комнаты снова затянулась. Я стоял у входа, осматриваясь. Взгляд хозяина голоса, сидевшего вполоборота к двери за одним из столов, скользнул по мне, оценивающе и быстро. Это был майор с седыми висками, лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз.

— С тобой? — Он кивнул на дверь, где Зотов замер в ожидании.

Я встретил его взгляд и спокойно ответил:

— Со мной.

Майор чуть кивнул, не меняя выражения лица, и бросил в сторону двери:

— Проходи.

Дверь открылась, и Зотов, сияя, буквально впорхнул внутрь, стараясь держаться поближе ко мне.

Комната, где собрались скоротать вечерок инструктора, оказалась просторным, но аскетичным помещением, переделанным на время из учебного класса в комнату досуга. Высокие окна были затемнены плотными синими шторами. Стены были выкрашены в привычный мутно-зеленый цвет, на одной из них висела большая карта воздушных трасс СССР.

Но сейчас в глаза бросалось центральное пространство. Несколько тяжелых деревянных парт и ученических столов были сдвинуты вместе, образовав большой прямоугольный игровой стол. На нем уже лежали колоды карт, несколько пепельниц, переполненных окурками, стояли граненые стаканы с темным чаем и пара бутылок с водой.

Вокруг стола и по периметру комнаты стояли или сидели на стульях, табуретках и подоконниках человек пятнадцать. Преобладали инструктора в званиях от лейтенанта до майора, но было и несколько гражданских в клетчатых рубашках — вероятно, техники или преподаватели спецдисциплин. Шум стоял приглушенный: смешки, перешептывания, звон стаканов, шуршание карт, постукивание костяшек домино на соседнем столике.

Но мое внимание, как и предсказывал Зотов, сразу привлекла группа из семи человек, сидевших вместе за дальним краем большого стола. Они действительно были чем-то неуловимо похожи. Возраст у всех был примерно один и тот же: от сорока до пятидесяти. Но не это их объединяло. Они были выкованы из одного металла и это хорошо читалось по взглядам, движениям, манере держаться и говорить.

Особенно выделялись они глазами. Взгляд у каждого был цепкий, острый, наметанный. Как у хищных птиц. Он скользил по новичкам, по картам, по партнерам — быстро, оценивающе, ничего не упуская. Движения их были экономны, лишены суеты. Сидели они не развалившись, а собранно, как перед вылетом. Даже смеялись тише других, сдержанным, хрипловатым смехом. А молодые лейтенанты, сидевшие рядом, вели себя сдержаннее и ловили каждое их слово.

Майор, который нас впустил, обвел взглядом комнату, задержав его на мне и Зотове.

— Ну что, всё? — спросил он у нас. — Больше никого нет?

Зотов, стоявший чуть позади меня, вытянулся и бойко ответил за нас двоих:

— Нет, товарищ майор! Больше никого!

Майор кивнул, его взгляд еще раз скользнул по нам, особенно по мне, с едва уловимым любопытством:

— Ясно. Ну тогда продолжим. Устраивайтесь, где место найдется, — он махнул рукой в пространство. — Тихонов, сдавай!

Все оживились. Те, кто стоял, стали рассаживаться на свободные стулья у стен или подоконников. Мы с Зотовом пристроились на табуретках в углу, откуда был хороший обзор на главный стол, особенно на ту его часть, где сидели «Слоны».

Преферанс. Игра это сложная, интеллектуальная, с расчетом, блефом и психологией. Как раз для таких людей.

— Шесть пик! — уверенно заявил один из «Слонов», подполковник с седым ежиком волос и умными, чуть прищуренными глазами. Он аккуратно положил свои карты рубашкой вверх перед соседом — тому предстояло сдавать следующую пулю.

— Пасс, — буркнул майор, впустивший нас, разглядывая свои карты с видом знатока.

— Семь червей! — повысил ставку капитан с ожогом, сидевший напротив подполковника. Его пальцы ловко перебирали карты.

— Восемь бубен! — парировал еще один «Слон», майор с волевым подбородком.

— Пас, — усмехнулся четвертый, полковник в аккуратном гражданском пиджаке, но с безупречной выправкой («Науч. рук. практики»). Он отложил карты. Такие должности и звания для легендарных асов-инструкторов в училище уровня Качи были абсолютно реальны.

Сдающий лейтенант (бывший воспитанник) ловко раздал карты по кругу. На столе пошел торг.

— Восемь бубен! — повторил майор с волевым подбородком, подтверждая свою заявку.

— Девять треф! — немедленно заявил капитан с ожогом.

— Пас, — махнул рукой подполковник-начальник цикла.

— Десять червей! — вступил в торг седой майор с орденом Красной Звезды, до этого молчавший.

— Мизер! — неожиданно заявил майор, впустивший нас.

Он отложил карты особым образом, обозначая игру без козырей и обязательство не взять ни одной взятки. Взгляды остальных сразу стали пристальнее, оценивающими. Я знал, что объявлять мизер после торгов было разрешено, если игрок не участвовал в повышении.

— Подсаживаю! Всветлую! — тут же отозвался капитан с ожогом, его глаза хищно блеснули. Он брал обязательство не дать мизернику выполнить контракт. «Всветлую» означало, что он будет играть открыто.

— Пас, — подполковник снова пасовал, наблюдая.

— И я пас, — сказал майор с волевым подбородком.

— Будем ловить, — кивнул седой майор-инспектор, присоединяясь к подсадке.

Игра пошла на мизер. Все внимание сосредоточилось на майоре-мизернике и капитане, который его подсаживал. Ходы делались быстро, четко, карты хлопали по столу с характерным стуком. Взятку забирал тот, чья карта оказывалась старше.

— Трефа, — положил майор на мизере, открывая первую взятку.

— Бита! — спокойно положил десятку треф капитан-подсадка и потянул карты к себе. — Ваша, товарищ майор. Явное указание на взятие взятки.

— Пика, — следующий ход майора.

— Бита! — снова отозвался капитан, кладя валета пик и забирая взятку.

По лицам зрителей было видно — мизерник попал в сложную ситуацию. Майор нахмурился, раздумывая над следующим ходом. Капитан сидел непроницаемо, но в уголках его губ играла едва заметная усмешка.

— Червовый туз! — вдруг положил майор. Это был рискованный ход.

Капитан с ожогом на секунду замер. Его брови поползли вверх. Он перевел взгляд со своих карт на туза, потом на невозмутимое лицо майора. Пальцем постучал по столу.

— Бита… — он нехотя положил короля червей и забрал взятку. — Хитро, Саныч, хитро…

Некоторые зрители заулыбались. Майор на мизере, казалось, выкручивался. Он продолжил ходить с масти, которую капитан не мог бить старшими картами. Капитан начал нервно теребить мундштук потухшей папиросы. Последние ходы.

— И… бубновый валет! — закончил майор.

Капитан развел руками, показывая, что бить нечем, и сбросил мелкую карту:

— Брал, Саныч, брал. Молодец. Выехал. Шесть взяток у тебя?

— Шесть, — кивнул майор, спокойно собирая последнюю взятку и показывая свои оставшиеся карты — все мелкие. Демонстрация карт после мизера тоже было обычной практикой. — Записано.

— Записывай, записывай, — буркнул капитан, чиркая спичкой о коробок. — В следующий раз задам перцу. Не уйдешь!

Игра продолжилась. Разговоры стали громче, смех — свободнее. Но я заметил, что подполковник с седым ежиком и умными глазами несколько раз внимательно, изучающе посмотрел в мою сторону. Он что-то тихо сказал на ухо седому майору с орденом Красной Звезды. Тот тоже повернул голову и его острый взгляд на мгновение задержался на мне, затем он кивнул подполковнику что-то вроде «понял». Зотов, сидевший рядом, тоже заметил этот взгляд и толкнул меня локтем. Игра шла своим чередом, но для меня стало ясно — просто так отсюда мы не уйдем. «Боевые Слоны» меня заметили. Интересно, к чему это приведет?

Глава 21

Гул разговоров в комнате внезапно оборвался от тихого стука по столу. Я повернул голову на звук и увидел, как взгляд подполковника с седым ежиком волос — того самого, что шептался майором — остановился на нас с Зотовым. Ледяные, пронзительные глаза изучающе скользнули по мне.

Он негромко кашлянул, привлекая внимание остальных «слонов».

— Товарищи, — голос его был спокоен и тих, — а давно ли мы с молодежью за одним столом сидели? Не на лётном разборе, а вот так… по-человечески?

— Давненько было, — хмыкнул один из инструкторов.

— Ну так, может, исправим это дело? — Предложил подполковник и оглядел сидящих за столом.

Капитан с ожогом оторвался от карт, усмехнулся, обнажив крепкие зубы:

— А что, Павел Иваныч, идея здравая. Засиделись мы в своём кругу. Молодая поросль подрастает — глядишь, чему научим, чего подскажем. Или они нам! — Он хитро подмигнул в нашу сторону, а во взгляде у него промелькнул азарт.

Полковник в гражданском, поправляя очки, кивнул одобрительно:

— Поддерживаю. Теория теорией, но и живой опыт общения ценен. Да и посмотреть, на что нынешние курсанты способны за пределами учебных классов и тренажеров, любопытно. — Его внимательный, аналитический взгляд прошёлся по нам, будто оценивая боеготовность. — Что скажете, орлы? Готовы попробовать силы против стариков?

Вопрос повис в воздухе. «Слоны» вроде как обращались ко всей молодёжи в комнате, но все понимали, что адресован он был в первую очередь нам с Зотовым и двум старшекурсникам, сидевшим у стены. Один из них, невысокий брюнет, неуверенно крякнул, смущенно теребя воротник гимнастерки. Зотов же аж подпрыгнул на табуретке, едва не свалившись, и устремил на меня горящий, вопросительный взгляд. Я коротко кивнул, поняв, о чём он хочет спросить. Получив мое молчаливое согласие, Зотов просиял и повернувшись к «слонам», вскочил и вытянулся по стойке «смирно»:

— Товарищ подполковник! Курсанты Зотов и Громов к игре готовы! — отчеканил он, вскакивая и вытягиваясь по стойке «смирно».

Подполковник махнул рукой, слегка улыбнувшись:

— Расслабься, орёл. Здесь не строевая. Садись-ка сюда. И вас, товарищи курсанты, — он кивнул брюнету и его другу, — прошу к столу. Василий Петрович, Николай Семёныч, уступите места гостям, будьте любезны.

Двое «слонов» — майор, впустивший нас, и седой с орденом — с готовностью встали, уступая места за столом нам и старшекурсникам. Их места заняли Зотов и я, а двое старшекурсников вызвались сдавать. Стол теперь выглядел иначе: с одной стороны — опыт, воплощенный в лице подполковника Павла Ивановича и капитана с ожогом, представившегося просто: «Зовите Максимыч». С другой — молодость и неофитский пыл: я, Зотов, брюнет, назвавшийся Григорием и долговязый курсант по фамилии Петренко. Между нами лежала пропасть лет, боевых вылетов, принятых решений и пережитых перегрузок. За исключением, пожалуй, меня. Потому что я в своей прошлой жизни был постарше и подполковника, и капитана.

Первым сдавал курсант Петренко. Его длинные пальцы нервно перетасовали колоду, раздавая карты. Карты легли передо мной аккуратным веером. Я быстро их оценил: крепкая рука. Пиковый туз, король и дама червей, бубновый король, десятка треф… Возможности для хорошей игры есть. Но расслабляться нельзя ни на секунду.

Эти «зубры» чувствуют игру как никто другой, это я уже успел подметить, наблюдая за их предыдущими партиями. Они читали карты по микродвижениям рук, по едва заметным паузам, по взглядам. Один неверный ход, одна неуверенная заявка — и сомнут без сожаления.

Торговля началась строго по правилам:

— Шесть треф, — осторожно начал Зотов, сидевший справа от Петренко.

— Семь бубен, — увереннее парировал Григорий, явно довольный своей картой.

— Семь червей, — спокойно заявил я.

— Восемь треф, — тут же поднял ставку Максимыч. Его взгляд был сосредоточен, палец постукивал по стопке карт.

— Пас, — сказал Григорий, поникнув.

— Пас, — не раздумывая, бросил Зотов, поняв, что выше не прыгнет.

— Пас, — вздохнул я. Мои черви были сильны, но рисковать против его явной уверенности в трефах не стоило. Капитан торговал агрессивно. Давил, будто проверял на прочность.

— Значит, восемь треф мои, — удовлетворенно заключил Максимыч и взял прикуп. Он быстро взглянул на две добавленные карты, без видимых эмоций снес две ненужные и объявил: — Вистуете?

Павел Иванович, сидевший справа от капитана, мудро покачал головой:

— Пасую, Максим. Видно, ты сегодня с удачей в сговоре.

— Вист, — сказал я решительно, оценив свои карты. Моя рука позволяла подсадить.

