Сергей Сезин, Ольга Черкунова

Активная разведка

© Сергей Сезин, 2025

© Ольга Черкунова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Михаилу Александровичу Шолохову посвящается

Глава первая

– Мишатка! Сынок!

Егор обнимал сына, слушал его рассказ, как и что происходит на хуторе, и прямо млел от ощущения, что все плохое – уже позади. Он тут, он рядом с сыном, на родном подворье.

Из этого состояния его вывел щелчок затвора.

– Отпусти мальчонку и поворотись-ка, сынку, как в «Тарасе Бульбе» сказано.

Щелкнул второй затвор, досылая патрон. Надо вставать.

– Мишатка, не боись.

Отпустив сына, он медленно распрямился и повернулся к тем двоим, что щелкали затворами.

Да, их двое. Кирилл Шатов, по прозвищу Полтора рубля, его однохуторянин и однополчанин и незнакомый паренек, только-только доросший до призывного возраста. Заслуживала в нем внимания только винтовка в руках. Кирилл – лучше такого против себя не иметь.

– А, господин сотник Лощилин! Каким ветром в наш курень?

– И командир эскадрона Первой конной. А в родной курень – надоело рубить и стрелять, семь лет уже… без передыху.

– Оружие у тебя есть?

– Нет, в реке утопил, и патроны тоже.

– Ну и зря, если ты не врешь и не зарыл ее под приметным дубом. Пошли в Совет! И не вздумай бежать, ты меня знаешь, я не промажу.

Это да, Кирилл редко мазал, как Егор помнил по германской войне.

– Мишатка, я сейчас с дядями пойду, а домой вернусь, как с ними закончу гутарить.

Кирилл за спиной хмыкнул, но ничего не сказал.

– Я ждать буду!

Егор погладил сына по голове и повернулся к выходу со двора. Незваные гости пропустили его вперед и пошли следом. Не доходя десятка шагов до ворот, Егор обернулся – Мишаня смотрел на него, и лицо его кривилось в попытках не заплакать. Он улыбнулся сыну. Махнуть бы рукой, да еще подумают конвоиры, что он на них замахнулся или гранату кинуть собрался… и будет в нем на одну дырку больше. От природы, как говорил один фершал – в нем девять дырок, от немцев – три, от бывших своих еще три, от поляков – одна. Пока хватит.

Хуторской Совет располагался в доме хуторского атамана. Иван Козятин после развала Донской армии в родном хуторе не остался, собрал добро и уехал к родным на Кубань. Во время Вешенского восстания не возвернулся. А позже – кто бы на его месте это сделал при красной власти! Разве что, когда жизнь набрыднет, как Иуде, а самому удавиться что-то мешает. И пойдет он под суд скорый, но не своей рукой.

В хуторском Совете сейчас был только секретарь, парнишка лет семнадцати, которого Егор никак не узнавал. Да, когда он уходил на службу, был этот секретарь сопливой мелюзгой, а сейчас его можно и обвенчать с какой-нибудь девкою. Можно счесть, что «ишшо молодой», а можно и оженить. Батюшка против не будет, если невеста подросла и в недозволенном родстве для венчания не состоит.

Кирилл сказал:

– Колька, давай записывай. Это вот Егор Лощилин, бывший сотник, бывший повстанец и сума переметная, а можно сказать – перекати-поле. Все его прыжки из красных в белые и обратно я даже счесть не смогу.

– Ничего, дядя Кирилл, их будет пять. Садитесь, в ногах правды нет.

Секретарь подвинул к себе лист бумаги и начал писать по неисписанной стороне его.

Егор подумал, что на его стороне будет написано про поимку врага Советской власти, а на исписанной уже – про пьяный дебош или потраву скотом посевов, что случились лет пять-десять назад. Во всякое время свои песни.

Паренек написал начало бумаги и стал спрашивать, а Егор отвечать.

– 1893 года рождения, призван в тринадцатом, в 12-й Донской полк.

– Какое хозяйство было у покойного отца? А черт его знает, наверное, среднее, в богатеях не числились, но поесть что было, и бабы голыми не ходили. Хотя выставлять на службу старшего Ивана и потом Егора – тяжело вышло, но как-то справились.

– Образование?

– Ну, как у всех: «Трехзимняя» школа. – У его одногодков только у некоторых еще и учебная команда. Егора же туда не взяли, за дерзость во взоре и поведении, он тогда еще не обтесался. На хуторе только сын бывшего атамана (не Козятина, а допрежь него) Василий Хромцов училище закончил и в офицеры вышел.

– Чин в царской армии?

– Подхорунжий.

– Служил ли в белых армиях?

– Да, служил. При атамане Краснове, до развала фронта. Чин – хорунжий, генерал Краснов всех Георгиевских кавалеров на службе повысил. В деникинской армии – сотник.

– А не подъесаул?

– Нет, не производили. Под Новороссийском сдался красным именно сотником, разве что Антон Иванович, за море уплывая, в чине повысил, но о том сообщить забыл.

– В отряде у Лысого?

– Не было там никакого чина, был только сам атаман Лысый и у него порученец, родной племянник, и все остальные, без различия по длине чуба и цвету глаз.

– Оружие есть?

– Нету, винтовку и патроны, а также шашку утопил в реке, чтобы они не выплыли и в руки не дались больше.

– Зачем пришел на хутор?

– К семье. Надоело воевать.

Затем присутствующие ознакомились с содержанием карманов, сумки и патронташа Егора и забрали пузырек с ружейным маслом и небольшой ножик для хозяйственных нужд. Бритву тоже.

Что интересно, деньги ему оставили.

– Вставай, Егор, посидишь пока под замком, сегодня поедут в станицу и тебя отвезут, разбираться.

– Пошли, полчанин!

– Еще нужно спички забрать, чтобы не закурил и не поджег все! – это встрял второй паренек.

– Не знаком ты с Егором, а то знал бы, что он один у нас в сотне не курил, отчего народ и шутил, что будущий святой у нас растет. На что Егор отвечал, что не выйдет из него святого, вино ведь пьет. Ну и по бабам тоже, хоть он этого не говорил, но все знали его историю. Пошли, святой с нашего хутора!

Егора вывели из дома и отвели в баз, в котором сейчас скотины не было. Секретарь открыл подпертые колом ворота. Все зашли внутрь.

– Можно лечь вон на ту соломку.

– А как же до ветру?

– Вот в тот дальний угол.

Секретарь принес глиняный кувшинчик с колодезной водой.

– Поставь, где удобно, потом, может, еще принесу.

Ворота захлопнулись.

Значит, до отправки в станицу? Ладно. Полфунта хлеба есть, значит, сегодня поесть что будет.

Егор прошел к этим охапкам соломы, пристроил свою сумку вроде подушки и устроился. Не заметил, как задремал.

Во сне же он шел по коридору, пока не остановился. Вокруг была кромешная темнота, про какую говорят: «Хоть глаз выколи». В такой тьме зрячий глаз видит не больше, чем выколотый.

И из тьмы звучал хрипловатый голос:

Мои волосы Богом сосчитаны,

Мои годы кукушка сочла,

Моя слава легла под копытами,

Мою голову сабля снесла…[1]

И от негромких слов этих Егор проснулся и взглянул вокруг.

Нет, он один, ничего с ним не происходит. Судя по движению солнечного луча через щелястую стену – прошло немного, может, час или полтора.

Сна уже больше не было. Он полежал, потом встал, обошел баз, оглядел свою темницу. Худая тюрьма, худая. Баз давно никто не чинил, так что можно было даже попробовать и убежать. Шурин его, Митя, из такого сарая сбежал, когда его австрияки полонили. Выглядел он тогда страшно – морду ему при взятии разбили, а руки, которыми он проламывал выход, – еще страшнее, но вырвался.

Что это был за голос? Из будущего, вестимо. На дворе шел 1922 год и совершался поворот истории в некоем направлении. То есть двери открывались, рычаги клацали, шестерни зацеплялись – и история менялась. Но, кроме глобальных перемен, происходили и внеплановые изменения. Кто-то попадал в чужие времена, кому-то в голову приходили очень нехарактерные для него идеи и музыка, и стихи звучали, и такие, что до того здесь не слышали. Например, сразу множество народа стало размышлять о космических полетах, освоении Луны и прочего. Ну ладно уж, литераторы вроде Алексея Толстого – для них полет на Луну или Марс в яйцевидном корабле – литературный ход, чтобы рассказать, скажем, о революции. Сам Толстой учился в Политехническом, потому мог и сочинить что-то технически похожее на то, когда ракеты и впрямь туда летать стали. Написал бы про тарелкообразный или мискообразный межпланетный корабль – для романа о революции это не важно. Это будут литературоведы потом говорить: как писатель додумался до «летающей тарелки» за двадцать лет до кошмара Америки? Но ведь были и Кондратюк, и Оберт, и многие другие. С чего они дружно начали про космос писать? К тому времени самолеты уже летать стали, но еще не давали сильно больше 400 километров в час, а о космических скоростях – пока очень-очень рано. Но они трудились. Возможно, в некую дверцу потянул порыв ветра перемен, и творцам досталось немного вдохновения? Если так, то отчего бы Егору Лощилину не достался кусок стиха, написанного через полвека после его смерти? Раз механизм мироздания от этого прорыва стиха не ускорится и не испортится, то и ладно, поволновался Егор Павлович и будет с него. Не первый раз и не последний. Разве сравнишь это волнение с сабельной рубкой, хоть с австрийским драгуном, хоть с немецким, хоть с рубакой из 33-й дивизии, хоть с польскими уланами? Нет, конечно, щекотка одна, или пиво по сравнению с хлебным вином.

* * *

Где-то в два часа пополудни за ним пришли. Один казак и один из иногородних, и обоих Егор не знал и даже раньше не видел. Но явно в деле побывавшие, особенно вот этот казак. Росту в нем два аршина с фуражкой, небось, чтобы девку поцеловать – на плетень залезал, но взгляд у него охотничий, еще до пули находит в тебе сердце или печенку и по следам взгляда прилетит пуля, туда, куда хозяин поглядел и куда решил ее всадить. Так что предупреждать не нужно было, все всё правильно друг про друга поняли.

«Я о тебе наслышан, поэтому буду начеку».

«Я тебя вижу и даже шутить поостерегусь».

Везти Егора собрались не на волах, а на пароконной подводе, что немного радовало, хоть до вечерней зари в станицу прибудут. В тюрьмах при царе он не сиживал, но кое о чем был наслышан от тех, кто там не раз бывал. Рассказывали всякое, потому что тоже видели всякое и в разных временах, и при разных властях, но общего было вот что: чем ближе к темноте, тем менее активны работники тюрьмы. В бумажки-то запишут, а вот в смысле устроить и покормить арестанта – велик соблазн отложить на завтра. И это станица, а не Ростов и не Новочеркасск. Может, и спать придется на голых досках или похуже. А сам он сидел… ну разве что в начале Вешенского восстания, с вечера и до утра.

Пока конвоиры курили, прибежала сестра Даша с узелками в руках. Конвоиры оказались людьми и позволили ей брата обнять, не испугались возможной передачи бомбы или чего-то еще.

– Ты, братик, не переживай, мне Миша говорил, что к Первому мая будет амнистия, кого вообще карать не будут, а у тех, кто уже в тюрьму посажен, обычно третью часть срока там прощают. В прошлом годе даже две амнистии были, в мае и в ноябре. Наверное, те, кто прошлой весною в тюрьму посажен, на Первомай домой пойдут.

– Год вместо расстрела – это неплохо. Но бог с ней, с тюрьмой и прочим, ты-то как?

– Живем с Мишей-старшим, и Мишутка при нас. Мой Миша малого не обижает, учит его разным премудростям, и Мишутка к нему тянется. Надя в прошлом году глотошной захворала. Мы ее в станицу отвезли, но фершал ей не помог, но хоть не мучилась, а во сне тихо умерла, не от задухи. Мама умерла перед Покровом, сердце у нее болело. Перед смертью нас с Мишей благословила, хотя Миша ей сказал, что венчаться не будет, он в партии и им нельзя. Она вздохнула и сказала, что Бог всё видит, и раз уж вместо церкви идут в Совет и на бумажке подпись ставят, он это тоже увидит.

– А где твой Михаил сейчас?

– Их сейчас на какие-то курсы послали, чему-то учить будут. Миша мне сказал, но я так и не запомнила. Я баба неученая, Мишины книжки читать пыталась, но я их не понимаю. В школу-то только одну зиму ходила, пока батюшка не сказал, что нечего девкам там делать. Он тогда старшего брата на службу отряжал и от расходов сам не свой был. Так что я к тебе подходила и просила немного подучить, и ты, спасибо тебе, никогда не отказывал. Книжки про любовь или про природу я читать могу и читаю, когда в руки попадут, но Мишины для меня никак не понятны.

– Не горюй, Дашутка, есть книги для всех, вроде сочинений графа Толстого, там все понятно, кроме слов на французском языке, а есть книги специальные. Если твоему Мише или мне дать книгу по тому, как плуги на заводах делают, мы тоже поймем только то, что книга закончилась, потому что дальше ничего нет.

Даша засмеялась.

– Я Мише напишу, чтобы он поспрашивал, что там с тобой будет, и помог, если можно будет.

– Не нужно, сестренка, еще Мишу укорят, что свойственника-бандита поддерживает. Что будет, то и случится. Мишутку только не забывайте, ему еще жить да жить, а я… Уже накуролесил столько, что на всю семью хватит и даже останется.

– Эй, пора ехать! Обнимитесь, и ты, Егор, садись на подводу!

Даша сунула брату узелки, обняла, поцеловала. Потом сделала шаг назад и перекрестила:

– Спаси тебя Христос от злобы людской, от неправедного суда и кары не по винам!

– Бывай, Дашутка, Мишутку поцелуй и Мише-старшему пожелай от меня удачи во всем. Если у вас дочка будет – назовите ее Надею. Прочие бабы наши хоть пожили, сколь вышло, и чего-то хорошего им досталось. Может, Наденька на небесах порадуется, и что-то у престола Небесного для сестры выпросит.

Ой, зря он это сказал, и самому на душе нехорошо стало от мыслей о дочке, и Даша разревелась.

К подводе подошли возница, Иван Коноплев, из тех Коноплевых, что «Густопсовые» (наверное, его очередь в подводчики подошла), и незнакомый мужчина с кожаным саквояжем. Все уселись на подводу, а из конвоиров поехал «Два аршина с фуражкой». Иван на приветствие Егора не ответил, хотя ничего плохого меж ними вроде бы не было. Наверное, решил, что здороваться с врагом для него опасно. Пущай думает, что если не поздоровается, то его в большие начальники возьмут, и будет он не землю пахать и в обозе служить по старости, а в Ростове или Москве делами воротить.

До станицы доехали часа за три, благо дорога не размокла и лошадки еще не заслужили звания кляч. И вечереть начало, но еще не смеркалось. Завели Егора в станичный исполком, снова записали в бумаги, снова проверили, но ничего не забрали и отправили в станичную тюрьму. Гордого звания тюрьмы она, конечно, не заслуживала, это раньше была так называемая «холодная», поскольку основной контингент арестантов был из набузивших по пьяному делу казаков и иногородних. Вот им посидеть в холодке самое то, и не ощутят даже, что вокруг холодно, пока вино внутри бушует. До того, как помер богатый казак Бушуев, было в станице здание «холодной» из обмазанных глиной досок, но покойный завещал построить каменное здание для отсидки казаков, помня, как сам в молодости сиживал. Церковь в станице уже была, да и денег бушуевских на еще одну не хватило бы. Так вот Мирон Бушуев и оставил память о себе. Правда, потом пришлось просить начальство добавить денег на железные двери и разное другое, отчего камеры использоваться стали поочередно. Сначала две, потом все остальные четыре.

В Новороссийске, где Егор сначала сдался красным, а потом в Красную Армию пошел, была губернская тюрьма. Про нее говорили, что строили ее с четырьмя камерами, так что его станица Верхне-Михайловская губернский город ненадолго опередила.

Но город не долго пас задних, и перед тем, как Егор там оказался, в тюрьме на 230 отсидочных мест сидело полтысячи арестантов, а в одну камеру набилось аж полсотни сидельцев, чтобы вшам и клопам далеко бегать не надо было.

Есть уже хотелось, но станичная «Бушуевка» арестанта оделила только кипятком, в который кинули сухих ягод шиповника. Он поел Дашиных харчей, выбирая то, что от хранения пропадет, а хлеб оставив на завтра.

Пора спать. Уже темно, арестантам свечек и ламп не положено, раз в окошко свет не заходит, значит, и время сна пришло.

«Мне малым-мало спалось, да во сне привиделось…» Это в песне пелось, а Егору ничего не привиделось и не развиделось. Лег, полежал малость и заснул до утра и без всяких сонных видений.

Наступило завтра, став сегодня, и его повезли на железнодорожную станцию, а потом в Ростов.

Вызывали на допросы, из которых он понял две вещи. Виноватят его больше в том, что он ушел в отряд Ефима Лысого, и, в общем-то, если честно сказать, без серьезных оснований, поскольку власть его не арестовывала тогда, и в нем он воевал несколько месяцев, пока с атаманом не поссорился. А это признак «нераскаявшегося и упорствующего грешника», как рассказал в камере один сиделец из учителей, или как они там правильно назывались, в духовной семинарии. А таких приговаривали суровей, чем впервые попавшихся на ереси. Учитель рассказывал, что если католическая церковь кого-то обвиняла в ереси, то есть неправильном толковании Священного Писания, и тот раскаивался, что по темноте своей и недостатку знаний говорил или писал эдакое, то мог он отделаться кратковременной отсидкой и разными епитимиями. Но если время проходило, а он дул в ту дудку снова, то к этому уже относились как к упорству в ереси. И могли казнить. Казнь проводилась без пролития крови, то есть либо заживо сжигали, либо душили, причем удушение – это было как бы милостью.

Тут понятно и без знания церковной истории, а только на основании того, что на службе повидал. Урядники к повторному впадению в ересь относились так же, как и католические священники, разве что кары были полегче. «Стоять под шашкой» – это не костер, но можно и без чувств грохнуться, особенно если поставлен в жаркую погоду. Поскольку Егор уже дважды против красных воевал до Лысого – как это все называется? Так и зовется: повторное впадение в ересь.

Об этом-то можно догадаться было и раньше, когда ушел в ночь с конем и оружием и не остался у какой-то бабы.

Но было еще кое-что, о чем Егор раньше и не догадывался. Как оказалось, сейчас власть к тем, кто приходит и сдается, относится так: если ты пришел и сдал свое оружие, то как бы показал, что из своей войны вышел. И обычно, если чем-то особо нехорошем не прославился, вроде расстрела подтелковцев, то пойдешь домой. А он? Он оружие в реке утопил, расставшись с прежними грехами. Но это сам Егор знает, а красная власть-то не спросит донского сома, лежит ли на той излучине винтовка, шашка и 54 патрона? Не спросит. Оттого есть сомнение, действительно ли оружие утоплено, или просто хорошо смазано и закопано на случай нового прихода генерала Врангеля или какого-то другого.

Тогда он дважды виноват: за повторное впадение в грех и за то, что доказать, что он разоружился, сложно.

А что ему за это может быть? Конечно, если бы Кирилл вгорячах или по злобе его пристрелил «при попытке к бегству», то ему бы ничего за это не было, кроме «пары ласковых слов» от Даши. Бандит, белоповстанец и опасный враг – да и не в поселковый Совет пришел сдаваться, а на родное подворье. Красный орден за это не дадут, но спасибо скажут. Но вот теперь с ним разбираться будут не на скорую руку, а с холодной головой.

Поскольку в камере в ним сидели всякие, в том числе и повстанцы, то он задавал вопрос, как в известных им случаях поступали? Ему отвечали:

– А, мил человек, смотря кто решать будет. Если ревтрибунал, то у него писаных кодексов нет, зато есть… как это… А, «революционное правосознание», вот как. Я сам это понимаю как то, что надо, то и пришпандорят.

– У нас был такой Коломийцев, по имени, кажись, Егор. Или Федор? Начальником штаба служил в отряде Ветрова. Пять лет отсидки.

– В концентрационный лагерь отправят, в Юзовку, у нас бывших офицеров туда отправляли за службу белым, от двух до трех лет они получили.

– А что за штука такая – концентрационный лагерь?

– Спроси что полегче!

– Концентрационный лагерь – это что-то вроде тюрьмы, но легкого типа. Я в таком сидел, за то, что казенное белье потянул с собой и продал. Мне дали год, но отсидел половину. Сидели на бывшей мельнице, и даже на ночь не запирали, но выйти со двора можно было только на работу или на побывку домой. Работали в нем, и когда работа была, можно было и всю неделю подряд, но можно было и две недели из угла в угол слоняться. Хотя был у нас Елисей Зельдин, которого пекарня себе выпросила, чтобы он и дальше продолжал хлеб печь. А я то дрова колол для клуба, то мусор вывозил со двора завода, пару раз вагоны разгружал. Отпускали домой раз в месяц, с вечера и до утра. Но надо было заявление писать начальнику, а я писать не умел, приходилось просить грамотного и за то хлеб отдавать.

– А кто там за что и насколько долго сидел?

– Надолго посадили одного буяна, что по пьяному делу чуть красного командира не застрелил. За бандитизм тоже были двое, что на двадцать лет посажены. Еще один с таким сроком за взятку. За кражу – от полугода до года. В начале прошлого года много сажали за безбилетный проезд. Обычно от трех месяцев до полугода. Хотя рыжая Машка из Елисаветграда на диво всем пять лет за это заработала! Я так думаю, что там еще что-то было, а не только за проезд. Но она через месяц сбежала – повели их на работу и тогда пара баб утекли. Одна кинулась влево, другая вправо, а без них еще пять баб. Побежишь за ними – остальные тоже убегут, а конвойный только один. Стрелять он в этих дур не стал, только ругался вслед, но скверноматерные слова их не остановили. Но было много мужиков из деревни – как заложники. Они вообще не всегда знали, на сколько и за что сели за решетку. Но, правда, их и быстро отпускали, и еще баяли, что губернское начальство на уездное много ругалось, зачем этих подгребло неизвестно за что, даже бумаги не приложило, а им сидеть бог весть сколько. Вот их потихоньку освобождали и домой отправляли. Однажды начальник лагеря, когда ему таких вот из уезда нагнали, взбеленился, поехал в губернский исполком, где за пару дней оформил их освобождение. Народ потом пошел к нему в ноги поклониться, что спас их от тюрьмы, всего меньше двух дней сидели, но он уехал по делу, поэтому пошли они на станцию, искать, на чем домой поехать. Это нам конторщик рассказывал, который тоже в лагерь на отсидку попал и здесь пост конторщика тоже получил.

– Сам сидит и сам себя считает! И за что его посадили?

– Он отмалчивался. Ходили слухи, что пил какую-то забористую самогонку, на табаке настоянную. И от того чудил – на этой неделе делил бумаги на две части и половину выбрасывал, на другой – выбрасывал только треть. Вот и дали ему четыре месяца полного воздержания от всего – и от вина, и от баб, и от шалостей с казенными бумагами.

Послушаешь одного – вроде и ничего страшного, послушаешь другого – наоборот, будет все и ничем не ограниченное. А как будет с ним? Наверное, как с жизнью и с любой ее частью. Может быть всякое, а каким именно выйдет? Надо прожить и увидеть. Или вообще на свет не рождаться.

* * *

Петроградская тюрьма,

С поворотом лесенки.

Мы с товарищем сидели,

Распевали песенки.

Пускай люди про нас судят —

Веселей будет сидеть.

В Новоржеве дом красивый.

Посидишь там – будешь сивый.

Туда попал я молодой,

Оттуда вышел с бородой.

Из-за вас, из-за вас,

Серенькие глазки,

Из-за вас, в который раз,

Хожу на перевязки.

Из нагана вылетала

Черная смородина,

Атаману в грудь попала.

– До свиданья, Родина[2].

Такие частушки в народе поются, про житие-бытие. И все такое с Егором тоже было. Или будет… Чего тогда переживать? Все как у всех, и нельзя сказать, что не за дело.

Глава вторая

Наступил день гнева и скорби.

Judex ergo cum sedebit

quidquid latet apparebit

nil inultum remanebit

Quid sum miser tunc dicturus

quem patronum rogaturus

cum vix justus sit securus?

Rex tremendae majestatis,

qui salvandos salvas gratis,

salva me, fons pietatis[3].

Что по-русски звучит приблизительно так:

Так когда же судья сядет?

Все, что скрыто, будет раскрыто,

Ничто не останется неотомщенным.

Что тогда скажу я, несчастный,

Кого попрошу в защитники,

Когда даже праведник не будет

в безопасности?

Царь устрашающего величия,

Спасающий достойных спасения,

Спаси меня, источник милости.

Егора вывели из камеры, провели в некую комнату, в которой он раньше не бывал, прочли вот такую бумагу:

Выписка из протокола № 201 заседания Донского областного отдела ГПУ от 18 апреля 1922 года

Председатель – Емельянов, начальник особого отдела – Сетель, нач. секроперотдела – Каминский, начальник отдела ББ – Самойленко, врид начальника КР отдела – Окунев, начальник ЭКО – Эммануилов, врид секретаря – Рябиков.

Дело 131447

Слушали: По обвинению гр. Лощилина Георгия Павловича, 29 лет, в бандитизме.

Постановили: ввиду доказанности состава преступления применить к Лощилину Г. П. концлагерь на 5 лет с лишением свободы.

По квитанциям хозчасти № 203 и 193 – деньги вернуть владельцу.

Дело следствием прекратить и сдать в архив.

Секретарь. Подпись.

И добавили, что он будет отправлен в Рязанский концентрационный лагерь, где и будет отбывать наказание. Когда отправят? Точно не сегодня. Бумага осталась у Егора, и его повели обратно в камеру.

* * *

После долгого переезда и не менее долгого подпирания семафоров и столбов арестантский вагон прибыл в Рязань. Конвойные бегали к местным властям, и пока бегали, арестанты томились, ожидая, когда все решится и они выйдут на вольный воздух.

И наконец-то все решилось, и их начали выводить. Вывели, построили, пересчитали – все 34 арестанта налицо, никто по дороге не помер, не убежал и привидением не стал. Можно строиться в колонну по два и шагом идти в женский монастырь.

Да, никакой ошибки, лагерь принудительных работ в Рязани располагался именно в бывшем женском монастыре.

В стране победившего атеизма нужды в монастырях в каждом приличном городе властью не предусматривалось, а губернский город мог иметь и несколько их.

Были и специфические надобности, проистекающие из необходимости содержать достаточно большие массы людей и довольно долго. Нормативная вместимость лагеря принудительного труда составляла 300 заключенных. Фактически было и больше, в том же Рязанском лагере бывали времена, когда и по 1700 сидело, и даже по 6000, но для того обычно создавались филиалы лагеря. Но даже если взять нормативную вместимость – нужна довольно приличная площадь для размещения.

Воспользовавшись нормой для особых лагерей (она значительно более поздняя и жесткая), для барачного содержания заключенных нужны два-три барака или приспособленных здания, с полезной площадью помещений в 540 квадратных метров, исходя из вместимости барака либо здания в 100–200 человек. Практически это достигается использованием помещений, скажем, неработающего завода (один-два цеха). При этом дооборудование помещений требуется минимальное (устройство печного отопления и двухъярусных нар). Теперь в случае содержания заключенных в меньших камерах на 15–20 человек с тем же нормативом полезная площадь та же, но потребуется оборудовать дополнительные перегородки, разделив имеющиеся помещения на 15–20 камер. Это дополнительные расходы сами по себе, к которым нужно добавить необходимость использования значительно большей общей площади (разделив цех на несколько камер, приходится выделять дополнительную площадь на коридоры). Пожелав иметь камеры на 4 человека, нужно оборудовать 75 отдельных помещений и так далее. К этим расходам добавляется установка замков на каждую камеру (кстати, это весьма нетривиальная задача в рассматриваемый период). Фактически оборудовать в лагере здания с камерной системой содержания при минимальных затратах можно было, только используя для этого крупные монастыри, где были жилые корпуса для монахов с кельями, либо казематы в крепостных сооружениях.

Монастыри обычно имели стены и башни, когда чисто декоративные, когда вполне пригодные как крепостные. Поэтому, если имелся монастырь и не было необоримых его нынешних арендаторов, которые стоят насмерть на защите своих площадей, то монастырь так и напрашивается как место размещения лагеря. Там уже есть кельи, пригодные под камеры, есть какая-то кухня, где монахам и прочим готовится пища, есть погреба для хранения запасов, есть ограда, есть сады и огороды. Все это пригодится. И даже колокольня – в Рязанском лагере в ее помещениях разместили школу для обучения неграмотных заключенных. А в каком-нибудь ските может разместиться изолятор для заразных больных. Если этого нет – пользовались тем, что найдется: сгоревшей паровой мельницей, бараками близ станции Ряжск, помещениями винодельческого хозяйства в Абрау-Дюрсо.

От царского режима, конечно, остались тюремные здания, но они и при Николае Последнем работали с перегрузкой. В 1897 году Новороссийская губернская тюрьма имела вместимость 130–140 человек, а арестантов в ней бывало и 300, и больше.

Потом в ней построили новый корпус, доведя вместимость до 230 человек (это был такой стандарт для тюрем), но, как сказано в Всеподданнейшем докладе тому же Николаю Второму за 1914 год, губернская тюрьма «по кубатуре воздуха рассчитана на 230 арестантов, но в ней, бывало, содержались и 300 человек». То есть в относительно спокойные, не голодные и не военные года тюрьмы перегружены. Во время мировых и гражданских войн, плавно переходящих друг в друга, народные массы стремительно нищают, и на мораль их происходящее вокруг тоже плохо влияет.