Розыгрыш начался. Зотов ходил с трефового валета. Я покрыл трефовой дамой. Капитан взял взятку королем треф. Ход перешел к нему. Он вел жестко, используя силу своего козыря. Я внимательно следил за сносами, за картами, которые шли в отбой, анализируя расклад. Зотов старательно отбивался, Григорий помогал как мог. Подполковник наблюдал с невозмутимым видом знатока.

Игра шла своим чередом, но напряжение за столом было иным, более личным, чем раньше. «Слоны» не просто играли — они изучали нас.

— Ну что, Громов, — неожиданно спросил Павел Иванович, пока капитан обдумывал ход, — как осваиваешься? Перевод-то твой… неординарный. В середине года. Нелегко, поди, вклиниться в отлаженный механизм? — Его вопрос прозвучал без подвоха, скорее с отцовской заинтересованностью.

Я отложил карты, встретив его взгляд.

— Всё успеваю, товарищ подполковник. Догоняю программу. Стараюсь. — Ответил я ровно, без лишних подробностей, но и без излишней подобострастности.

— Успеваешь? — вклинился Максимыч, делая ход бубновым тузом. — Теория, практика, строевая… Всех дел не переделать.

— Успеваю, товарищ капитан, — кивнул я, просчитывая ответный ход. — Распорядок дня помогает. Главное — самодисциплина.

«И знание того, что большую часть этого всего я уже проходил», — добавил я мысленно.

— Самодисциплина… — протянул подполковник, одобрительно кивнув. — Слово-то какое правильное. Редко нынче от молодежи услышишь. — Он сделал пас в масть. — А как майор Крутов? Живой, здоровый?

Вопрос застал меня слегка врасплох. Я вспомнил строгого, но справедливого начальника аэроклуба.

— Товарищ майор Крутов в порядке. Руководит, как обычно. Требовательный, но справедливый. — Ответил дипломатично, снова не вдаваясь в детали. Но мне стало любопытно, где и когда они пересекались. Наверняка не в училище.

— Требовательный… — усмехнулся Максимыч, забирая взятку. — Это он теперь такой. А в сорок третьем под Орлом… — Он махнул рукой, не закончив. — За науку он заплатил высокую цену. Ладно, не о том сейчас. Ход твой, Громов.

Игра продолжилась. Капитан набирал взятки, но я видел, что его запас козырей тает. Моя позиция укреплялась. Зотов, поняв, что основной удар принимаю я, старался помогать по мелочи.

— А тот случай, седьмого ноября… — снова завел разговор подполковник, его голос был тихим, но все за столом услышали. Даже Максимыч приостановился. — Посадка… Говорят, хладнокровие железное проявил. Как оно было-то? Небось, инструктор нахваливал?

Все взгляды устремились на меня. Старшекурсники замерли, Зотов рядом напрягся. Я же сделал вид, что сосредоточен на картах. Затем поднял глаза и медленно обвёл всех взглядом, вспоминая детали официальной версии.

— Ситуация опасная была, товарищ подполковник, но не редкая и на этот случай давно существуют инструкции, — начал я спокойно, выкладывая карту. — Отказал двигатель. Последовал инструкциям, доложил по связи. Развернуться было нельзя, поэтому летел только вперед, на поле. Посадка жестковатая вышла, но никто не пострадал, машину сохранил. — Я закончил, слегка пожав плечами, как бы говоря: «дело житейское».

Павел Иванович внимательно смотрел на меня, его умные глаза будто пытались прочесть что-то между строк. Максимыч хмыкнул:

— Рассказ твой, Громов, звучит буднично. Будто каждый день аварийную посадку совершаешь. А по мне — не каждый курсант на первом году такое вывезет. Молодец, что не растерялся. — Он положил карту, забирая очередную взятку, но я уже понял, что его запас козырей иссяк. — Шесть у меня. Твоя игра, Громов.

Финал партии приближался. Теперь инициатива была на моей стороне. Я вел расчетливо, используя сильные черви и пикового туза. Зотов, почувствовав перелом, оживился и начал грамотно поддерживать. Капитан и подполковник отбивались мастерски, выжимая максимум из каждой карты, каждый их ход был уроком тактики и предвидения.

«Настоящие асы, — с уважением отметил я про себя. — Даже в картах виден почерк.»

— Бубновый король, — объявил я свой ход. Максимыч сбросил мелкую пику — масти не было.

— Моя, — я забрал взятку. — Пиковый туз.

Подполковник сбросил бубновую десятку. Капитан, стиснув зубы, бросил пикового валета. Я накрыл тузом.

— Бита. — Последняя взятка была моей. Я разложил оставшиеся карты: — Восемь взяток, контракт выполнен. Забрал все необходимые взятки благодаря сильным червам и пиковому тузу.

Тишина повисла на секунду. Потом Максимыч громко хлопнул ладонью по столу, но не от злости, а от весёлого азарта:

— Ай да Громов! Ай да сукин сын! Вывез! — Он засмеялся хрипловато. — Признаю, орёл! Чисто сыграл. Не ожидал от тебя такой выдержки. И карты… карты ты вел, как заправский игрок, а не желторотик.

Павел Иванович улыбнулся, и в его глазах светилось неподдельное одобрение, смешанное с интересом:

— И вправду, чисто. Расчетливо. Без лишнего риска, но и без трусости. — Он посмотрел на капитана. — Ну что, Максим, признаем поражение? Молодёжь нас сегодня обыграла. По всем правилам воинского искусства.

— Признаю! — бодро отозвался Максимыч, протягивая мне через стол сильную, жилистую руку. — Руку жму, Громов. Ты сегодня летал за этим столом не хуже, чем в небе, поди. Заслужил. — Его рукопожатие было крепким, как тиски, но и я не спасовал — ответил тем же.

Зотов сиял рядом, как новогодняя ёлка, явно гордый и за меня, и за то, что оказался частью всего этого. Григорий и Петренко теперь смотрели на меня по-новому. С уважением, что ли, и толикой восхищения. Даже вставшие «слоны» наблюдали с одобрительными полуулыбками.

Я же думал о другом, пока пожимал руку капитану и ловил оценивающие взгляды. Местные легенды теперь наверняка заметили меня. И теперь мне очень интересно, к чему это приведет дальше. Ведь я чётко ощущал, что игра была лишь первым шагом. Настоящий разговор, судя по всему, был еще впереди.

Преферанс поставили на паузу и напряжение за столом растворилось, как дым от папирос. Карты были собраны в колоду, опустевшие стаканы наполнились свежезаваренным крепким чаем из огромного эмалированного чайника, стоявшего на подоконнике. В воздухе заклубился едкий, но уже привычный дымок папирос. «Боевые слоны» расслабились, откинувшись на спинки стульев. В их позах, в спокойных жестах, в теплом свете настольных ламп под абажурами из зеленого стекла чувствовалась та особая атмосфера доверия и братства, которая рождается только в кругу людей, прошедших через пекло.

— … Так вот, — голос капитана, хрипловатый и полный жизни, разносился по всей комнате, пока он разминал в пальцах папиросу. — Стою я, значит, на краю летного поля под Сталинградом, осень сорок второго. Холодина собачья, ветер с Волги до костей пробирает. А нам пригнали новые «Илы» — «горбатые», знаешь, штурмовики. Красота! Только вот беда — капониры не готовы, маскировки никакой. Немецкий «рама» — этот разведчик проклятый — как шмель, кружит. Видим — засек нас. Ждем налета.

Он сделал затяжку, выпустил струйку дыма, и в его глазах мелькнули искорки давнего азарта.

— Командир орёт: «Рассредоточить! Куда угодно, лишь бы укрыть!» А куда, спрашивается? Голая степь! Вижу — не то сарай, не то амбар торчит вдалеке, соломой крытый. Думаю: «Повезло!» Только как туда доберусь? Поле перепахано воронками от бомб, как огород. Рискнул — полетел низко, над самой землёй, ободрав брюхо самолёта о бугры. Зарулил внутрь, крылья чуть не ободрал — там же всего на три метра шире, чем нужно!

Максимыч ухмыльнулся, вспомнив развязку истории.

— Затаился, сижу и вслушиваюсь. Снаружи гул «юнкерсов» всё ближе… Бомбы рвутся где-то на поле. А потом — тишина. Вылез я из кабины, оглядываюсь… А из угла сарая на меня корова смотрит, глаза круглые, испуганные. И мычит возмущённо так и укоризненно, мол: «Ты кто такой и чего припёрся? Самой место мало!» — Капитан рассмеялся. Его поддержали и остальные. — Вот так и пережил налёт. Корова, считай, спасла. Командир потом наградил её мешком сена! Правда, Павел?

Подполковник Павел Иванович усмехнулся, почёсывая щёку:

— Правда. И корова та потом полк молоком снабжала. Ценный боец. — Он помолчал, глядя на окурки в пепельнице. — Раз мы заговорили о животных… А помнишь, Максим, как ты на «яке» под Ленинградом «мессера» на вираже заставил в соперники себе стадо коров выбрать?

— А как же! — оживился Максимыч. — У меня с машиной проблемы — двигатель еле тянет. А фриц — молодой, наглый… Крутит вокруг меня карусель, жмёт. Я вижу, не вытяну на мощности. Мой Як против «мессера» на вертикалях слабоват. И давай его водить не по кругу, а восьмёркой, да пониже, над самым лесом. Он — за мной. Раз, другой… А на третий виток я его вывел прямиком на деревенское стадо, на выпас! Фриц, видно, опешил, рванул ручку на себя — а я уже в засаде сверху, с солнца. Дал короткую очередь — и всё. «Мессер» полетел вниз, крыло сломал. А я рядом сел. Думал, скотину всю напугал, молоко пропадёт. Смотрю, а коровам хоть бы что — стоят, жуют, даже головы не повернули. Зато бабы руками всплеснули, закричали, кто-то креститься…

Истории лились одна за другой. Про то, как ЛаГГ-3, прозванном после войны «лакированным гробом», умудрились посадить на замерзшее озеро без шасси, используя фюзеляж как салазки. Про то, как ночью, без приборов, вели группу по едва видным огонькам паровоза. Про курьезные случаи с молодыми ведомыми, которые в первом бою путали право-лево. Каждая байка была не просто смешным случаем, а уроком выживания, смекалки, летного братства.

Я слушал, не вмешиваясь в разговор, пил горячий, обжигающий губы чай. В этих рассказах, в интонациях, в том, как они смотрели друг на друга, не было и тени фальши. Была лишь суровая правда войны и глубокая, искренняя любовь к небу, к своим машинам, к товарищам. И было кое-что ещё, что заставило меня ещё больше зауважать этих людей. Помимо военных историй, они говорили и о курсантах. Не свысока, не как о досадной обузе, а с теплотой, с надеждой, с пониманием колоссальной ответственности.

— … Вот этот паренек, — кивнул седой майор в сторону лейтенанта Сорокина, который скромно сидел у стены, — первый вылет на «спарке» с ним делал. Трясется, как осиновый лист. Говорю: «Не бойся. Я же с тобой. Ты думай, что ты уже летчик. А я тут так — на всякий случай». И знаешь, пошло! Сейчас он один из лучших инструкторов.

Говорил он с отеческой гордостью, аж спину стал держать ровнее.

— Абсолютно верно, — тихо, но весомо произнес полковник в гражданском. Он не курил, аккуратно размешивал ложечкой чай в стакане. — Мы, товарищи, не просто учим их кнопки нажимать и ручку отклонять. Мы готовим себе смену. Мы — последние могикане поршневой эры. А им осваивать сверхзвук, космос и кто знает, что ещё. Наша задача, передать не только навыки, но и любовь к крыльям. Чувство машины. Ответственность за неё и за тех, кто с тобой в экипаже или на земле.

Он говорил так, что я отчётливо видел — не юлит. Он и правда был убеждён, что это они — инструктора — предназначены для курсантов, а не наоборот. И я был с ним полностью согласен. Это должен осознать и понять каждый хороший педагог.

Но с ним никто с ним никто и не спорил, лишь согласно кивали. Простая, но глубокая истина, выстраданная войной и годами службы. Инструктор — не надсмотрщик, а наставник, старший товарищ, который ведет за руку в сложный мир неба, чтобы потом отпустить в самостоятельный полёт. И видеть в курсанте не «объект обучения», а будущего коллегу, возможно, лучшего, чем ты сам. Эта мысль, озвученная так просто и ясно, резонировала во мне. В моей прошлой жизни я и сам был таким инструктором. Поэтому каждое слово отдавалось во мне.

После слов полковника наступила тишина, которую нарушил капитан. Он хитро прищурился, глядя на Павла Ивановича:

— Говоря о чувстве машины и ответственности, Павел… Помнишь наш спор прошлой осенью? Кто точнее посадит «спарку» на «блин»? — «Блином» в училище называли круглую бетонную метку в центре посадочной полосы, попадание в которую считалось высшим пилотажем инструктора.

Павел Иванович напрягся, но в его глазах постепенно разгорался лихой огонёк:

— Помню. Так и не выяснили тогда.

— Так вот! — Капитан забарабанил пальцами по столу. — Предлагаю завтра, перед утренними вылетами с курсантами, раз и навсегда выяснить этот момент! — Он оглядел стол. — Свидетели есть, отговорок не будет.

Подполковник широко улыбнулся и подался вперёд, в его глазах заиграли «хищные» огоньки:

— Идёт, Максим. Готов напомнить тебе, кто здесь главный ас точных посадок. Но… — Он сделал паузу, и его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по лицам курсантов за столом. — Но чтобы не нарушать учебный порядок, посадку совершим после упражнений с курсантами.

Капитан прищурился и он медленно кивнул, обдумывая предложение. Потом его лицо расплылось в широкой, чуть хитрой улыбке. Он повернулся ко мне, ткнув в мою сторону пальцем:

— Ну что, Громов? Готов завтра пари выиграть вместе со мной? Задняя кабина «спарки» — твоя. Нам и так лететь завтра вместе предстояло, теперь двойное удовольствие будет. А там… глядишь, и сам покажешь, на что способен, раз уж тебе доверили машину на показательных выступлениях седьмого ноября. — Он подмигнул. — Не струсишь ежели чего?

И вот снова все взгляды были прикованы ко мне. Я отставил стакан с чаем, встретил взгляд капитана и уверенно проговорил:

— Не струшу, товарищ капитан. Всегда готов, — я чуть усмехнулся, — как пионер.

Капитан хохотнул и снова протянул мне руку через стол:

— Вот это по-нашему! Договорились, орёл! Завтра, на рассвете выезд. Не проспи!

В комнате снова заговорили, зашумели. Спор «слонов» стал центром всеобщего оживления. Но я уже не вслушивался в детали разговора. Я встал и подошёл к окну, всмотрелся в заоконную мартовскую тьму, где где-то там, на летном поле, мне предстояло завтра доказать этим легендам, что я не просто везучий парень с удачной посадкой в прошлом. Что я — свой. Что небо — это не просто работа или временное увлечение. Это часть меня, мой внутренний огонь, то, чем я горю.

Глава 22

Сон показался мне одним мгновением: едва я лёг и закрыл глаза, как уже нужно было просыпаться. Встал, отбросил одеяло, натянул поверх кальсон синий хлопчатобумажный комбинезон летной формы — все движения отработаны до автоматизма, в полутьме, под аккомпанемент сопения и шарканья десятков таких же курсантов. Быстро, без суеты. В прошлой жизни я привык к этому моменту; и здесь я воспринимал ранний подъём как необходимый ритуал, ступеньку к небу.

Через пятнадцать минут мы уже стояли в строю на плацу, под пронизывающим мартовским ветром Волгограда. Раннее утро, серое, промозглое. Фонари еще горели, отбрасывая длинные тени. Командир роты, старлей с кислой миной на лице, пробежал по строю взглядом, пробурчал что-то про дисциплину и бодрость духа. Затем отдал команду:

— На завтрак… Шагом… МАРШ!

В столовой всё прошло обыденно, без изменений: гул голосов, запахом каши, стук ложек о тарелки. Быстро, почти не разговаривая, мы поглощали утренний паек. Чай — горячий, сладкий, почти кипяток — гнал остатки сна. Зато Зотов, сидевший напротив, всё ещё сиял после вчерашних событий.

— Серёга, ну как ты? — Спросил он, проглотив кашу почти не жуя. — Ты ж сегодня с Максимычем летишь! На «спарке»! Готов? Волнуешься?

— Готов, — кивнул я спокойно. — Не волнуюсь.

Степан считал моё нежелание разговаривать и продолжил поглощать пищу молча. Не знаю, о чём он подумал, но с расспросами о предстоящих полётах и о споре инструкторов он больше не лез.

После завтрака нас снова ждало построение. Но теперь уже не у казармы, а у автопарка. Нам предстояло ехать не на автобусах, а на видавших виды грузовиках. «Шишиги», как их называли в народе, с высокими бортами и брезентовыми тентами.

Когда прозвучала команда: «По машинам!» — мы, без лишний разговоров, полезли в кузова. Внутри обстановка тоже была знакомой — холодный металл сидений, запах бензина и папирос.

Двигатель заурчал, выхлопные газы ударили в нос, и колонна тронулась по проселочной дороге, ведущей к аэродрому. Трясло изрядно. Мы молчали, кутаясь в воротники комбинезонов, наблюдая, как серые предрассветные поля сменяются взлётной полосой и силуэтами самолётов на стоянках. Среди курсантов отчётливо чувствовалось лёгкое напряжение. Смесь волнения, сосредоточенности и страха, который у курсантов на первых курсах не исчезал полностью перед вылетом.

Гул двигателей, команды, доносящиеся из динамиков, запах керосина и металла. Мы на месте. Я выглянул наружу и осмотрелся. Инструкторы и техники сновали между самолётами. Наши курсантские Як-18А стояли аккуратными рядами на открытых стоянках, их серебристые фюзеляжи и красные звезды тускло блестели в утреннем свете. Рядом, на отдельной стоянке, виднелись более стройные силуэты МиГов — те самые, на которых летали инструкторы и старшекурсники.

Начались занятия. Построение у самолетов, доклады инструкторам, предварительный осмотр матчасти — «обход по кругу»: шасси, рули, плоскости, стыки. После следовал запуск двигателей. Гул стал заполнять окружающее пространство. Первые пары курсантов и инструкторов рулили к старту. Начались вывозные полёты по программе. Кто-то отрабатывал «змейку», кто-то — «восьмёрки», кто-то — простейший пилотаж: виражи, горки. В небе над аэродромом появился целый ансамбль учебных машин.

Я летел с Максимычем не первым. Сначала была плановая тренировка с моим штатным инструктором, старшим лейтенантом Звягинцевым. Мы отрабатывали точность выдерживания режимов полёта и расчёт на посадку. Стандартная работа, но я выложился по полной, стараясь не допускать ни малейшей ошибки. Звягинцев, обычно скупой на похвалу, после посадки коротко бросил: «Нормально, Громов. Чётко». Для него это было высокой оценкой и этим он мне сильно напоминал Смирнова из Чкаловского аэроклуба.

Время шло. Солнце поднялось выше, разогнав утреннюю хмарь. Полёты продолжались. И вот настал момент, которого ждали, если не все присутствующие, то большая их часть. Я видел, как к одной из «спарок» — УТИ МиГ-15 с бортовым номером «25» — подошли Павел Иванович и его курсант-второкурсник, назначенный на этот полет. Максимыч тронул меня за локоть:

— Ну, Громов, пойдём, понаблюдаем. Скоро и наш черёд настанет.

Мы стояли недалеко от КП, откуда был хорошо виден весь аэродром, особенно то самое место — центр полосы, где находился выкрашенный на бетоне «блин», метка диаметром метров десять с контрастными бело-красными полосами. Задача у спорщиков была одна: коснуться основными колесами шасси точно в его центр.

По радио раздалась команда:

— Двадцать пятый, руление разрешаю. Взлёт по готовности.

— Двадцать пятый, понял. Рулю.

Самолёт плавно покатился по рулёжной дорожке к началу полосы. Мне хорошо был виден характерный силуэт машины с двойной кабиной, воздухозаборником на носу и стреловидным хвостом. На старте самолёт развернулся против ветра и замер. Через несколько секунд гул двигателя перешел в оглушительный рев, из сопла вырвалось пламя и густые клубы дыма. Самолёт сорвался с места, быстро набирая скорость. Пробежав около четырехсот метров, самолёт уверенно оторвался от бетонки и ушёл в небо с набором высоты.

Полёт проходил по стандартной схеме учебного вывозного. Я видел, как самолёт послушно выполняет задание курсанта: виражи, развороты на заданный курс. Все чётко, размеренно. Павел Иванович давал своему подопечному возможность отработать программу по полной, контролируя ситуацию. Потом по радио раздался его спокойный, ровный голос:

— Земля, двадцать пятый. Задание выполнено. Прошу заход на посадку.

— Двадцать пятый, Земля. Заход разрешаю. Курс посадки двести сорок, ветер двести сорок градусов, пять метров в секунду. Полоса свободна.

— Двадцать пятый, понял.

Вот он, ключевой момент. Самолёт лег на посадочный курс. Высота около трёхсот метров, удаление четыре километра. Видно, как он аккуратно выполняет стандартный заход: четвертый разворот, доворот на посадочный курс. Скорость сбавляется, выпущены закрылки и шасси. Это я понял по характерному изменению силуэта машины и звука двигателя. Самолёт стабилизировался на посадочной глиссаде, словно на нитке подвешенный. Идеально выдерживал направление и угол снижения.

— Двадцать пятый, глиссада хорошая, — прозвучал голос руководителя полётов. — Продолжайте снижение.

Все, кто знал о споре капитана и подполковника, замерли. Сам Максимыч стоял рядом, подбоченясь, его взгляд был прикован к приближающемуся самолёту, но уголок губ был приподнят, обозначая едва уловимую улыбку. Я тоже не отрывал глаз и внимательно следил за посадкой.

«Спарка» шла точно на «блин». Выравнивание началось метров за двадцать до бетонки. Самолёт плавно приподнял нос, погасив вертикальную скорость. Касание! Лёгкое, почти невесомое. Казалось, колеса коснулись бетона точно в центре бело-красного круга. Не было ни подскока, ни крена. Только негромкий визг покрышек и сразу же после — плавное прижатие к полосе основными стойками шасси. Переднее колесо мягко опустилось следом.

— Двадцать пятый, касание… в пределах маркировки, — донеслась оценка с КП и с небольшой паузой тот же голос добавил чуть тише: — Чистая работа, Павел Иванович. — В голосе руководителя полётов слышалось нескрываемое уважение.

— Двадцать пятый, понял. Благодарю, — ответил подполковник, его голос в динамиках звучал ровно, но я услышал в нём едва заметное удовлетворение.

Самолёт покатился по полосе, сбрасывая скорость, затем свернул на рулёжку. На земле у КП раздались сдержанные одобрительные возгласы. Даже суровые лица техников смягчились. Это была посадка высшего пилотажа, демонстрация абсолютного мастерства и чувства машины.

Максимыч хмыкнул, поворачиваясь ко мне. В его глазах не было раздражения, только азарт и вызов.

— Чисто, — признал он. — Старый лис ещё в силе. Ну что ж, Громов, теперь наша очередь показать класс. Не подведи. Идём к машине. Наш 33-й уже готов.

Он тронул меня за плечо, и мы направились к другой «спарке», где уже суетились техники. Сердце застучало чаще. Теория, тренажёры, полёты на Яке — это одно. А вот реактивная «спарка»… Это был уже совсем другой уровень. Я глубоко вдохнул прохладный воздух. Время думать прошло. Пора лететь.

Наш «33-й» уже стоял готовый к полёту, техники суетились рядом, осматривая его.

— Обходи, смотри как следует, Громов, — бросил капитан, на ходу снимая летную куртку и оставаясь в комбинезоне. — Хоть техники и проверили, но пилот сам должен осмотреть машину, на которой полетит.

Я согласно покивал и принялся осматривать самолёт. Стойки у шасси чистые, пневматика с нормальным давлением, никаких потёков масла или топлива. Обшивка целая, элероны ходят свободно, без заеданий. Рули высоты и направления на месте. Створки ниш шасси плотно прилегают. Стыки, заклепки… Всё как по учебнику, всё знакомое до мелочей. Даже рядом с таким мастером, как Максимыч, расслабляться нельзя. Машина не прощает небрежности.

Закончив осмотр, я подошел к задней кабине. Техник уже снял колпак с фонаря. Я поставил ногу на специальную ступеньку на борту фюзеляжа, ухватился за ручку на козырьке фонаря и ловко забрался внутрь. Я устроился в кресле, начал пристегивать привязные ремни: сначала поясной, потом плечевые. Поставил ноги на педали руля направления. Рука легла на ручку управления, пальцы привычно нашли тумблеры радиостанции и триммеров. Ощущение было… знакомо-новым. Как вернуться в старый, но отремонтированный дом. Металл, краска, специфический запах кабины реактивного самолета — смесь из топлива, гидравлической жидкости и озона от приборов. Запах скорости.

Выглянув наружу, я увидел, что Максимыч не спешит занимать переднюю кабину. Он стоял рядом, задумчиво разминая шею, его взгляд скользнул по полосе, к тому самому «блину». Потом он огляделся и свистнул, резко и пронзительно, как делают бывалые люди, чтобы перекрыть шум, царящий на аэродроме, и поманил кого-то рукой. Спустя несколько минут к нему подбежал молоденький техник, который нёс тяжёлый на вид небольшой прямоугольный предмет. Такие иногда валялись на мастерских и использовались для всяких хозяйственных нужд или просто как пресс.