Согласно книге задержанных Кременчугского губернского управления милиции, за период с 25.01.1921 года по 31 декабря 1821 года имеются 843 записи о задержанных (записи номерами с 531 по 1374). С 1.01.1922 года по 30.05.1922 года их было 981 человек. Большинство их – за кражи.

Даже если не вспоминать про политику, то по стране перемещаются многие тысячи людей, зачастую без документов, со сложными биографиями и не всегда понятным поведением.

А если вспомнить про нее, то все еще сложнее. Вот, например, Новороссийская катастрофа армии Деникина, в которую попал и Егор. На берегу оставлено 22 тысячи пленных, и кто знает, сколько гражданских, которым места на пароходах не нашлось.

Погрузили всех сестер,

Дали место санитарам, —

Офицеров, казаков

Побросали комиссарам[4].

Автор для широты рассказа добавит, что нашлось место не только для санитаров, но и для вин удельного имения в Абрау-Дюрсо. Да, в частушке присутствует намек на то, что сестры милосердия нужны для разврата. Поверье такое ходило еще с минувшей мировой войны, чему свидетельство книга А. А. Свечина, где сестры милосердия, вино и карты стоят в одном ряду признаков разгула офицеров полка в период, когда Свечин убыл в отпуск, и это то, что он по возвращении искоренял. Автору безразлично, был ли разврат с сестрами милосердия или нет, но честность исследователя требует сказать о том, что такое поверье ходило.

Итого есть двадцать две тысячи тех, кто воевал против, и среди них не только простые души, которым сказали: иди и руби, там сплошь христопродавцы, а те пошли. Там были и более сложные фигуры вроде Харлампия Ермакова, ставшего прототипом героя «Тихого Дона». Про него позже всплыло такое: «Но вот неожиданно появляются показания некоего Андрея Александрова, который утверждает: „Во время боев на реке Дон, под командованием Ермакова, было потоплено в воде около 500 красноармейцев, никому из комсомольцев, комсоставу красных пощады не давал, рубил всех“». Был и Николай Свиридов, добровольно вызвавшийся расстреливать пленных из отряда Подтелкова и Кривошлыкова. К расстрелу из подтелковцев было приговорено 85 человек, а добровольцев-палачей отобрано 17. Если разделить 85 на 17, то получается пять. Но Свиридов хвастал не только тем, что добровольно вызвался, но и тем, что застрелил не пять, а семь человек.

То есть с ними нужно долго и серьезно разбираться: по темноте ли казак станицы Евлампиевской стал врагом или случай более сложный.

Это с приехавшим Пуришкевичем все просто – хоть и приехал, но заболел сыпным тифом и не выжил, ничего делать не надо. Покрыл нужными словами «известного чудака и психопата» (это термин не от красных, а от одного из сочувствующих Союзу Русского народа харьковчан) и занялся живыми.

По итогам работы с живыми Черноморская Окружная ЧК отчиталась, что по приговорам коллегии ЧК с 1.04. по 1.01.21 года отправлено в лагерь принудительных работ и тюрьму на срок 1 месяц – 1 человек.

На 3 месяца – 2,

на полгода – 4,

на год – 7,

два года – 1,

на три – 1,

на полтора года – 3,

на пять лет – 7,

на 10 лет – 2.

К расстрелу приговорены 22 человека (в те годы приговор не означал его обязательного исполнения). Немного надо добавить на работу Особых отделов 9-й армии и флотских Особых отделов. Есть намеки на бессудные расстрелы сразу после захвата города, но тут массовым расстрелам противодействует новороссийская почва – рыть большие и многочисленные могилы в городе и под городом крайне затруднительно. Топить в море тоже.

Поэтому не старые и здоровые казаки пополнили Красную Армию. Правда, на Польском фронте на сторону поляков почти сразу же перешла 3-я бригада 14-й кавалерийской дивизии – около 700–800 человек. Позднее из нее образовали кавбригаду Сальникова, которая на польской стороне воевала. Была еще бригада Яковлева, возможно, из перешедших на польскую сторону уральских казаков.

Так что все непросто, и оттого взятых в плен офицеров армий закавказских республик, в чьей лояльности были сомнения, отправили в Рязанский лагерь. А также других военнопленных с Северного Кавказа.

Поскольку упоминалось название «Концентрационный лагерь», нужно немного уточнить по этому термину.

Автор принял позу вещающего с кафедры и сообщил:

– Итого для осуществления внутренний политики Советской власти требовалось больше мест заключения, нежели имелось, а хозяйственные условия препятствовали строительству новых тюрем.

Выходом из положения было создание лагеря принудительного труда (он же концентрационный лагерь – в те годы это были синонимы).

Поскольку со временем под термином «Концентрационный лагерь» стали понимать место уничтожения, следует произвести краткий экскурс в историю этого явления.

Исторически первыми концентрационными лагерями следует считать лагеря в САСШ вроде Андерсонвилля и испанские лагеря на Кубе, организованные генералом Вейлером-и-Николау.

Но самая оригинальная версия о происхождении концентрационных лагерей высказана польским историком В. Конопчинским (1991), что таковые были впервые созданы для содержания конфедератов Барской конфедерации русскими властями в восемнадцатом веке.

Сказать об этой версии можно только одно: «Закусывать надо получше».

Андерсонвилль – этот лагерь предвосхитил некоторые черты последующих концентрационных лагерей и фактически стал первым лагерем, функционирование которого было признано преступным, что выразилось в смертном приговоре коменданту.

На то время концентрационный лагерь являлся местом содержания военнопленных в лагерных условиях, юридически правомочным, и на относительно ограниченный срок (реально – до окончания гражданской войны в стране). Под лагерными условиями понимаются условия, соответствующие условиям летнего содержания войск в лагерях.

Условия эти являются в идеале привычными и знакомыми военнопленному и не подразумевают появления массовой смертности в лагере.

Привлечение к труду не является самоцелью для этих условий и ограничено участием военнопленных в хозяйственных работах по лагерю. Высокая смертность военнопленных, достигавшая десятков тысяч, обусловлена невниманием к санитарно-гигиеническим условиям содержания и отсутствием полноценного питания. Хотя практика вывода войск в летние лагеря из казарм, наоборот, показывала резкое улучшение состояния здоровья солдат.

Спустя три десятилетия после Андерсонвилля появился и сам термин «концентрационные лагеря» (исп. campos de concentración). Для подавления восстания кубинского населения испанским правительством был прислан генерал Вейлер-и-Николау, устроивший такие лагеря на Кубе. Деятельность Вейлера на острове описывается двояко, в зависимости от политических симпатий авторов. По одной из версий, устроенные генералом концентрационные лагеря предназначались для лишения кубинских партизан поддержки мирного населения, а согнанные туда крестьяне умирали от голода и болезней. Число жертв мирного населения по этой версии достигает до четверти миллиона. Существует и противоположное мнение, что лагеря предназначались для защиты лояльного испанской короне населения от террора повстанцев, для чего они располагались при крупных гарнизонах и даже были укреплены. Жертвы же в лагерях возникли из-за казнокрадства испанских интендантов, не обеспечивших перемещенное население продовольствием. В дальнейшем появился пример английских лагерей для бурского населения, а также австрийских и турецких лагерей для нелояльного населения, а также белогвардейские лагеря в Иоканьге и Мудьюге.

Выводом из их деятельности может служить то, что при необходимости в лагерных условиях можно содержать большие массы людей с минимальными затратами, но необходимо обратить особое внимание на противоэпидемические меры, чтобы лагерь не превратился в гигантское кладбище.

Автор налил в стакан воды, промочил пересохшее горло и продолжил:

– Чем же принципиально отличается концентрационный лагерь 1919 года от тюрьмы и иных исправительных заведений, существовавших до 1919 года?

Принципиальное отличие – отсутствие камерного режима содержания. Остальные различия менее существенны, ибо нестойки и сильно варьируют в разных ситуациях. Камерное содержание заключенных следует рассматривать как утяжеляющий наказание фактор. Поэтому место наказания заключенных, имеющее камерный режим заключения, в позднейших лагерях СССР первоначально называлось карцером, потом штрафным изолятором, бараком усиленного режима, затем помещением камерного типа.

То есть в идеале в тюрьме заключенный всегда заперт (за исключением короткой прогулки раз в день) – либо в своей камере, либо в тюремной мастерской. Да и прогулка на полчаса в день по тюремному двору очень условно отличается от пребывания в камере.

Теперь возьмем для рассмотрения концентрационный лагерь вроде Андерсонвилля, где нет обязательного привлечения к труду. Заключенный в нем не заперт никогда и в пределах лагеря перемещается свободно, если не пересекает «дедлайн», то есть границу охраняемого периметра, за нарушение которой он может быть застрелен.

В концентрационном лагере 1919 года с обязательным привлечением к труду заключенный работает не более 8 часов, чаще всего на некоей работе вне лагеря (скажем, колет дрова для отопления красноармейского клуба имени Троцкого). Вернувшись в лагерь, он время до сна проводит в нем опять же не взаперти. 1919 год назван потому, что в этом году в РСФСР были изданы два документа, предписывающие организацию таких лагерей и регламентирующие их работу. До этого в республике существовали такие лагеря, но не везде и без регламентации.

Таким образом, отказ от камерного содержания для заключенного создает впечатление, что он хотя и изолирован, но не в тюрьме, а для организаторов позволяет значительно экономить на организации этого лагеря, ибо отпадает необходимость строить либо переоборудовать здание под тюремный корпус с камерами.

Эти соображения хорошо иллюстрирует стоимость постройки тюремных зданий в 1870–1880-е годы. В Пруссии на постройку тюрьмы с одиночными камерами для всех заключенных требовалось затратить сумму в 2550–3784 марки на одного заключенного. При постройке же тюрьмы с общим содержанием заключенных расходы на одного заключенного были значительно меньше – 1278–1912 марок. В случае переоборудования под лагерь зданий другого назначения ситуация еще более упрощается.

Следует заметить, что в Декрете ВЦИК упоминается о размещении заключенных в камерах общих и одиночных, но реальное камерное содержание, как в тюрьмах, широко реализовано не было.

* * *

Судя по окружающим домам, вели их явно не на окраину, в тьмутараканские бездны. Улица Владимирская. Вот тут они подошли явно к зданию колокольни и прошли внутрь скопления построек. Все было похоже на монастырь. Это вот явно церковь, это колокольня, а вот это какие-то там кельи, так же вроде называются комнаты, где монахи живут? Арестантов построили «покоем» и велели ждать. Стояли, наверное, с четверть часа. Потом к строю подошел среднего росточка мужчина и, не представляясь, начал:

– Вы здесь в лагере принудительных работ, где и будете отбывать свои вины. Сколько у кого срока есть, то и отбудет, если за хорошее поведение и работу его не скостят. В том году на революционные праздники многим треть срока убрали. Было три года, стало два. Но снижение срока само не случается, это не котята у кошки – вроде на улицу на ходила, а пузо и выросло. Его заработать надо. Поэтому работа прежде всего, оттого и лагерь называется «Принудительного труда». Когда их открывали, то думали, что будут там сидеть нетрудовые элементы вроде буржуев, торговцев и прочих таких. Нюхнут трудовой жизни и поймут, как жили до сих пор девять из десяти жителей страны. К сожалению, нетрудовой элемент и трудящимся голову успел задурить, и на глупости и гадости толкнуть. Поэтому и трудящиеся сюда попадают, у кого руки такие, что уголек в них можно держать и не обжечься. Вот такой поработает, и ум на место станет. А тот, кто не хотел мирно трудиться у себя дома, будет трудиться тут, по приговору суда, трибунала или подотдела принудительных работ. Кандалов тут нет, решеток тоже немного, но способы исправления для бегунов есть. Поэтому сбежавших много чего ждет, разрешено Декретом даже десятикратное увеличение срока наказания за побег. Так что у кого три месяца лагеря – можно и побегать. У кого пять лет или больше – отсюда можно и не выйти, было пять лет, станет пятьдесят годков срока, и еще дожить надо до конца его.

По рядам прошел вздох.

– Кормить здесь будут, и паек такой, как у работника, который на свободе трудом занят. Деньги при работе по заказу тоже платить будут, но с вычетом на содержание лагеря. Тех, кто в городе живет, могут и к родным отпускать.

К мужчине подбежал конвойный и что-то шепнул тому на ухо.

– А, извиняюсь, я думал, что это команда из местных, скопинские, а тут гости издаля. Ну что же, значит, это не про вас, но паек – про вас и про деньги тоже. Если кто мастеровым работал, то потом скажет, где и кем, может, здесь ему дело подберут. У кого такого нет – будет ходить на разные работы, вагоны грузить или на стройку. Все остальное покажут и расскажут. Сейчас пойдете в корпуса, будут вас регистрировать. Это не больно, просто бумаги на вас заполнят, кого как зовут и откуда он сюда прибыл. Если кто грамотный, то может и сам заполнить, а потом подпишется, что все так и есть, что зовут его Иван, ему 30 лет, бороду бреет, рогов и копыт не имеет. Потом обед будет, а после него с вшами бороться будем. Бани в лагере нет, а с городской договориться надо, когда вас повести. Больные сейчас есть?

Никто не вызвался.

– Ну вот и славно. Сейчас придут люди и поведут в книги записывать.

И, не прощаясь, ушел. Громко его обсуждать не стали, «чтобы не было беды от соленой воды».

А дальше подошли еще сотрудники лагеря и начали забирать группы из ожидающих. Сначала забрали тех, кто пленные из армянской и грузинской армий, потом тех, кто осужден за невыполнение продразверстки – такой нашелся один, Егор успел удивиться, ибо разверстку отменили еще в прошлом году. Позднее ему сказали, что всеобщую продразверстку действительно отменили, но так в обиходе продолжали называть разверсткой какие-то индивидуальные обязательства, скажем, на кулацкие хозяйства.

Подошедший боец в буденовке громко позвал тех, кто осужден за участие в бандах. Надо идти. Пока таких собралось четверо, и двинулись они за пареньком в буденовке к двухэтажному домику, а сзади шло еще два стрелка охраны. Домишко был тесным, нижний этаж каменным, а верхний деревянным. Двоих завели в комнатку слева, а остальные арестанты пока подпирали стенки в коридоре. Пахло сыростью. Из комнаты вышел пожилой мужчина в штатском и спросил, есть ли из остальных грамотные?

Егор сказал, что грамотен, а другой ожидающий – что в школе учился только зиму и писать не обучен. Вывески еще разбирает, что это продажа питей, а не баня, и это всё.

Пожилой хмыкнул и позвал Егора за собой в комнату направо. Это вообще была совсем каморка, три с малым аршина на столько же в ширину, но окно в ней было, как и стол с табуретом.

– Заполняй от сих и до сих (и показал). А если не знаешь, что писать – пропусти, я приду и скажу. Но не ври в написанном! За это может быть взыскание! Посидишь в холодном подвале, если наврал!

И ушел в ту комнату, где те двое трудились.

Егор подошел к столику. Так, это то, что он писать должен. Ручка – ученическая, раздолбанная, но еще писать может. Чернила… ну, приличные, в них перо не вязнет и, как вода, с него не скатываются.

Форма учета № 1 – это для ушедшего писаря.

Под этими записями отпечатано: регистрационная карточка.

Ниже идет указание, что эта страница заполняется заключенным.

Далее до конца страницы в два столбика идут 13 пунктов, на которые заключенный должен дать ответ. Ага, вот это Егор и заполнит.

На обороте сверху надпись: Эта страница заполняется администрацией лагеря.

Далее следуют пункты от 14 до 26-го.

Анкета №_______

Для всех заключенных в концентрационные лагеря на всей территории Российской Советской Социалистической Республики.

Лица, давшие неверные сведения в анкете, будут подвергнуты строжайшей ответственности.

Вопрос Ответ

1-я часть (заполняется заключенным)

1. Фамилия – Лощилин.

2. Имя и отчество – Егор Павлович.

3. Возраст – 29 лет.

4. Национальность —

(А как надо?) И решил написать – казак.

5. Гражданство (подданство) – РСФСР.

6. Родной язык – русский.

7. Где родился – станица Верхне-Михайловская, Область Войска Донского.

8. Образование – станичная школа, низшее.

9. Профессия и какие знает специальности – хлебопашец.

10. Род занятий до революции – хлебопашец.

11. Когда прибыл в Россию —

(Вот тут надо пропустить, пока непонятно, надо ли писать, что был за границей на войне.)

12. По какому делу приехал —

(Наверное, это тоже не про него.)

13. Каким путем приехал —

(И это.)

14. С кем из иностранцев сносился в России и за границей (подробный адрес последних) —

(И про это надо подождать.)

15. Бывшее сословие (крестьянин, мещанин, дворянин. Граф, барон) – казак.

16. Семейное положение (холост, женат) – вдов.

17. Сколько членов семьи (отец, мать, братья, сестры, жена, дети и др. ближайшие родственники, их возраст, где проживают, на какие средства проживают (точный адрес каждого) – сестра Дарья, 19 лет, проживет с мужем в станице.

Сын Михаил, 7 лет, проживает с сестрой и ее мужем.

18. Где вы проживали до ареста (точный адрес) – Область Войска Донского, станица Верхне-Михайловская, хутор Знаменский (Вертячий тож).

19. Имеются ли в вашей семье члены, оставшиеся или уехавшие за пределы Сов. России, их фамилии, имя, отчество. Где находятся – таких не знаю.

20. Не служит ли кто из них во враждебных Сов. России армиях (кто и где) – нет.

(Подумал про старшего брата, убитого под Царицыном, и решил пока не писать. Сейчас-то уже он не служит, аж с 1919 года.)

21. Имущественное положение (точно укажите, сколько имели до революции недвижимости… и что имеете теперь) – до революции 12 десятин земли, дом с усадьбой.

22. Имущественное положение ваших близких родственников (укажите, сколько и кто имел до революции недвижимости… и что имеет теперь) – до революции 12 десятин земли, дом с усадьбой.

Сейчас дом, а сколько земли – он не знает.

23. Месячный оклад или доход до революции —

(Тут Егор задумался, сколько было доходу семьи до революции. Не вспомнил и написал, какие деньги получал как Георгиевский кавалер.)

24. То же теперь – дохода нет.

25. Где находились и чем занимались:

а) до 27.02.1917 г. – служил в старой армии;

б) с 27.02 по 25.10.1917 г. – служил в старой армии;

в) после Окт. революции и до момента ареста – после демобилизации работал в хозяйстве отца. Потом воевал против атамана Каледина. Был ранен, лечился. С апреля 1918 года служил в Донской армии. После развала фронта уехал домой и скрывался от службы. Потом участвовал в Вешенском восстании. После того до марта 1920 года служил в белой армии Деникина. В марте 1920 года перешел в Красную Армию, служил в ней по осень 1921 года. Потом в отряде до ареста. (Вот на имя атамана места уже не было. Останется атаман Лысый без записи.)

26. Были ли на военной службе (когда, где и в каком чине) – в старой армии с 1913 года – 12-й Донской полк, чин до подхорунжего.

Войска Донревкома, кавалерийский отряд, командиром взвода – до марта 1918 года.

Донская Армия Краснова, 33-й казачий полк до развала Донского фронта, хорунжий.

Армия Деникина – 33-й казачий полк, сотник, командир сотни.

Красная Армия, Первая конная армия, 14-я дивизия, командир взвода, эскадрона.

27. Отношение к воинской повинности на день ареста —

(Надо пропустить, на учет он вроде бы стал, а потом все завертелось и… А стоит ли он сейчас на учете – непонятно. Если все по-старому, то должен стоять.)

28. Какие члены семьи служили в старой армии, их чин и где они находятся сейчас – отец и старший брат, урядники, сейчас умерли.

29. Состоите ли членом каких-то общественных организаций или союзов – не состою.

30. Состоит ли в партии (какой и с какого времени) – не состою.

31. Ваши политические убеждения теперь – политических убеждений не имею, но против Советской власти воевать больше не намерен.

32. Были ли под судом при царизме (когда, за что и к чему приговорены) – не был.

33. Были ли в тюрьме, ссылке, за что, когда и долго ли —

(Наверное, это про то же вопрос, потому что человека могли приговорить, а он сбежал и не отбыл приговор суда.) Значит, нет.

34. Не были ли арестованы ранее при Сов. власти (когда, где, кем и за что) – в 1919 году, отсидел ночь в сарае, за то, что потребовал освобождения арестованных стариков-казаков.

35. Когда, где и кем арестовывались последний раз – арестован работниками поселкового Совета у себя во дворе, кто они – я не знаю.

36. Когда заключены в концентрационный лагерь —

(Тут надо спросить, что писать. При отсидке в Ростове и поездке сбилось ощущение времени.) Значит, пока ничего.

37. Что найдено и отобрано при аресте и обыске —

(Наверное, надо пропустить.)

38. В чем обвиняетесь – в бандитизме.

39. По чьему приговору вы заключены в конц. лагерь или другое место заключения и на какой срок – Донское ОГПУ, на пять лет.

40. Кто из партийных или советских работников, какой заводской комитет или сов. учреждение может поручиться за вашу лойальность по отношению к советской власти —

(Егор хотел написать своего командира дивизии или комполка и… оставил. Потому что с тех пор он уже к Лысому ушел, какая уже тут «лойальность» к власти.) Нету таких.

41. Документы, удостоверяющие вашу личность (кем выданы, номер и время выдачи) —

(Тоже надо пропустить.)

Подпись заключенного.

Это пожалуйста. И так написал, с хитрым росчерком, что можно потом и отпереться, что так не подписываюсь. А кто подписался? Сары-Чизмели Мехмед-Ага.

Это Егору рассказывал один офицер из болгар, что под Одессой жили. Когда Болгарию от турок освободили, стали там местное управление выбирать. И очень ушлые жители списки избирателей подделывали и записывали туда не существующих на свете людей, но эти призраки голосовали за нужного человека, и того выбирали.

А Сары-Чизмели Мехмед-Ага – это по-турецки означает «Мехмед-Ага в желтых сапогах». Поскольку не у всех фантазии хватало, то был Мехмед во многих селах и везде в одной и той же обувке.

Дополнительную соль шутке придавало то, что у турок фамилии не было. Поэтому такой мог быть вполне: Мехмед – его имя. Ага – как офицер султанской армии. А Сары-Чизмели – прозвище, чтобы от другого Мехмеда из соседней роты отличать. Вырастет в чине – будет Мехмед-бей. Еще выше – Мехмед-паша. И все в желтых сапогах. Но в их хуторе жил казак Илья Распердяев. Уж лучше в желтых сапогах.

2-я часть (заполняется администрацией лагеря)

Примечание: на все вопросы отвечать толково и писать разборчиво. За этим следит администрация, оказывая содействие неграмотным и дает пояснения…

* * *

Подошел тот самый работник, спросил, как получается.

– Да вот, почти все, только некоторое непонятно.

– Что там непонятного: ага, документы. У тебя нету? Нету – значит, прочерк. Наши документы отдельно запишутся. Когда заключены в лагерь? Это я сам напишу… Вроде всё, хорошо справился, иди пока постой на крылечке, можешь подымить.

Егор вышел, а на его место присел тот из коридора, который мог только вывески читать. Но тут следует сказать, что, когда проводилась последняя перепись населения в Империи, то есть в 1897 году, ученые мужи долго спорили и постановили считать – если подданный Империи может читать, а писать нет – быть ему грамотным.

Заполнять бумаги закончили, и тут пришел какой-то другой сотрудник и повел всех четверых за собой, устраивать на место. На территории лагеря места было сейчас довольно много. Два здания совсем пустовали, а в других были свободные комнаты. Здания, где селили заключенных, имелись самые различные – каменные двухэтажные, каменные одноэтажные, деревянные. В одном здании на первом этаже располагалась кухня для заключенных. А на другом – жили они же. Во втором корпусе на первом этаже лазарет, на другом – понятно, кто – снова заключенные. Для женщин отведен отдельный корпус.

Сейчас же Егора и всех остальных троих провели в первый корпус, на верхний этаж, в 12-ю казарму. Здесь почему-то комнаты называли казармами, а не здания. Казарма № 12 была размерами 5 на 7 аршин, и там стояло 6 коек и кроватей. Две уже заняты прежними жильцами, так что теперь все будут не свободными. Окно одно. Это явно корпус с кельями, потому что вдоль всего этажа шел коридор шириной три аршина, и в него выходили двери казарм. Кроме кроватей, имелась печка, ныне по случаю теплого времени не топящаяся, стол, пара венских стульев и две табуретки. Ну и в стены заколочены костыли для одежды. Вот и все. Пол деревянный, кое-где под шагами поскрипывает, стекло в раме есть, но мыли его, наверное, еще при покойном царе Николае. Освещение: пока светло, то из окна. Значит, так здесь жили монашки. Хотя светло жили, у них в хуторе окошки-то поменьше делались.

Сотрудник позвал их с собой получать чехлы для матраса и набивать их сеном. Одного по жребию оставили в комнате, чтобы ничего из вещей не уперли, а прочие пошли набивать матрасы сеном или соломой – чего дадут, тем и набьют. Дали солому.

Появился один из уже живущих в «казарме», поздоровался, назвался Федором и начал рассказывать про местные особенности. Работать можно двумя способами – в лагере есть восемь мастерских, потому можно и в них, если можешь шляпы делать. Можно и за пределами лагеря – поскольку работы разные и в разных местах, то туда могут водить с конвоем. Могут и самостоятельно отпускать, особенно если работа в губернских учреждениях и постоянная. Если сегодня тут, а завтра там – тогда нет. Кормят в обед, а утром и вечером дают кипяток, а сидельцы его пьют с хлебом и сахаром. У кого что есть. В обед выдаются щи и каша, но некоторые повара очень любят варить что-то среднее между супом и кашей, чтобы меньше блюд готовить. Три-четыре раза в неделю дается не только голый кипяток, а чай или кофе. Народ удивился. Как люди простые, сами они кофе не пили, но слышали, что баре таким балуются по утрам.

– Горькое пойло, меня мой знакомый денщик угощал. Я еле дохлебал. Но он мне пояснил, что средь бар на него охотники тоже не все, когда в гостях их напоят, то выпьют, а сами себе уже не делают.

Егор кофе несколько раз пил и решил, что если кофий с молоком и сахаром внакладку, то еще ничего, а если без сахара, то лучше и не пробовать. Чай куда вкуснее. Особенно китайский байховый.

– А мясо или рыбу дают?

– Да, чаще, конечно, рыба, но и мясо при очень хороших глазах найти можно. Но если долго искать будешь – варево остынет.

– А сколько хлеба дают?

– Фунт.

Тут народ стал вспоминать, кому сколько и где давали на службе и вне службы. При царизме, конечно, было сильно больше, но не надо было забывать, что на дворе шел 1922 год. Прошлый год был голодный, катастрофически голодный. В этом вроде как (тьфу-тьфу-тьфу!) виды на урожай были, но всего лишь в начале года в двух артиллерийских дивизионах ТАОН бойцам давали только сухофрукты, лежалые и малость попорченные. А ничего другого в гарнизоне на складах не было. Это были тяжелые артиллерийские дивизионы, и пушки в них тяжелые и с тяжелыми снарядами. Для службы туда старались отобрать народ покрепче, а не тех, кого «соплей перешибешь». Для возки орудий требовались сильные кони весом в сорок пудов. Сено коням давали по норме, но… прелое. Ничего другого в наличии не было.

Как обходились до тех пор, пока снабжение не наладилось? Один из способов – шефство предприятий над частями. Есть в городе Колоколамске ткацкая фабрика, ранее купцов Вельяминовых, а ныне имени Третьего Интернационала, и саперная рота какой-то дивизии. И берет фабрика (а иногда не одна она) шефство над саперами. Закупят им в столовую столовых приборов или занавески. Или деньги выделят на что-то иное. И на фабрике для незамужних ткачих найдется муж из демобилизованных красноармейцев, что службу закончил, но не вернулся в родную деревню. а в Колоколамске остался и на фабрику электриком устроился.

Старожил продолжил, что воду набирают из колодцев, до ветру ходят либо в отдельно стоящие будочки, либо во внутренние ретирады, которые в некоторых корпусах есть.

Ходить по территории лагеря можно свободно, если за ограду не выходишь, и в нерабочее время. Есть библиотека и есть даже театр, его сидящие белые офицеры организовали и в нем играют.

С мытьем дело обстоит так: в теплое время под конвоем сидельцы партиями ходят на Оку и там моются. В холодное время – водят в городские бани. Для борьбы со вшами есть аппарат, только пуговицы из рога в нем портятся, так что лучше их отпороть, а потом пришить.

Услышав насчет Оки, народ переглянулся, вспомнив рассказ встречавшего их начальника, но ничего вслух не сказали.

Вскоре наступил обед, и здешний обитатель про него не соврал.

Постельного белья не выдали, сказали, что с ним туго, и его берегут на холодное время. Одежду тоже выдают только тем, у кого с ней совсем швах. Были тут такие, у кого есть только шинель (не сильно целая) и бывшие кальсоны, ныне их остатки можно назвать набедренной повязкой, если бы сидельцы такое видели раньше. Да, остатки кальсон были не у всех.

«Ну что, Петрович, ино побредем еще», – как сказала жена протопопа Аввакума мужу и побрела в Сибирь дальше. И они тоже побрели по дороге своей судьбы, а то, что пока сидят в одном месте, а не бредут – это не существенно. Жизнь-то проходит, даже если ноги не двигаются. Если найдется в бывшем монастыре новый Зенон, то сочинит апорию о движении у сидящего в лагере. Или даже не одну.

Глава третья

Как воспринимал все это Егор? Тоже философски – коль попал на адскую сковородку, не жалуйся на угар от адских печей. А если она затухла – то наслаждайся перерывом в поджаривании, пока черти ее снова разжигают.