— Дай-ка сюда, — буркнул Максимыч, выхватывая у него увесистую болванку. Техник растерянно заморгал, но вопросы задавать не стал, а просто отдал требуемое. Капитан развернулся и твёрдым шагом направился прямо к центру взлётно-посадочной полосы, к красно-белому кругу «блина».

Я наблюдал, сначала не понимая его замысла. Он дошел почти до центра метки, остановился. Затем, с театральным жестом, снял с головы свою фуражку и положил её на бетон чуть левее самого центра «блина». Сверху положил тот самый предмет. Тяжелая болванка надежно придавила фуражку, никакой ветер теперь был ей не страшен.

«Вот это номер!» — мелькнуло у меня в голове. До меня дошло. Это не просто спор о точности посадки. Это вызов самому себе, Павлу Ивановичу, и всем, кто смотрит. Капитан задумал не просто посадить многотонную машину так, чтобы колесо шасси не просто попало в круг, а подкатилось к фуражке. Это уровень запредельного трюка, помноженный на высочайшее лётное мастерство. Рискованный, дерзкий… и по-максимычевски азартный.

Оглядев дело рук своих — фуражку посреди бетонной пустыни полосы — капитан удовлетворенно отряхнул руки, словно стряхивая пыль. На его лице появилась уже знакомая хитрая ухмылка. Он развернулся и бодро зашагал обратно к самолету.

Максимыч ловко взобрался в переднюю кабину, устроился, пристегнулся. Я отметил, что движения его были быстрыми и точными, ни на мгновение не сбился. Он надел шлемофон, подключил разъёмы. Его голос, слегка приглушенный стеклом фонаря и шлемофоном, прозвучал в моих наушниках:

— Штурман, связь, управление?

— Штурман к полёту готов! Связь работает, управление свободно! — отрапортовал я по форме, проверив свободу хода ручки и педалей.

— Отлично. Запуск! — скомандовал он, уже не мне, а техникам снаружи.

По привычному ритуалу техник подал знак — круговое вращение руки над головой. Максимыч включил стартер. Сначала послышался нарастающий вой турбины, затем глухой хлопок — вспышка пламени в двигателе, и вот он — оглушительный, грохочущий рёв двигателя. Самолёт задрожал, как живой. Пламя и густые клубы чёрного дыма вырвались из сопла, поползли по бетонке, гонимые ветром. Вибрация пронизывала все тело, через кресло, через педали. Не привычный, почти нежный гул Як-18А. Это был грохот настоящей боевой реактивной машины. Мощь.

— Поехали! — крикнул Максимыч в шлемофон, уже не сдерживая азарта. Его голос перекрывал рев.

— Так точно, товарищ капитан! — отозвался я, крепче взявшись за ручку.

Мы начали руление. Вибрация сменилась тряской на стыках бетонных плит. Я смотрел вперед, поверх головы Максимыча, на бесконечную ленту полосы. И тут, краем глаза, заметил знакомую фигуру с той стороны аэродрома, где стояла белая палатка медпункта и машина «скорой». Белокурые волосы, собранные под пилоткой медработника, прямой стан.

Наташа.

Она стояла, отставив одну ногу чуть вперёд для устойчивости против ветра, и пристально смотрела в нашу сторону. Вся её поза выдавла напряжение. Не знаю, что она там читала по нашим фигурам в кабинах и какие мысли витали в её прелестной головке, но смотреть на нее сейчас мне было… Некогда.

Я отвёл взгляд от девушки и сосредоточился на полёте. Всё лишнее — прочь. Остался только рёв двигателя, вибрация, показания приборов перед глазами и твердая рука капитана на ручке управления передней кабины.

Мы вырулили на исполнительный старт, развернулись строго против ветра. Полоса перед нами казалась бесконечной.

— Земля, тридцать третий, взлёт по готовности! — доложил Максимыч, его голос в наушниках звучал без тени былого азарта. Он тоже отбросил сейчас всё лишнее.

— Тридцать третий, Земля. Взлёт разрешаю. Курс двести сорок, ветер двести сорок, пять метров. Полоса свободна до конца.

Капитан плавно, но уверенно двинул РУД вперед. Рёв превратился в оглушительный, вселенский грохот. Меня прижало к креслу. Голова сама собой откинулась на подголовник. Самолёт рванул вперёд с огромной силой.

Пейзаж за фонарем поплыл, сливаясь в серо-зелёную полосу. Стрелка указателя скорости стремительно поползла вправо Через триста с небольшим метров Максимыч плавно взял ручку на себя. Нос «спарки» приподнялся. Ещё мгновение, толчок и тряска прекратилась. Мы были в воздухе! Шасси со стуком убрались в ниши. Земля резко поплыла вниз и назад с невероятной скоростью.

Максимыч вел машину уверенно, жёстко. Перегрузка прижимала к креслу. Я смотрел на землю, стремительно уменьшающуюся и внутренне ликовал — вот оно, то самое чувство целостности! Я стал скользить взглядом по местности.

Вот казармы училища — крошечные коробочки. Вот рулёжные дорожки, по которым мы только что ехали. Вот Волга. Широкая, могучая, серебристо-серая лента реки, поблёскивающая под мартовским солнцем, разрезающая бескрайние степи. По ней ползли, оставляя мелкие усы кильватерных струй, буксиры с баржами.

А вот и сам Волгоград. Раскинувшийся на правом берегу. А вот и Мамаев курган. С этой высоты открывался прекрасный вид на Родину-мать — символ страданий и Победы. Вид был грандиозным, дух захватывало. Сердце сжалось от гордости и чего-то ещё, глубокого, щемящего. Моя страна. Моё небо.

— Начинаем упражнения! — голос Максимыча в шлемофоне вернул меня к реальности. — Первое — «змейка» с креном сорок пять! Приготовился!

— Приготовился! — откликнулся я, переводя взгляд на приборы и вперёд, на линию горизонта.

Максимыч давал задания чётко, без лишних слов. Виражи с заданным креном. Развороты на строго определенные курсы. Горки с выходом на конкретную высоту. «Восьмёрки». Он пилотировал требовательно, не церемонясь, выжимая из машины и из меня всё возможное.

Реактивный МиГ вёл себя иначе, чем поршневой Як. Он был быстрее, инерционнее, требовал упреждающих действий. Перегрузки на виражах были ощутимее, вдавливая в кресло. Воздушные потоки швыряли машину, заставляя постоянно работать рулями.

Но я ловил кайф!

Каждое движение было выверенным, каждое исправление крена или тангажа — точным. Да, в этой жизни Сергей Громов только осваивал полёты, но сознание матёрого Алексея Горского пело от восторга и удовольствия. Я снова танцевал со стихией.

— Земля, тридцать третий, задание выполнено. Просим заход на посадку! — доложил Максимыч. Время пролетело незаметно для меня.

— Тридцать третий, Земля. Заход разрешаю. Курс двести сорок, ветер двести сорок, пять метров. Полоса свободна.

Капитан развернул машину на посадочный курс. Выпустил закрылки, шасси. Гул изменил тональность, самолет как бы притормозил в воздухе, стал послушнее.

— Громов, — голос капитана в наушниках слегка изменился. Теперь в нём снова появились весёлые нотки. — Сиди ровно. Смотри и учись. Принял?

— Так точно, товарищ капитан! Принял! — Я убрал руки с ручки, ноги с педалей, но был готов действовать в случае чего.

Максимыч вёл заход безупречно. Так же, как Павел Иванович, но с какой-то своей, фирменной жестковатой точностью. Стабилизация на глиссаде была идеальной. «Спарка» словно шла по невидимой нити, не отклоняясь ни на сантиметр от осевой линии полосы. Высота падала. Вот уже чётко вырисовывались очертания «блина», а на его фоне едва виднелось крохотное пятнышко фуражки.

Метров за двадцать до бетонки Максимыч начал выравнивание. Плавно-плавно взял ручку на себя. Нос приподнялся, вертикальная скорость упала до нуля. Касание! Лёгкое, едва ощутимое толчками через шасси. Основные колёса коснулись бетона… прямо в центре бело-красного круга!

И не просто коснулись. Самолёт, теряя скорость, катился прямо, но Максимыч едва заметным движением руля направления подрулил левую стойку шасси прямиком к фуражке. Колесо прошло буквально в сантиметре от тёмного околыша, как позже рассказывали те, кто наблюдал нашу посадку. Феноменальная точность!

Самолет продолжал пробег по полосе, теряя скорость. В эфире повисла непривычная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Затем он свернул на рулёжку к нашей стоянке. Я сидел под впечатлением — мастерство капитана было выше всяких похвал. Это была виртуозная работа на грани искусства и интуиции, помноженная на железные нервы и знание машины до последней заклёпки.

Когда мы заглушили двигатель и сняли шлемофоны, техники уже окружили самолёт. Фонари кабин открылись. Я выбрался первым. Максимыч, улыбаясь своей широкой, победной улыбкой, спрыгнул на бетон. К нему сразу же подошли инструкторы, техники, дежурные по полётам.

— Ну ты даешь, Максим! — хлопал его по плечу седой майор. — На фуражку? Серьёно⁈

— Чистейшая работа! — восхищенно качал головой капитан помоложе.

— Вот это посадочка! Точно в десятку! — неслось со всех сторон.

Максимыч сиял, пожимал протянутые руки, отшучивался. Он был в своей стихии — герой момента, боевой ас, доказавший своё мастерство. Ко мне подошел Зотов и восторженно затараторил:

— Серёга! Видал⁈ Ну, конечно же ты видел всё. О чём я спрашиваю? — Он взъерошил волосы и продолжил: — На фуражку! На фуражку он сел! Это же… это же… — он не нашел слов, только потряс головой.

Я кивнул, улыбаясь. Да, видел. И оценил.

Через толпу к нам пробился Павел Иванович. Его лицо тоже светилось улыбкой, хотя в глазах читалось лёгкое сожаление проигравшего. Но главным было искреннее восхищение. Он подошел к Максимычу и крепко, по-мужски, пожал ему руку. Потом хлопнул ладонью по плечу.

— Уделал, Максим! — сказал подполковник. — Чисто уделал, чертяка! Признаю поражение. Так точно посадить — это высший пилотаж инструктора.

Победитель спора обернулся ко мне, всё еще сияя широкой улыбкой:

— Ну что, Громов? Как тебе твой первый полёт на «реактиве»? Не разочаровал?

Я посмотрел на него, потом на серебристый силуэт МиГ-15, на котором мы только что летали. Потом снова на капитана.

— Товарищ капитан, — проговорил я. — Это было… настоящее небо. Спасибо.

В его глазах мелькнуло что-то — понимание? удивление? — и он снова хлопнул меня по плечу, чуть по-свойски.

— Молодец. Видно, что небо — твоё. Теперь иди, передохни. А я пойду свою фуражку отвоевывать у этого свинцового монстра! — Он развернулся и зашагал обратно к полосе, к центру «блина», где его головной убор всё ещё мирно лежал на бетоне, как немой свидетель феноменальной посадки, но через несколько шагов он обернулся и окликнул меня: — Кстати, Громов! Ты сегодня хорошо справился. Звягинцев докладывал. Думаю, скоро начнёшь летать на «спарке» регулярнее. Может, и со мной ещё полетаешь.

Сказав это, он развернулся и быстро зашагал к метке. Я же стоял и смотрел ему вслед. В ушах ещё стоял гул турбины, в мышцах чувствовалась лёгкая дрожь от перегрузок, а в душе пела та самая, забытая песня свободы и власти над стихией, а в голове звучали слова капитана о том, что летать на мигах я стану чаще. Если это не намёк на то, что я попал в число избранных, которыми будет заниматься инструктор такой величины лично, тогда я испанский король!

Глава 23

Слова Максимыча о будущих полётах ещё звучали в моей голове, смешиваясь с затихающим гулом самолётов где-то в подсознании, когда я развернулся, намереваясь последовать его совету и найти тихий уголок, чтобы передохнуть и переварить всё произошедшее. Эйфория от полёта и мастерской посадки капитана ещё теплилась внутри, а тело уже начинало чувствовать усталость от перегрузок и напряжения.

Но я не успел сделать и двух шагов в сторону стоянок, как из густой толпы инструкторов, техников и курсантов, всё ещё обсуждавших фокус Максимыча, прозвучало:

— А вот и он!

Голос был молодой, звонкий, но с каким-то фальшивым задором. Все разговоры стихли, головы повернулись сначала на говорящего, потом на меня. Я остановился, выискивая взглядом говорящего. Из толпы вышел молодой лейтенант, которого я до этого дня не видел. Лицо гладко выбритое, взгляд острый, оценивающий, с едва уловимой усмешкой в уголках губ. На нём была новая, словно с иголочки, лётная форма. Он окинул меня медленным взглядом, с головы до ног, потом обвёл глазами собравшихся, проверяя реакцию.

— Товарищи, а это у нас тот самый «звёздный» курсант, да? Громов? Тот, что и самолёт посадил с неисправным двигателем, и капитана вчера в преферанс обыграл, и сегодня с ним летал? — Он сделал театральную паузу, давая своим словам просочиться в сознание слушателей.

В его тоне улавливались вызов и лёгкое презрение к «выскочке». Слишком очевидные, будто напоказ.

— Интересно, братцы, — продолжил он, снова обращаясь ко всем, но глядя прямо на меня, — а сможет ли наша «звезда», так лихо болтавшая о «настоящем небе», хотя бы возле «блина» посадить самолёт? Не то что в него, а просто возле? Или он только в задней кабине, под крылом у настоящих асов, геройствовать умеет?

Весёлый гул толпы сменился напряжённым ожиданием. Воздух наэлектризовало. Я почувствовал, как все взгляды впились в меня. Это была не шутка, не дружеское подтрунивание. Это была чистой воды провокация, расчётливая и злая. Вызов, брошенный мне при всех. И проигнорировать его означало признать слабость, дать повод для шёпота за спиной: «Громов струсил», «На словах храбр, а на деле…».

В мире лётчиков, особенно военных, где репутация и уверенность в себе — половина успеха, это означало бы крах всего. Особенно для курсанта, которого выделили сначала переводом в училище, а затем ещё и такие матёрые инструктора, как капитан и подполковник, обратили своё внимание.

Сам лейтенант, полагаю, из недавних выпускников или переведённых из другого училища, решил самоутвердиться за мой счёт, поставить на место «слишком удачливого» курсанта. И он выбрал момент идеально — всё на взводе после триумфа Максимыча, все смотрят.

Я быстро окинул взглядом лица вокруг. У большинства на лице было написано чистое, нескрываемое любопытство. Люди ждали зрелища, драмы. У некоторых инструкторов постарше читалось лёгкое неодобрение, и их нахмуренные брови выражали понимание подлости выпада. Ведь всем было понятно, что курсант не может по своему желанию сесть в кабину самолёта и самостоятельно взлететь, когда ему вздумается.

Зотов, стоявший неподалёку от меня, мгновенно вспыхнул от возмущения. Он аж подпрыгнул на месте, лицо покраснело. И прежде чем я успел ответить, он резко шагнул вперёд и заговорил. Обычно его голос звучал тихо и дружелюбно, но сейчас он говорил неожиданно твёрдо и громко, разрывая натянутую тишину:

— Товарищ лейтенант, — начал он, чётко выговаривая слова, — но занятия уже окончены. Полёты завершены по плану. Нам, курсантам, не положено летать вне расписания и без санкции руководства. Это нарушение инструкций и правил безопасности полётов.

Он стоял почти по стойке «смирно», глядя чуть выше плеча лейтенанта, демонстрируя не личную дерзость, а знание устава. Лейтенант слегка опешил и его нарочитая улыбка сползла с лица. Было видно, что он не ожидал такого резкого отпора от другого курсанта. Техники и некоторые инструкторы согласно закивали. Нарушать распорядок дня в училище — дело серьёзное.

Пока лейтенант, покраснев, искал, что ответить Зотову, мой взгляд скользнул дальше. Я увидел подполковника. Он стоял чуть в стороне, рядом с Максимычем, который уже держал в руках свою фуражку и смотрел на происходящее с хмурым, неодобрительным видом. Павел Иванович же смотрел прямо на меня. Его умные, проницательные глаза изучали мою реакцию. Я не увидел в его взгляде ни гнева, ни осуждения — лишь спокойный, аналитический интерес. Он видел подвох, видел провокацию и ждал, как я поведу себя в сложившейся ситуации.

Я сделал шаг к Зотову, легонько коснувшись его плеча, мол, спасибо, друг, дальше сам. Потом повернулся к лейтенанту, принял подчёркнуто правильную строевую стойку, руки по швам, взгляд чуть выше его виска — не в глаза, а как положено при докладе старшему по званию, но без тени робости. Заговорил я ровно, громко, чтобы слышали все вокруг, но без вызова. Обычная докладная интонация:

— Товарищ лейтенант! Курсант Громов!

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы привлечь всеобщее внимание и подчеркнуть формальность момента. В толпе окончательно затихли.

— Ваше предложение понял. Готовность продемонстрировать навыки пилотирования, в том числе точность захода и посадки, — имеется.

Я сделал акцент на словах «готовность» и «навыки». Это не было хвастовством, а констатация факта.

— Однако, — продолжил я чуть твёрже, — выполнение любых полётов в Качинском училище регламентировано Уставом внутренней службы ВС СССР, наставлением по производству полётов и утверждённым учебным планом. — Я чётко перечислил документы, зная, что любой офицер здесь обязан их знать. — Самовольные вылеты вне расписания, без задания, без одобрения начальника лётной подготовки и дежурного врача категорически запрещены. Это грубейшее нарушение лётной дисциплины и правил безопасности. — Голос мой стал чуть жёстче, но всё оставался в рамках уставного доклада. Я видел, как у некоторых инструкторов в толпе мелькнуло одобрение на лицах.

Потом я чуть смягчил тон, но не взгляд, который оставался прямым и спокойным:

— Мои навыки — на оценке моих инструкторов, товарищ лейтенант. Товарищ старший лейтенант Звягинцев и товарищ капитан Максимыч могут дать им характеристику. Если руководство училища сочтёт нужным провести контрольный полёт с целью оценки моих возможностей в части точной посадки, то я к нему готов в любое время, предусмотренное расписанием и в соответствии с приказом.

Я интонационно подчеркнул слова «контрольный полёт» и «в соответствии с приказом», давая понять, что готов к проверке, но только официальной, а не на условном уличном вызове.

— До тех пор, пока такого приказа не поступит, моя задача — строго следовать утверждённой программе обучения и распорядку дня. Замечание курсанта Зотова о завершении занятий и запрёте на внеплановые полёты, считаю абсолютно верным и соответствующим уставным требованиям.

Я сделал ещё одну небольшую паузу, давая словам осесть. Лейтенант стоял, потеряв часть своей напускной уверенности. Его попытка подловить меня на дерзости или панике провалилась. Я ответил не как запальчивый мальчишка, а как дисциплинированный военнослужащий, знающий свои права, обязанности и рамки дозволенного.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — закончил я, сохраняя стойку, но уже с лёгким вопросительным оттенком, чётко давая понять, что формальный ответ закончен и инцидент исчерпан с моей стороны. — Занятия завершены, мне необходимо подготовиться к дальнейшему распорядку дня.

Когда я закончил говорить, мой взгляд скользнул по толпе. И я поймал взгляд подполковника. Он внимательно наблюдал за мной, за Зотовым, за реакцией лейтенанта. Павел Иванович медленно выдохнул дым, отбросил окурок и аккуратно раздавил его сапогом. Затем он кивнул, словно подтверждая какое-то внутреннее решение, и начал медленно пробираться сквозь толпу к нам. Люди расступались перед ним почтительно.

— С этим, товарищ лейтенант, — Павел Иванович подчёркнуто вежливо обратился к зачинщику, — мы разберёмся. Ваше… любопытство понятно. — В его голосе сквозила лёгкая ирония. — Но дисциплина и распорядок — закон. — Он сделал паузу, оглядев присутствующих, а потом его взгляд вновь остановился на мне. — Курсант Громов. Через два дня, во время следующих плановых занятий, вы полетите со мной. Задание — отработать заходы и посадку. В том числе, — он чуть выделил интонацией, — и на точность. «Блин» будет вашей целью. Приготовьтесь.

Притихшая было толпа загудела: «Павел Иванович сам берёт!», «Вот это поворот!», «Лейтенанту-то теперь что?». Лейтенант, которому был адресован первый выпад подполковника, стоял, будто окаченный холодной водой. Его лицо побелело, он пытался что-то сказать, но под взглядом подполковника слова застряли в горле. Максимыч, которых за это время тоже подошёл к нам, хмыкнул, одобрительно кивнул в мою сторону, а потом бросил на лейтенанта колючий взгляд.

Я вскинул руку к виску, автоматически вытянувшись:

— Так точно, товарищ подполковник! К полёту подготовлюсь!

— Свободны, — коротко кивнул подполковник, его дело было сделано. Он повернулся к Максимычу, что-то тихо сказал, и они вместе направились к КП, увлекая за собой часть толпы инструкторов.

Толпа начала быстро редеть. Техники бросились к самолётам для послеполётного обслуживания. Курсанты потянулись к грузовикам, оживлённо обсуждая только что случившееся. Я видел, как Зотов, всё ещё красный от возмущения, что-то горячо доказывал группе однокурсников, кивая в сторону удаляющегося лейтенанта. Тот же быстро ретировался, стараясь не попадаться никому на глаза.

Я глубоко вздохнул, осознавая, что меня только что втянули в очередной водоворот событий, значение которых я пока не до конца понимал, и из которого теперь нужно выплыть с честью. И тут, переводя взгляд, я снова увидел Наташу.

Она стояла метрах в двадцати. Не ушла. Руки скрещены на груди, как бы защищаясь, нижняя губа слегка прикушена, что делало её лицо удивительно детским и уязвимым. Она смотрела прямо на меня. И в её глазах не было ни любопытства, как у других, ни злорадства. Там было что-то сложное: тревога, растерянность, и… вина? Да, именно вина. Будто она чувствовала себя причастной к этой неприятной сцене.

Наши глаза встретились. Она не отвела взгляда сразу, выдержала его пару секунд. В её глазах мелькнуло что-то — извинение? Предупреждение? Потом она резко, почти порывисто, опустила глаза, развернулась и быстрыми шагами направилась к зданию медпункта, скрывшись за дверью.

«Ну что ж, — подумал я, глядя на серебристый силуэт самолёта, у которой возились техники. — Хотел неба? Хотел быть своим среди этих орлов? Так получи. Теперь ты у всех на виду, Сергей Громов. Теперь ты должен не просто летать. Ты должен летать лучше всех».

Плечи сами собой расправились. Усталость куда-то отступила, сменившись холодной решимостью. Два дня. У меня было два дня, чтобы подготовиться мысленно, вспомнить все нюансы посадки реактивной машины, все ошибки, которые можно допустить.

Я повернулся и твёрдым шагом направился к грузовикам. Пора было возвращаться. День ещё не закончился, и впереди предстояло много работы.

Пока я шёл, я вернулся мыслями к Наташе. Чувство вины в её глазах заставляло задуматься: Что она знает? Почему винит себя? И почему этот чёртов лейтенант, которого я видел впервые, так явно метил именно в меня?

* * *

Набережная Волги.

Вечер того же дня.

Тень от Родины-матери уже легла на берег, а Михаил Валерьянович Грачёв всё ещё стоял у парапета волгоградской набережной. Он ждал. Высокий и грузный, он казался высеченным из серого волжского гранита. Проседь в его ещё густых, тёмных, тщательно зачёсанных назад волосах серебрилась в последних лучах заката. Дорогое драповое пальто было расстёгнуто, под ним виднелся тёмный костюм, галстук чуть ослаблен. Его тяжёлый взгляд был устремлён не на величественный монумент, не на проплывающие баржи, а куда-то вдаль, в мутную, холодную стремнину Волги, будто ища в её течении ответа или успокоения. Руки, большие, с короткими мощными пальцами, были глубоко засунуты в карманы пальто. Ветер с реки трепал полы пальто, но Грачёв стоял недвижимо, словно статуя.

Тишину нарушили шаги по гравию. К нему, не торопясь, подошёл молодой человек. Одет он был в тёмное пальто, фуражка с синим околышем чуть сдвинута набок. Гладко выбритое лицо, обычно такое самоуверенное, сейчас было напряжённым, на губах застыла гримаса недовольства. Он не поздоровался, не кивнул. Просто встал рядом, в полушаге левее и чуть позади Грачёва, и тоже уставился на воду. Взгляд его скользил по свинцовой глади, но мысли были далеки от реки. Пальцы нервно постукивали по ногам.

Минуты тянулись медленно, измеряемые лишь мерным шлёпаньем волн о бетонные плиты набережной и далёкими гудками теплохода. Пять долгих минут молчания, густого, как волжская вода в сумерках. Наконец, низкий, хрипловатый голос Грачёва нарушил тишину. Он заговорил скупо, без приветствия, как будто продолжая прерванную беседу:

— Ну? Как всё прошло?

Молодой человек вздрогнул от неожиданности, словно его ткнули в бок. Он кисло поморщился, явно раздражённый не столько вопросом, сколько тоном: властным, требовательным, не терпящим возражений. Ответил он с небольшой, будто нарочитой задержкой:

— Провокация удалась. Он согласился на полёт. Формально — это будет плановый полёт с инструктором. Но по сути он принял вызов.

Грачёв медленно повернул голову. Его тяжёлый взгляд катком прошёлся по молодому офицеру. В глазах не было ни тени удовлетворения, лишь холодное, беспощадное разочарование.