А в лагерной библиотеке нашлись несколько книг по Смутному времени, что было перед воцарением династии Романовых, 300-летие которой пришлось на год призыва Егора. Читал и удивлялся похожести. Хотя что-то подсказывало ему, что господа сочинители о многом не писали. Каково детям и женщинам читать про такое вот: «Отличавшийся особым зверством атаман Баловень не только грабил, где только мог, и не давал правительственным чиновникам собирать деньги и хлебные запасы в казну, но с жестокостью мучил людей. Обычной его забавой было насыпать порох людям в уши, рот и затем поджигать его. Шайка разбойничала на севере, возле Архангельска и Холмогор, и насчитывала до 7 тысяч чел. Местные воеводы доносили царю, что повсеместно по рекам Онега и Вага церкви поруганы, скот выбит, деревни выжжены. На Онеге насчитали 2325 трупов замученных людей, и некому было похоронить их; большая часть тел была изуродована. Многие жители разбежались по лесам и перемёрзли…» И сейчас народ себя вел зачастую так же, хоть триста лет прошло и церковь этому не учила – порох в уши и рот засыпать. Но похвастаться воспитанием и нынешним не стоит, нагляделся он на многое, и на бессудные расстрелы, и на уродование людей не хуже баловневских фокусов, и на насилие над женщинами. И делали это зачастую одни и те же казаки – на службе у атамана Краснова, на службе у атамана Кудинова, на службе у генерала Деникина и на службе у наркома Троцкого. Все те же Иваны и Петры. Честно сказать, конечно, на последней службе можно было за бесчинства и под расстрел пойти, и так делалось. Когда в Шестой кавдивизии занялись погромами, а пытавшегося остановить их комиссара Шепелева убили – почти полторы сотни пошли под расстрел, и командиры среди них тоже. Но снова, если быть честным, то чем черт не шутит, пока бог занят. Пока недреманное око отвернулось, то случалось многое, и по изъятию у населения разного нужного для службы, и с пленными разное происходило, от раздевания-разувания до «попыток к бегству». И костелы во взятых городах поджигали, и на их дверях разные похабные надписи писали.

Иногда раньше приходила мысль, что настал конец света, пошел брат на брата, и преступлениями переполнилась чаша скорби. И прошлогодний голод – как кара всем тем, кто выжили в войне. Но вроде как конец света не настал. И голод закончился, и война закончилась, да и бунтов поуменьшилось.

Должно быть, до края чаши скорби остался еще какой-то вершок. Или два.

А в лагере пришла мысль, что за прегрешения приходит и наказание, иногда не очень скорое, но обязательно приходит. Про это, конечно, попы говорили и ему, и его отцу, возможно, и его деду, хотя по рассказам отца и стариков дед отличался диким нравом, с родней дрался, с начальством всегда был на ножах, да и в церковь ходил не часто, хоть и был крещеным, и по поводу попов отпускал едкие замечания. В станице это связывали с татарской кровью. Егоров прадед во время службы в Польше встретил девицу из польских татар-липков, она от любви к прадеду приняла православие, чтобы их обвенчали (а до того в костел ходила), и на Дон с ним уехала. Ни в облике, ни в поведении у нее ничего татарского, в смысле дикого и необузданного, не было, а вот первенец ее выдался прямо в далеких предков, что в Литву князь Витовт пригласил на службу и землю дал. В детстве и ему про дикую кровь намекали, когда он противился чему-то, хоть с той же женитьбой.

Егора раза три брали на внешние работы – два раза разгружали вагоны и один раз разбирали бывший купеческий лабаз, что там лежит и на что оно годится. А потом его поставили помогать конюху, он же кучер. Никодим Иванович в лагере не сидел, а служил, а этим летом часто прихварывал, поэтому Егору приходилось не только за конями смотреть, но и при нужде выезжать за пределы лагеря. Начальника лагеря в губисполком довез, по дороге не потерял – а следующий раз его посылали с поручениями уже бестрепетно.

Он написал письмо на хутор о своем житье-бытье, но ответа еще не получил. В минувшие годы приход письма был сродни чуду, оттого больше доверяли тем, кто куда-то ездил и потом рассказывал, что там с кем делается. И, как только кто на хутор приезжал, так в его дом вереницей тянулись родичи, чтобы узнать, что там с их мужьями и сынами, а также рассказать для них же, что нового в родном хуторе и от всех поклоны передать.

В конце августа Егора из конюшни позвали в казарму.

– Егор, к тебе человек пришел!

– И что это за человек, и что ему надобно-то?

– Что надобно – сам спросишь, а человек явно не простой, из начальства.

– Даже так?

– Даже, Егор, даже. Когда на него смотришь, чуешь, как Валтасар, что ты взвешен, исчислен и приговор подписан.

– Хоть иди прятаться в самый дальний угол сада, пока он не устанет ждать и уберется! Ладно, я пошел.

И Егор пошел, только руки перед выходом помыл.

Таинственный посетитель сидел на стуле и беседовал с Андреем, которого сегодня на аптекарский склад не взяли, ибо что-то там не привезли, и пока нечего разгружать. Оттого и Андрей на кровати лежал, потому что подметать в казарме уже нечего было – пол закончился.

– Я Егор Лощилин. Кому я тут нужен?

– Пожалуй, что мне. Андрей, выйди-ка погулять, вдохнуть махорочного дыма тоже можешь.

Гостю было лет сорок, даже волосы редеть начали. На левой щеке шрам – «гусиная лапка». Глаза – скорее бутылочного цвета, плечи широкие, рука крепкая, как у человека, работающего руками.

– И у кого ко мне дело?

– Зови меня товарищ Западный. Крестили меня, конечно, по-другому, но сейчас не до того, что отец Виктор выбрал из святец. В том месяце, когда меня крестили, память двух тысяч святых празднуется, так что выбор был большой. А поговорить я хотел о службе. Предложить тебе ее и не задаром.

Как ты помнишь, после 1918 года образовалось много новых государств, и не все из них хотят жить мирно. Есть такая страна, что о своем величии грезит, и его видит в том, чтобы от всех соседей куски оторвать и проглотить. С нею граничит Литва, которой эта самая страна должна была вернуть юг Литвы и столицу Вильно, а отдавать не хотелось. И вот один генерал заявил, что он властям этой страны не подчиняется, их знать не знает, образовал как бы государство Срединная Литва и довольно долго делал вид, что он-де совершенно отдельный. А у Литвы сил не хватило его задавить. Самостоятельную жизнь там изображали два с лишним года, пока этой весною «мятежный» генерал не заявил, что он устал жить вне этой страны и возвращается в ее лоно, и отдает земли Срединной Литвы По… той самой стране. Там его приняли с распростертыми объятиями, поскольку не разведенными в стороны руками все полученное не обхватить и не удержать. Отчего умные люди сказали, что комедию ломали долго, хотя и раньше было видно, что комедия. Другой сосед страны – Чехословакия – тоже попытался отнять у нее Тешинскую область, но чехи этого не дали. Соседняя Германия – и тут не слава богу, организовали три восстания на пограничье и изрядный кусок территории захапали. Причем с шахтами и заводами.

И с нами тоже некрасиво себя повели. Ну, в 1920 году была война, и ты в ней участвовал. Заключен мир. А на территории этой самой страны остались войска той украинской республики, которая была Петлюры и Петрушевича, если ты помнишь такого. По договору в Риге оказалось, что для Петлюриного войска места нет. По эту сторону Збруча эта страна, которой УНР не нужна ни поутру, ни на ночь, а по сю сторону – Советская Украина, которой тоже Петлюра нужен, как корове седло. А они места не имеют. Кто-то из них вернулся и покаялся, кто-то стал искать себя в этой самой стране. Но осталось много непримиримых, которым власти страны сей обещали поддержку, но негласную. Дескать, идите через Збруч на восток, а мы поможем. Сначала тайно, а потом и открыто. И вот под зиму три группы пошли через нашу границу воевать. Как ты понимаешь, военнопленные или мирные граждане не могут просто так взять и идти воевать соседнее государство. Это можно было когда-то давно: по вольности шляхетской воевода Мнишек мог поддерживать Лжедимитрия Первого, а князь Вишневецкий просто с Москвою воевать. А польский король в Варшаве и сенат польский отпирались: «Это-де война Мнишека и Вишневецкого, мы им мешать не можем, потому что обвинят нас в подавлении вольности шляхетской. Но мы-де совсем не против, чтобы ваши ратники Мнишека и Вишневецкого железом и свинцом поражали. Вольности шляхетской железо и свинец ваш урона не наносит». А тут и такие шляхтичи через границу пошли, что я больше похож на царя Николая, чем они на шляхтича. Прорвались они до Коростеня, но потом их время кончилось. А страна, что их приняла, отпиралась, что она тут ни при чем, они сами поезд с оружием и обмундированием захватили, вооружились и побежали через границу Киев брать!

Была еще Бессарабская группа, на нее хватило одного батальона, чтобы разогнать. И Волынская группа, у которой даже винтовок на всех не было, только где-то на треть людей. И на этом не остановились. Кроме этих героев, что в том году вернулись, там и другие есть. Например, атаман Орел, он же Гальчевский. И в этом году через нашу границу лазал, не в силах удержаться от борьбы. Правда, олухов царя небесного, что за ним пошли, набралось только 15 человек.

И это не один цепной пес на их привязи. Есть еще такой Булак-Балахович, тот тоже успокоиться не может, а также разная мелочь, которая через нашу границу шастает и здесь грабит-убивает, причем обычно мирных жителей. Как ты понимаешь, даже когда банда из 15 человек за кордон ходит и там громко себя ведет – о ней власти однозначно знают, и она живет только потому, что властям она нужна, и головная боль для соседей тоже нужна. Это контрабандисты могут быть самостоятельными фигурами, да и то лучше бы им на своей стороне иметь местное начальство в городке близ границы, а в столице… ну, пусть о них даже и не знают.

Добрых слов в этой стране их руководство не понимает. А понимает только силу – дашь в лоб, так и утихнут. А нам воевать пока не с руки, сил надо накопить. Вот и надо бы показать им силу в небольшом масштабе. Не можем все это кубло гадючье сразу разнести, но можно пока понемножку, может, даже поодиночке. Посылаете на нас Орла и Балаховича – мы тоже можем послать отряд, чтобы устроить большое побитие горшков и в ответ сказать, что мы тут ни при чем, это кто-то у вас свой бузит, вот в прошлом году без вашего позволения через кордон полез, пока под Базаром не упокоился. Может, это его дружки, почему-то не убитые, теперь у вас шурудят в ответ на то, что в захваченном у вас поезде на всех теплой одежды не хватило? Как было со взятием Азова казаками, когда турки взвыли, дескать, почто казаки озоруют? А царь им ответил, что это такие вот озорники, к которым мы совершенно ни при чем, и казаки туркам написали, что мы-де гулящие люди и царю не служим, сами ради зипунов город Азов взяли. Все, конечно, понимали, откуда берутся дети, но не подкопаешься.

Вот я и предлагаю поучаствовать в этом деле и показать кое-кому кузькину мать. А вместе с ними и местным гордым помещикам и осадникам, которые украинцам и белорусам жизни не дают. Дело не простое и опасное. Но его предлагают тем, кто не из пугливых и подобными вещами занимался. Может, не совсем такими, но похожими.

– Я ведь и в станице, и в Ростове, и здесь говорил, что надоело мне воевать, оттого и винтовку утопил, и на свое подворье пришел. Если сказанных слов недостает, так и писаные про то есть.

– Я могу и маху дать, думая, что ты и впрямь перегорел и в монахи не ушел только потому, что монастыри позакрывали. Кстати, заметь, что ты таки в монастырь попал, хоть он и женский. Но видится мне другое, что огонь в тебе не погас, а чуть притих. Но даже упрешься ты и с места не сойдешь. Что же, я пойду искать другого, а ты останешься в этой казарме. Дали тебе пять лет, ну, немного скостят за красивые глаза и густые усы, и через три года выйдешь ты на свободу еще не старым, на кусок хлеба заработаешь. И все останемся при своих. Ты с гордыней своей, я со своим делом, которого мне надолго хватит. Кроме той страны, есть еще три беспокойных соседа, а может, и четвертый образуется. И сделаю, что смогу, негромко, но сделаю. А ты с чем останешься? Ты ведь не из домоседов, что поскорее в родной курень стремятся, к земле и скотине. Ты ведь при всяком удобном случае снова за шашку хватался, потому что родился для того, чтобы по степи скакать и врагов рубить, а плуг и жена – это для тебя не первое в жизни. А чуток подальше.

– Кой в чем ты, товарищ Западный, и прав, но все же ты, наверное, не в ту калитку идешь. Я все-таки враг власти, белоповстанец, да и не первый раз против нее с оружием стою. Куда такому за власть быть?

– И такие под знамена становились, чему ты сам свидетель был в Новороссийске. И с воинством батьки Махно тоже знаком, они дважды на нашей стороне воевали. И многие другие. И не только мы это делали. Помню одну бумагу, где сказано, что в Корниловской дивизии целый батальон из пленных петлюровцев. Хотя соглашусь, что есть предел, за который зайдя, уже обратной дороги нет. В Красной Армии служили когда-то знатные мятежники Стрекопытов и Осипов. Про Стрекопытова ты мог слышать, что он в Гомеле творил, а Осипов – из Туркестана. Булак-Балахович тоже одно время в Красной Армии служил. Таким бы я лично руку не протянул и своими товарищами не назвал. А при случае избавил бы мир от их присутствия.

– А все-таки – почему я?

– Тебе выложить всю правду или ее удобный кусочек?

– Если твое, товарищ Западный, начальство позволит, то выкладывай всю.

– Давняя традиция, Егор, много старше нас обоих.

– Что-то такой не припоминаю, но ведь мне и стариком называться рано.

– А была среди казачьих традиций такая, что на рискованные, кто знает, чем могущие заканчиваться дела выдвигали людей определенного сорта. Тебе известен же такой Степан Разин? Какое у него прозвище было – «Тума», то есть полукровка. Другой такой – Емельян Пугачев, у которого мать, может, и из казачек, только для яицких казаков он опять же не свой был. Некоторые умные люди говорили даже, что «казаками» изначально называли тех, кого не очень жалко. Пришли в степи к хану какие-то люди и предложили под его стяг стать, а известных людей с именем среди них нет. Вот и хан ставил их на то место или такое дело поручал, на которое другие не пойдут вообще или за очень большую награду. Пали они там – хану их не жалко, если же сделали, что от них требуется, тогда теперь они не шантрапа и шваль, а чуть получше. Но снова честно тебе скажу, по происхождению слова «казак» единого мнения нет, производят его и от слова «гусь», и от других понятий. Но есть и такое – про тех, кого не жалко. Хотя, может, и сразу все эти пояснения правильные. Скажем, отряды тех, кого не очень жалко, могли ходить в бой под знаменем с гусем, по названию какого-то рода.

– Лихо ты закрутил рассказ обо мне.

– Прости, если разрушил какие-то твои картины мира, но в дипломаты меня точно не возьмут. Там нужно сказать: «Пилсудский – кусок дерьма» и при этом это слово не употребить, но чтобы все поняли, что сказано. Я так не могу, по мне правда лучше. В применении к тебе – на Дону ты пока опасен. Никто не знает, что ты завтра выбрыкнешь, а слава у тебя есть, и воевать ты умеешь. Лихой повстанческий командир не то, что там нужно. Как конюх или иной работник в Рязанском лагере – здесь таких несколько сотен душ, может, и лучше, потому что шляпы ты делать не умеешь. Но от Дона ты далеко, а потому не так опасен. Даже если сбежишь – здесь ты, как повстанческое знамя, не сгодишься.

А вот показать кузькину мать той самой стране, от которой четырем другим странам покоя нет, – ты бы сгодился. И стать не тем, кто казак и кого не жалко, а кем-то получше качеством тоже. Но насиловать никто не будет. Подумаешь и решишь, что это для тебя правильно – возьмем. Нет – ну, на «нет» и суда нет. На Дону ты можешь быть опасен, но в Советской России еще места много. Хотя снова честно скажу, не везде тебе будут рады. Скажем, в Самарской губернии, там в свое время образовались такие вот группы, вроде «зеленых». Против Колчака и КомУЧа они были, но красными назвать их нельзя. Называли их «Шомполы», за их любимую забаву – захваченных уральских казаков шомполами на тот свет отправлять. И у меня даже нет для них слова осуждения, потому что это был ответ на то, что там казаки делали, «око за око». Правда, хоть слов осуждения не было, но все время хотелось от них подальше оказаться, уж извини за неприглядную правду. Поэтому отправлять тебя в Самару не стоит, вдруг ты кому-то из местных покажешься похожим на того хорунжего, что однажды в их село прибыл и покуролесил. Да, на Псковщину тоже нельзя, там Булак-Балахович многих повесил, вдруг ты кому-то покажешься похожим на него или кого-то из отряда имени атамана Пунина.

– Прямо как в сказке: направо пойдешь – жизнь потеряешь. Прямо пойдешь – убиту быть. Налево пойдешь – там смерть твоя. И за спиной топот погони уже слышен.

– Иногда, Егор, приходится платить за то, что делал. И даже вдвое платить. Вот вспомни пасху восемнадцатого года, когда ваша станица и еще несколько по сполоху и тайному приказу вооружились и Подтелкова пошли громить, вас тогда аж две тыщи собралось. Что вам тогда в уши напели? Что идет Подтелков с ратью китайцев, французов и еще кем-то, и будет всех порешать, баб насиловать, скот отбирать, а его китайцы вообще такое учинят, что даже у зевак сердце от страха разорвется? Ладно, собралось вас две тыщи, умом слабых, но полных отваги, явились и Полтелкова разоружили? И что вышло? Что у Подтелкова едва сотня людей. С такими силами разве что хутор можно взять и разграбить, и никаких тебе китайцев и французов, сплошные казаки и иногородние? Ну, обмишулились, ну, зря поскакали, сказали бы Подтелкову: «Звыняй, ошибка вышла! Иди, куда шел!» Можно даже вина поставить для извинения за задержку и поиски китайцев, где их нет. И что вышло? Кровавая баня и шаг в сторону ямы. Потому что тем, кто это делал, этого не простят. Ты там тоже был и с оружием, вот и молись своим святым покровителям, что тогда только приехал и только по улицам ходил, большего они тебе не позволили.

– А мы тогда сами такого и не ждали, и часть казаков по домам разъехались, решив, что уже всё. Даже про суд считали, что таким кровопролитием он не закончится. Разоружат их и отпустят. Самые смелые предположения – это что выпорют их, и то только казаков. А вышло вот так. И что делать-то?

– А я тебе скажу, что надо было делать. В вашей Верхне-Михайловской жил такой Семен Бубнов, он, как только про сполох услышал, так в балку подался и там дня четыре сидел, пока ему с голодухи брюхо не подвело, тогда вернулся домой. И станичный атаман его в холодную не посадил и ничего не сделал, только три дня поголодал. Ну, это он такой бедный, а у тебя бы что поесть в балке точно нашлось. Семен, конечно, простой, как двери, и пьяница изрядный, но в ту пасху оказался умнее всех остальных казаков станицы. Вот и получилось, что «Блаженны нищие разумом, ибо не оскоромились». А также «Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете». Расстрелу подтелковцев кое-кто и аплодировал, и кричал «Браво!».

Егор Павлович! Мы с тобой побеседовали, и я предложение свое сказал. Дня через три я тут снова появлюсь и хотел бы тогда услышать твой ответ «Да». Но и другой ответ выслушаю. Если что-то уточнить надо, тогда тоже спросишь. До встречи!

Товарищ Западный пожал руку Егору и вышел.

* * *

А потом и Егор вернулся к своей работе и о визите «тайно образующего» больше не думал. Товарищ Западный его верно понял и все расставил по местам. Егора больше интересовало то, как он может помогать Мишане, пока лазит по дебрям страны, которую прямо не называли, но понять, что это Польша, – труда не составило. Ему-то лично паек будет полагаться, и, может, даже больше «монастыря принудительного труда», да и денежное жалованье в Красной Армии существовало и выдавалось, только деньги в нынешнее время стоили мало.

Правда, Егор не знал, что в конце этого года появятся червонцы, и эта проблема немножко ослабнет. Почему немножко? Потому что совзнаки еще ходили, и червонцы их сразу не вытеснили.

Так что он мысленно согласился и без особых условий. Но потом мысленно же решил, что надо намекнуть на то, что стоит от «монастыря» освободиться. Тот самый ростовский сиделец, который раньше сидел в лагере за кражу госпитального белья, тогда сказал, что у них в лагере были и такие, что работали на своей работе, жили дома, а в лагерь приходили только периодически, сказать, что все идет путем всея земли, и дела идут, и срок тоже…

Но когда он будет вразумлять соседей не выращивать у себя буйную поросль, то посещать лагерь-то с докладом не сможет? Неплохо бы полностью освободиться от не отсиженного остатка из пяти лет, но снова сложности: не будет ли это с его стороны неслыханной наглостью? Подумал, подумал и решил, что сказать об этом надо, но не в лоб, а вроде: как будет сочетаться рязанский лагерь и его пребывание где-нибудь в Вилейке и с другой стороны границы? Насчет Вилейки он точно не знал, отошел ли этот город Польше или нет. Название запомнилось по германской войне, но если и отошел, то значит, не Вилейка, а Пролейка. Или другое место.

Егор, конечно, зря беспокоился, потому что у губернского отдела (или подотдела) принудительного труда, которому подчинялся лагерь, право освобождать от наказания вообще было. По факту были и случаи, когда человек передавался в ЧК и работал там, перейдя на положение правоохранителя из положения репрессированного. А что делал владелец карусели Иван Наталич в ЧК после освобождения – автор вам ответить не сможет.

Не всегда человек, резко меняющий свою жизнь, перед этим дни и недели ходит, думу думает, руки заламывает и иные жесты делает. Многое в нем происходит где-то внутри, а потом он внезапно встает, идет и говорит, что… Или делает несколько неожиданное, чего никто предугадал. Так произошло и с Егором – варево кипело где-то в глубине, а потом явилось в виде решения согласиться. Причем это не заняло дни, это явилось… ну, почти что сразу.

В качестве иллюстрации к ранее сказанному о «и такие под знамена становились».

Слово кандидату исторических наук Петру Шорникову о том, как белогвардейцы и красные вместе боролись с румынами.

«Как только в январе 1918 года румынские войска вторглись в Бессарабию, развернулось освободительное движение. Большевиков повел на борьбу Павел Ткаченко (Яков Яковлевич Антипов). Но фронт патриотического сопротивления был шире.

Начала складываться нелегальная организация „Спасение Бессарабии“. Ее возглавили бежавшие в Одессу бывший депутат российской Думы, потомок молдавских бояр, предводитель бессарабского дворянства Александр Крупенский и градоначальник Кишинева Александр Шмидт.

Сеть военного подполья сформировали офицеры – уроженцы Бессарабии во главе с генерал-лейтенантом Александром Евреиновым. В начале декабря 1918 года, после разгона Сфатул цэрий и упразднения эфемерной „Бессарабской автономии“, генерал Евреинов созвал совещание. В нем приняли участие полковники Зеленицкий, Лысенко, Журьяри, Сатмалов, Куш, Гагауз и Цепушелов – военная секция организации „Спасение Бессарабии“. Было принято решение о подготовке восстания. Георгию Александровичу Журьяри, бессарабскому дворянину с французской фамилией, было поручено для партизанских действий в Бессарабии сформировать в Тирасполе добровольческий полк.

В течение месяца Журьяри сформировал в Тирасполе офицерский полк: тысяча штыков, четыре пушки, 24 пулемета.

Восстание готовили и большевики. Большевистские подпольные организации севера Бессарабии собирали оружие и брали на учет бывших фронтовиков. В Подольской губернии бывший унтер-офицер русской армии Григорий Барбуца сформировал из добровольцев-молдаван партизанский отряд численностью в 600 штыков.

На 20 января 1919 года было назначено открытие Версальской конференции стран – участниц Первой мировой войны. Румыния собиралась получить санкции Антанты на аннексию Бессарабии. Руководители организации „Спасение Бессарабии“ знали об этом.

А. Н. Крупенский и А. К. Шмидт в декабре 1918 года выехали в Париж и организовали во французской прессе кампанию протеста против признания аннексии Бессарабии.

Накануне открытия конференции, 19 декабря 1918 года, отряд Григория Барбуцы перешел по мосту Днестр, ворвался в Атаки и разгромил румынский гарнизон. К восстанию присоединились жители более ста сел, в уездном городе Хотин восставшие создали директорию – временное правительство освобождаемой Бессарабии.

Территорию от Днестра в Бендерах до Черного моря оккупировали 16-я французская дивизия, румынские войска, польский легион и даже греческие части. Вопрос о том, как предотвратить их использование против хотинских повстанцев, обсудил одесский подпольный революционный комитет.

Решения подпольного ревкома предполагали договоренность большевиков с бессарабскими белогвардейцами и с петлюровцами.

Красные партизаны – как будто и нет в Тирасполе тысячи белогвардейцев! – вступили в город, освободили из тюрьмы политзаключенных, а затем на митинге провозгласили создание Молдавской советской республики.

Из Суклеи, Малаешт, Владимировки и других сел в Тирасполь прибыли несколько отрядов, а из Одессы поездом – через Раздельную, где стоял петлюровский Слободской полк, – партизанский отряд Григория Ивановича Котовского, 250 бойцов. Командующий 16-й дивизией генерал Кот, чей штаб находился в Бендерах, получил приказ разоружить партизан. В Тирасполь был направлен один из батальонов Авиньонского полка.

Партизаны на автомобиле с белым флагом направились на переговоры, но французы предложения убраться не поняли. Авиньонцы атаковали Тирасполь. Партизаны устроили им даже не бой, а избиение: более ста солдат противника были убиты, 32 взяты в плен.

Пленных партизаны привели на митинг в центре ТирасНадя. Кто-то, явно не житель села Маяки, переводил им слова ораторов о том, что рабочие и крестьяне Франции не должны воевать против России. Затем прибыли полевые кухни, накормили всех борщом и кашей, партизаны налили пленным по стакану самогона. По возвращении в Бендеры пленные, рассказав о бое и своих приключениях, вывели Авиньонский полк из повиновения командирам. Повторно штурмовать Тирасполь генерал Кот отказался.

В те же дни партизаны вступили в Рыбницу и Дубоссары, вывесили красные флаги и устроили митинги с оркестром, чтобы было видно и слышно на западном берегу Днестра.

В мае 1919 года Тирасполь заняли части Красной Армии. По сведениям румынской разведки, некоторые из бессарабских офицеров возвратились в Бессарабию, но большинство присоединилось к большевикам».

Это еще одна иллюстрация к тому, что такое румынская власть, если против нее вместе готовы воевать большевики и белогвардейцы.

Товарищ Западный вернулся через четыре дня, увидел Егора и услышал «Да», а также два его… Ну, не условия, а интересующие его проблемы.

– По поводу снятия наказания. У меня есть «добро» на освобождение тебя от приговора. Извини, я тут могу неправильно сказать, как в Наркомюсте это называют. Поэтому лагерь об этом будет побыстрее извещен, но насколько здешние совбуры поворотливы – сказать не готов. Но пугнем их, чтобы не спали на ходу. Так что в дело пойдешь свободным и не пораженным в правах. Конечно, выбирать кого-то в Совет тебе будет сложновато, а тебя самого тоже пока никуда не выберут, ни в станичный Совет, ни в хуторской. Касательно жалованья – оно тебе будет, и скажу по секрету: вскоре с совзнаками кое-что изменится. Но это пока покрыто «мрачной завесой непостижимости». Но скоро завеса должна развеяться. Когда бумаги дойдут до адреса и будут приняты к исполнению, поедешь сначала в Москву, а потом… западнее, скажем так. Есть вопросы?

– Я слышал, что при освобождении здешние сидельцы ждут, когда придет бумага из местной ЧК, что она не против, тогда освобожденный едет в родные места и там становится на учет. Если же ЧК против, то его в рязанских краях поселяют. Но так дело может надолго затянуться.

– Я понял. Ты знаешь, у украинских товарищей такой практики нет, поэтому там все проходило без ожидания. Но я это простучу и узнаю, чтобы здешние освобожденные не сидели, ожидая бумаг.

– Почему «простучу»?

– Ну, ты, наверное, с царскими жандармами не сталкивался так, чтобы они тебя искали и обыск в доме устраивали. Когда они что-то серьезно искали, то стенки простукивали, нет ли под обоями тайника, где хранится запрещенная литература, скажем, или шрифт для подпольной типографии. Если какая-то половица хлябает, ее могли оторвать и посмотреть, нет ли под полом тоже чего-то нехорошего. Вот у меня так и нашли шестизарядный «Бульдог» под половицей, а шрифт и прокламации – нет. А дальше для них наступила сложность. На тот момент не было закона, чтобы мещане не могли дома иметь револьвер, если они из него в местах общественного удовольствия не палили, то и ничего, и я отпирался – не мой и все тут, а кто его там оставил – откуда мне знать? Комнаты в доме кому только не сдавались. Филеры меня видели, что я к кое-кому в гости захожу, но, видимо, доносили не очень точно. Ну и вот так меня прямо уличить и посадить нельзя было, вот и отправили в административную ссылку в город Пудож на три года. Я там ссыльным был не один, мы демонстрацию устроили, оделись в траур и вышли на траурное шествие, как раз недавно случилось в Питере «Кровавое воскресенье», когда рабочую демонстрацию расстреляли. Вот все политические ссыльные и жены их, у кого они были, и пошли… Ну ладно, это к делу не относится, это я, наверное, стареть начал, раз в воспоминания погружаюсь. Жди, будет тебе освобождение и указание, куда прибыть надо, только до этого не устрой в монастыре «злобесное претыкание» и штурм женского корпуса.

– Женский корпус будет напоследок.

– Бывай, Егор, надеюсь, что встретимся известно где!