— Плохо, Петя, — проговорил он тихо, но с такой силой презрения, что молодого человека будто обдало ледяной водой. — Очень плохо. Ты должен был растоптать его ещё до вылета. Зря, что ли, я хлопотал о твоём переводе? Больших людей беспокоил. А? Зря я свои ресурсы тратил? — Каждое слово било, как молот. — Я ждал, что ты сломаешь его морально сегодня же, на глазах у всей этой летучей братии. Чтобы он сник, струхнул, чтобы его репутация треснула по швам сейчас, а не когда-то потом!

Пётр стиснул челюсти так, что выступили жёсткие желваки. Он резко отвернулся от Грачёва, уставившись в темнеющую воду. Когда он заговорил, голос его прозвучал сдавленно, но в нём прорывалось глухое, сдерживаемое раздражение:

— Вы не говорили, Михаил Валерьянович, что он успел обзавестись друзьями и поддержкой такого уровня! — Он сделал ударение на слове «такого». — Вы говорили, что его там невзлюбили, считают выскочкой. А там… Там за него вступился не только его друг-курсант, который устав знает лучше иных офицеров! За него сразу вступился сам подполковник Павел Иванович! Легенда училища! И капитан Максим Ваганович, другой старый «зубр», явно на его стороне! Вы не предупредили, что у этого Громова такие покровители!

Грачёв фыркнул, звук был похож на шипение разъярённого кота. Он передразнил Петра с отвратительной, язвительной ухмылкой:

— «Вы говорили…», «Вы не предупредили…», «Я не знал…» — Он с силой сплюнул на гравий под ноги Петра. — Перестань ныть, как баба! Твоя работа — не ждать, что тебе всё на блюдечке подадут! Твоя работа — самому выяснять! Думать! Действовать! Проверить всё, узнать все детали! Не получилось одним способом — ищи другой! Лови момент! Дави на слабое место! — Голос его нарастал, превращаясь в рык. Он шагнул вплотную к Петру. — А ты что? Слился при первых же трудностях? Размазня!

Пётр не выдержал. Он резко развернулся к Грачёву, лицо его исказилось от ярости и унижения. Глаза горели. Он зашипел, забыв о субординации, о страхе:

— Послушай… те вы… — Он едва не сорвался на «ты», на откровенное хамство, но в последний момент пересилил себя.

Он сбился, замолчал. Резко провёл рукой по волосам, с силой приглаживая непокорную прядь, будто пытаясь пригладить и свои бушующие эмоции. Вдохнул глубже, сглотнул ком в горле. Продолжил он уже тише и спокойнее, но каждое слово проговаривалось чётко, с расстановкой:

— То, что вы… помогли… с лечением дочки… и похлопотали о моём переводе… не даёт вам права говорить со мной в таком тоне! Я — офицер Советской Армии! — Он выпрямился во весь рост, пытаясь вернуть себе достоинство. — И то, что я сделал сегодня… — голос лейтенанта дрогнул, — этот выпад, эта провокация… это недостойно офицера. Недостойно! И грозит мне репутационными потерями. А вы… вы ещё и недовольны⁈ Да, нашлись на аэродроме молодые дурачки, амбициозные, кто поддакнул мне, кто посмеялся. Но старые, опытные инструктора, те, чьё мнение действительно что-то значит в училище… они всё поняли. И не одобрили. Для меня этот выпад был колоссальным риском! И не только для репутации! Поэтому впредь… я попрошу… — Договорить он не успел.

— Но — но! — грубо, словно окрик на провинившуюся собаку, перебил его Грачёв.

Его холёное лицо побагровело, маленькие глазки сузились до щёлочек, полных звериной злобы. Он посмотрел на Петра исподлобья, всем своим видом излучая угрозу.

— Тише будь, офицер. Не зазнавайся. — Он язвительно подчеркнул звание. — Вспомни кое-что. Я как помог, так могу и… — он сделал красноречивую паузу, медленно подняв руку и сжав её в огромный кулак перед самым лицом Петра, — … всё испортить. Очень. Быстро. И безвозвратно. Ну, ты понял?

Кулак его был в сантиметре от носа лейтенанта. Пётр невольно отпрянул, но не опустил глаз, с ненавистью глядя на Грачёва. Тот медленно разжал кулак, но не убрал руку.

— Я поставил задачу? Поставил. Она должна быть выполнена. Громов должен быть растоптан. Публично. Унижен. А после — выгнан из училища пинком под зад. Только после этого твой долг будет считаться уплаченным. А до той поры… — Грачёв внезапным, неожиданно быстрым для своей грузности движением вцепился в лацкан шинели Петра, резко дёрнув его на себя. Пётр едва не потерял равновесие, но всё же устоял на ногах. — … не смей дерзить мне, потому что ты у меня вот где! — Грачёв ткнул указательным пальцем другой руки себе под горло, туда, где виднелся мятый галстук. Его голос стал шёпотом, но от этого ещё страшнее. — Понял, Петечка? Или нужно доходчивей объяснить?

Он с силой оттолкнул Петра. Тот снова едва удержался на ногах, спина его ударилась о холодный парапет. Со скрываемым отвращением, граничащим с тошнотой, Пётр отстранился, его руки дрожали, когда он поправлял помятое пальто и отряхивал невидимую пыль. Лицо было мертвенно-бледным от сдерживаемой ярости.

— Я помню наши договорённости, Михаил Валерьянович, — проговорил он глухо, глядя не на Грачёва, а куда-то мимо, в темнеющий город. — И всё сделаю. Как договорились.

Грачёв фыркнул, удовлетворённо поправил воротник своего пальто, снова став безупречным и невозмутимым дельцом.

— Вот и славно. Будь хорошим мальчиком, Петечка, — голос снова стал гладким, но яд капал с каждого слова, — делай всё так, как было велено. Аккуратно. И тогда… — он широко развёл руками, — … всё у тебя будет хорошо. И с карьерой… и с семьёй. Дочка здорова будет. Жена довольна. Квартиру хорошую получишь. Всё будет. Как по маслу.

Он похлопал Петра по плечу, жест был дружески-покровительственным, но прикосновение — тяжёлым, унизительным. Пётр не шелохнулся, лишь мышцы лица дрогнули. Грачёв развернулся и, не прощаясь, зашагал прочь, его грузная фигура быстро растворилась в сгущающихся сумерках.

Пётр остался один. Давление в висках было таким сильным, что ему казалось, будто его голова вот-вот лопнет. Он с силой упёрся руками в холодный камень парапета, склонив голову. Потом выпрямился, достал из кармана пачку папирос, вытряхнул одну, с трудом зажёг спичку и прикурил. Затянулся глубоко, до боли в лёгких. Дым, выдыхаемый струёй, смешивался с паром от дыхания и тут же уносился на ветру. Он смотрел на Волгу, но видел не её.

Видел он сейчас аэродром и Громова — спокойного, собранного, отвечающего на его провокацию не криком, а железной логикой устава. Видел подполковника и его оценивающий, проницательный взгляд. Видел Максимыча — хмурого, неодобрительного. Видел Грачёва и его кулак перед лицом.

— Достало, — в сердцах негромко сказал он и стукнул ладонью о парапет.

' Но пацан и правда талантлив', — пронеслось у него в голове с неожиданной горечью.

Он видел его сегодня в небе, пусть и с земли, но по характерной чистоте виражей, по уверенности в небе он всё понял и оценил. Видел, как курсанты после полёта смотрели на Громова с уважением.

«Как инструктору… — думал он, — … мне жаль терять такие кадры.»

Чувство было искренним, профессиональным. Такие, как Громов, были кровью и будущим авиации. Растоптать его… это было не просто подло. Это было преступление против того дела, которому он, Пётр, формально служил.

Но тут же вставали другие картины. Лицо дочки в больничной палате — бледное, с синяками под глазами, но уже улыбающееся после сложной операции, которую устроил Грачёв. Лицо жены — усталое, но светящееся надеждой на новую квартиру, на лучшую жизнь, которую сулило престижное назначение в Качу, организованное тем же Грачёвым. Собственные амбиции — вырваться из захолустья, закрепиться здесь, среди лучших, сделать карьеру, о которой мечтал. Грачёв был пауком, опутавшим его липкой паутиной «благодеяний». И эта паутина была прочнее любой присяги.

«Нужно просто сделать шаг, — подумал он с внезапной, циничной ясностью. — Парень сам он обречён. Слишком громко заявил, что справится. Подполковник — строгий судья. Громов не справится. Не может зелёный курсант, даже талантливый, с ходу посадить реактивную машину на „блин“ с такой точностью. Гарантированно. А я… я лишь создал ситуацию, где его крах будет максимально публичным и болезненным. Как и хотел Грачёв. А вся его история с героической посадкой… скорее всего, раздута газетами. Им нужен был молодой герой — они его создали. Всё просто.»

Он криво усмехнулся сам себе, этому самооправданию, которое горело во рту пеплом. Лейтенант затушил окурок о камень парапета с такой силой, что тот разлетелся искрами. Разжал пальцы и смятый окурок упал на гравий. Он не стал его поднимать. Развернулся и зашагал прочь от набережной, от Волги, от совести, в сгущающуюся тьму волгоградских улиц, чувствуя, как грязь сделки прилипает к сапогам крепче речного ила. Шаг его был твёрдым, но душа ощущалась выжженной пустыней.

Глава 24

С момента полёта с капитаном прошло два дня. Всего сорок восемь часов, а ощущение было такое будто между мной и тем днём легла целая вечность, набитая до отказа событиями, учёбой и подготовкой к полёту и соревнованиям.

Утро первого дня началось, как всегда, с раннего подъёма. Весна ещё не вступила в свои права, поэтому утром морозец пока ещё пощипывал щеки, когда мы, позёвывая, выходили на пробежку. Волгоградские бугры и овражки под ногами казались особенно злыми в предрассветной мгле.

После завтрака шла череда лекций. Аэродинамика, конструкция самолётов, наставления по производству полетов. Слушал я вполуха, мысленно прокручивая схемы захода на посадку. Преподаватель, капитан с вечными меловыми разводами на кителе, видя мою отрешённость, пару раз меня вызывал, но каждый раз отвечал я чётко и без ошибок. База знаний сидела крепко, спасибо бессонным ночам в библиотеке в прошлой жизни, да и в этой я мух не считал и зря время не терял.

После обеда я отрабатывал упражнения на тренажере. Старый, видавший виды стенд с примитивными приборами и тугими ручками управления. Инструктор, старлей с глазами навыкате и приподнятыми бровями, которые придавали его лицу вид вечно удивлённый, дал нам задание: десять заходов подряд, с имитацией разных отказов.

— Точность, товарищи курсанты, точность! — Говорил он. — Точка касания — вот здесь! — Его указательный палец постукивал по нарисованному на пыльном стекле началу полосы.

Пот лил с меня градом, мышцы ныли от постоянного напряжения педалей, руки дрожали. Но я работал, выжимая из себя всё возможное и даже больше. Раз за разом. Ошибка — мысленно ругаюсь и исправляю, удачный «заход» — мимолетное удовлетворение, но расслабляться рано.

Из кабины я вылез мокрый, как мышь. Зотов ждал меня у двери и, когда я вышел, он протянул мне фляжку с водой.

— Ну как? — спросил он, кивнув на тренажёр. Я только мотнул головой, мол, не спрашивай. Сил на ответ в данный момент у меня не было.

Вечером первого дня я пошёл в санчасть навестить Кольцова. Там всё было без изменений. Всё тот же длинный коридор, запах лекарств и деловито снующий по своим делам мед персонал.

Кольцов лежал на койке и тоскливо глядел в потолок.

— Серега! — оживился он, когда я вошёл. — Ну как там, дела? — Спросил он, пытаясь сесть.

Я улыбнулся, придвинул табурет к его койке и начал рассказывать споре инструкторов, о вчерашнем дне, о полете с Максимычем, о провокации лейтенанта. Кольцов, дослушав мой рассказ, гневно стукнул кулаком по одеялу, сказав:

— Вот ведь гад! — А затем его выражение лица изменилось на удивлённое, он присвистнул и добавил: — Но полёт с капитаном и с Павлом Ивановичем… — он покачал головой. — Слышал о них. Легенды, «боевые слоны», как их кличут. Ну, ты даешь…

Он задал ещё пару уточняющих вопросов из серии: «А каково оно было?» и после мы перешли на дела насущные — учебу. Я принес конспекты по лекциям, которые он пропустил. Объяснил сложные моменты, начертил схемы маршрутов прямо на газете. Андрей ловил каждое слово и задавал уточняющие вопросы. Я видел, как он рвется обратно в строй, боится отстать и поэтому я старался не упускать ни единой важной детали.

— Спасибо, Серёга, — сказал Кольцов на прощанье, сжимая мою руку. — Вытягиваешь меня. Я не забуду.

На это я ничего не ответил. Да и смысл? Кольцов мой товарищ, а своих я не бросаю. Да и помогая ему, я и сам повторял материал, а это уже двойная польза.

На выходе из санчасти, я встретил Наташу. Она шла по коридору с картой пациента. Наши взгляды встретились на несколько секунд, но она быстро опустила взгляд, а губы сжала в тонкую ниточку. В её взгляде снова мелькнула вина, как и тогда на аэродроме. Я хотел спросить у неё в чём дело, но она резко свернула в палату.

Я вышел на улицу, обдумывая её поведение. Если оно связано с выпадом лейтенанта, что ж… Не зрело, конечно, но и не настолько критично, чтобы так вести себя. К тому же я не собирался проигрывать.

Следующий мой день прошёл как под копирку предыдущего, только еще жестче. Утром мы бежали не просто кросс, а интервалы: рывок до столба — шаг, рывок до дерева — шаг. В общем, с нами не церемонились.

Затем шли лекции, тренажёры, короткая передышка в библиотеке после обеда, а после снова лекции, подготовка к соревнованиям и так до самого вечера.

Я сидел в казарме за столом, пытаясь сконцентрироваться на конспекте по радиотехнике. Но упрямые мысли всё время срывались к планированию завтрашнего полёта. Внезапно дверь в помещение открылась, и дежурный по роте рявкнул:

— Курсант Громов! К подполковнику Карякину!

Я вскинул голову и нахмурился. Замполит? Что ему от меня нужно? Сейчас, накануне полета? Неужели лейтенант что-то накапал? Мысли пронеслись одна за другой, пока я одевался. Поправив ремень, я быстрым шагом направился в административный корпус.

Кабинет подполковника Карякина с моего прошлого визита совершенно не изменился. Казалось, даже папки на столе лежали в том же порядке. Сам подполковник, плотный, с аккуратной сединой на висках и проницательными глазами из-под густых бровей, сидел за столом, просматривая журнал.

— Курсант Громов, — произнес он, когда я, доложившись по форме, вошёл, и указал на стул перед столом. — Садитесь.

Я сел, выпрямив спину, и стал ждать.

— Слежу за вашими успехами, — начал Карякин, откладывая в сторону журнал. — И в воздухе, и на земле. Учитесь хорошо. Дисциплина тоже в норме. Комсомолец активный — в соревнованиях участвуете. Это похвально. Особенно отмечу вашу… взаимовыручку. — Он сделал паузу, глядя на меня. — Я говорю о товарище Кольцове. Слышал, вы ему серьезно помогаете с занятиями, пока он на больничном. Конспекты, объяснения. Фактически, индивидуальные занятия проводите.

Я кивнул, не видя смысла что-либо отвечать. «Так точно, товарищ подполковник»? Звучало бы глупо. «Да, помогаю»? Банально.

— Вижу результат, — продолжил тем временем Карякин. — Кольцов, хоть и с переломом, а по теории не отстал. Благодаря тебе. Вот это и есть настоящий коллективизм, курсант Громов. Товарищеская поддержка. То, что мы воспитываем.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.

— Но проблема шире. Твоя учебная группа, Громов, по последним проверкам, скатывается в хвост. Успеваемость средняя. Дисциплина знаний — хромает. Особенно по техническим предметам. На носу контрольные, зачеты. Так нельзя. — Голос его стал чуть жестче. — У нас в училище существуют социалистическое соревнование. Курс на курс, группа на группу. Лучшие по успеваемости и дисциплине получают поощрения.

Он прервался, взял со стола стакан с водой, сделал глоток и принялся перечислять, загибая пальцы, блага, которые получают курсанты с хорошей успеваемостью:

— Дополнительный увольнительный в город. Экскурсия в Музей Обороны Царицына-Сталинграда. Возможность посетить городской Дом офицеров — концерт или танцы. А отстающие… — он многозначительно хмыкнул, — … имеют все шансы познакомиться с нарядом вне очереди на чистку ангара или картошку на камбузе. Вместо танцев. Непривлекательно, правда?

Я снова кивнул. Танцы… Экскурсия… Даже мысль о них казалась сейчас чем-то из другого мира, где нет построений, тренажёров и зубрёжки.

— Вот поэтому, Громов, я вам и предлагаю, — Карякин снова наклонился вперед, положив локти на стол, — организовать в вашей группе что-то вроде кружка взаимопомощи. Постоянного. Не только для Кольцова. Для всех, кто не справляется и кому тяжело. Особенно по матчасти, аэродинамике, навигации. Вы, Громов, — ядро. У вас голова варит, и объяснять вы умеешь, это видно. Комсомольский комитет курса поможет. Мы выделим помещение (класс после занятий), бумагу, пособия. Найдутся и другие сильные ребята, подключим. Зотова, например. От вас требуются лишь контроль, направление и личное участие. А так же нужно будет продумать план занятий, темы, график. Ну и в процессе нужно будет следить, чтобы курсанты не в пустую болтали, а действительно знания подтягивали.

Он посмотрел на меня оценивающе.

— Это общественная нагрузка, Громов. Серьезная. Но она будет отмечена. В вашем личном деле появится запись об общественной активности, инициативе, умении организовать товарищей на полезное дело. А это, — он слегка понизил голос, — весомый плюс при распределении после выпуска. При прочих равных… В общем, вы понимаете всё сами. Шанс попасть туда, куда мечтается. Карьера офицера начинается здесь, в стенах училища. И не только с летного мастерства.

Карякин замолчал. Я тоже не спешил отвечать. Предложение было неожиданным и… неоднозначным. С одной стороны — почет, перспектива, реальная польза группе и себе. С другой — колоссальная трата времени и сил, которых и так не всегда хватало. Помочь Кольцову — одно дело. Взвалить на себя ответственность за успеваемость целой группы… Мысли о графиках, списках и планах занятий не шибко радовали, зато плюсы…

— Товарищ подполковник, — начал я неторопливо, подбирая слова. — Предложение… почетное. И нужное, это понятно. Я готов помочь группе, как могу. Но… — я встретил его взгляд и продолжил твёрже, — … чтобы это было действительно эффективно, а не для галочки… мне нужно время. Несколько дней. Чтобы продумать все как следует: кого именно по каким предметам подтягивать, как лучше организовать, какие темы брать в первую очередь. Составить конкретный план. Сейчас… — я прервался, подбирая нужную формулировку, — … сейчас у меня очень важное задание по летной подготовке на завтра. Я весь в нем.

Карякин внимательно выслушал меня, не перебивая. При этом лицо оставалось непроницаемым. Потом он медленно кивнул.

— Разумно, Громов. Понимаю. Летать — это главное. Завтрашний полет с Павлом Ивановичем… важен. Я наслышан. Сосредоточьтесь на нем. — Он сделал паузу. — Я дам вам время. Неделю. К следующей пятнице жду от вас предварительный план: цели кружка, список ответственных, помимо вас, примерный график занятий, темы для начала. Начнем с малого. Важно запустить процесс, а там пойдёт, как по накатанной.

Он открыл папку, давая понять, что разговор подходит к концу.

— А связь держать и оперативно помогать вам будет… — он поднял глаза, — … курсант Зотов. Степан. Комсомольский активист, человек надежный. Ему и передавайте списки, черновики, всё, что потребуется. Он обеспечит бумагой, согласует время занятий с комсомольским бюро, поможет организовать ребят. С ним и работайте.

— Так точно, товарищ подполковник, — я встал, принял строевую стойку. — К следующей пятнице план представлю. С курсантом Зотовым взаимодействие обеспечу.

— Отлично, — Карякин устало улыбнулся. — Действуйте, курсант. И удачи завтра. — Последние слова он произнес с особой интонацией.

Выйдя из кабинета, я остановился в прохладном коридоре. Голова гудела. Соревнования, «блин», учёба… Теперь еще этот кружок, планы… В моей жизни столкнулись два мира: один из них четкий, металлический, с гулом двигателей и адреналином в крови, где все решали навыки и воля. Другой — бумажный, казенный, с партсобраниями, соцсоревнованиями и записями в личном деле. Я же стоял на стыке. Собственно, это было неминуемо. Поэтому я тряхнул головой и зашагал по коридорам. Всё решу поэтапно.

Остаток вечера провел за учебниками, ну а утром к назначенному часу я стоял вместе с остальными курсантами и готовился к отъезду на аэродром. Наступил день икс. Пора было надрать задницу заносчивому лейтенанту и заткнуть рты всем сомневающимся.

* * *

Грузовик резко тряхнуло на колдобине, выбив кого-то из задремавших курсантов из полудремы. За окном мелькали знакомые пейзажи дороги на аэродром — поля, редкие перелески, уже без снега, но пока еще без признаков зелени. Обычно ранний март в Волгограде — это время промозглого ветра и хмурого неба. Но не сегодня. сегодня небо было ясным бирюзовым полотном, лишь кое-где размалеванным белыми мазками перистых облаков. Идеальный летный день.

Курсанты ёрзали на жёстких сиденьях, предвкушая полёты, и негромко переговаривались и подтрунивали друг друга, скрывая нервозность перед предстоящими вылетами. Я сидел у окна, чувствуя вибрацию двигателя через сиденье, и разглядывал проплывающий пейзаж. В голове лениво ворочались мысли. Редкие минуты, когда можно было расслабиться и насладиться дорогой, если не обращать внимание на само качество дороги.

На стоянке аэродрома царила привычная утренняя суета. Гул прогреваемых двигателей, резкие запахи, переклички команд, металлический лязг открываемых фонарей кабин. Инструкторы ставили задачи, техники суетились вокруг машин, проверяя их перед вылетами.

Курсанты отправились к инструкторам, а затем и к самолётам. Я видел Зотова, кивающего своему старлею, видел сосредоточенные лица других ребят., а ещё я заметил того самого лейтенанта, который бросил мне вызов. Имени его я так и не узнал, да и не пытался в общем-то. Он стоял чуть поодаль, в кругу таких же молодых инструкторов и о чём-то с ними беседовал. Их взгляды периодически скользили по мне, оценивающе, с едва скрываемым любопытством и кривыми усмешками. Я перевёл взгляд на своего инструктора и сосредоточился на его словах. Мнение лейтенанта и его дружков сейчас было последним, о чем стоило думать.

Занятия шли своим чередом. Взлеты, полеты по кругу, отработка фигур, заходы. Я летел с моим основным инструктором, старшим лейтенантом Звягинцевым. Он был строг, как и всегда, но сегодня был особенно внимателен к точности.

— Чище, Громов! Высота! Курс! Не болтай! — его команды в шлемофоне звучали уже привычным фоном.

Я выполнял его команды четко, почти автоматически. Когда мы отработали программу, посадили машину и выбрались из самолёта, Звягинцев похлопал ладонью по обшивке, пожевал губу и, прокашлявшись проговорил:

— Отлично, Громов.

Слова инструктора оказались столь неожиданными, что на миг я усомнился — не показалось ли?

— Да-да, ты не ослышался. Сейчас главное — не зазнайся и не допусти глупые ошибки, — сказал он и посмотрел на меня. Я кивнул, прочитав в его глазах понимание важности для меня следующего этапа.

Время текло. Один за другим курсанты завершали полеты, вылезали из кабин, отдавали отчеты инструкторам. Самолеты откатывали на стоянки. Суета постепенно стихала. Инструкторы, техники, даже курсанты, закончившие свои полеты, не спешили к грузовикам. Они собирались группами, курили, переговаривались, поглядывая в мою сторону. Ожидание сгустилось в воздухе плотнее дыма. Народ предвкушал мой триумф или провал. Большинству было плевать, их интересовало само зрелище.

Лейтенант тоже был здесь. Стоял чуть поодаль всё в той же компании молодых, самоуверенных инструкторов, которых я толком и не знал. Он скрестил руки на груди и смотрел на меня с тем же едва уловимым презрением и ожиданием. По его взгляду я понял, что он ждёт провала. Ждёт моего публичного краха. Его ухмылка, когда наши взгляды встретились, была красноречивее любых слов.

Неподалёку стоял Максимыч, мрачный и сосредоточенный. Когда он заметил, что я на него смотрю, он подмигнул мне и широко улыбнулся. Подбадривает, что ли? Спасибо ему, конечно, но это лишнее. Хотя, будь я обычным курсантом, тогда стоило бы волноваться. А так…

Наконец, появился и Павел Иванович. Он шел от КП неспешно, размеренным шагом. Он прошел мимо группы зрителей, не обращая на них внимания, и направился прямо ко мне. Остановился в шаге от меня. Ни улыбки, ни лишних слов.

— Готов? — Спросил он.

Это был не просто вопрос о физической готовности сесть в кабину. Это был вопрос о готовности взять на себя ответственность, о готовности подтвердить свои слова и действия под прицелом множества глаз, о готовности принять вызов и не подвести человека, который выразил готовность помочь поставить на место наглого лейтенанта.