Вроде как сообщили радостную весть, а душа от счастья не рвется ввысь. И вообще, с момента ухода к Лысому радость в жизни была только одна, когда Мишатку увидел и обнял. И то ненадолго, потому что сын сказал о Полюшке, а потом за спиной затвор достал патрон.

Нельзя сказать, что почти год пребывал в лютой тоске или безмерном ужасе, пожалуй, скорее было похоже на то, как после анестезии. Тогда ему зуб выдирали и смазали десну какой-то пастой. При выдирании он чувствовал только, как зуб выворачивали, но не более, а потом пол-лица как бы отнялось. Улыбаться можно, говорить тоже, мог бы, наверное, и есть, хоть на три часа запретили и есть, и пить, но ниже глаз щека ощущалась как одеревеневшей. Потом, без малого через час – попустило. Зубной врач говорил, что если этой пастой помазать по коже или внутри рта, то тоже так будешь ощущать, что помазанное место как не свое. Егор тогда подумал, что неплохо бы такой медикамент иметь и при ранении помазать его место. Потом забылось, потом то вспоминал, то забывал. Хотя в каком-то польском городишке под Замостьем он вспомнил и зашел в аптеку. Вопрос аптекаря сильно испугал, тот прямо был на грани обморока, но кое-как промямлил, что в медицине такое есть, но сейчас, на войне, с ним сложно, все его желают, но уже давно нет. Лекарство называлось кокаин и бывало не только в виде пасты, но и в другой форме.

Позже стало понятно, почему аптекарь так нервничал, хотя Егор говорил с ним спокойно и не угрожал. Оказывается, во время германской войны с выпивкой стало тяжело, и многие офицеры узнали, что можно принять этого лекарства, благо оно позволяло вводить его разными способами – и ощутишь прилив сил, не хочется спать, и на душе станет легко. Но любители его могли сильно превысить дозу, и тогда у них натурально отказывала голова, а зачастую продолжало хотеться еще больше кокаина, и тогда голова уже непонятно что порождала. Могли и по полкам с лекарствами пострелять, а могли и по аптекарю.

И автор с аптекарем согласен, ибо видел обдолбавшегося стимулятором гражданина, который пытался грызть зубами то, до чего дотягивался – коврик, запасное колесо в салоне, сумку с кардиографом. Вещество, конечно, у него было «посильнее „Фауста“ Гёте», то есть тогдашнего кокаина, но кто знает, что стукнет по голове сильнее: средство из Южной Америки на неизбалованный химией организм 1920 года или этот продукт на более тренированный химией организм в 2020 году. Может выйти так на так.

Но к этой радости, которая воспринималась как сквозь анестезию. пришла другая радость – письмо от Даши. Можно даже сказать, не только от нее, но и от Мишатки. Сестра писала до сих пор не ахти как, а Миша вообще еще не умел, но сестра взяла его ладошку и обвела карандашом по бумаге. Как раньше писали: «К сему руку приложил». Сын рос бойким и смышленым парнишкой, может, на тот год и в школу пойдет.

«Совбуры» сработали быстро, и утром 1 сентября по новому стилю Егора вызвали в канцелярию и сообщили, что он освобожден от наказания и вручили запечатанный конверт, это, дескать, именно ему и никому другому. Теперь он может получить свои вещи, сданные в кладовую, заработанные деньги, бумаги об освобождении и идти в любом направлении.

Егор поблагодарил и пошел получать то, что ему должны были выдать. Обед достанется кому-то другому. Может, вновь поступившему, может, кому-то из лагерного малого начальства – какая разница, все равно уже не ему. Пока ждал денег в бухгалтерии, аккуратно оторвал клапан конверта. А там оказалось много чего, в том числе и справка, что податель сего действительно Егор Лощилин, житель станицы Верхне-Михайловской, и записка, где сказано, что он должен ехать в Москву. Поскольку в Москве вокзалов много, то ему надо попасть на Александровский вокзал и обратиться к военному коменданту, тот его посадит на поезд.

В Минске нужно добраться до улицы Немигской, до угла ее с улицей Богадельной. Там в двухэтажном каменном доме нужно зайти под арку, пойти во двор и в деревянном флигеле постучать в дверь квартиры номер семь. Там его будут ждать. Пароль не нужен, достаточно просто представиться. Если в дороге кто-то знакомый или незнакомый ему встретится и спросит, куда это он едет, то можно сказать, что в Минск, ему-де старый дружок обещал устроить на хорошее место, но, если Егор скажет, что не в Минск, а в другое место – это тоже сойдет.

И приписка: улицу могут переименовать, так что это тоже надо учитывать.

Как раз в этом году Александровский вокзал переименовали в Белорусско-Балтийский, а Богадельную улицу в Комсомольскую. Ну и везде, где проходило переименование (а проходило оно во всех городах), не все сразу вспоминали, что улица Клары Цеткин раньше называлась Успенской, а Императорский парк – теперь парк имени Демьяна Бедного.

До Москвы Егор доехал в битком набитом вагоне, в котором сидеть было тесно, а стоять восемь-десять часов кряду – лучше такого не испытывать. Хорошо, что рядом сидел демобилизованный красноармеец, оба они увидели друг в друге сотоварищей и помогали друг другу. Поскольку встать и с трудом продраться до уборной и время занимало, и сложно было, а пока ходит – место занять могли, поэтому два Егора (красноармейца звали так же) ходили по очереди, а оставшийся на месте оборонял его от поползновений.

На нужном вокзале Егора с Дона пристроили в воинский поезд. На платформах там ехало что-то громоздкое, укрытое брезентом, а рядом, в теплушках – сопровождающие. Туда и определили его.

Прощаясь, помощник коменданта тихо сказал: «Врежьте там этим пилсудским клопам!» Егор пообещал. Получается, он не один такой в нужном направлении едет и по делу одной организации? Выходило, что именно так.

Глава четвертая

В Минске же в седьмой квартире сидевший там сапожник, узнав, кто пришел, кликнул сына лет десяти, и тот провел Егора дворами в другой неприметный дворовой флигель, где его и ждали.

И в этом была сермяжная правда: немного позже, после знаменитого дела в городе Столбцы, пострадавшей стороне был дан ответ, что:

«В ответ на ноту 10063/24 от 6 августа по вопросу о нападении на ст. Столбцы по самому строгому расследованию с несомненностью установлено, что указания ноты о переходе бандитами, напавшими на Столбцы, польской границы с территории Союза абсолютно не подтверждаются.

Приведенные нотой указания, что упомянутые банды были сформированы и обучены в Минске, не подтверждаются.

Расследование в Минске по указанным в ноте адресам не обнаружило на Подгорной улице никакого штаба, равно как и никакой школы для военного обучения на Немецкой улице».

То есть Надякам попали в плен какие-то участники нападения (или помогавшие им), и из них какую-то информацию выбили. Поэтому тот же Егор мог в тяжелом случае рассказывать, что он жил в этом доме, в квартире номер семь, и там его учили подрывной деятельности, а потом перевезли к границе (около тридцати верст от Минска) через вполне реальные города и села, скажем, Койданово (ныне Дзержинск), а дальше он с проводником пошел через реально существующее болото. Поскольку Егор – не Адам, чей след остался в виде цепи островов через океан, то на болоте его следа не будет. А НКИД будет ехидно писать ответ, что на улице Немигской в таком-то доме, в такой-то квартире нет никаких террористов и никого террору не учат. Можно даже провести корреспондента левой газеты и показать ему, что там чинят обувь, варят бульбу на обед и дети играют с кошкой. Если то, что кошка бегает за бумажкой на веревочке, обучает захвату тюрьмы в Столбцах – ну что же, значит, дети из квартиры № 7 когда-то захватят Столбцы. Пусть Польша ждет, пока мальчик и его сестра вырастут и сделают это. Ориентировочно в сентябре 1939 года мальчик сможет закончить танковое училище и ворваться в Столбцы на танке.

И, в качестве отступления, про тогдашние документы. Внутреннего паспорта тогда не существовало, паспортизация произошла в середине тридцатых годов, и то не сразу. Как же обходились до того без паспорта? Житель сельской местности, если ему для чего-то нужен был документ, то он показывал справку из сельсовета, где от руки или на машинке указывалось, что податель сего Арциховский Моисей Израилевич, 18 лет, действительно живет в селе Глинское такой-то губернии, что подписью секретаря и печатью Совета удостоверялось. Печать зачастую делалась явно из монеты и только с глазами Зоркого Сокола там что-то можно понять.

В городе большим почтением как документ пользовался профсоюзный билет и слова «Спросите на нашей Кладбищенской улице. Меня там все знают». Ну и другие документы, что могли лежать в доме гражданина.

Поэтому, когда Остап Бендер дал Воробьянинову профсоюзный билет на имя Конрада Карловича Михельсона, он обеспечил тому документальное подтверждение его личности, а также финансовые льготы. В ряде мест существовали скидки членам профсоюза, кстати, у того же Бендера за осмотр Провала тоже была скидка для них.

Да, фотографий обладателей в справке из сельсовета, да и в ряде профсоюзных билетов не было (автор такие видел), поэтому опознать, что перед нами не Конрад Карлович и не Моисей Израилевич, можно было либо по косвенным признакам, либо при знакомстве проверяющего с местом проживания и реальным Конрадом Карловичем.

Пользовались ли этим люди, желавшие скрыть свою личность и прошлое? Да. Один, но весьма яркий пример – пионер космонавтики Юрий Кондратюк, на самом деле являющийся Александром Шаргеем. «В минуту жизни трудную» он раздобыл документы на имя Кондратюка, и так прожил свыше двадцати лет. При этом были сложности, если требовался ранее полученный диплом, но они решались. Тот же Кондратюк занимался проектированием зернохранилищ и ветрогенераторов, хотя даже под своей настоящей фамилией институт не закончил.

Видимо, не всегда от инженера требовалось наличие диплома, чему пример известный изобретатель Дыренков. Судя по биографии, он закончил только ремесленное училище, но брался за проектирование танков, бронемашин и бронепоездов.

Правда, при этом зачастую действовал так: «При рассмотрении проекта Д-4 в НТК УММ конструктор не представил никаких расчетов к своему проекту, и все объяснения сводились к авторитетным заявлениям, что „обязательно все механизмы будут действовать, что называется на большой палец“». Но назвать его новым Остапом Бендером было бы неправильно, потому что Дыренковым разработана и серийно производилась пригодная продукция, скажем, бронеавтомобили Д-8 и Д-13, а также мотоброневагоны Д-2.

А как заставить изобретателей работать эффективно? Ну, это управленческая задача, возможно, не настолько интересная для почтеннейшей публики.

В день приезда Егора ничем не загружали, он осваивался на новом месте и занимался наведением внешнего лоска (в пределах возможного). Во флигельке располагался портной, занимавшийся ремонтом одежды. И он действительно сидел там и принимал заказы, одновременно выполняя задачи дежурного на входе. Если приходил клиент, того вели в другую комнату, где договаривались о заказе. В это время на входе занимал место как бы пасынок портного, чтобы никто не мог втихаря проникнуть внутрь, пока портной, он же не совсем портной, занят. Как потом обнаружил Егор, заказы брались не у всех, иногда мастер говорил, что у него сейчас много заказов, раньше праздника Трех Королей не получится. Потом случайно выяснилось, что портной как бы сдает комнаты, поэтому у него и селятся холостые мужчины и они как бы меняются. Позднее Егор выходил в лавочки и на вопросы отвечал, что снимает угол у портного, а сам он родом не отсюда. Насчет занятий своих говорил, что кое-кому помогает и за счет этого живет. И иногда вставлял в разговор несколько выученных слов. Как ему пояснили, что это жаргон местных (ну и польских) уголовников. Чтобы слишком любопытные граждане не сильно растекались мыслию по древу: мужчина, в мастерской и на заводе не работает, на рынке не торгует, в лавке ничего не продает, но не выглядит, как голодное огородное пугало – вот и пояснение, почему все так. И нелюдимость тоже поясняется этим. Побаиваться будут, но, если он всем подряд лещей не раздает и посуду не бьет – попереживают и успокоятся, человек явно не на них деньги зарабатывает. Вместе с другими товарищами он дополнительно усиливал наблюдение за домом: нет ли подозрительных глаз вокруг. Обычно он и другие наблюдатели что-то делали во дворе, скажем, кололи дрова или на верстаке в сарайчике что-то изготовляли из дерева.

На следующий день по переезде во флигель к портному Егора посетил неприметный молодой человек. Потом герой попытался его вспомнить, и не смог – запомнилась только кепка и ситцевая рубаха, а не лицо и фигура. Наверное, он из тех, кто занимается нелегальной работой.

Он долго беседовал с Егором, выясняя, что тот знает о местных обычаях, о языках, где он воевал и что умеет. Резюме вышло такое:

– Наверное, для постоянной работы за линией ты не годишься. Тебя всяк сразу же определит как нездешнего, а значит, подозрительного. То есть отведут сразу в постерунок или выше, для выяснения, что это за человек нам пожаловал. Даже в большом городе тебе сложно будет спрятаться, пока не научишься пристойно говорить по-польски. И вообще освоишься.

Я думаю, что тебя надо использовать на боевых акциях, чтобы ты поменьше на народных глазах был. Когда ты с оружием явишься к полицейскому и его разоружишь, ему будет не до того, чисто ли ты выговариваешь: «Руки вверх!» или нет, наган все скажет за тебя и облегчит понимание. А опыт и умения пригодятся. Но нужно будет кое-чему доучиться. В войске каждый делает свое, поэтому у пулемета и для подрывного дела есть те, кто этому обучен. Вот в вашей кавдивизии, хоть при царе, хоть в Конной армии такие и были, и никто от казака саперных навыков не требовал – нет их, значит, рельсы не подорвут, как бы здорово ни было их подорвать. В нашем же деле работа идет малыми группами, и, чем больше умений у каждого, тем лучше. Представь, что вы пошли и захватили пулемет вроде «Льюиса». Утопить его в болоте в досаду Войску Польскому всяк сможет, унести его на нашу сторону – сложнее, но возможно, даже без больших умений, а вот им отбить атаку подошедших жолнежей – тут уже не будешь ждать, когда появится свой пулеметчик. Дело может обстоять так – или ты пулеметом отгонишь подкрепление, или тебя порубают. Гранатами и подрывным имуществом ты не владеешь? Ну вот, а надо бы и это уметь.

Надо бы и немецкую винтовку освоить, потому что ее у Надяков много, и у нее отличия от русской и австрийской есть. Прицел на ней нарезан не в шагах, а в метрах, а в метре почти полтора аршина. Ну и другому научить не мешало бы про местные обычаи и порядки. Ты верующий?

– Крещеный, но в церкви не бывал скоро два года. И молиться перестал.

– А надеть католический крестик для маскировки тебе не против шерсти?

– Знаешь, даже не скажу как. Дай малость подумать.

– Ладно. Завтра всех троих, что здесь живут, будем учить. Потом, может, вас прибавится. С оружием и взрывчаткой будете учиться не здесь, а за городом, дома разве только разбирать и чистить. Тогда выедем и несколько дней проведем там. Вацлав (так хозяина зовут) о том знать будет и в дом по возвращении пустит. Подумай еще вот о чем – тебе может понадобиться чужое имя, чтобы представляться не врагам, а мирным людям, но тем, которым совсем не надо знать, кто ты есть на самом деле. Подумай над именем, фамилией, и откуда ты есть и что делал раньше. Поскольку конспиратор ты только начинающий, то имя оставь свое, но помни, что имя Георгий Надяки произносят как Ежи.

– А что за дела меня ожидают там, куда я пойду?

– И об этом все тебе расскажут. С подробностями и уточнениями.

Рассказывать и правда было про что и много, поскольку Егор и другие, жившие в доме, с местными условиями были незнакомы, то про них им и рассказывали. От Адама и до нынешних дней.

Егор поинтересовался насчет того, как ему при всем хоронении от посторонних можно написать письмо домашним. Оказалось, это уже отработано, он будет письма не сам отправлять и получать будет тоже не сам. Про то, чем он реально занят, конечно, писать нельзя. Ему за недельку подберут в Минске или ближних городах место, где он якобы живет, и то, чем он занимается. Скорее всего, постройку чего-то. На «стройке» он будет проводить большую часть времени, в Минске бывать только изредка. Потому может написать, какие здесь дома и почем картошка на базаре, но тоже нечасто, как человек занятый. Поэтому, когда соберется описывать Минск, то пусть и пишет, что увидел в этот приезд, а потом – что в следующий.

Прояснить было что, благо инструктор оказался человеком образованным и рассказывал и про первую Речь Посполиту, и про Вторую – это была та, что сегодня. Хотя сил было не настолько много, как у Первой, но гонор шляхетский компенсировал материальные потери прежнего величия.

Политика Польши являлась неким симбиозом старых идей, оставшихся от времен Ягеллонов и ранее, и современных идей, вскоре названных «прометеизмом». Собственно, прометеизм пока существовал как бы в виде продрома, без точных критериев и деталей работы, опирался на старые идеи Пилсудского, что-де для борьбы с империями, угнетавшими и разделившими Польшу, нужна поддержка разных народов, в том числе нерусских, которые очень хотят свободы и готовы бороться за нее с Российской империей. Сам польский диктатор писал и работал и против других империй, но пока борьба с итальянским империализмом была неактуальна, а борьба с австро-венгерским миновала вообще. Немецкий и российский еще как бы существовали (по мнению «прометеистов»), хотя и в трансформированном виде. Потом было создано «прометеистское» движение, институты для подведения базиса под эти нарративы, стали издаваться журналы и прочее. Звучало это громко и даже долетало до Китая, где были тоже созданы филиалы «Несущих огонь в сарай соседям». «Если бы еще добрый боженька рога дал для этого», как выражались белорусы, то миру много чего бы явилось. Он-то дал, но явно меньшей длины, чем польскому руководству хотелось.

А хотелось многого, но получалось значительно меньше, хотя Речь номер 2 пыталась откусить и там, и здесь. Практически из семи соседей вооруженных конфликтов не было с тремя. Были и официальные конвенциональные войны, были не совсем такие. В следующем веке их назвали «гибридными». Например, Третье Силезское восстание, начавшееся с диверсий на железнодорожных мостах. Пришедшие из Польши диверсионные группы подорвали семь железнодорожных и автодорожных мостов, чтобы затруднить переброску подкреплений немцами. Немецкий рейхсвер был сильно урезан по Версальскому договору, хотя в стране насчитывалось множество ветеранов минувшей мировой войны, готовых и повоевать. А также неофициальные объединяющие их структуры, иногда называемые «Черный рейхсвер» («черный» – здесь в смысле, как «черный нал» или «черная касса»). Но, чтобы подбросить существующие полки рейхсвера или добровольцев «Черного» – требовался транспорт. А вот операция с мостами это сильно попортила.

Подобными «гибридными способами» пользовалась не одна Польша. С позволения Антанты то же провернули литовцы, организовав добровольческий корпус (частично из добровольцев, частично из литовских военнослужащих) и захватив ими Мемельскую область, а потом и сам Мемель у Германии. Таким образом, Литва получила порт на Балтике и довольно приличную промышленность города как утешительный приз за лишение ее Вильно. Это не загладило литовские раны сердца, но от Мемеля литовцы не отказались и после возврата Вильнюса. Польша захныкала: почто это не ей? «Большие дяди» Антанты этот стон проигнорировали.

Большие войны с польским участием прошли, но продолжились малые. На польской территории еще оставались враги Советского государства, которым хоть уже и не было возможности совершить рейд вроде Второго Зимнего похода, но в меньших масштабах они еще могли.

За новой границей происходила полонизация новых территорий. Лояльность и любовь к Польше имелась далеко не повсеместно, а со временем она не росла. Для того, чтобы иметь дополнительную опору на этих территориях, Польшей была начата программа «Осадничества». Ветераны советско-польской войны (и иных войн Польши) получали на восточных территориях надел земли для занятий сельским хозяйством, также им полагались льготы по многим направлениям. Обычный надел такому осаднику доходил до 20 гектаров, но в ряде случаев мог быть и до 45 гектаров. Не забывали и про лояльных помещиков польского происхождения.

Тем более что ряд землевладельцев выехали во время мировой войны подальше от фронта и их земля теперь манила ее захапать. Польские власти так рассчитывали получить на восточных землях приличную численно прослойку населения, абсолютно лояльную и могущую стать военным резервом в помощь Войску Польскому. Планы были солидные, но выполнение подкачало. Как из-за финансовых трудностей, так и из-за противодействия местного населения. Местные землевладельцы опасались, что их землю национализируют и отдадут осадникам, крестьяне того же, и даже те, у кого своей земли не было, а они арендовали у хозяев – того, что раз прежние владельцы не будут владеть землей, то и сдавать ее в аренду будет некому – осадник на ней будет сам пахать и сеять. А арендатор пойдет по миру.

Администрация тоже была не очень разворотлива, отчего только каждый двадцатый переселенец в восточные воеводства к 1923 году получил землю по программе, а остальные либо арендовали землю, либо захватывали ее. Скажем, если она пустовала. В 1923 году Сейм приостановил передачу земли осадникам. Потом в 1926 году пошла вторая волна процесса. До 1929 года была передана земля для 30 тысяч наделов, с 1929 года – снова все замерло. В 1929 году пошла третья серия процесса.

Сколько же было осадников? Цифры, конечно, в каждом источнике разные. До 1929 года землю получило 77 тысяч осадников. Всего же до 1939 года на восточные земли переехали даже до 300 тысяч человек, если судить по некоторым материалам.

По данным же НКВД, на 1939 год имелось 14 тысяч семей (но в ссылку отправлено вдвое больше – 27 тысяч семейств, в среднем по 5,5 человека в семье). Правда, в СССР считали всех тех, кто получил и купил землю там после 1918 года, а в Польше с 1927 года стали разрешать покупать там землю, и не Надякам, и не ветеранам Советско-польской войны. И таких нашлось около 14 тысяч. Возможно, правы все авторы цифр, поскольку ветераны могли поехать, получить землю, но обнаружить, что что-то не идет, и продать ее. Возможны и более тонкие аферы.

Возможно, кампания переселения не полностью устроила польские власти, но местные жители получили себе в соседи очень беспокойных людей.

А тут количество возможно перекрыть качеством. Один или группа рядом живущих осадников может отравить жизнь окрестным крестьянам, а, глядя на них, и другие землевладельцы подтянутся в смысле выжимания соков из крестьян. Договорится помещик Вишневский с группой шибко активных осадников, которые изобьют местных крестьян, протестующих против условий аренды земли и чего-то еще, и остальные крестьяне притихнут и согласятся на кабальные условия. И на них не пожалуешься – будет ли польская администрация помогать крестьянину против польского помещика или ветерана Легионов? Да ни в жизнь, если в массе. А то, что некто, избитый бывшими легионерами, долго отлеживался – ну, это вообще вмешательства власти не требует, подрались и подрались, это же не Варшава, а деревня, и не культурную публику побили. При пане Пилсудском активисты из симпатиков маршала вообще не раз избивали политических противников «Коменданта», хотя они и исконные Надяки, но в ППС – состоят и ничего, а в какой-то Воложинской волости какой-то не-Надяк и не-католик?

И опыт Первой Речи Посполитой ничему панов не учил, собственные интересы для них всегда важнее, чем благо государства и перспективы.

Но коль:

Господь Бог и все святые отвернулись от нас.

Пойдемте ж на старый Испвичский холм

И покличем другую помощь.

Феи и гномы заступятся за бедных людей!

Так пели когда-то в старой Англии. В Западной Белоруссии «другая помощь» носила фамилии Ваупшасов, Орловский, Корж и многие другие, о которых сведения разбросаны по архивам и по мемуарам. Они занимались «Активной разведкой», то есть обеспечивали Советское правительство и РККА развединформацией, а также готовили почву для будущих восстаний против власти помещиков и капиталистов. В частности, восстание на «Восточных окраинах» Второй Речи готовилось на 1925 год, а против Румынии произошло в Татарбунарах. Но до великих событий вроде этих восстаний к шибко активному притеснителю крестьян могли подойти вооруженные люди и пояснить всю глубину его морального падения и предупредить, чтобы он не так сильно набивал карман, потому что злотые в могилу он не унесет. В мемуарах Ваупшасова рассказано о помещике Вишневском, до которого это упорно не доходило, из-за чего он покинул этот свет, а также о двух полицейских чиновниках, которых встретили в тихом месте и предложили выбор – или он уйдет с этого поста, или окажется погибшим на своем посту. Оба чина оказались умнее, из полиции ушли и покинули столь опасное место. Сколько их было еще Вишневских и более понятливых – кто знает. Но, возможно, разница между числом осадников, поехавших на восток и там оставшихся, столь велика и по этой причине.

Где работали подразделения «Активной разведки»? В Польше, как севернее Полесья, так и южнее, в Румынии (на территории Бессарабии), говорят, что еще в Болгарии и Югославии. Было ли такое где-то на востоке? Может быть, но автор не встречал информации про это до 1925 года. Не все из крестьян были настроены просоветски, но наказание активных угнетателей ими одобрялось. Немного помогали и местные традиции партизанского движения против угнетателей – гайдучество и четническое движение. Пойдет ли крестьянин на всеобщее восстание – тут бабушка надвое сказала, но дать партизану кусок хлеба, укрыть на некоторое время и сказать, где стоят полицейские, – это уже проще и не противоречит крестьянскому мировоззрению.

Деятельность «Активной разведки» проводилась в секрете, и не все в Совнаркомах, местных органах власти, РККА, ОГПУ об этом знали. Москва на претензии Надяков отвечала, что она тут ни при чем, а причины всего в польской внутренней политике, отчего крестьяне берутся за оружие. Посему: «Врачу, исцелися сам!» Немного позже, после нескольких особенно громких дел, в Речи Посполитой, подозревавшей, что тут дело не в крестьянах, по случаю окончания полевых работ собравшихся и устроивших тарарам, а кое в чем другом, начали задумываться, а чем нужно ответить? Во властных коридорах Варшавы идей было много, например, Генштаб предложил предоставить информацию, что именно он знает о происках соседнего государства и это рассказать публично. То есть он знал, а правительство нет! Трогательная история о ведомственной разобщенности. Идея о симметричном ответе СССР не прошла.

Эти «пощечины» заставили Речь Посполиту № 2 организовать для охраны границы Корпус погранохраны. До этого момента граница прикрывалась где как. Стоит в местечке уланский полк, и, если туда прискачут или позвонят с вестью, что, дескать, пришла из злобной Красной страны вооруженная банда, то и поднимут уланов в седло. Не позвонят – не поднимут. Есть полиция, которая частично занимается теми, кто куда ходит – и между странами, и между вёсками. Должны быть резидентуры «Двойки», то бишь второго отдела Генштаба, занимающего разведкой за границей. Но в целом – граница не граница, а решето. Жители следующего века, глядя на границы, скажем, меж странами Евросоюза, могут недоумевать, а для чего все это? Даже в более мирные времена контрабанда сигарет в тот же ЕС была настолько велика, что на это перестали закрывать глаза, ибо их везли не только в багажниках личных авто, но и вполне промышленными партиями. А если не только сигареты? И если через границу пойдет вооруженный отряд в полсотни человек?

Еще пример вреда дырявой границы. В те самые годы Финляндия ввела у себя «сухой закон», а Эстония нет. И вот между жаждущими алкоголя и производящими алкоголь всего лишь Финский залив, зимой, бывало, и замерзавший. В нехолодное время бочки со спиртом можно отвезти на катере, а зимой, когда лед держит автомашину и упряжку, – спирт повезут на санях. Отношения между странами были хорошие, и даже иногда союзнические, но как не заработать-то, подрывая легитимность решений правительства этого соседа и немного его систему налогов и сборов?

Любопытно было бы узнать: эстонские бутлегеры конвертировали часть доходов в политические движения, или все осталось в пределах личных накоплений?

* * *

Пришел октябрь, начались дожди, в этом месяце погода еще была неустойчивой, как потом оказалось, 12 дней было без осадков и 7–8 дней с сильными осадками, в иные же дни – были, но символическими.

Начинало холодать.

Но холодно стало уже с 25-го числа, хотя и до этого случилось пару утренников. Предстояла зима, а партизанские действия зимой требуют особого отношения и внимания. Если сейчас партизан спокойно идет через сухое или слегка намокшее место, то по снегу он оставит следы, которые заметны, и по ним могут пойти другие. Оттого те, кто живет в лесу, должны быть крайне осторожными, не показав, что кто-то в лес входил и выходил из него. И когда посетят дом доносчика или осадника, следы на снегу после разъяснительной работы тоже могут привести к деревням и домам, где живут те, кому польское владычество поперек горла. Потом, конечно, и прежний снег потемнеет, и снова заметать следы будет, и дороги уже будут покрыты грязным снегом, но это потом, тогда к новым условиям приспособятся. Пока же нужно воспользоваться последними днями без снега. Оттого все жильцы дома, что якобы снимали там комнаты в течение дня четвертого октября под мелким дождиком поочередно его покинули и собрались по другому адресу, где получили указание, что пойдут в гости к панам, и их ждет переход верхами до черты, а потом пеший марш верст на двадцать дальше. Через границу верхами не пойдут.

В случае провала и ужаснейшей неудачи у каждого есть легенда, кто он и откуда. А сейчас они подрядились к контрабандисту перевезти из-за границы контрабанду и быть готовыми к тому, что им будут мешать. Если на их дорогое покусятся другие контрабандисты, то их можно и насмерть оружием, а если польская полиция и ГПУ – то только отгонять, чтобы те не активничали. Наниматель – пан Юзеф, известный спекулянт, но не лично, а через доверенное лицо. Поэтому пан Юзеф хоть сейчас и сидит в ДОПРе, но дело делается. Сами они ни адреса, ни деревни или фольварка не знают, их ведет проводник, вот этот (и инструктор показал на себя). Опишите, а куда он подевался по дороге – «не вем».

И добавил несколько дополнительных уточнений: куда идти в случае отрыва от группы и пароли для своих на случай задержания красноармейцами или ГПУ. Всем раздали карабины Манлихера, наганы, по 120 винтовочных патронов. Про гранаты – их дадут потом, и тем, кто их не боится. Подсумков не давали, потому пачки держали частично в карманах, частично в сумке через плечо. Подсумков не давали не просто так: считалось, что когда у человека на поясе винтовочные подсумки, то он выглядит, как военный, переодетый в штатское. А когда патроны лежат в карманах, сумках или за пазухой, то обладатель выглядит как гражданский. Им же надо было выглядеть, как народные мстители, которые вооружились, месть свершили, после чего гражданский вид снова приняли. Может, это было и правильно, а может, и нет, но делали именно так. А также выдали по ножу. Как пояснил инструктор, это немецкие траншейные ножи для тесных схваток в окопах. Но отрезать себе кусочек хлеба тоже можно. Ну и еду и бинт – на всякий случай.

Для одного члена группы провели еще занятие. Товарищ Артем в подполье в тылу Деникина много работал, обеспечивая разведывательной информацией красно-зеленых в окрестностях Новороссийска, но боевого опыта почти что не имел. Егор же, наоборот, навоевался вволюшку, а вот к конспирации приучен не был. Поэтому все друг другу что-то показывали и рассказывали. Егору и Артему в итоге гранат не дали: Артем был еще недоучен, а Егор попросил пока ему не давать. Пользоваться ими не пришлось, а вот что осталось от казака, неудачно попытавшегося метнуть трофейную гранату, это он видел. Три четверти фунта мелинита рванули – и узнать покойника можно больше по тому, что лежит в карманах.

Гранаты тех лет и правда были очень опасными в обращении. Например, в 1921 году Харьковская дивизия ЧОН в стычках с бандами потеряла одного бойца убитым и двух ранеными, а при учебных упражнениях с гранатами одного убитым и одного раненым. Причем убитым был инструктор по гранатному делу. Ну и другие мелочи: русскую гранату образца 1914 года очень легко кинуть не готовой к взрыву, немецкие гранаты, полежав, легко отсыревают и не рвутся…

Задание озвучили уже на той стороне: надо было пугнуть или убить очень активного полицейского, который склонял крестьян сообщать, нет ли вокруг каких-то гостей из-за границы, которые агитируют за красную власть и на нее шпионят. А в польской практике давно была внедрена процедура, что, когда на вербовку не соглашаются, продолжить «Уговоры» посредством плети, и угрожая бить, пока не сдохнет или не согласится. Польская норма была полсотни плетей. Тогда информатор либо соглашался, либо терял сознание. Сей ретивый служака вообще-то трудился не здесь, но неподалеку, в починке, у него была любовница. Поэтому он совмещал приятное с полезным.

На той стороне их должен встретить разведчик, который следил за хатой Марыли, к которой должен был подвалить объект акции. Полицейский, как потом оказалось, явился с запозданием, возможно, он еще одну любовницу посетил. В починке живут сама Марыля и ее тетка, но ее при визитах пана полицейского обычно отправляли в гости, чтобы не мешала развлекаться. Так что в доме ожидали встретить двоих любовников, на дворе одну собаку, в сарае корову, в курятнике кур, в подполе мышей. Проблемы ожидались лишь от полицейского и собаки.

Для того разведчик ее заранее прикормил, рассчитывая, что, увидев его, псина продемонстрирует желание угоститься еще, а не подать сигнал тревоги.

Полицейского брали вчетвером, а еще двое страховали с разных сторон, а еще их предупредили, чтобы они посматривали в сторону дома, вдруг полицейский окажется «цваняком», то есть ловкачом по-здешнему.

Разведчик встретил их возле хаты. Доложил, что песик охотно сжевал мясо, теперь же мирно спит, потому что в мясо кое-что добавлено. Он-де беспокоился, что пес будет храпеть, как бык на лужайке, но обошлось. Описал, как устроен дом, и добавил, что полицейский приехал на телеге, она стоит за домом, а лошадь (рыжая с белой звездой) стоит в конюшне. У полицейского одна винтовка, есть ли револьвер, он не знает.

А ему пора. И пожелал удачи.

Ему она тоже понадобится, поэтому ему ее тихо пожелали тоже.

А вот теперь все по местам! Ежи, то есть Егор, занимает место возле ворот, при этом поглядывая на дверь в дом и на дорогу к дому. Антон – сзади дома, берет на мушку два остальных окна, а трое идут туда, а Артем следует позади них и подкрепляет всех в случае нужды. Если все пройдет тихо и славно – его задача следить за дамой, чтобы она не побежала и не подняла тревогу, да и рот не открывала. Женщины иногда вопят, как трубы иерихонские.

Пошли! Хоть в окнах света нет, но вряд ли хозяева не спят. А для специального освещения припасен фонарик. Если все будет чисто и в ажуре, то потом в доме зажгут свет. Что будет с полицейским, Егор не сильно беспокоился, даже если того во двор вытащат и прибьют. Сам он вообще думал, что сейчас его убитыми вообще не проймешь, если они не очень страшно изуродованы, как бывало после взрыва тяжелых «чемоданов». Видал он несколько таких картинок, и ввек бы их не видеть.

Тихо-тихо. Никто в ночи не идет, и даже сонный пес не храпит. Какая-то птица бесшумно пролетела над подворьем. Грохота из дома нет, никто из окон вместе со стеклами не вываливается. Ага, свет внутри!

Теперь внимания больше на округу, с полицейским уже самое главное сделано, он в руках. А что именно его ждет, сейчас будет видно. Никто к дому не идет и не едет сквозь ночь, так что не помешает.

Ага, выходят! Двое волокут за связанные руки полицейского в кальсонах и рубашке. Позади них идет командир группы с фонариком и светит группе под ноги. Артема пока не видно.

Полицейского кинули на землю, командир за ним наблюдает, а остальные пошли к конюшне. Ага, наверное, подводу с лошадью заберут. Значит, покатят с ветерком и по дороге.

Все-таки Егору надо поглядывать и туда, вдруг полицейский окажется резким, как купорос, и рванет через двор, благо его сейчас не держат руками. Подумалось, что он распаренный, из постели и после женских ласк, а сейчас ночь, холодно, хоть заморозка нет, но замерзнуть может. Но что ему до здоровья польской полиции? Заболеет – пусть кобыл доят и кумысом поят его и иных жертв гостей из темноты!

Пора бы уже таратайку вывезти. Кстати, а может, этого в белье куда-то отвезут, и пусть прогуляется по ночному лесу или болоту для полного счастья?

Прошло еще с четверть часа, как ощущал Егор, и телегу вывели во двор. Прозвучал сигнал сбора – два свистка охотничьего манка. Егор кинул взгляд: никого в секторе наблюдения не видно, и пошел к крыльцу.

Командир группы обратился к полицейскому:

– Ну что, пан Щепаньский, наступает День Гнева, когда человек предстает перед Судией и ощущает себя слабым и мелким?

Полицейский ничего не говорил, но сильно дрожал. Может, от ожидания скорой и некрасивой смерти, может, от холода. Был он явно невысок ростом, но крепок телом.

– Мы Варшаве не служим, чтобы быть такими зверями, как ты и другие полицейские. Хотя ты и заслужил пулю в лоб за твои издевательства, но суд народа в нашем лице дает тебе маленький шанс на исправление. А чтобы ты не думал, что спасся от кары, останется тебе маленькая памятка, что все это тебе не приснилось. Поскачешь на костылях, вспомнишь про тех, кого ты нагайкой склонял доносить, и сам поймешь, что они ощущали. Янек!

Один из тех, кто в дом заходил, снял с плеча одну из двух винтовок и двинул прикладом полицейскому по голени. Хрустнула кость. Тот заскрипел зубами.

– Прощевай, пан Щепаньский, и подумай, что если продолжишь над народом издеваться, то выплывешь ли из Чарного озера с переломанными руками? Или проще податься на другую службу, скажем, в лавке торговать?

– Антон, выпусти Марылю из кладовки. Всем сбор.

Антон забежал в дом и вернулся.

– Куда поедем – к деду Ивану или в Хвощевку?

– В Хвощевку.

Сказано это было достаточно громко, и Егор удивился: зачем это им ехать в противоположную сторону, да еще об этом говорить вслух. Про конспирацию рассказывали и примеры приводили, как можно попасться. Но вслух ничего не сказал.

Телега же поехала совсем в другую сторону, а не в Хвощевку. А возле креста на развилке двое из команды попрощались и ушли в ночь. Оставшиеся четверо ехали до свету и остановились на отдых в заброшенном доме лесника. Им предстояло дождаться следующей ночи и идти через границу.

Командир группы пояснил, что, конечно, разговор про Хвощевку и деда Ивана – это грубое нарушение конспирации, если туда действительно ехать. Но для обмана полиции сойдет, пусть побегают и поищут.

Отход за свою границу прошел тихо, и все тревожные ожидания плохого не оправдались.

Результат похода такой: четыре не очень опытных товарища повысили свои умения. Злобный полицейский получил перелом ноги и много времени для размышления о своей неправедности, пока таскает на ноге лубок. Кроме того, появление четырех вооруженных гостей и намеки на то, что придется отвечать за свои гнусности, вызвали расслабление и прорыв кишечного содержимого в кальсоны. Это тоже пригодится для глубины впечатления о произошедшем.

Трофеи – форма полицейского, документы, винтовка и полсотни патронов к ней, а также револьвер «Бульдог» под нагановские патроны. Телега оставлена, лошадь отправлена на вольный выпас. Если бы было точно известно, что она полицейская, то можно было бы ее конфисковать. Но вдруг это соседа?

Потерь нет, расход боеприпасов отсутствует. Все вышло удачно.

Деревенские бабы еще и разнесут слух, что был такой ухарь и жох, а теперь уже не летать, а ковылять будет. Если же продолжит свои издевательства – станет тяжелее на 2–3 золотника. Или полтора, если наган используют. И кто-то, глядишь, и умерит свой пыл в выжимании соков из крестьян.

Потом командир отозвал Егора и спросил:

– Товарищ Ежи, начистоту. Что ты думаешь про то, как мы обошлись со Щепаньским?

– Этому Щепанскому надо в храме свечку в полпуда поставить, что так дешево отделался. Что же касается меня, то я под Замостьем троих таких, как он, зарубил в атаках, ну и раньше такие были, оттого и ему бы башку снес, не мучаясь душой после. Учили меня хорошо жизни лишать, и практика была немалая. Бабу его убить – этого бы я не хотел, она в меня не стреляла и яд мне в еду не сыпала. Так что от меня она могла только по мордам получить, и то при большой нужде, а не сразу же. Вот какая у меня нынче платформа. Но честно скажу, что здесь я могу так глядеть, холодно и с разбором. У себя на Дону – душевное и памятное может вылезти. Там можно и накромешничать так, что удивишься сам, как смог. Я ответил?

– Да, товарищ Ежи. Я примерно так и думал, что это услышу.

«Бульдог» пана Щепаньского был отдан Егору для использования его здесь, на советской стороне. Вдруг да и понадобится.

Глава пятая

За черту его брать запрещено. Конечно, револьвер мог быть личным достоянием полицейского, и никто из его начальства не будет знать, что он у чина полиции отобран «народными мстителями», но кто его знает. Когда есть улика, привязывающая Егора к этой акции, то из него будут активнее выбивать признание про нее и другое. И итог в виде приговора будет тяжелее. В Польше не раз случалось, что захваченные партизаны и подпольщики до суда не доживали.

Для целей конспирации и старались подобрать оружие с тем, чтобы схваченные подпольщики могли отпираться, что оружие у них давно и взято для целей охоты или самообороны. Оттого наганы подбирались из числа стволов царской фабрикации и давних годов выпуска. Что можно, то и использовали из оружия Германии и Австро-Венгрии, поскольку, когда их войска после капитуляции стран стали возвращаться, то солдаты охотно меняли оружие на самогон и продукты питания. Особенно активничали австро-венгерские войска, потому что, когда они вернутся на родину, то империи императора Карла Второго уже не будет, некому с них будет спрашивать. Конечно, когда этот наган или винтовка уже стреляли в польских солдат и полицейских, то все сложнее, и оставалось надеяться, что криминалистической экспертизы в воеводстве еще нет. Собственно, к идее о возможности сопоставить оружие, пули и гильзы светлые умы уже пришли, вот с точностью еще были проблемы, да и с полнотой информации обо всем оружии тоже.

За зиму Егор дважды ходил на небольшие операции – по вразумлению зарвавшегося осадника и по разгрому постерунка. Постерунком в Польше назывался сельский полицейский участок.

В состав его входил комендант и от 3 до 7 полицейских. В то время там еще не хватало персонала, поэтому комплект чинов был неполный. Для службы в полиции старались подобрать исключительно лиц польского происхождения и католиков, желательно из воеводств центральной Польши.

Обязанностей у полиции было много.

По данным исследователя В. Скоцика, изучавшего документы постерунка в Гоще (ныне это Ровенская область), в них входили:

1. Наблюдение за деятельностью коммунистических и отдельных национальных организаций – исходя из степени их опасности для Польши.

2. Постоянный надзор и контроль за деятельностью всех без исключения общественных союзов, обществ и организаций, что имелись на территории, согласие на их регистрацию и установление благонадежности их руководителей.

3. Наблюдение за деятельностью религиозных организаций. Так, в рапорте к уездному коменданту полиции от 25.08.1921 года отмечается, что на территории гмины есть девять православных церквей и пять священников, которые к польским властям относятся хорошо. Отмечается, что в церквах служат по-славянски, а книги на славянском языке. Деятельности униатов не наблюдается.

Польские власти с подозрением относились и к атеистической деятельности. Так, уездный комендант полиции в распоряжении от 02.11.1931 года обязывает коменданта гощанского участка узнать, в чем состоит акция атеистов, к которой причастны «Сильроб – Единство» и житель Синева Солимчук Роман, и прислать вывод, который должен сделать православный священник.

Солимчук Роман впоследствии вступил в Коммунистическую партию, а еще его брат Антон стал агентом Разведывательного Управления РККА. В некотором роде предчувствия полицию не обманули.

4. В приграничных местах внимание уделялось миграционным процессам, борьбе с диверсантами и нарушителями границы. Когда позднее был образован КОП[5], во взаимодействии с ним «проводилась следственно-розыскная работа, которая завершалась арестами и выселениями с приграничной территории. Устанавливался полицейский контроль за лицами, прибывшими из СССР и бежавшими в Советский Союз».

5. Контроль за возможным распространением запрещенных цензурой периодических изданий и литературы. Снова пример с Волыни: «Распоряжением уездного управления полиции от 02.05.1926 года, для конфискации на территории гмины приходился список из 278 периодических изданий, из которых 78 на украинском языке. Распоряжением от 24.04.1928 года поручалось установить подписчиков и конфисковать издания. Распоряжением от 23.06.1928 года требовалось конфисковать еженедельник объединенных левых „Помощь крестьянам“ и ежемесячник „Жизнь молодежи“.

В мае 1926 года тайным документом поручалось конфисковать книгу Степана Рудницкого „Украина – наш родной край“, изданную во Львове».

6. Участок проводил изучение образа жизни, труда, имущественного и семейного положения, религиозных и политических взглядов, практически всех лиц, которые проявляли активность в любой общественной деятельности. С регулярностью в документах участка встречаем характеристики на учителей и жителей гмины. Главная их цель – установление благонадежности и лояльности польскому государству.

7. В обязанности участка входил и контроль за санитарно-эпидемическим состоянием и заболеваемостью среди домашних животных. Так, в рапортах коменданта участка за 1921 год отмечается, что в гмине царит эпидемия тифа, а в 1922 году эпидемия дизентерии. В отчете от 24 мая 1922 года отмечается, что от тифа умерло 300 человек, однако власти ничего не могут сделать из-за нехватки врачей. В этом же рапорте отмечается, что есть случаи болезни животных сибирской язвой.

Эффективность контроля за эпидемиями и эпизоотиями полиции, конечно, была околонулевой, но можно представить, сколько бумаг писалось из постерунка наверх и получалось им.

Вернемся к белорусскому постерунку.

В том самом отделе сейчас было в наличии трое из четырех, один уехал в Барановичи по служебным делам. Пан комендант пошел обедать домой, а остальные двое питались на месте службы. Разведка донесла, что они служат недавно, особо не вредны и не прочь кое-что не заметить, если им заранее поднести вкусное и полезное. Поэтому их брали нахрапом – Ежи тащил на спине мешок с сеном и кряхтел якобы от усилий, а Вацлав, который был из местных, ругал его, дескать, слабак, плетется с грузом, как коза на ярмарку, и прочее. Ну прямо как шибко придирчивый наниматель, а Ежи, как бессловесный исполнитель, кряхтит и тащит. Так они подошли к постерунку, «уставший» Ежи поставил мешок к его стене. Вацлав заголосил, чтобы он его отодвинул от стенки, а то запачкает, и, пока он это говорил, оба вынули револьверы и быстро вбежали в помещение. Полицейские обалдели, подняли руки вверх, их связали приготовленными веревками и уложили в угол комнаты.

С паном комендантом вышло не так тихо. Он оказался бдительным и кинулся к оружию. …И его не стало.

Когда те, кто захватывал коменданта, пришли в участок, группа разделилась: трое, в том числе и Егор, заняли позиции с оружием (трофейными винтовками) снаружи, а остальные занялись работой с бумагами. Надо было отсортировать интересные бумаги от менее интересных сейчас, поскольку тащить через границу тюк с отчетами про то, насколько местные православные священники гуляют налево от своих попадей – это интересно, но когда-нибудь потом, для исследователей, у которых на хвосте не будет висеть погоня. А читать бумаги на польском умели не все, оттого Ежи и двое других и караулили от внезапного прихода подкрепления врагов. Любопытные из числа местных уже присутствовали, но соблюдали дистанцию, ибо им уже показали, что лучше держаться на расстоянии, когда они не близко, но им видно.

После разбора трофейных бумаг нужные вынесли отдельно, а ненужные свалили в кучу и спалили. Оружие и нужные документы погрузили на подводу, запрягли в нее пару полицейских лошадей, а дальше командир группы обратился к народу с сообщением, что они – народные мстители, и польская власть здесь не вечна, и это только один из первых ее шагов в болото.

Два полицейских чина пусть сидят в кладовой до вечера. Если кто-то их раньше выпустит – пусть тогда не обижается, когда с него спросят за то, что запродался Надякам. Народными мстителями захвачены бумаги с именами и доносами секретных агентов полиции, поэтому их изучат, и тех, кто помогает польской власти зверствовать, ожидает то, что они заслужили. Поэтому тот, кто из них не хочет сдохнуть, как пан комендант, – у него пока есть возможность уехать подальше отсюда, вдруг в Бресте или Белостоке не узнают, что они предавали своих односельчан.

Группа сделала петлю, чтобы запутать возможную погоню, и благополучно ушла на свою территорию.

Да, пан Щепаньский после встречи с «Активной разведкой» из полиции ушел и уехал к родным в Лодзь. Выжили супостата.

Но не каждый раз все проходило так чисто и красиво.

Зима и весна у Егора прошли неплохо. Жалованье платить стали сначала половину совзнаками, а половину червонцами, а потом и все червонцами. Так называлась обеспеченная золотом в размере николаевской десятки советская десятка. Вот такие деньги можно было пересылать семье. Даша писала, что ее Мишу перевели в станицу Вешенскую, и там его ценят, и, может, даже его в Ростов переведут, но все забывала написать, какой именно у него пост. Собственных детей у них пока не было. Его Мишатка жил с тетей и мужем ее, и вроде все в семье было хорошо. На осень планировалось отдать его в школу. Сейчас школа стала немного другая, ее разделили на несколько ступеней. И сильно унифицировали, теперь уже не было реальных училищ и гимназий, была единая трудовая школа. Говорили, что латынь в ней убрали полностью, и полный курс обучения 10 лет. Неполное среднее образование вроде бы 7 лет, а начальное 4 года. Меньше только курсы ликбеза.

О себе Егор писал, что снимает угол в Минске, работает на строительстве какого-то цеха на Кошарском машиностроительном заводе. Завод действительно существовал и делал разное оборудование для заводов и железных дорог. Егор даже туда сходил и потом описал дорогу на завод, по которой он якобы ходит. Описывал лавки, спектакль, на который сходил, рынки и что там продается и почем.

Кроме занятий во флигеле и иных местах, он записался в библиотеку и пополнял знания. Библиотекарь ему подобрала литературу, написала все на листок бумаги, и каждый раз он продвигался по списку. Егор специально попросил, чтобы там присутствовали книги трех сортов: как устроен мир, старые книги для чтения, что изданы при царях, и новые, уже послереволюционные. Вот так и самообразовывался. Хотя приходилось маневрировать. Среди дореволюционных много было книг про жизнь помещиков, они Егору категорически не нравились. Того же Льва Толстого «Казаки» он охотно прочел, а «Детство» он не смог прочесть до конца. С Тургеневым вышло то же. Вот Лескова он читал охотно и даже сверх «листочка».

Послереволюционные книги он не всегда понимал, но упорно читал, пытаясь понять, о чем там идет речь, когда книга описывала то, как все должно быть. Знаний явно не хватало. Когда в книге писалось про красное подполье в тылу белых, к примеру, – это шло живее. Но их всех предупредили, что не стоит подобные книги использовать как школу подпольной жизни дальше того, что есть подполье, подпольщиков ищут враги, и надо быть бдительным, чтобы не попасть в их лапы. А как реально работают… Руководитель группы сказал, что, скажем, в ВЧК и ОГПУ при увольнении оттуда люди дают подписку, что ничего лишнего о методах работы в открытой печати не скажут. Поэтому до печати дойдут только сочинения, где сказано, что был город Кукуев, в нем была ЧК и она по мере сил боролась с врагами советской власти. Дальше ждать ничего правдивого не нужно. Потом подумал и сказал, что вообще ВЧК боролась и с преступлениями по должности и спекуляцией. Он бы на месте соответствующих товарищей про это разрешил печатать, как военспец со склада обменял винтовку на самогон, ее враги превратили в обрез, из которого военспеца и застрелили, когда в уезде произошел очередной мятеж.

Или вот известную ему историю про один артиллерийский склад. Сотрудников очень удивляло, что в голодный 1921 год начальник мастерской не забирает вовремя положенный ему паек, отчего они подумали, что начальник явно имеет какой-то источник дохода помимо пайка. А потом обнаружилась запертая кладовка, где лежали нужные и полезные инструменты, за которые кустари душу чертям продадут. Но начальник мастерской уверял, что их давно на склад не выдавали, отчего и нельзя выполнить весь ремонт боеприпасов – нечем делать! А тут за дверью все и лежит, и продается на сторону. Вот про такое можно и писать. Существование продажных шкур секретом не является.

У Егора в жизни произошли некоторые изменения. Он в лавке встретился с Ядвигой Куделей, потом помог ей донести до дому покупки и стал другом семьи и ее самой. Ядвига ранее была замужем, но ее Антось пропал куда-то в бурном 1919 году. Что с ним произошло, жив ли он – она не знала. Одно время она надеялась, что война закончится, наступит мир, и Антось даст о себе знать. Но от момента подписания Рижского мира прошло уже больше двух лет, скоро наступит даже три. Уже стали приходить письма из Польши от тех, кто не забывал, что в Минске и Могилеве живут их родные и друзья, а вот от мужа ничего не приходило, и она не ощущала, что его нет на свете. Ядвига слышала, что любящая супруга может чувствовать, жив ли ее муж или уже нет, она этому верила, но сейчас – кто его знает? Ей рассказывали о том, что сейчас не так редко случается, что человек после взрывов снарядов может потерять память, это будило надежду, что Антось тоже мог стать жертвой взрыва, но потом она начинала думать. Что если все и было так, то муж ее явно остается в блаженном неведении, что была у него жена и дочка, и они его любили. Ну да, святой Петр учтет, что он и впрямь не помнит и живет, как с чистого листа, и чистилище пропишет, а не царство тьмы и Люцифера.

А раз Антося все нет и нет, то она вправе это принять как данность. А тут в лавке она видит человека, что крайне похож на ее Антося! Крайне! Особенно сразу, потом, конечно, различия находятся. И польского практически не знает, и зовут его Ежи, и не католик, и кое-что другое не такое, но, с другой стороны, и она уже не та, что была раньше. Пролитые в подушку слезы тоже изменяют, и появляется опыт после этих слез.

Егору иногда казалось, что она пошла ему навстречу именно из-за этого сходства. Может, она так самообманывалась, может, пани Ядвига рассчитывала, что из-за этого ее грех перед небесами будет поменьше. Ядвигина дочка Марыля (ей было семь) с Егором была вежлива и послушна, но не воспринимала его как своего.

Вот пока то, что происходило в личной жизни Егора. К Ядвиге он не переселялся, а когда оставался у нее – на случай срочной надобности у командира группы был адрес Ядвиги.

Готов ли он был на большее? Сложно сказать. По семейной жизни он соскучился, но заслужил ли он ее, лазая по опасным местам и там, где никто не узнает, что с ним случится? Если нет, то какая уж тут семейная жизнь. Конечно, служил бы он в Красной Армии комэском или типа того, то можно было думать о своем гнезде. Или на гражданке. Егору казалось, что даже если завтра на польской границе все прекратится, ему покой еще не суждено обрести. Подобное может потребоваться и на другой, непольской, границе. И даже если не потребуется, то тайны хранить надо продолжать. Как это будет выглядеть, он не знал, лишь подозревал, что придется жить и служить в тихом месте, где его никто не узнает. Может, даже и под чужой фамилией, чтобы никто не соотнес Егора Мелецкого (к примеру) с некогда известным Егором Лощилиным. Он не был настолько начитанным, чтобы знать об операциях по изменению внешности, а то бы и о них подумал.

* * *

Но вот летом двадцать третьего года приключилась история, о которой он потом много размышлял. Что это с ним было? А вышло вот что: засада. Трое из группы ехали на подводе к месту встречи с другой половиной группы, возчик был не из своих, а из местных, ему просто заплатили за то, что он отвезет группу плотников в вёску Азаровичи. А там уже будет ждать вторая половина группы и указания, что надо сделать. Пока можно сказать, что дело будет какое-то не совсем обычное, потому что выдали всем по два нагана и по две гранаты Мильса, траншейный нож уже был у каждого, но вот винтовок брать не стали. Граната Мильса в те далекие времена была одной из лучших, а может, и лучшей, как с точки зрения безопасности, так и по мощности. Бросать ее рекомендовали из-за укрытия, чтобы чугунные осколки не достали самого бомбометателя. То, что сейчас называют ручными гранатами, тогда именовали кто как хочет, и ручными бомбами, и ручными гранатами, поэтому автор вправе следовать обеим тенденциям. Был с собой, конечно, и плотницкий инструмент. Как легенда прикрытия – они едут в эту вёску, чтобы разобрать старый дом и сладить новый, в котором будет корчма. Руководитель артели уже там и оговаривает с хозяином детали. С посторонними разговаривает товарищ Антон, он из местных, всеми языкам владеет, и даже еврейским, и свой язык у него хорошо подвешен. Товарищ Роман, который родом из Гомеля, польский плохо знает, говорит по-белорусски, но чаще помалкивает. Товарищ Ежи изображает молчуна, который разговаривает только, когда ему на ногу что-то тяжелое свалится, и то недолго.

Была и другая легенда, на случай чего-то совсем гадкого, когда они в плен попадут. По ней: они наняты для грабежа контрабандистов. Их сейчас много, столицей промысла является местечко Раков, откуда искатели фарта идут с грузом от двадцати до сорока фунтов к границе. Есть среди них и одиночки, есть группы, даже до десятка человек. В Ракове для них содержат склады, где лежит то, что они отнесут, и то, что принесут, есть места, где они погуляют в свободное от походов время, есть девицы, карты, вино, ну и для любителей этого белый порошок, который нюхают. А раз есть заработок, то есть и те, которые не сеют, а только жнут то, что посадили другие. Тем более что в основном контрабандисты ходят без оружия – принято так, да и сидеть за вооруженный переход границы можно подольше. С красной стороны границы есть погранохрана, с польской – почти нет, но могут поймать полицейские или конкуренты, которых они сейчас изображают. Как говорят, перехватить могут и жители Речи Посполитой, а могут и жители Советской Белоруссии, такие тоже есть. Могут товар отобрать, надавать по морде и прогнать, а могут спихнуть трупы в болото. Вот такую группу они и должны изобразить в случае возможного кошмара. Но это опять же в особых случаях.

И он, особый случай, наступил. Почти что, потому что подводу внезапно обстреляли, причем без оклика и предложения поднять «Ренци до гуры». Четыре винтовки ударили залпом с обеих сторон дороги. А так все мирно шло, в небе свиристели птички, возница мурлыкал песню про девицу, которая полюбила пана и осталась беременной, а пан наигрался и бросил ее, поскрипывало колесо, дождика не было, солнце не палило, сиди на сене и отдыхай, отслеживая свой сектор сзади – сбоку и справа от движения. И там только сороки пару раз вспорхнули. И вот такая халепа!

За первым залпом ударил второй, с Егора сдуло шапку, видимо, вблизи пролетевшей пулей. Подраненная кобылка истошно ржет, товарищ Антон лежит недвижно на дороге, так живые не падают, возница стонет и ругается на трех языках. Товарищ Роман засел за телегой и в руках у него «ананаска». «Лимонкой» тогда называли немного другую гранату, хотя тоже английскую. Они друг друга увидели, все поняли, что делать надо, и на этот случай их обучили. Поэтому две гранаты полетели в направлении засады. А когда они разорвались (граната Мильса славилась тем, что отказов практически не давала – никто не помнил, чтобы такое было), часть осколков провизжала где-то выше, и разбежались в разные стороны – Антон влево, Ежи вправо. А теперь дай бог ноги!

Если глянуть на то, что надо делать в такой халепе, то получается, что надо бежать по незнакомому лесу незнамо куда, лишь бы подальше от засады. То есть положиться только на удачу, сколько ее еще осталось либо из врожденного запаса, либо из накопившегося, если удача как-то сама собирается и накапливается. Вокруг ельник, так что надо голову чуть пригнуть и бежать так, чтобы без глаза не остаться, только бы ни ямы, ни пенька под ноги не попалось! Речка – узенькая, перескочил! Болотце, но неглубокое, по щиколотку, и неопасное – побежал насквозь и не увяз! Выстрелы гремят где-то сзади и вроде как удаляются. Ручеек, снова болотце… До чего мокрый лес-то! Так он бегал с час, явно оторвавшись от погони, пока дух совершенно не вышел из него вон!

Егор упал под разлапистую елку, укрывшись под нижними ветвями от беглого и невнимательного взора и немного полежал.

Когда сердце выскакивать перестало, посмотрел, что у него есть из всего, что понадобится. Два нагана, 21 патрон дополнительно, граната Мильса, за голенищем траншейный нож. Бинт, несколько тряпок, среди которых есть и та, что как второй бинт сойдет, кусок веревки, шитвянка, спички, кремень с кресалом, маленькая австрийская фляга с водой. И это все, остальное осталось в телеге, в торбе с инструментом. Пожевать нечего, но правда пока не до этого. Воды немного, надо беречь. Вокруг вроде бы воды до чёртовой бабушки, но кто знает, какая тут вода, с разными заразами или нет. Пить такую – можно и от лихорадки помереть или от холеры. Егор не отличал холеру от дизентерии, но накрепко запомнил, что если пить из разных сомнительных мест, то много чего случится. Две войны это показали наглядно. Можно было бы вскипятить болотную водичку, но нет ни котелка, ни кружки. А пить хочется здорово, после бега по лесу. И сколько он пробежал так? Несколько верст точно, только далеко ли убежал?

Итого: задачу присоединиться к другой половине группы и сделать то, что собирались – выполнить он не может. Значит, надо уходить восвояси, и чтобы его Надяки не обнаружили. За подстреленных – им придет время расплатиться. И не нужно увеличивать количество потерь на товарища Ежи, в миру Егора Лощилина.

Он прикинул, откуда прибежал, куда ехал и где здесь восток. С востоком еще более-менее ясно, куда ехал и куда бежал – темно и непонятно. Ладно, тогда на восток. Прошел немного и наткнулся не то на озерцо, не то болото. Ширина такая, что не перескочишь, шагов двадцать, и глубина кто знает какая. Он поднял сухую ветку длиной аршина два с половиной и попробовал достать дно… э-э… там глубина даже больше. Плыть-то можно попробовать, но до чего это доведет? Вздохнул и пошел искать, где это мокрое место заканчивалось. И пришел туда, где валялась ветка-щуп, которой он глубину мерил. Родители мои, да что же это такое? Морок и наваждение! Оно самое, он же сюда прошел посуху, так что не может оказаться на острове, не идя вброд! Вброд-то он ходил, но далеко отсюда. А что же делать-то? На его родине была полуденная мара, особенно в жару, когда голова может разными видениями окружиться и на них поддаться. Но это лес, а в лесу кто может быть? Леший.

А про лешего он в «монастыре» наслышался, как тот может задурить голову и блуждать по лесу заставить.

Есть и способы не поддаться. Например, поменять обувку или рукавицы с левой на правую. Увы, рукавиц нет, лаптей тоже. Некоторые сапоги можно надевать на любую ногу, так они сшиты, но не у него. В них, поменяв ногу, можно только до отхожего места добежать, решив, что ноги это пустяк по сравнению с мокрым делом.

Можно одежду вывернуть. Вот это пойдет. Еще есть присказка, отвращающая лешего: «Шел-нашел, потерял». Но это рязанские лешие от нее уходят, а здесь минский – вдруг она его не берет? Решил, что надо кафтан вывернуть, так надеть и присказку повторять, чтобы уже наверняка. И что получилось? Снова по кругу!

Надо что-то придумать. Если идти по берегу, то его снова по кругу водит. Тогда надо пойти сквозь лес, вдруг так не закружит. Пошел, пошел и снова вышел на тот же берег, и ветка лежит, только вышел к ней не с той стороны. Впору подумать, что на колдовское место попал. Был остров, что людей ждал, притворившись выступом берега. Когда Егор пришел на него, то и высунулся дальше из воды, чтобы добыча не ушла. А поплывет – его сожрет болото или озеро, ибо тут не всегда поймешь, где начинается болото, а где уже озеро. И сколько у него времени осталось? Неопасной воды – пусть на день. Если пить из вод озера, то пока разовьется в кишках зараза, то хорошо, если у него два или три дня. Если даже в озере заразы нет, но есть-то надо. Еда осталась на телеге, а жевать хоть хвою, хоть березовую ветку человек не может. Так что та же неделя.

Как раз хватит времени, чтобы вспомнить тех, кого любил и кого погубил до встречи со святым Петром-ключарем. А куда он Егора отправит – ну, понятно. Водку пил, баб любил, только что табак не курил, жене изменял, с родителями ругался, в церковь не ходил уж три года и молиться перестал, народу покрошил видимо-невидимо – куда такого? Туда, вниз.

Пойдем-ка, дьяк, прямо в ад,

Хорошо там уголья горят![6]

Значит, он сейчас найдет место, где будет лежать и вспоминать, ожидая того самого.

Вот только что это перед ним? Похоже на ржаной сноп, на нем сверху веночек из голубых цветов и из-под веночка два бычьих рога торчат. И сноп этот не стоит на месте, а ему навстречу идет.

А жать рожь еще рано, хотя колосья уже спелые, но и от долгого лежания не потемнели. Егор выдернул оба нагана и взвел курки. Если это какая-то сволочь на себя сноп надела, то пусть попробует, велик ли щит из колосьев!

Если же это какой-то местный черт, то ждать ему суда Петра не неделю. И это даже славно. Егор поймал фигуру на мушку правого револьвера, левый был наготове. Хоть его в детстве переучили с левой руки на правую, но стрелял он всегда с правой. Вот шашкой мог рубануть и с левой, чем не раз пользовался. Проскачет близко к левому боку врага, шашку перебросит из руки в руку – и сползает венгерский гусар или польский улан с седла, когда Егоров клинок скользнет по его боку или бедру.

Фигура остановилась и забубнила на непонятном языке:

– Mano vardas Kurše, gal Kurka ar Kervaitis.

– На каком это, забодай тебя комар?!

– А, ты не из литовцев, ты из rusų, да еще и нездешних. Сейчас вспомню, как вы разговаривали, давно здесь такие не проходили. Скоро триста лет. Нет, еще двести пятьдесят, гале-гале.

Егор стоял и не мог собрать мир в одну пригоршню. Живой сноп с рогами, говорящий на разных языках, да еще рассказывающий про то, что было в начале династии Романовых! Он что, в бреду это слышит? Так ведь воды из болота еще не попил, рано болеть и бредить.

– Не бредишь ты, хотя, конечно, увидеть бога – такое не все выдержат, разумом не помутившись, гале-гале.

– Бога? А не ежа косматого, против шерсти волосатого?

– Его, его, я покровитель рогатых, от телят до чертей, правда, чертей мне немцы приписали, они их боялись увидеть, а барты и дейнова – нет. Ну нет у нехристианских вер абсолютного зла, которого и краем глаза видеть не надо, как у христиан дьявола. Даже Чернобог у руян и их соседей – просто старый бог, а Белобог – тот, кто помоложе. За Чернобога можно было на пирах чашу пить всем присутствующим, чтобы он не причинил им вреда. Разве христианин будет пить за дьявола и просить у того пощады и доброго отношения? Еще я покровитель еды, особенно последнего ее запаса, и застолья. Когда-то сначала был первым богом среди богов литовского племени, потом третьим, потому что землю и море не творил, гале-гале.

Егор стоял, не отводя оружия, и не мог понять, это что с ним, кого или что он видит и видит ли? С учетом опыта сыпного и возвратного тифа – видеть такое возможно, и даже похуже. Хоть он болотной воды не пил, но ведь и другие болезни есть, которые не так разносятся. Та же малярия: комар тебя укусил, а потом начинает тебя знобить. А кто обращает внимание на укусы комара? Если их один-два, то почесал и забыл. А яд уже в тебе.

– Не удивляйся, то, что ты видишь – это так и есть, это действительно остров, только плавучий. Когда нужно – ко дну прилипнет, когда нужно другое – поплывет дальше. И я тебе не в бреду показался. Садись, поговорим, раз уж ты не испугался до потери речи и сознания. Спешить тебе некуда, враги твои еще по лесу ходят и ругаются, что добыча из рук ушла. Позволь им устать и на поимку плюнуть. А потом пойдешь, куда тебе надо, гале-гале.

– Коль ты бог еды и пира, то скажи, что тебе в жертву приносили?

– То, что первое уродилось или поймано. Наловил сетью рыбы – первая рыбина положена мне. Рожь созрела – первые колосья тоже. Единого для всех святилища у меня не было, но обычно жертвы приносили в том месте, которое сейчас немцы называют Хайлигенбайль, у большого дуба. Но, если кому туда далеко ходить, то можно и от себя неподалеку, лучше у отдельно стоящего дуба, но можно и в лесу. У христиан, говорят, что есть огромные места поклонения, которые за небо шпилями цепляются, но есть и скромные бревенчатые, что срубили сами в своем поселении. Был когда-то князь Друцкий-Любецкий, которого на охоте конь сбросил, и он ногу сломал. Лежал и ждал конца. Когда его нашли, то дал обет, что каменный костел построит, там, где отыскали. Потом решил, что лучше в своем имении Любеч. Дальше его из лесу увезли, и сколько раз еще он передумал, уже не знаю. Мнится мне, что никакого костела он не построил, но не бываю я в усадьбах. Конь при падении уцелел, ничего не сломал – и ладно, а хозяин полгода полежит в лубках, не он один так неудачно падал, гале-гале.

– А коням ты покровительствуешь, раз им больше, чем хозяином, интересуешься?

– И коням я покровительствую, и жеребятам тоже. Вот и не дал животному без ног остаться. Садись, не зря у вас говорят, что в ногах правды нет, но нет ее и выше, то есть там, на чем ты сидишь, гале-гале.

Егор подумал, что от этого «снопа» никакой угрозы не ощущается, потому можно и сесть. Кстати, можно будет и узнать, куда ему идти к своим. Один револьвер спрятал, другой опустил и сел на траву. Курка (или как там его) переместился и стал напротив него. Сел ли он – а кто его знает, как считать, сидит ли он или стоит? Поскольку в разговоре наступила пауза, то Егор смог подумать вот о чем. Это вот… существо явно живет одно в чаще или на острове, людей видит мало, поскольку в лесу люди бывают не всегда и понемногу, и явно не успели раздразнить его так, чтобы сразу устроить им уход за черту. Если это и впрямь языческий бог, которого перестали почитать, то все еще интереснее. Ему, возможно, и делать еще нечего, как заключенному в камере – выбор между немногими делами: ходить из угла в угол, на себе насекомых ловить, мечтать, ну, еще парой дел можно заняться. Вот и для бывшего бога наступает то самое состояние выбора между чепухой и ничегонеделанием.

– Ты неправильно понимаешь, что и для чего делают боги, когда не заняты исполнением просьб поклоняющихся. Представь себе, что ты у себя дома занят не только хозяйством, но и военной службой, а также вместо женщин делаешь домашнюю работу. И это все ты сегодня должен сделать, пахать либо сеять, военной учебой заниматься, а вместо отдыха еду варить, потому что овощи крошить в котелок чуть легче, чем на рукоятки плуга налегать! Прикинул? И всей-то разницы, что я для своего дела молотом не машу и по наковальне не бью, гале-гале.

– А что ты должен делать? Скажи уж то, что мне можно знать, и так, чтобы я понял.

– Вот представь себе своего любимца Гнедка. В нем тридцать пудов мяса и костей, три-четыре ведра крови, и голова тоже работает. Ты Гнедку насыпал овса, он стал его хрупать, овес дальше в нем пошел, и сорок фунтов навоза в день из-под хвоста вывалилось. Добавь еще воду, и то, что из нее получается. Вот и задумайся, сколько всего в лошади происходит, даже когда она из конюшни не вышла, а только ела и навоз на землю роняла. Когда ты Гнедка оседлал и на нем поехал за 30 верст к своей девице? Еще сложнее все. А ведь Гнедко, когда тебя ранило, от тебя не отошел и рядом стоял, пока ты до тямы приходил и от легкого касания плетки вперед летал. Вдумайся, сколько всего происходит в твоей лошади в обычной жизни. И ты думаешь, что оно само берет и делается – сжевал конь пригоршню овса, он там куда-то провалился, что-то еще сделалось, и оттого теперь Гнедко может полсотни верст проскакать и не пасть, и навозу тоже прибавилось? Нет, все это само не делается. А снова подумай, сколько в лесу растет растений, сколько животных, и все они друг с другом взаимодействуют… И все это нужно организовать и следить, чтобы ключи сквозь землю пробились, и вода пришла к корням деревьев и трав. И кто этим заниматься будет? Черт, которого христиане боятся, ты сам или князь Друцкий-Любецкий в имении Шеметово? Не все из вас задумываются, что, как и где делается, а уж управлять… Как тем управлять, чего не понимаешь? Можешь ли ты управлять молнией, гале-гале?

Егор, естественно, не мог, и про гром мог сказать совсем немногое. Да, он слышал, что в грозу лучше у отдельно стоящих деревьев не стоять, но видел и Мартемьяна Горшка, в которого молния угодила в чистом поле. А про рассказ Курше – это что получается, он так говорит, что всем вокруг управляет, только не на небе, а на самой земле? Как в полку вахмистр, а царь где-то высоко и далеко?

Он неожиданно для самого себя спросил:

– А сколько мне жить осталось?

Сказал и сам обомлел. А потом обомлел еще больше, услышав ответ:

– Свое ты уже прожил, проживаешь сейчас заемное время, не свое, гале-гале.

Челюсть Егора отвисла куда-то ниже колен, и сказать он тоже ничего не мог.

– Ты в смятении, да, такое человеку услышать странно и страшно, но везде свои тайны. Так бы ты должен умереть, когда венгерский гусар тебя рубанул сзади по голове. Будь это твой первый бой, ты бы навеки остался там. Но до этого ты зарубил двух австрийских пехотинцев, а в этом бою еще гусара. Когда ты убиваешь кого-то копьем, кривым или прямым мечом, то часть жизни, не прожитой убитым, возвращается к тебе. Оттого кривой клинок венгра скользнул по твоей голове, не убив. Три против одной, и ты в выигрыше и остаешься на земле. А потом ты заемной жизни набрал еще. Поэтому я не знаю, как у тебя сойдется счет.

Егор слегка собрался и поинтересовался, а как насчет винтовки и пулемета? Курше, как оказалось, не знал, что это такое. И, когда ему пояснили, сказал, что не знает тоже. Лучники и метатели ножа могут рассчитывать на то, что кусочек чужой жизни оделит их, но так – как пальцем по губам, а не ложкой. Когда держишь оружие рукой, и оно сокрушает врага, то оделяет и тебя чужой жизнью. Когда между убитым и тобой есть место, то перейти чужой жизни к тебе не получается, гале-гале.

Егор впал в какую-то прострацию. Он еще беседовал, что-то спрашивал, получал какие-то ответы, но все это не воспринималось по отдельности, а как тогдашняя фильма, но без титров. Когда зайдешь в зал и в темноте, под бряканье клавиш расстроенного пианино, пытаешься сообразить, что вот это за тип в цилиндре и чего он хочет от дамы в шляпе с вуалью? То, что не крестьяне и не китайцы – это однозначно, но кто они и ради чего так жестикулируют? Видишь, но не понимаешь. Так и с Егором случилось: что-то происходило, но он это хоть видел, но не понимал.

Частично он пришел в себя, но и то не до конца, когда «Сноп» сказал:

– Иди вон туда, по направлению к той березе. Если тебя никто не встретит и не помешает, то через два часа неспешного движения ты выйдешь к той черте, за которой тебя уже не будут искать.

Он еще что-то говорил, но это не запомнилось. Егор вроде бы попрощался и пошел по указанному курсу. И на пути до границы ему никто не встретился, только ехавшие по дорогам, но Егор дожидался, пока они проедут, а потом переходил дорогу. Ночь он провел уже на советской стороне в стогу сена. Есть не хотелось, а пить – нашел, где утолить жажду, не рискуя проглотить заразу. Прибыл в Заславль, а потом в Минск. Его охотно подвозили и денег не спрашивали. Через двое суток он появился во флигеле, одновременно обрадовав и озадачив уже вернувшегося командира группы.

Операция, конечно, сорвалась, ибо он с половиной состава постерунок громить не пошел, потому что могло не получиться. Да и одолели сомнения, не будет ли там еще одной засады. Как теперь командиру группы становилось понятным, засада на вторую половину – не какая-то случайная удача, дескать, поляки случайно сели в засаду и случайно увидели группу. Нет, у них была информация, что они приедут. И именно там, и явно там был тот, кто опознал наших. Если бы засада сидела на контрабандистов, то все началось бы с приказа остановиться, поднять руки, а дальше либо опознали, либо суть случайно выплыла. Здесь же все было наоборот. Искать надо, где предательство. Таковыми были его мнение и расчеты.

Товарищ Роман уже вернулся, у него небольшая царапина на плече, но он готов и сейчас в бой. По товарищу Антону пока непонятно, есть информация, что он убит, и есть другая, что он захвачен в плен, будучи тяжелораненым. Возница – что ранен и сейчас в полиции. Полиция на сей раз даже не показала людям трофеи и убитого, вот, мол, какие мы цваняки, берегитесь, враги, и до вас дойдет очередь. Из-за этого иногда идут слухи, что случилось сражение меж двумя бандами, одна везла через границу сокровища, другая ее перехватила. В том особой новизны нет, но обычно все прошло бы тихо, а потом из болота всплыли трупы. Или на следующий год где-то в глухом месте скелеты отыскали. А тут стрельба и гранаты, поэтому все и в недоумении. Пытаются понять, что это такое, а то, чего не знают, восполняют фантазии. Потому сейчас понять сложно, что случилось на самом деле, вода взбаламучена, надо ждать, когда ил осядет на дно. Пока задач не будет.

Егор описал, как было дело, сказал, что, по его мнению, товарищ Антон убит, и первым же залпом засады. У него самого ранений нет, но когда он от погони уходил, то выбился из сил, лег отдохнуть у болота, и явно болотных испарений нанюхался, ибо явился ему кто-то вроде болотного черта и сказал, что он давно уже мертвый и живет за счет того, что когда-то многих поубивал холодным оружием. а это как-то продляет жизнь. Поэтому он просит вооружить его шашкой или пикой, чтобы и дальше свою жизнь продлять за счет полиции.

Командир группы заулыбался, но сказал, что ходить по польской территории с шашкой или саблей – нарушает конспирацию. Всем сразу видно, что это не крестьянин, а переодетый военный. Но, если случится возможность переодеть группу наших в уланов и что-то там ею устроить, то желание товарища Ежи будет учтено.

Глава шестая

Пока происходит пауза в операциях, он договорится с нужным доктором и тот товарища Ежи посмотрит и выяснит: это было только тогда или будет иметь последствия.

Дня через три Егора командир привел на прием к доктору и пояснил, что доктор – человек перед революцией заслуженный, еще при царе был в Сибирь сослан за то, что помогал раненым подпольщикам, и, когда Надяки Минск заняли, тоже от них скрывал нужных людей под видом штатских больных. Про свою работу за кордоном ему рассказывать не надо, конечно, а про себя – «в плепорции», то есть то, что не мешает сегодняшним делам.

Доктор занимал половину первого этажа двухэтажного деревянного дома неподалеку от того самого Кошарского завода. Выглядел он, как старый добрый дедушка, если бы снял белый халат и надел домашний, а в белом халате, как доктор, что видит тебя насквозь и которому все надо выложить правдиво, ибо он сквозь пенсне глянет и сразу поймет, что так, слезая с печки, не ушибешься, а вот если засветить кулаком в глаз – вполне похоже.

И Егор изложил свою историю, только отнеся его на район Борисова и добавил, что ему бы не хотелось лишнего внимания к тому, что он вообще к доктору пошел, так и к тому, что он увидел. И, если он так начинает с ума сходить, то готов правильно поступить со своей службой, не доводя до греха.

Доктор это принял и приступил к осмотру.

Затем у Егора взяли анализ крови из пальца, а потом из вены. Он в который раз отметил, что укола иглой боится больше, чем удара шашкой. Первый раз его удар венгра выбил из седла, и он потерял сознание, а вот когда ему второй раз попортило голову ударом красного бойца, он и боли не ощущал – тупой удар в голову и кровь, заливающая левый глаз и лицо. Если бы не кровило, то и не заметил, что ранен, потому что не болело. Правда, это только сначала так было. Каплю из пальца размазали по стеклу, а затем доктор занялся ее исследованием. ему помогала немолодая женщина. Может, это была сестра милосердия, а может, просто помощница, когда больного примут, то переходит к иным обязанностям экономки.

Доктор вернулся из другой комнаты, где занимался анализами, и промолвил:

– Случай достаточно интересный. Да, сон возле болота может закончиться болотной лихорадкой и «просмотром фильмы», но не так быстро, чтобы человек пришел к болоту, лег и все увидел. Вот сейчас бы все могло бы и начаться или через пару дней. Что настораживает в рассказе? Выговор у вас южнорусский, а не местный, и вы сами сказали, что родились именно там, а здесь не так уж давно, и лексикон не как у местного, и вряд ли университет заканчивали. Но при этом рассказываете о Курше или Курке, и весьма точно. Да, был такой в пантеоне литовском и действительно был богом еды и застолий, и изображали его в виде снопа. Где ему поклонялись – тут я не настолько знаю западнобалтийскую мифологию, чтобы утверждать что-то, возможно, и в Хайлигенбайле, и под дубом. Сложность в другом – даже в Минске нужно очень постараться, чтобы найти на улице человека, чтобы тот про Куршиса рассказал, даже если литовец. У вас на родине еще меньше. Можно допустить, что когда Варшавский университет в Ростов-на-Дону вывезли, то там нашлось бы несколько профессоров и ассистентов, что нечто знают, и можно даже допустить, что они и сейчас там есть, а не обратно в Варшаву вернулись.

Кое-что говорит о том, что это голос вашей души, а не гость из Северной Вармии, например рассказ о том, что вы когда-то были убиты, но ранее убитые вами враги продлили жизнь. Это не литовское, это проявление как бы коллективной души человеческой, а именно воинского сословия, встречалось мне это у людей-воинов, и не раз, хотя каждый его рассказывает по-разному. Видимо, это что-то древнее, из арийских времен, оттого нет консолидированного общего мнения. Вы не поняли?

Попробую пояснить. Вот есть такая заповедь: «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». Это консолидированное мнение о том, что мужчины и женщины должны образовывать семьи и рожать детей, и как можно больше. Возможны отклонения: можно ли жениться на родных сестрах или не жениться. И иметь ли нескольких жен одному мужчине. Но нет консолидации по вопросам свободы женщин, как выражались древние ирландцы, что она кого хочет, того и оделяет «дружбой своих бедер». Или многомужеству, как я слышал, практикуемому в Гималаях…

Доктор еще что-то рассказывал, но Егор понимал с пятого на десятое. Хотя согласно кивал и думал, что есть же знающие люди, как этот доктор! Вроде как ему для лечения людей не нужно знать про литовских богов и про обычаи Гималаев (бес их знает, это народ или местность), но ведь знает же!

Визит завершился тем, что доктор сказал, что он проведет некоторые анализы, а потом выпишет рецепт. Если анализы покажут наличие инфекции, тогда и надо будет принять лекарство, если же заболевания нет – надо будет обратиться к другим докторам, обследоваться и при необходимости лечиться.

Егор вышел, попрощавшись, потом стукнул себя по лбу – он же доктору за визит не заплатил! Сказал об этом командиру группы, ждавшему его перед крылечком во дворе, и в ответ услышал:

– Товарищ Ежи, не отвлекайся на это, все мы без тебя решим. У нас с Винцентом Казимировичем знакомство давнее и дела тоже давние.

Через неделю командир группы сказал, что анализы показали наличие малярии, поэтому доктор велел принимать лекарство, вот оно, на весь курс. И Егор его ел. В бумажных пакетиках лежал мелкий белый порошок, жутко горького вкуса. Егор запивал его тремя кружками воды и заедал кусочком хлеба, потом приспособился есть порошки перед едой. Порошок принимался два раза в день курсами по три дня, потом следовал перерыв в четыре дня. В итоге он не рад был, что пошел к доктору и что не выбросил порошки в уборную на страх тамошней заразе. Во время последнего курса приема начался шум в ушах, но быстро прошел. Съев последний порошок, он сказал об этом командиру группы, тот ответил, что доктор сказал, что малярийные возбудители должны сдохнуть, но иногда, когда-то потом, то может случаться обострение – после сильного переутомления, другой болезни, когда силы она из товарища Ежи выпьет. Об этом нужно помнить и пройти еще курс лечения, может, и не такой сильный, ведь вот это обострение – это как таракан отсиделся в щели под плинтусом и почувствовал себя хозяином избы, хоть он и один.

Егора подлечили. Еще одного товарища нашли на замену. Пора было напомнить карасям в море польской вольницы, что щука про них помнит. Разведка, кстати, сообщила, что эта засада была не происками полиции, а чьей-то инициативой снизу. Ну, а сначала казалось, что все-таки полиция. Скорее всего, это были местные ухари, решившие подзаработать и отчего-то принявшие группу за контрабандистов. С этим еще будут разбираться. Пока есть возможных пять участников. Возница, кстати, пропал без вести, должно быть, умер или добит. Оба убитых исчезли неизвестно куда, телега оттащена в лес. Лошадку освободили от упряжи, и она пошла домой и благополучно дошла дотуда.

А группе пора заняться тем, что они планировали, пока в дело не вмешалась засада. Ну и, если будет точно известно, кто виноват, тогда их тоже пора посетить.

Но с продолжением начатого дела пришлось отложить – так сказало начальство. И оно дало добро на избиение участников засады. Причем в два приема – сначала нескольких без разбирательства, а потом оставшихся встретят и потолкуют, в том числе и про то, куда дели трупы убитых. Доля подпольщиков такова, что есть не иллюзорный шанс уйти без следа и памяти об ушедшем, как это случилось с Андреем Клюшниковым, руководившим в следующем году Татарбунарским восстанием и погибшим в бою. Его знали как товарища Нинина. Может, у него было еще несколько псевдонимов и документов на другие имена. И о том, кто был товарищем Нининым на самом деле, узнали через сорок с лишним лет. Кстати, Клюшников тоже ненастоящая фамилия, настоящая Суров. А вот покойный возница такого не заслужил, это не его выбор – уйти без следа. Поэтому была устроена «Ночь кошмаров» для виноватых. Два участника засады, жившие в одной деревне, хоть и в разных ее концах, столкнулись с заслуженным. Третьей «жертвой» правосудия, но на льготных условиях, стал один из доносчиков, завербованных полицией. Его посетили третьим, уже под утро.

«Засадный полк» этим вечером сидел в корчме и активно пил водку. Командир группы, получив сообщение об этом, только хмыкнул: веселей, дескать, уйдут, пьяными и под музыку. Поскольку было известно, что они и контрабандой промышляют, через сидящего в корчме агента Ивана им было передано предложение выйти и поговорить насчет «общего дела» с употреблением жаргона контрабандистов, чтобы те ничего не заподозрили. Они и прервали ужин с водкой, рассчитывая, что либо поговорят о заработке, либо им предъявят претензии по прежней контрабанде. Дескать, можно и договориться о гешефте, можно и по морде надавать (и получить тоже) – как карта ляжет. Все это не портит вечер, если, конечно, не достанется колом по макушке. Агент разведки вышел с ними во двор, показал на одинокую фигуру в его западном конце и громко заявил, вот это тот хлопак, что переговорить о деле хотел, и пошел за стол, пить дальше. По плану он должен был быстро напиться, так, чтобы не смог и выйти из-за стола. «Засадный полк» двинулся на огонек папиросы, что курил ожидавший их, по дороге к курившему им в спины уткнулось холодное железо, и голоса тихо сказали, что их ждут для разговора, а если они побегут, то не выживут. Они подняли руки вверх, и при быстром поиске в карманах нашелся один револьвер и два выкидных ножа. Серьезные ребята. Такие ножи если с собой носят, то это не для борьбы с мозолями на пятках или нарезания хлеба с салом.

Путь лежал недалеко. Бандиты увидели, что ведут их четверо, потому не дергались. И это они еще двоих не увидели.

– Панове бандиты, за вашу охоту в лесах народ приговаривает вас к смертной казни. Обратитесь к богу или черту о дальнейшей вашей судьбе.

Два выстрела. Из мрака появились остальные двое с грузом. Товарищ Франц воевал раньше с сербами в одном эскадроне и рассказал, что в старые времена, когда Сербия была под султаном турецким, там доносчиков и предателей казнили, а потом хоронили, кинув сверху дохлого пса, чтобы все знали, отчего помер и за что. Поэтому товарищи Артем и Роман заранее угостили песиков мясом, потом мясом со снотворным, чтобы символы мирно спали, не дергались и не лаяли. Шавки самые обычные, хозяева по ним плакать не будут, а заведут нового кабысдоха. Мирно спящих собак положили на грудь засадников и так оставили. Потом еще два выстрела, чтобы оба «героя» не встали. Собак, по решению командира группы, решили не убивать специально. Здесь все же не Сербия. Переживет собака мясо со снотворным, и ладно. Не переживет, будет у бандитов коричневый крем сверху, как на пирожном у графа Тышкевича. В одежду засунуты две бумажки со словами, что этих двух казнили не за что-то, а за бандитство в лесах, и пора уходить. Наган, конечно, не самое громкое орудие, но на дворе ночь и слышно далеко в темное время. Здесь закончили. Пора на третью встречу.

Третьим был Ян Налейко, которого ретивые полицейские склонили к доносительству на соседей и возможных гостей из-за кордона. Поскольку он еще не погряз в доносительстве окончательно и имел пять детей при весьма скромных доходах (читай «беден, как церковная мышь»), то с ним решили поступить жестко, но справедливо. Бить его не надо, разве что пихнуть вперед, а дальше его разоблачают в предательстве и говорят, что за это он достоин казни, как Иуда. Затем товарищи наперебой должны предложить, как его казнить, чтобы доносчик проникся, но делать это не обязательно, это так, полировка и введение в нужный градус кошмара. Когда доносчик дойдет до должной глубины проникновения ужаса в душу, его как бы ради детей помилуют и скажут, что доселе ты на полицию работал, теперь на нас поработаешь. Как он будет потом сведения передавать, к нему придут и скажут.

– Янек, а откуда у тебя вторая жизнь, коль ты доносами собрался заняться? Поделись ею с нами, каждому по десять лет!

– Да что с ним разговаривать! Отрубить ему ноги, пусть на руках по избе скачет. А срам оставим – пусть плодится и размножается! Может, дети в жену пойдут и не такими дурными будут!

И товарищ Артем хищно улыбнулся и погладил лезвие хозяйского топора, который он перед этим поднял и за пояс заткнул.

– Мы с этим собачьим сыном задерживаемся. Пулю ему в живот и пусть до утра отходит. Как раз встретит утро в ангельском чине. А нам еще до Ракова топать.

Это уже вставился товарищ Ежи.

– Komandorze, musimy wybrać. Jeśli mamy czas, to musimy oskórować wszystkich informatorów na pamiątkę. Jeśli nie, opcja z toporem i nogami jest całkiem dobra[7].

Это уже товарищ Франц добавил углей под душу доносчика Яна. Товарищ Роман не выпускал жену Яна из хаты, поэтому предложений не вносил.

Командир группы решил, что Ян дошел до нужной точки отчаяния, и начал склонять его на сторону добра. Услышав, что есть у него шанс увидеть рассвет живым и с ногами, доносчик бухнулся на колени и зарыдал. Дальше разговор пошел между товарищем командиром и Яном, оттого остальные смотрели больше вокруг. Яна морально «выпотрошили», дали подписать лист с машинописным текстом и отправили к плачущей жене – успокаиваться. А так пора было уже идти. До границы еще семь верст, и лучше встретить рассвет уже на своей стороне.

Как потом оказалось, наган был одним из тех, что выданы товарищу Антону. Правда, эта гадость, у которой револьвер изъяли, из него уже куда-то стреляла и паршиво почистила. Теперь к трем подозреваемым вопросов будет больше и сдерживаться будут поменьше.

* * *

Впереди был 1924 год и демонстрации со стороны «активной разведки» в Белоруссии. И до этих двух событий она не лежала на печи, дожидаясь тепла и выплаты жалованья, но оба случая-пощечины прозвучали особенно звонко.

Первой акцией из серии «Покажи полякам, что они тут не хозяева» был захват города Столбцы. Тогда это был некрупный городишко и железнодорожная станция на пути в Варшаву, и жило там от трех до шести тысяч человек. От города до советско-польской границы около пятнадцати верст. Так что возможно быстро справиться и уйти.

Второй – захват в поезде воеводы полесского Довнаровича и жестокий удар этой акции по его мироощущению и имиджу Варшавы.

Но, кроме знакового события в Столбцах, товарищ Ежи участвовал в двух боевых акциях по вразумлению шибко активных угнетателей и двух операциях прикрытия, когда через границу проходили нужные люди и нужные грузы, а он и товарищи страховали их от вмешательства посторонних. Кто шел туда и откуда, так Егор и не узнал. Мог лишь сказать, что в первом случае с польской стороны пришел человек среднего возраста и с ним мальчик лет десяти, а подвел их к месту нахождения группы местный разведчик. Десяток верст до границы прошли тихо, только мальчик устал, и его несли на закорках все по очереди.

Во втором случае с советской стороны через границу переехала хорошо нагруженная пароконная повозка с двумя пассажирами, и ее провожали за границу километров на восемь, до затерянного в лесу хуторка. А они, проведя на хуторок людей и телегу, прошли еще километров пять параллельно границе и затаились в покинутом хозяевами доме. Наверное, это была избушка лесника, но в ней годами уже никто не жил. В ней дождались следующего вечера и вернулись. Враги не появились, но провести день, никуда не высовываясь, не разжигая огня, не похлебав горячего и даже не закуривая – было немного тяжело. В разной степени, естественно. Егору больше хотелось похлебать горячего, хотя бы кипятка, если не щей, а курить не хотелось. Кое-кому другому – наоборот.

Благодать к курильщикам пришла только перед уходом – им разрешили закурить, дождались, пока они надышатся, и собрали окурки. Товарищ Ежи, как некурящий, должен был завернуть их в тряпку, а потом по дороге выкидывать с интервалом, через версту по одной. Возможно, это было излишней предосторожностью, но лучше перестраховаться, чем недостраховаться. Для того и на выходе курили польские табачные изделия, а любители свернуть цигарку из газеты для того снабжались польскими же газетами. Уйдешь обратно – можешь сворачивать цигарку из любой бумаги.

Было еще задание по ликвидации польского агента Степанчука. Как сообщил командир группы, он раньше жил по ту сторону Полесья, под Ровно, и снабжал польскую полицию сведениями, кто здесь что делает, как про коммунистическое подполье, так и про украинских националистов. Потом его тайная работа на полицию открылась, и очень многие хотели бы с ним посчитаться. Андрей, видно, взмолился о своем спасении, и поляки нашли ему тихое место в другом воеводстве, где его никто не знал. Теперь он не Андрей, а Рыгор, не православный, а католик, но «хоть и в новой коже, но сердце у него все то же» – змеиное. Жена от него ушла после его смены конфессии, так что он теперь холостой и не бедный. В холостых числился недолго, нашлась желающая. Но, на свою беду, съездил перед Пасхою в Брест, а там его узнал бывший односельчанин. А дальше информация дошла до нужных лиц, они стали искать и нашли.

И вскоре выходящего из костела Рыгора-Андрея встретили три молодых человека и вполголоса сказали идти за ними. Еще трое были поблизости, но изображали, что они совершенно ни при чем, их заданием было вступить в дело, если кто-то, кроме самого фигуранта, начнет мешать. Но таких не нашлось, зато сам изверженец с Волыни попытался достать оружие из кармана парадного пиджака. За его правую руку отвечал товарищ Ежи, оттого и всадил пулю в эту руку в кармане. То, что пуля пробила кисть и пошла дальше, в живот – ну что уж поделаешь. Но непричастные не пострадали. Народ стал разбегаться, пара баб заголосили, а агент полиции пал наземь и стал дергаться. Егор отбросил его руку от кармана и извлек оттуда оружие. Револьвер явно был какой-то древний, кажется, он в молодости видел такие в оружейном магазине. Хозяин тогда называл их «Лефоше» и жаловался, что никто их брать не хочет. Тогда Егору загорелось купить, но своих денег у него было менее рубля, а отец на это баловство пять рублей выделять отказался.

Особая примета – крестообразный шрам под челюстью слева – налицо, на настоящее имя свое задергался и револьвер из кармана потащил. И вот сейчас группа посетит его дом и уточнит некоторые детали, когда с ним закончит.

– Ну что, Андрей Степанчук, пришло время ответить за работу на полицию.

Ответом были ругательства по-польски и по-немецки и стоны боли. Любопытные после выстрела очистили округу.

Командир группы сделал знак для второй тройки, чтобы они шли к дому уже бывшего полицейского агента, а Егору сказал:

– Товарищ Ежи, продолжай.

Егор взвел курок, приставил ствол к виску агента и нажал на спуск.

Дело завершилось вкладыванием листа бумаги за отворот пиджака. Если бы кто-то был поблизости, то могли ему и рассказать, кто такой покойник и за что он стал таким мертвым. Но нет, так нет.

Первая тройка подошла к его дому и прикрыла ту тройку, которая раньше прикрывала их, а сейчас обыскивала дом.

У Андрея-Рыгора нашли еще карабин Манлихера, штык к нему, патроны и кучу бумаг, в том числе и подтверждающих, что покойный таки раньше жил на Волыни, и он именно тот человек, то есть Андрей Степанчук, и агент полиции тоже.

Жена покойного сейчас была дома, хворала, оттого и не пошла на службу, но сейчас вела себя тихо.

Группа собралась и покинула село.

Позднее Егор спросил при обсуждении хода операции, отчего жена агента не голосила.

– Это потому, товарищ Ежи, ей прямо пояснили, что он как бы двоеженец, поскольку при живой первой жене на ней женился. Да, первый раз он венчался по православному обряду, а сейчас по римско-католическому, но ведь бабе-то понятно, что она у него не одна, и кто знает, не захочет ли он по лютеранскому обряду еще с кем-то обкрутиться. Или сразу в магометанство с четырьмя! Когда она об этом узнала, то не зарыдала, а спросила: убьем ли мы его? Мы и сказали, что он все для того сделал. Она и тут не закричала, только немного всхлипывала.

И вторая операция, но в ней Егор не участвовал. Там целью был командир эскадрона уланского полка из Нового Сверженя. Возможно, это помогло будущему захвату Столбцов. Но бравый улан должен был получить свое за подавление крестьянских восстаний прежде. Конные части регулярно использовали для таких целей, практически большая часть стран Европы этим баловалась. Тот же Егор мог тоже оказаться в составе сотни и полка, отправленного на усмирение беспорядков, но уберегся от этой участи.

Группа, в которой числился Егор, отбыла сначала за границу, а потом в Барановичи. Именно там проводил свой отпуск бравый улан, сняв квартиру и отдыхая так, как он это понимал, то есть продажные женщины, карты и алкоголь. Поскольку дело происходило в довольно большом городе, то товарищ Ежи на улицах смотрелся бы инородно, оттого руководство решило его не привлекать, работать впятером.

Позднее, когда уехавшие вернулись, Егор расспросил их о том, что они делали. Разведка в Барановичах обнаружила улана и сообщила, куда нужно. Кстати, товарищи Егора говорили, что проведение отпуска в Барановичах, а не в Варшаве или Люблине, намекало на то, что у офицера с деньгами туговато. Еще со своим командиром тут был денщик, склонный и сам к пьянству. Когда гости из Минска прибыли на место, их ознакомили с домом, где снимал квартиру пан капитан, и его основным образом жизни. Они лично увидели, как улан «на бровях» прибывает на место и как несколько более трезвый денщик впускает его в квартиру. Еще за офицером была отмечена особенность, что в пьяном виде он пел непристойные песенки, где главным героем была «dupa» и приключения с ней.

– Ежи, не спрашивай, что он пел. Если бы я остался католиком, то считал бы себя героем борьбы с Содомом и содомитами!

На третий день вечером денщик оказался настолько упившимся, что встретить пана капитана не смог. Дверь была полуоткрыта, а сам он, упившийся, лежал на полу прихожей. Сам с трудом стоящий на ногах, офицер решил, что паршивец перебрал, ибо не смог заметить шишку на волосистой части головы денщика. Поэтому закрыл дверь, кое-как разделся, разулся и отправился в комнату, где сел за стол.

Из-за стола живым он не вышел. И все приобрело вид такой, что офицер застрелился из собственного браунинга, да еще и не в рот или висок, а в стык шеи и плеча, как стало модным во Второй Речи Посполитой. Перед этим он выпил еще водки и опрокинул рюмку на стол. Взял лист бумаги, хотел что-то написать, но оставил на листе только несколько черточек и разлитые остатки чернил из чернильницы. Видимо, алкоголь мешал тонким движениям рук. После чего гости покинули последнее пристанище доблестного кавалериста, погубленного алкоголем. Ухода гостей никто не заметил, да и слабый выстрел браунинга никто не услышал.

Егор пожалел, что его не взяли. Он плохо относился к венгерским гусарам и польским уланам. Даже если по условиям задачи улан пал бы не от его шашки, то было неплохо и поприсутствовать при его кончине.

Обратно группа добралась благополучно.

Глава седьмая

А в ночь на 4 августа 1924 года «Активная разведка» явилась в городок Столбцы и устроила там кошмар для польской власти. Захват города «партизанами» сам по себе подрывает веру в силу польского государства, а тут еще оказалось, что из захваченной столбцовской тюрьмы освобождены сидящие там члены ЦК КПЗБ Логинович (Павел Корчик) и Мертенс (Стефан Скульский) и ряд других товарищей, всего до 30 человек. Их ждали суд и все прелести польской юстиции. Кстати, Корчик ранее пребывал в рядах социалистов-революционеров (снова напомню читателям про то, как румынские власти довели до союза большевиков и антибольшевистских сил, и здесь история повторилась).

В Налибокской пуще собирался отряд под руководством Станислава Ваупшасова, и ему на усиление были подброшены товарищи из иных мест и стран. И товарищ Ежи с остальными четырьмя товарищами тоже (один из группы приболел и остался дома). А в самих Столбцах неделю работали партизанские разведчики, узнавая детали охраны, дислокации и прочего. Выяснилось, что в городке есть жандармы, полиция, охрана тюрьмы, а в Новом Свержене уланский полк. Сама тюрьма превращена в опорный пункт – опутана колючей проволокой, снабжена станковым пулеметом и периметр освещается прожектором. А против – всего около 60 партизан.

Победить можно только быстротой и натиском, чтобы полицейский, внезапно увидев ствол возле своего драгоценного тела, долго не думал, бросать оружие или умирать. Для штурма тюрьмы взяты гранаты, а для того, чтобы из Сверженя не доскакали уланы, отряд товарища Адама перекроет дорогу на Столбцы, а для того, чтобы уланы не рвались в бой, у них есть три «Льюиса». Треть сил не пускает уланов в городок, треть сил захватывает полицейское управление и уездную управу. А на остальных во главе с командиром товарищем Станиславом – станция и тюрьма. В эту группу и вошел товарищ Ежи. За неделю до штурма города он и товарищи прошли границу, углубились на польскую территорию, заночевав у доверенного лица, а потом прибыли в Налибокскую пущу, на базу отряда.

Планируемая атака уже отрядом проводилась, хотя в меньшем масштабе – в декабре в местечке Городок, и в июле – в местечке Вишневом. Работали там группой около 20 человек, и все прошло достаточно успешно. Полицейские серьезного и организованного сопротивления не оказывали, хотя и были на казарменном положении. Ну и люди уже получили опыт, как это надо делать. Здесь дело предстояло более серьезное из-за больших сил противника, так что «быстрота и натиск». Группа Ежи до этого работала против одиночных врагов, поэтому опыта штурмовых действий не имела. Учебная подготовка в этом направлении велась, но одно дело – отрабатывать удары на чучеле, и совсем другое – втыкать в живого врага штык или рубить его шашкой. Так что группу разбили по всем трем отрядам, что собрались брать Столбцы. Егор попал в отряд товарища Станислава – вокзал и тюрьма.

Вперед, по тихим улица сонного городка. Душа рвется в бой, и так и хочется запеть:

На Великой Грязи, там, где Чёрный Ерик,

Выгнали ногаи сорок тысяч лошадей.

И покрылся берег, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Но так петь нельзя, особенно в полный голос – какая тут конспирация! Можно лишь по малости, песню-молитву при заточке шашки.

«Ой, я жив, не убит!» Отец перед уходом Егора на службу говорил, чтобы тот почаще это повторял, хоть когда оселком работает, хоть без этого. А ему такое дед Егора советовал. Когда работаешь оселком, звучит похоже на это пение.

В тринадцатом году войны не было, но могла и случиться. То, что война начнется, но никак не закончится, отец не узнал. Да и сам Егор этого не полагал, но, с другой стороны, триста лет назад кто рассчитывал, что отряд Лжедимитрия столкнет с горы камешек, и падение камешка обернется камнепадом длиною в тринадцать лет?

«Ой, я жив, не убит!» Два полицейских на вокзале мирно беседуют, один из них заглядывает в газету, другой что-то про это спрашивает. Тому, кто читает газету, – по затылку рукояткой револьвера, а второму, что раскрыл от удивления рот, увидев это, – ствол под нос: «Ренцы до гуры!» Все, сопротивляться здесь больше некому! В гости к телеграфистам: ложитесь на пол, и чтобы ни шороху, ни писку!

Увы, кто-то из телеграфистов оказался не трусом и дал оповещение по линии. А они не стали убивать телеграфистов тишины ради. Вот так и щади их! А связывать времени нет, скорее к тюрьме, там еще многое предстоит! В правую руку гранату Миллса, в левую наган. Пинок по заранее подпиленному колу заграждения – он и свалился! Пулеметчики у «максима» не стреляют, а где-то далеко выражают нежелание воевать – и ладно! Пусть потом расскажут, как немецкая машинка захлебнулась и не стала помогать! А в тюрьме тюремщики разбежались, на полу валяются ключи, а их хозяева далеко и их даже спин не видно! Вместо гранатного или тесного боя, пусто в коридоре!

«Ой, я жив, не убит!»

Товарищ Станислав скомандовал:

– Собираем ключи, двери открываем!

И открыли.

– Товарищи, вы свободны! Все, кто свои, – отходим налево по коридору!

Двое ходить не смогли, потому их вынесли. Но в тюрьме сидела еще сотня людей. А, ладно, идите с богом и с ветром! Сегодня вам не очень заслуженный подарок – свобода! Списки тех, кто свой, у товарища Станислава были.

Но со стороны густо донеслись выстрелы – явно работают пулеметы у моста. Что-то быстро уланы расчухались.

Товарищ Станислав скомандовал:

– Все на выход, идем на помощь!

Разведчик привел под уздцы коня, запряженного в подводу, чтобы было куда положить больных или раненых. Освобожденные товарищи получили отобранное у поляков оружие, ну на кого хватило.

Группа пришла на помощь другим, которые отражали атаки уланов с двух сторон. Видимо, подмога пришла двумя дорогами, короткой и кружной.

Пулемет группы товарища Станислава и винтовки включились в общий хор, да и гранаты подали свой голосок.

Уланы и полицейские отошли, и надо было удаляться. Дело сделано, пора в пущу.

На отходе отряд снова настигла кавалерия. И тут пригодился «максим» из тюрьмы. Станок его остался на прежнем месте (тяжелый, гад), потому тащили только тело. Когда уланы были уже близко, спешно набили ленту из цинка (набитая поляками уже закончилась) и установили пулемет на телегу прямо так, один партизан управлял огнем, один подавал ленту, а один прижимал дрыгающееся тело пулемета. Точность огня была, конечно, аховая, но улан встретил уверенный голос «максима», словно швейная машинка, выстрачивающего приговоры – кому смерть, кому отход. Те поняли, что против «максима» у них кишка тонка, и отхлынули. А куда попадал пулемет на такой установке, – полякам осталось неизвестно. Так и добирались, петляя до следующей ночи. Отсутствовал один из разведчиков и двое бойцов, у троих легкие ранения. Но отсутствующие – не значит, что убитые и попавшие в плен, они могут еще вернуться.

А пока неподдельная радость у штурмовавших, что они такое великое дело сделали, и у освобожденных, что они живы и будут жить.

«Ой, я жив, не убит!»

Егора обнял один из освобожденных, и, судя по его размерам, должны были затрещать Егоровы ребра. Ан нет, силы из товарища выпила тюрьма. Откуда возьмутся силы после допросов с избиениями и отсидки в тесной камере, откуда только на полчаса выпускают на двор? Ну, если не накажут за то, что перед ними не стелешься по земле пробковым матом.

Как оказалось, группа Егора еще и казарму полиции захватила, а у Егора это совсем из памяти вылетело. Ну, такое бывает, иногда потом всплывет в памяти, иногда нет. Если по голове достанется, то может и пропасть совсем. Кстати, Егор подобрал где-то трофейный парабеллум. Явно его кто-то из поляков обронил, но где и кто? Улан, полицейский? Ответа нет, но и не надо. За границу пистолет не пойдет, а на минских улицах… ну, мало ли чего и у кого есть?

Гости из-за кордона потихоньку, кружным путем вернулись домой. Группе Егора кто-то при переходе два раза стрелял вслед, но пули никого не задели. Надо считать, это Речь Посполитая в бессильной злобе так попрощалась. Можно только вообразить, что сейчас делает Речь с теми, кого подозревает в столбцовской истории.

Да, освобожденные «не свои» тоже себя показали – судя по описаниям, они ограбили все, что смогли, от складов до лавок, и на возах дружно подались к советско-польской границе. Время заката раковской контрабанды было не за горами, но вся Раковская «контрабандистская республика» еще существовала. Поскольку партизаны и освобожденные узники шли в Налибокскую пущу, в противоположную сторону – понятно, кто грабил городок.

Осенью и зимой Егор еще дважды ходил за кордон – учить польскую администрацию жить потише. Второй раз, зимой, была погоня с перестрелкой. У группы с собой были карабины, поэтому огонь шел на равных. Были бы одни револьверы, как в некоторых операциях – плохо бы пришлось.

24 сентября 1924 года на линии Брест—Лунинец был остановлен поезд, в котором ехал воевода полесский Довнарович (до этого министр внутренних дел страны, потом воевода волынский, а воеводой полесским он был уже с 1922 года). 17 партизан под руководством Кирилла Орловского остановили поезд и захватили в плен воеводу и его сопровождающих. Охрана не оказала сопротивления. Далее описания расходятся. По части из них – воевода был раздет догола и отпущен, по части – еще и подвергся телесному наказанию. В поезде ехали еще сенатор Вислоух и епископ Минский Лозиньский. Пострадали ли они – автору неизвестно.

Впрочем, все было в русле внутренней польской политики. «Только в 1923 году в западнобелорусских тюрьмах сидело 1300 политзаключенных. Многие из узников подвергались избиениям и жестоким пыткам. В обращении депутатов Сейма от БКРГ от 2 марта 1926 года говорится об избиениях шомполами и резиновыми палками – по пяткам, заливании воды в нос, удушениях, о том, что арестованным загоняли под ногти иглы и вырывали волосы на голове. Потерявших сознание приводили в чувство – прижиганием каленым железом или папиросами. Солтыса (старосту) деревни Какольчыцы Слонимского повета Александра Добрияна забрали в «постарунок» за то, что осмелился просить отложить аукцион по распродаже имущества своих односельчан-должников. При избиении Добрияну, чтобы не кричал, залепили рот глиной.

Выборы в «демократический» польский Сейм оборачивались для национальных меньшинств террором и насилием. Полиция и солдаты били и тех, кто агитировал за белорусских и украинских кандидатов, и тех – кто не участвовал в выборах. Так, в декабре 1922 года в украинское село Крупец Дубненского уезда прибыло 300 солдат с пулемётами, которые устроили массовое избиение жителей. На село была наложена контрибуция… чтобы «правильно голосовали».

Такое практиковалось не только по отношению к инонациональным крестьянам, но и к другим противникам Пилсудского. В 1930 году было арестовано около 50 депутатов сейма и сенаторов от оппозиции. Вот как после ареста обошлись с одним из руководителей Национальной рабочей партии Попелем:

«В ночь с 9 на 10 октября ввели Попеля в темную комнату; один из жандармов схватил его за голову, другой за ноги, после чего повалили его на стол… и отмерили 30 ударов каким-то железным предметом… Во время экзекуции Попель потерял сознание. В конце заправлявший всем капитан заявил, что побитый должен радоваться, что так легко отделался, а в следующий раз маршал Пилсудский распорядится пустить ему пулю в лоб».

Бумеранги имеют тенденцию возвращаться и к создателям их.

Столбцовский захват и несчастье Довнаровича вызвали бурю в Варшаве. Там долго решали, как ответить на это. Как уже было сказано, победил консервативный вариант с созданием специальной структуры охраны границы – КОП и усилением режима охраны. Решение о его создании Польское правительство приняло уже в конце августа, позднее начались и практические меры. КОП первоначально подчинялся и военному министерству и министерству внутренних дел, но по разным аспектам его деятельности, и между обоими министерствами был создан документ о разграничении полномочий, кто и за что отвечает. Бывший министр внутренних дел и нынешний воевода полесский, морально, а может, и физически страдая в лапах партизан, мог это оценить в полной мере, ведь о создании КОП. его явно информировали. Возможно, к решению об отставке Довнаровича привело именно осознание того, что варшавские мечтания – это одно, а реальность – вот она, голая и болезненная.

КОП был создан и приступил к исполнению своих функций. Разумеется, формирование его всех структур, прикрытие новых участков границы (ведь граница существовала не только с СССР, но и с другими странами), оборудование и прочее продолжалось еще долго.

Одной из демонстраций полезности КОП стали цифры его достижений в наведении порядка.

«Только к концу 1924 года воины КОП задержали около 5 тысяч человек, которые пытались нелегально пересечь границу в СССР или в Польшу. Отбили 89 нападений различных банд, уничтожили 51 банду. В боях потери КОП составили 70 человек убитыми и ранеными».

О чем это говорит? О борьбе с контрабандистами. Большая часть оных задержанных – это те самые «Сыновья Большой Медведицы», ходящие через границу с желанием заработать (если не почти все). Среди них было принято обходиться без оружия (обычно), поэтому столь впечатляющи цифры пленных и невелики цифры собственных потерь.

В «день голого Довнаровича» «Активная разведка» разгромила имения Юзефов в Пинском повете и имение Дукшты в Свенцянском повете.

В ночь со 2 на 3 октября разгромлен полицейский пост в Кожан-Городке (ныне это Лунинецкий район), это сделал отряд из 30 человек.

14 октября сожжен железнодорожный мост в Несвижском повете.

3 ноября снова захват поезда на линии Брест – Барановичи отрядом из 35 человек. На поиски захватчиков брошено около тысячи человек войск и партизанский отряд окружен. 6 октября он вырывается из окружения, но вскоре снова попадает в него. 16 партизан захвачено поляками (насколько они реально участвовали в этом, остается за кадром).

Всего до зимы отмечено около 80 крупных операций «Активной разведки» в Белоруссии. Так что КОП не стоило почивать на лаврах разгрома контрабандистов, а готовиться к новым боям, ведь количество партизан в Речи Посполитой польским Генштабом оценивалось числом в пять-шесть тысяч человек.

То, что с проницаемостью границы еще долго все было не настолько лучезарно, говорят несколько независимых свидетельств.

В 1927 году через Столбцы проезжал на запад В. Маяковский. Он отметил, что здание вокзала отремонтировано, вокруг множество проволочных заграждений, но много и еще не размотанных катушек колючей проволоки. То есть спустя три года оборудование станции заграждениями еще не закончено. Напомним, что это хоть и приграничная полоса, но не граница, и до нее около 15 километров. Эта проволока мешает доступу к поезду и с поезда, то есть пассажирам куда-то там сходить или местным жителям продать пассажирам что-то. Но не «Активной разведке», которой уже нет, но, даже если она укрыта под видом Управления мелиорации Полесья – то проволоки мало. Ее хватало и в августе 1924 года вокруг тюрьмы, но это не остановило гостей из леса. Что делается непосредственно вдоль границы, из данного источника понять сложно, и его пока оставим.

Автор уже упоминал про агента Разведупра Антона Солимчука, в 1930-е годы работавшего на Советский Союз. Он жил в приграничном селе Синев (о работе постерунка в нем говорилось выше) на Волыни. В разведывательную деятельность его вовлек односельчанин Степан Гапончук. Антон дал согласие. После чего он неоднократно пересекал границу на советскую сторону и обратно, а также проводил через нее людей в СССР. Это были как люди по указанию его руководства, так и те, кто попросил лично его перевести их в СССР. Ни разу он не имел проблем с пересечением границы. Даже больше, в первый раз проводник перевел Антона через границу, показал на ярко освещенные окна заставы и сказал, что, дескать, Антону туда, а он пошел спать.

Немного позднее активной деятельностью Солимчука заинтересовалась полиция, но из-за того, что он часто ездил в Ровно и другие места. Он действительно собирал информацию и там, даже ездил в Брест узнавать про состояние железнодорожных станций по дороге туда.

При этом и Антон и его старший брат давно числились как подозрительные в полиции и даже подвергались репрессиям с ее стороны. Антон – за рисование карикатуры на священнослужителя. Но снова КОП ни сном, ни духом.

Интересна история братьев Журавских с взаимной вербовкой.

Иосиф Журавский работал лесничим в Словечненском районе. За советско-польской границей жил его брат Генрик Журавский, служивший в КОП И вот у пограничников Олевского погранотряда, чьим агентом был Иосиф Журавский, возникла идея о том, чтобы Иосиф встретился с Генриком и склонил того к работе на СССР. Как оказалось, Генрик выслушал Иосифа и склонил того к работе на Польшу. Для маскировки Генрик якобы дал согласие, но попросил больше не присылать Иосифа, он сам подберет связника и будет через него связываться со своими кураторами. Прошло время, связника от Генрика не было, потом он как-то дал знать, что надежного человека не подобрал, пусть еще раз пришлют Иосифа. Пограничники тут заподозрили попытку двойной игры Генрика.

Из этой информации следует, что в 1928–1929 годах переход Журавского через границу не вызывал никаких сомнений, что это возможно. Если связник мог быть буквально за ручку переведен Генриком Журавским через границу в СССР с указанием бдящим патрулям КОП, дескать, это свой, не надо его задерживать, то походы Иосифа через границу Генриком не контролировались. Если они вполне возможны, значит, граница совсем не на замке.

И вот история с раскопками в Куропатах, где в могилах попадались предметы, плохо укладывающиеся в нарратив, что это захоронения расстрелянных жителей Белоруссии в период ежовщины.

В поисках пояснений, почему в могилах есть такие артефакты, была выдвинута версия, что это могилы (по крайней мере, частично) нелегальных эмигрантов в СССР, то есть тех, которые в ночи пересекли советско-польскую границу и здесь были задержаны пограничниками или НКВД. Не вдаваясь в подробности, так это или нет – снова звучит мотив, что с польской стороны граница прозрачная, а с советской нет.

По данным, приведенным Сергеем Крапивиным в «Наследии Слуцкого края», имеются такие достижения отряда Кирилла Орловского:

«За пять лет мною было сделано несколько десятков боевых операций, а именно:

1. Было остановлено три пассажирских поезда.

2. Взорван один железнодорожный мост.

3. Занимались две железнодорожные станции.

4. Занимались три местечка.

5. Занималось несколько помещичьих имений.

6. За один только 1924 год по моей инициативе и лично мною было убито больше 100 человек жандармов и помещиков».

Это собственноручные записи Орловского. Крапивин, правда, приводит слова коллеги Орловского Прокопюка, что Орловский, скажем так, преувеличивал свои деяния.

Кроме того, Крапивин попробовал намекнуть, что раз Орловский – сотрудник Разведупра РККА, то: «Разве требовалось военное искусство, чтобы подкараулить деревенского полицейского, разгромить животноводческую ферму, сжечь лесопилку, ограбить почтовый вагон?»

Есть и польские материалы про это: «…mieli spalić rzekomo aż 500 domów i dworów, 125 stodół ze zbiorami zboża, 300 stogów, 3 stajnie, 14 obór, 21 magazynów i 127 przedsiębiorstw».

Перевод таков: «…якобы сожгли до 500 домов и усадеб, 125 амбаров с урожаем зерна, 300 стогов, 3 конюшни, 14 амбаров, 21 склад и 127 предприятий».

И снова «разящая» ирония Крапивина, а почему бы не спалить авиаполк в Лиде или взорвать артсклады в Барановичах? Или военно-голубиную станцию того-с?

То, что Крапивина недоучили военному делу – это понятно.

Для читателей, которые не Крапивины, надо сказать следующее:

1. РУ РККА – это часть Красной Армии, хотя и специфическая, и там выполняют приказы начальства. Если начальство не велит подрывать артсклады в Барановичах, а одобрительно относится к борьбе с деревенскими полицейскими – значит, будут делать то, что начальство приказывает, или не против, когда подчиненные сами сделают.

2. Предположим, Орловский взял и взорвал эти барановичские артсклады, чем лишил Войско Польское боеприпасов на месяц или больший срок военных действий для здешних частей.

Когда это имеет значение? Когда Красная Армия переходит советско-польскую границу и идет на запад. Тогда взрыв артскладов сильно испортит Войску возможность воевать. Если же Красная Армия перейдет границу в 1939 году, то за прошедшее время между 1925 и 1939 годом можно и восстановить артснабжение. Поэтому «дорога ложка к обеду».

Население Барановичей и округи дружно говорит Крапивину «спасибо» (читатель понял, какими именно словами) за такие идеи, реализация которых принесет падение взорванных снарядов и обломков на голову населению, а также испуг, приводящий к заиканию, облысению и преждевременным родам у жителей, когда рядом с ними рванут запасы снарядов.

Кстати. убиение полицейского или помещика выглядит предпочтительнее, поскольку черные дела против населения на их совести найдутся, и месть будет индивидуальной, а не групповой и не по географическому признаку.

3. И снова о птичках, то есть об истории, которую Крапивин мог бы и знать. Напомню читателям об осадниках. Они должны были образовать слой лояльного Варшаве населения и поднять сельское хозяйство края (в теории, конечно, но лояльный слой они создавали однозначно).

Если в воеводство приезжают осадники, а там оказывается, что не только с экономикой проблемы, но и осадника могут убить, то число таковых уменьшается, то есть тончает слой лояльного населения.

А это уже воздействие на экономическое и политическое устройство «Второй Речи». Вполне себе задача для РУ РККА. И далее – не поехал будущий осадник на «Кресы всхудни» или даже вернулся оттуда. И живет ныне в родной Лодзи или Радоме. Началась польско-советская война. Его призвали, и он поехал на восток. Чтобы его привезти под Барановичи или под Ровно, сколько времени надо? Скажем так, не моментально это делается. Когда он трудится в своем хозяйстве под теми же Ровно и Барановичами – явка его на фронт произойдет раньше.

Задержка появления мотивированного призывного контингента на поле боя – это вполне достойная задача для РУ РККА. А как именно – самолетов-пикировшиков у РККА еще нет. Если того же можно добиться поджиганием хлевов или лесопилок, доступных сейчас, а не когда-то потом, когда авиаконструкторы родят подходящий самолет и заводы его сделают, – так тому и быть.

Что бы Крапивины ни писали через годы… Болтать – не мешки ворочать.

А затем настал январь двадцать пятого года и его последствия. Разумеется, товарищ Ежи об это в подробностях не знал, это могут сказать нынешние люди, да и то при наличии многих источников информации. Почему многих? Потому что серьезные решения обычно принимаются по многим причинам, чтобы сразу многие факторы нейтрализовать или реализовать. Это разрыв Маши и Васи можно трактовать как «простое движение» по причине измены одного из участников, и то, если глубоко не копать.

А в большой политике большой страны все еще сложнее.

Официальный повод – действия «Активной разведки» на советско-польской границе в УССР, а именно Ямпольский инцидент. 7–8 января 1925 года отряд «Активной разведки», преследуемый поляками, пересек советско-польскую границу с польской стороны. Погранохрана не имела представления, кто это, и посчитало их нападающей бандой с польской стороны. Отчего открыла огонь. Скорее всего, отряд был переодет в польскую военную форму, что добавляло этому правдоподобия. «Активные разведчики» в свою очередь атаковали и забросали гранатами здание пограничной комендатуры. Были убитые и раненые с обеих сторон, хотя и не так много. Отряд ушел дальше на советскую территорию. Начались разбирательства и взаимные обвинения Польши и СССР. Руководство СССР приняло операцию за действительный налет с территории Польши, благо поляки такое периодически проделывали. В том же 1925 году границу переходили отряды атаманов Байды-Голюка и Орла-Гальчевского. Но, как оказалось, поляки тут только боком, а на территории СССР существует организация, которая занимается фактически войной против Польши, но самое главное, далеко не все даже из руководства об этом знают! Чему пример этот самый Ямпольский инцидент. Погранохрана и руководство ОГПУ, как выяснилось, ни сном, ни духом. И совершенно не поддерживают разнос гранатами своей комендатуры.

Поэтому Варшаве было очередной раз отвечено, что этот и подобные случаи – результат внутренней политики польского правительства, против которой борется местное непольское население, а СССР тут совершенно ни при чем, ибо внутренней политикой Польши не руководит.

Хорошая мина наружу была продемонстрирована, теперь можно заняться внутренними разбирательствами, что и проделали достаточно быстро. В конце января 1925 года образована специальная комиссия под руководством Куйбышева в составе председателя ОГПУ Дзержинского, его зама Уншлихта, наркомвоенмора Фрунзе, наркома по иностранным делам Чичерина, и она подготовила проект постановления, который и был рассмотрен 25 февраля на заседании Политбюро. И в оном постановлении было сказано, что «Активную разведку прекратить».

Почему так было решено? Скорее всего, дело не в ямпольском побоище, а дело в большой политике. Всякая деятельность «на грани» может осуществляться только определенный период. После чего приходится либо повышать накал противостояния, либо его сворачивать.

До этого «Активная разведка» РУ, и, возможно, не она одна, работала на дестабилизацию сопредельных стран и подготовку в них восстаний, ведущих к смене социального строя. Например, Татарбунарское восстание 1924 года. Успешное начало, и конец восстания через несколько дней. «Детонатор» сработал штатно, но взрыв во всей Молдавии не произошел, и в Румынии также. Конечно, если бы в дело вступил планируемый корпус Котовского, то, возможно, и вся Молдавия бы заполыхала. А так румынскую оккупационную власть тряхнуло, но она устояла. То же самое произошло в Эстонии в декабре 1924 года, но там все закончилось в течение одного дня. Здесь «детонация» общества оказалась еще меньшей. То есть участие «Активной разведки» не заменяло участие масс, которые могли компенсировать ошибки и неудачи начала операции. В том же восстании в Таллине 1 декабря не удалось нейтрализовать курсантов военного училища, и это имело фатальные последствия. Да, если восстание осуществляет группа лиц, то каждая неудача может стать фатальной. Но если в стране происходит народное восстание, то и курсанты, отстояв свои казармы, дальше начинают размышлять: эта волость восстала, эта тоже и оттуда такие же вести. А мы что должны делать теперь?

Примером тут может быть высадка кубинских революционеров с яхты «Гранма». Небольшая группа не здорово хорошо вооруженных людей высаживается, терпит поражение и лишь часть их уходит в горы. И тут оказывается, что группа революционеров попадает в страну в нужный момент. Желающих бороться с режимом Батисты в стране много и пламя борьбы разрастается. История закончилась победой партизан.

Позднее Эрнесто Гевара, участвовавший в высадке с «Гранмы», начинает операцию в Боливии, где продержался 11 месяцев, и его военные операции шли достаточно успешно. Но отряд Гевары не превратился в партизанскую армию, берущую города и провинции, а остался отрядом и в конце концов потерпел поражение. «Детонация» Боливии не произошла.

Если не влезать глубоко в тайны марксизма-ленинизма, а именно, что там говорится о революционной ситуации и объективных и субъективных факторах, трансформирующих революционную ситуацию в революцию, то для простоты можно принять, что восстания имеют успех в определенные периоды, когда волнения отдельных слоев населения перерастают в вооруженную борьбу, а затем во всеобщее восстание. И тогда отдельные неудачи не портят общий успех движения. Если же «момент не тот», то даже удачное начало не означает последующего успеха.

А тот ли сейчас момент или не тот… Тут, кстати, легко и ошибиться.

Чему примеров тоже масса. Но каждая ошибка – это погибшие, как и среди самих революционеров, так и среди мирных жителей, а смерть и тех, и других лишает восстание тех, кто приведет его к победе, как застрельщиков в лице профессиональных революционеров, так и тех, кто поддержит их порыв. И последующая реакция придавит освободительное движение, и, может быть, на многие годы. Цена ошибочного выбора времени и места, когда страна не готова, а ее раскачивают, становится чересчур велика.

А вот теперь читателю предлагается простенькая задачка: «Если в данный момент в стране Неверландия не сложилась революционная ситуация и не созрели все условия для ее победы, то что делает „Активная разведка“ с ней?» Стимулирует революционные процессы, переводя их из менее выраженной формы в более яркую. Или проводя фактически экспорт революции. То есть перманентная революция в понимании Троцкого (поскольку это определение использовал не только Лев Давидович, но и другие марксисты и с отличиями от мнения Льва Давидовича).

Как раз есть интересная цитата: «В Советском Союзе теория перманентной революции была осуждена на пленумах ЦК и ЦКК РКП(б) в резолюции от 17 января 1925 года о выступлении Льва Троцкого, а также в „Тезисах о задачах Коминтерна и РКП(б)“ в связи с расширенным пленумом ИККИ, принятых 14-й конференцией РКП(б) „Об оппозиционном блоке в ВКП(б)“». Обратите внимание на дату. Разумеется, партизанский отряд, ушедший на советскую территорию, лишь случайно совпал с внутрипартийной борьбой и идеями Льва Давидовича, но товарищи Куйбышев и Фрунзе явно должны были учитывать все в совокупности.

Еще немного информации о сложности происходивших процессов: «И столбцовская история, пожалуй, один из эпизодов личной войны командующего Западным фронтом Тухачевского и председателя ЦК БССР Червякова против Польши».

Чему тогда удивляться, что и планируемое восстание 1925 года было свернуто, «Активная разведка» тоже – если все это выглядело как самодеятельность отдельных руководящих работников и поддержка «Перманентной революции»?

Было решено, что часть функций, что осуществляла «Активная разведка», будут выполнять зарубежные коммунистические партии и примыкающие к ним силы и организации, но это не будет делать подразделение РУ РККА. Теперь, если в некоем лесу или горах есть и действует партизанский отряд, то это отряд коммунистической партии Неверландии, которая руководит им, ставит ему задачи и получает отчеты об их выполнении. Но не СССР и Красная Армия в лице своего Разведуправления. Возможно ли получение информации тому же Разведупру из Неверландии? Вообще да. Есть Коминтерн, через который можно выйти на КП этой страны и на тамошних партизан.

«Но самое главное то, что мы здесь совершенно ни при чем!» И эту «правду говорить легко и приятно».

Закордонные операции РУ и его конкурирующей организации продолжали проводиться, но уже немного на другом основании. Скажем, на территории Китая они длились еще очень долго, с целью поддержки центрального китайского руководства или его регионального филиала, но с его согласия и даже горячего согласия. Еще бы! Если закордонная операция мешала восточно-туркестанским повстанцам сбросить власть китайского губернатора, устроить резню китайцев и уменьшать личные доходы самого губернатора, то разве он будет против! Альтернатива совершенно нехороша. А то, что Китайская республика стала социалистической страной, – ну, это результат процессов в китайской истории, а не только отрядов товарищей «Героя», «Садыка» и «Буйга».

И правда афганскому правительству помогали? Да, и не один раз прошлись по Афганистану, помогая законному правителю в борьбе со всякими там Ибрагим-беками, портящими жизнь не только Афганистану, но и СССР, и громко плакать по убиенным джигитам Ибрагим-бека не будут ни в СССР, ни на его новом месте жительства. И никакого социализма в Афганистане ни в 1929-м, ни в 1930‐м. И никакого троцкизма и перманентной революции. А то, что одну из операций проводил Примаков, поддерживающий Троцкого, ну, так совпало. Семена Михайловича Буденного на все случаи жизни не хватает. Командарм Второй конной Миронов покинул этот мир, комкор Котовский тоже. Выбор есть между комкорами Примаковым и Гаем (и оба они из оппозиционеров).

Были ли последователи перманентной революции в понимании Троцкого среди участников «Активной разведки»? Безусловно, и скорее всего, их даже было большинство. Ведь готовить восстание в сопредельных странах, а до того по мере сил подрывать мощь этих государств – это и есть подготовка экспорта революции. И это явно повлияло на их будущее.

Глава восьмая

После получения вести о том, что их деятельность против Польши сворачивается, некоторое время Егор пребывал в раздумьях, чем ему дальше заняться? Слегка позабытым хлебопашеством или попроситься в строй?

Насчет хлебопашества – это было скорее, как застарелая рана, которая ноет и ноет. Голова же соображала, а как он этим займется? Пусть даже отведенная его семейству земля останется за ним. Быки для пахоты? А корова для молока? А куры, чтобы в горшок бросить? А конь, чтобы при нужде куда-то поехать? Пусть даже плуг и борона и прочее мирно лежат в сарае, и никто на них не покусился – их бы еще надо починить. А в кармане… ну, пусть не вошь на аркане, но не слишком много. На подъем хозяйства не хватит. Можно пойти по древнему пути и поискать небедную вдову и жениться на ней. Ряд нужд сразу уйдет, но тоже сложно.

Как говорил ему дед Павлин, на турецкой войне лишившийся ноги:

– Я, Егорша, до сего часу сны вижу, как я пляшу с девками, и никто меня переплясать не может, как это и было до службы. Только потом просыпаюсь и сознаю, что это все сонная примара. Даже если Божьим чудом у меня нога за ночь отрастет заново, то ковылять я смогу получше, чем сейчас на деревяшке, а вот плясать, да и лучше всех в станице – не бывать такому. Даже если бы домой приехал не раненый – за тридцать лет ноги бы молодыми не остались.

Дед это ему говорил тогда, когда его отец женить собрался. И не на той, на какой хотелось. А его избранницу отец ее тоже не за Егора выдавать хотел. Было тогда много ругани в лощилинском семействе, отец со злости в Егора миской запустил, но не попал, мама тоже ругалась, потому что его ненаглядная Марфутка ею почиталась как совсем негодная в жены и матери. Из куреня Марфуткиного тоже доходили слухи про ругань и вразумление дочки подручными предметами…

Ивана Прохвастова Егор при встрече побил, хотя теперь-то понятно, что мужем Марфутки он стал не по злобному желанию лишить Егора радостей жизни, а потому, что его отец Акинфий так выбрал. Потом Егора встретили Иван и два его родича из хутора Соленого, и была грандиозная драка, поскольку к обеим сторонам присоединились молодые казачата, причем не всегда из-за того, что кого-то поддерживали с обеих сторон, а потому, что нечего тут всяким соленовским их однохуторянина бить. Или по иной причине. В итоге трое врагов Егора после побоев долго отлеживались. Остальных разгоняли срочно вызванные отцы нагайками и руганью, ну, а синяки и опухшие морды – это как с добрым утром. Но никому костей не сломали и никого не убили – значит, все, как надо. А синяки сойдут.

Вернувшись от деда Павлина и далекой весны двенадцатого года к жизни нынешней – увиделась Егору связь меж ощущениями деда и его: они оба оторвались от старого своего и, возможно, навсегда. У Егора какой-то шанс на удачу был, а вот дед – увы, ноги заново не отрастают. Так что надо не идти на неверный и мерцающий огонек, а искать другую дорогу.

И мама снова вспомнилась и ее роль в той весенней истории. Она при отце против него ничего не говорила, но потом могла того довести до совершенно противоположного решения. Бабы, они такие, могут многое.

А Егору, отозвав его для тихого разговора, сказала:

– Сынок, нельзя тебе Марфутку в жены брать. Не потому, что твой отец или ее сказали против, а по невидной, но веской причине. Марфутка-то нравом веселая и взору приятна, но из неродих. Возьмешь, Егор, ты ее за себя, проживете с год, придет время ей рожать, а не с ее бедрами это делать. И появятся на кладбище две новые могилки, и на две семьи навалится черная туча горя. Ты-то Марфушу любишь, и она тебя, поэтому вам достанется хоть кусочек радости от знакомства до погоста, а вашему сыну или дочке ничего. Только черная туча не-жизни. Готов ли ты, Егор, своего ребенка, как некрещеного, на ад обречь?

Егор тогда возопил:

– А если все не так и родить она сможет?

– Это не только я видела, но и другие бабы тоже. Пущай мы уже из ума выжили и смотрим, но не видим, но вот тебе такой счет. Положим, мы, бабы, правы, и в том году все так и будет. Помрет она, помрет маленький, ты света не взвидишь, и два десятка человек горе познают, что в семье так случилось. Два мертвых и два десятка горюющих. Теперь поведет ее Иван в свой курень, и окажется, что мы не то видели, а она родит Иванова сына. И никто не помрет. Есть несчастный ты, а уже наш семья горевать не будет. Иванова и Марфушина семья тоже, они даже возрадуются. Марфуша – конечно, с неполным счастьем будет, ведь тебя у нее нет, а ты получше Ивана, но сын не только Ивана, но и ее, поэтому половинка счастья у нее тоже появится. Итого полтора несчастья, и никто не помрет. Семейство наше в сильном выигрыше. Вот мое бабье понимание того, что должно быть. Тебе, конечно, может захотеться своего счастья, и ради этого ты можешь попробовать, можно ли лбом пробить ворота. Мне со стороны видно, что ворота крепче твоего лба, но не все видящие видят.

– Мама, а если Марфа за Ивана пойдет и тоже родами помрет?

– Будет горе для семей Марфы и Ивана. Но не для всех Лощилиных. А ты, Егорушка, получается, что горевать должен беспременно, хоть так, хоть эдак. Только в одном случае будешь горевать, что сам же и к смерти привел свою супругу, и не будет у тебя света в жизни, а так ты ее можешь на улице встретить, поздороваться и поговорить о том о сем. Это не счастье, только лоскутик его, но это больше, чем над крестом плакать.

Это было тяжело осознать и проникнуться. А мама еще сказала, что девки, случается, когда их не за любимого выдают, своему милому могут девичье отдать, раз уж мужем им не станет. Вот этого творить совсем не надо, как бы ни хотелось. Марфушу тогда в семье зашпыняют, и нельзя сказать, что совсем зря. А ей и так много слез пролить придется.

Мама как в воду глядела. На Покров в итоге каждый пошел в церковь с другим или другой. А потом и на службу. И хуторские бабы оказались правы с тем, что им приготовило будущее. Иван еще и с войны не вернулся. А он на кладбище не был скоро как семь лет. Страница книги жизни перевернулась, и дверь закрылась.

Им пока сказали, чтобы они поразмыслили над тем, кто что дальше хочет делать, и Егор попросил, чтобы его оставили на службе, если не такой, как здесь была, то другой. Если надо подучиться, то он готов на это. Вообще четверо из шести членов группы были в состоянии оглушения: как? Отчего? Почему? Они ощущали, что что-то рухнуло, и, возможно, даже их жизнь. Товарищи по группе происходили из земель за границей и всерьез надеялись, что очень скоро польская власть свалится, и они смогут обнять своих родичей и жить с ними вместе не как Надяки второго сорта, а как жители Советской Белоруссии. Франц, правда, допускал, что, может, и Социалистической Литвы-Белоруссии, как это уже было. А тут такое вот… Они и дальше готовы были воевать за то, чтобы это сбылось, если нужно, то пасть в борьбе, но сворачивание операций больно ударило их по сердцу.

Впрочем, страдали не только они, особенно тяжело пришлось тем, что были в партизанских отрядах. Но Егор об этом не узнал. Ему было немного легче своих товарищей, ведь он не надеялся на скорый пересмотр Рижского мира своими силами. Да и его жизнь так уже несколько раз рушилась, можно и привыкнуть. Марфутка, Пасха восемнадцатого года, развал Донского фронта, Вешенское восстание, Новороссийск, уход в банду, смерть большинства членов семьи… Много, много… Этих стихов Егор не знал, но они бы легли ему на душу:

Как тяжело бродить среди людей

И притворяться непогибшим[8].

Интересно, как бы совпали слова Курше о том, что он живет чужой жизнью вместо других, и эти вот строки?

А потом к нему пришел во флигель незнакомый человек и передал привет от товарища Западного.

Гость явно происходил из жителей Кавказа, по мнению хозяина комнаты, но говорил чисто и понятно. Лишь иногда чувствовалось, что русский для него не родной.

– И ему тоже привет. Я бы спросил, как у него дела и чем он занят, но уже знаю, что на такие вопросы можно получить ответ: «Все хорошо». И это в лучшем случае.

– И это правильно, товарищ Ежи. Но привет передам, если мы встретимся. Я знаком с твоей просьбой продолжить службу и даже подучиться. И есть возможность предложить место службы в кавалерии. У места есть свои недостатки, и, если ты, товарищ Ежи, от него откажешься, это будет понятным. Правда, место взамен, возможно, найдено не будет. Красная Армия сейчас сильно сокращается.

– И что это за место, которое не сильно приятно?

– Туркестан. Очень сложное место. Тьма народу, тьма в народах, сложная природа и добрые соседи, которым не по нутру то, что у нас делается. Они тоже активно приходят и жить спокойно и тихо не дают. Ты своему командиру говорил, что охота помахать шашкой? И это там есть, и даже с избытком. И много других сложностей.

– А как я там буду, не знаючи тамошних языков?

– Ну, тебя, товарищ Ежи, не тайным посланцем под видом местного туда направляют, а кавалерийским командиром. Прикажет тебе командир полка: «Атакуй правый фланг банды!» – и атакуешь, даже при незнании языков. А когда надо будет разговаривать – для того толмачи есть. Не слышал шутку про «господ саксаулов»?

– Нет.

– Не знаю, насколько она правдива, но рассказывают ее про генерала Скобелева. К нему пришли местные старейшины о чем-то договариваться. А у него со вчерашнего в голове трещало, потому он толмача опередил и сказал не «господа аксакалы», то есть местные старейшины, а «господа саксаулы», то есть назвал их местными кустами. Хорошо, что толмач это понял и перевел правильно, потом и до генерала дошло, что он что-то путает. Пройдет время, сможешь сказать, что беру у тебя лепешку за половину твоей цены, потом сможешь и о местных поэтах беседовать, если хорошо язык усвоишь.

– О стихах так о стихах, мне бы только перед туркестанскими поэтами у себя дома побывать, на сына поглядеть.

– И это можно. Значит, мы договорились, а детали уже потом.

Теперь Егору надо было спросить Ядвигу, на что она согласна, поскольку он может вскорости оказаться в месте далеком, на здешнее совершенно не похожем, может, даже и совсем диком и суровом.

Ядвига выслушала его, хотя он ничего точно сказать еще не мог по поводу будущей службы, ибо и сам толком не знал, и ответила, что нет, она не согласна уезжать из Минска вообще, а в неизвестно какие дали еще более.

Она ценит то, что Ежи не исчез, как утренний туман, хотя имел такую возможность, и даже можно сказать, что сделал ей предложение руки и сердца, но нет. Не потому, что Ежи чем-то плох, а оттого, что они не созданы друг для друга. Она все время ощущает, что их встречи – это что-то временное и когда-то закончатся. Сегодня или завтра, но это не будет на всю оставшуюся им жизнь. Им суждено что-то другое или кто-то другой, а они пока были тем друг для друга, кого сейчас называют «врид», то есть временно исполняющим должность. И Отец Небесный это видит и показывает, ведь за почти два года тесного знакомства не послал им совместного ребенка. Хотя и у нее, и у него с другими дети были.

– Прощай, Ежи, и, если ты будешь вспоминать обо мне, то вспоминай только хорошее.

– А у нас с тобой ничего плохого и не было. Возможно, я не достоин тебя, но это решаю не я.

Hej, tam gdzieś z nad czarnej wody

Wsiada na koń kozak młody.

Czule żegna się z dziewczyną…

Żal, żal za dziewczyną,

Żal, żal serce płacze,

Już jej więcej nie zobaczę[9].

Что в переводе приблизительно так:

Где-то там, над чёрной водой,

На коне козак молодый.

Попрощался он с дивчиной.

Жаль, жаль, жаль дивчину,

Жаль, жаль, сердце плачет.

Больше мне ее не видеть.

Теперь надо ждать обещанного отпуска на родину, к семье. И Егор поехал в Ростов, ибо обещанный перевод Михаила туда состоялся. Первую неделю отпуска в городе стояла сильная жара, а потом, с двадцатого числа пять дней сплошных дождей. Вот и пришлось первую неделю с сыном гулять, а вторую сидеть дома за разговорами. А поездка в родной хутор так и не случилась.

Дашин муж Михаил работал в краевом исполкоме, куда его перевели после образования в прошлом году Северо-Кавказского края. В него вошли: область Войска Донского, область Кубанского Войска, бывшая Черноморская губерния, область Терского Войска и новообразованные автономные области Северного Кавказа. Край получился огромным, да еще и центр его сильно смещенным на север.

– Оттого все сложные вопросы внутренней политики решаются в Ростове, и исполком осаждается делегациями с мест, которые пытаются что-то лишнее для себя выцарапать. Прибыла делегация из автономной области с просьбой выделить средства на строительство небольшой гидроэлектростанции. И отделы с подотделами отрываются от работы и составляют бумаги, можно ли это при текущей ситуации, а если сейчас нет, то когда и при каких условиях. Только закончили составлять бумаги, как приезжает другая делегация уже из другой области и с такой же просьбой. И мы снова сочиняем! В этом году же со строительством их будет нечто совсем неожиданное, на что они не рассчитывают! Средства из «Севкавгидростроя» пойдут не на плотины и каналы, а на подъем кораблей с морского дна!

– Миша, а ты не шутишь?

– Если бы! В Новороссийске на дне лежит танкер «Эльборус», вот его поднимать будут, потому что такие суда очень нужны. А поднимать будет московская организация, я ее название не сильно хорошо запомнил, что-то там «Особого назначения». Работать будут они, а платить Гидрострой. Быть в этом году шуму, как при осаде Иерихона! Все области узнают и обрушат наши стены свои плачем и стоном.

Дальше Михаил велел жене закрыть уши и плотно выразился про гигантоманию в государственном строительстве, ведь вместо огромного края можно было сделать три меньшего размера области, и было бы куда удобнее. На одних командировочных сэкономили бы больше, чем потратили на дополнительные исполкомы вместо одного!

Даша только фыркнула в очередной раз и сказала, что Миша как муж хорош, но как ругатель слабоват и далеко уступает покойному ее брату Ивану. Того даже отец их отчаялся отучить ругаться за троих и добился лишь того, чтобы Иван это за обеденным столом не делал.

– Да, я Ивановы словесные выкрутасы помню. Как завернет, так мама ваша подолом заслонится, а кошка вихрем на чердак взлетает! Жаль, что в войске Донском не было тогда тяжелой артиллерии. Я такую на фронте видел. Везут ее на четырех повозках, и каждую тянут десять лошадей в сорок пудов весом! Вот к такой бы Ивана приставить – и пушка обогнала бы пехоту и конницу, когда от Ивановых ругательств у коней бы под репицами запекло! А недавно я видел, что ругань не только лошадям помогает двигаться побыстрее и подводу на бугры выносить, но и неживому тоже. То, что коням или быкам – мы все видели, как им помогает, а тут железный трактор! Вез он к станции волокушу с грузом и не стал идти на горку. Зеваки смотрели, как трактор в гору не идет, пока один такой седенький старичок не сказал, что он сейчас выразится, а ты, сынок (это он тому, кто трактором управлял), по моей команде рванешь вперед! И что вы думаете: как дед завернул коленце, так трактор и вполз на подъем!

– Интересно, а это сработает, если баржа на реке на мель сядет?

– Есть теперь в городе университет, он может и исследовать, как