Я встретил взгляд Павла Ивановича. Ни страха, ни сомнений я не испытывал. Только холодная уверенность и азарт. Эта уверенность шла из глубины, от того самого Алексея Горского, который не раз сажал машины в куда более сложных условиях. Я кивнул и уверенно ответил:

— Готов, товарищ подполковник. Благодарю за доверие.

Со стороны лейтенанта донесся сдержанный, но насмешливый смешок. Павел Иванович даже не повернул голову в ту сторону. Его взгляд все еще был прикован ко мне.

— Пойдем, — негромко скомандовал он и повернулся к нашему самолету.

Мы шли по бетонке, ветер свистел в ушах. Подполковник слегка наклонился ко мне заговорил тихо, только для меня:

— Громов, ты точно уверен? — Его голос потерял начальственную твердость, в нем зазвучали обеспокоенность и предупреждение. — Это не учебный вылет. Все смотрят. Тот щегол, — он кивнул головой в сторону лейтенанта, — не успокоится. Любая твоя ошибка, малейший промах — и тебя разнесут в пух и прах. «Звезда» погаснет, едва взойдя. Понимаешь степень риска? Не для машины — для тебя лично.

Я понимал. Очень хорошо понимал. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. Этот вызов был еще одной ступенькой, еще одним испытанием на пути к тому, чтобы меня воспринимали не как выскочку, а как равного. Как пилота.

— Понимаю, товарищ подполковник. Всецело уверен в своих силах, знаниях и навыках.

Павел Иванович внимательно посмотрел на меня, что-то взвешивая, потом коротко кивнул:

— Ладно. Летим.

В этот момент мимо нас стремительно пробежал курсант-первокурсник, которого я раньше видел среди тех, кто помогал на стоянке. Он что-то крепко сжимал в руке. Он добежал до центра «блина», где ранее лежала фуражка Максимыча, и что-то положил на землю. Потом развернулся и помчался к нам. Подбежав, он резко вскинул руку к виску, вытянулся в струнку перед подполковником, глядя ему в грудь:

— Товарищ подполковник! Разрешите обратиться?

— Разрешаю, — Павел Иванович остановился, взгляд его стал строже.

— Товарищ лейтенант Орлов, — курсант кивнул в сторону того самого молодого лейтенанта, — сказал… — парень сглотнул, явно смущаясь передавать слова дословно, — … что хоть он и сильно сомневается в успехе, но вдруг у курсанта Громова получится совершить… еще один подвиг.

Мы посмотрели в сторону метки на бетоне. Теперь было понятно, что оставил там курсант. Лицо Павла Ивановича осталось непроницаемым, но в глазах вспыхнули холодные искры гнева. Это был уже не просто вызов — это была откровенная насмешка. Попытка унизить и меня, и подполковника, как старшего инструктора, взявшего на себя ответственность.

— Понял. Благодарю, курсант. Иди к своим. — Голос Павла Ивановича был ровным, но с прохладцей. Курсант, радый, что отделался, бросился прочь.

Павел Иванович снова посмотрел на метку, потом на меня.

— Видишь, Громов? Ставки повышаются.

Мы подошли к «спарке». Техники уже сняли чехлы, проверили, доложили подполковнику о готовности. Павел Иванович повернулся ко мне. В его взгляде не было уже ни сомнений, ни гнева. Была сосредоточенность инструктора перед ответственным полетом.

— Давай, Громов, покажи класс — сказал он тихо. — Не мне — им. — Он кивнул в сторону толпы, где выделялась фигура лейтенанта Орлова.

Я не сдержался. Широкая, открытая улыбка сама растянула мои губы. Не бравада. Не вызов. Чистая, неподдельная радость предвкушения полета, уверенности в своих силах и в своей машине.

— Обязательно покажу, товарищ подполковник! Не сомневайтесь.

Он лишь хмыкнул, махнул рукой, давая знак занимать место в передней кабине. Я развернулся к задней кабине. Техник уже ждал у ступеньки. Взгляд скользнул по полосе к «блину», к крохотному темному пятну фуражки.

Цель. Риск запредельный. Азарт закипал в крови, острый и холодный.

«Ну что ж, господин лейтенант Орлов, — подумал я. — Получите ваш „подвиг“ и распишитесь.»

Я поставил ногу на ступеньку, ухватился за ручку на козырьке фонаря и ловко забрался в кабину. Пора лететь.

* * *

Аэродром «Бекетовка».

Во время полёта Громова.

Лейтенант Орлов стоял, заложив руки за спину, подбородок чуть приподнят. Поза являла собой образец офицерской выправки, но внутри у него дела обстояли иначе. Его взгляд, прищуренный от яркого мартовского солнца, неотрывно следил за серебристой точкой самолёта в небе.

Сначала Орлов наблюдал с холодным, почти клиническим интересом, ожидая малейшей ошибки, того самого промаха, который даст Грачёву козырь. Но вместо ошибок перед ним разворачивалось нечто иное. Чистота виража, точность выдерживания высоты на восьмёрке, плавность перехода от фигуры к фигуре. Это не было робким пилотированием курсанта. Это был уверенный, даже артистичный полёт опытного пилота. Орлов, сам недавний выпускник, знал цену такому мастерству. Восхищение, невольное и острое, кольнуло где-то под сердцем. Красиво. Чертовски красиво.

Именно в этот момент тяжёлый ком волнения подкатил к горлу. Уверенность в провале Громова, та самая, что казалась незыблемой ещё десять минут назад, дала трещину. Мысль, как ледяная игла, пронзила сознание: «А если справится?»

Он представил отчёт Грачёву. Пустые оправдания? Униженное бормотание? «Не получилось, Михаил Валерьянович, он… он оказался слишком хорош»? Грачёв не примет этого. Его «ресурсы» требовали отдачи. Как отдавать долг? Дочка… Квартира… Назначение в Качу, о котором мечтал… Всё это висело на волоске. Внутри Орлова всколыхнулось подавляемое им чувство — сомнение в правильности выбранного пути. Грязь сделки, которую он пытался заглушить цинизмом, снова стала липкой и невыносимой.

Он отвёл взгляд от самолёта, устремив его в бирюзовую бездну неба, где медленно плыли редкие облака. Внезапное, почти физическое осознание настигло Орлова: он болеет за этого парня. За его дерзость, за талант, за эту невозмутимую уверенность. Он хотел увидеть блестящую посадку Громова. Хотел вопреки долгу, вопреки страху за семью перед Грачёвым, вопреки всему.

«Будь что будет», — пронеслось в голове Орлова, и он вздохнул с облегчением. Надоело. Надоело быть марионеткой, надоело лгать самому себе, прикрываясь «благом семьи». Плясать под дудку Грачёва — значит окончательно потерять себя, того пилота, который когда-то горел небом. Риск потерять место в Каче? Пусть. Дочку вылечили — это главное. Перевезёт её в другой город. Жена… Она поймёт. Она всегда понимала больше, чем он думал. Главное — вырваться из этой паутины. Сейчас. Прямо сейчас, глядя на этого курсанта, прущего напролом.

Толпа зрителей смолкла, затаив дыхание. Самолёт заходил на посадку. Ровно, неуклонно, как по лекалу. Орлов тоже замер наблюдая. Всё было ясно уже на глиссаде — Громов вёл машину к «блину» с поразительной точностью. Не «рядом», не «примерно». Прямо в цель.

Несколько вечных секунд… И вот — лёгкое облачко пыли, едва слышный скрежет резины о дорожное покрытие. Самолёт коснулся земли. И не где-нибудь, а аккурат в центре круга. Прямо на тёмный предмет, лежащий там. Фуражка Орлова. Колесо накрыло её, сминая и оставляя чёткий след протектора на ткани.

— Повторил… — сдавленно выдохнул рядом тот самый курсант-первокурсник, которого Орлов посылал с «подарком». Голос парня переполняли разнообразные эмоции. Оно и не удивительно.

Орлов кисло поморщился. Профессиональная гордость за коллегу (а Громов уже стал для него коллегой, равным и пора было это признать хотя бы перед самим собой) смешалась с горечью от осознания содеянного: этот позорный выпад с фуражкой теперь навсегда останется частью этой истории. Но внутри, глубже горечи и стыда, расцвело тёплое чувство облегчения и даже… радости. Наконец-то ясность. Сомнения разрешились самым лучшим, самым честным образом. Парень сделал невозможное.

«Ну вот и всё, — подумал Орлов, глядя, как „спарка“, замедляя бег, катится по полосе. — Сомнения кончились. Шанс вырваться дан». Он не стал дожидаться, когда заглохнет двигатель и Громов вылезет из кабины под аплодисменты (а они будут, Орлов в этом не сомневался). Развернулся и твёрдым шагом пошёл к стоянке служебных автомобилей. Сегодня вечером предстоял тяжёлый, но необходимый разговор. Последний.

«А парень всё-таки хорош, — мысленно усмехнулся он, уже садясь за руль машины. — Чёрт возьми, хорош. Летает меньше года… Невероятно».

Эти мысли гнали прочь остатки сомнений. Он поступил правильно, отступив и позволив таланту победить подлость.

* * *

Дом Грачёва выделялся среди стандартных «хрущёвок» — солидная сталинка в центре города. Орлов припарковался чуть поодаль, гася двигатель. Вечерние сумерки сгущались, в окнах зажигались огни. Он собрался с духом, открывая дверцу, как вдруг увидел её.

Из припаркованного автомобиля вышла Наталья Грачёва. Она возвращалась домой, изящная, в весеннем пальто, с сумкой из добротной кожи. Увидев Орлова, направляющегося к подъезду, она остановилась, и на лице появилось привычное всем выражение из смеси надменности и любопытства. Орлов подошёл ближе.

— Здравствуйте, лейтенант, — её голос звучал сладко, но с явной язвительной ноткой. Она не знала о задании отца, но догадывалась. — Не получилось Громова опозорить?

Орлов остановился перед ней. Раньше её тон, её осведомлённость заставляли его внутренне съёживаться. Сейчас — нет. Он встретил её взгляд спокойно, даже с лёгкой усталостью. И улыбнулся. Искренне, без тени прежней подобострастности.

— Не получилось, Наталья Михайловна, — ответил он ровно. — И я этому рад. Он отличный лётчик. Такие нужны стране.

Улыбка мгновенно сошла с её лица, сменившись растерянным недоумением. Она замерла, лишь пушистые ресницы трепетно захлопали. Это был не тот Орлов, которого она знала: запуганный, обязанный, готовый на всё.

— Но я думала… — начала она сбивчиво.

— Я тоже думал, — мягко, но твёрдо перебил он. — А вышло всё так, как оно вышло. Прошу. — Он вежливо открыл перед ней тяжёлую дверь подъезда, жестом приглашая войти первой.

Наталья, всё ещё явно ошарашенная, молча прошла внутрь. Орлов последовал за ней.

Квартира Грачёва дышала достатком, недоступным обычному офицеру: добротная мебель, ковры, хрусталь в серванте. В гостиной, у большого окна, спиной к двери, стоял Михаил Валерьянович. Он медленно перекатывался с носка на пятку, руки заложены за спину. Казалось, он созерцал вечерний город, но Орлов знал — Грачёв ждал. Ждал отчёта.

— Громов справился, — не стал затягивать Орлов и перешёл сразу к делу. — Задание провалено. Я выплачу долг другим способом, Михаил Валерьянович. Обещаю.

Грачёв не обернулся сразу. Его перекатывание с носка на пятку стало чуть заметнее. Тишина в комнате повисла такая густая и тяжёлая, что Орлову показалось, залети сейчас сюда муха и она увязнет в воздухе, как в янтаре. Наталья замерла в дверном проёме, прислушиваясь.

— Знаю, — наконец, медленно проговорил Грачёв. Он всё ещё смотрел в окно. — С Громовым я разберусь сам… Своими методами.

Он замолчал. Потом неторопливо развернулся. Его холеное лицо являло собой каменную маску, маленькие глазки сузились до щёлочек, излучая хищную злобу. Он посмотрел на Орлова как на кучу мусора, всем своим видом демонстрируя презрение.

— Что же касается тебя, Петенька… — голос Грачёва почти превратился в шипение, — … ты совершенно бесполезен теперь для меня.

Он не кричал. Не угрожал явно. Но в этих словах, в этом взгляде был слышен приговор. Но Орлов почувствовал не страх, а… освобождение. Да, будут последствия. Да, Грачёв не простит. Но кабалы больше не было.

— До свидания, Михаил Валерьянович, — с улыбкой проговорил Орлов, поворачиваясь к выходу. Он не стал кланяться. Не стал оправдываться. Просто вышел, оставив Грачёва стоять у окна, а Наталью — в растерянном молчании в дверях. На душе было спокойно. Путь назад был отрезан. Теперь только вперёд. Своим путём.

И… надо бы предупредить парня.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Космонавт. Том 2

Content

Космонавт. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene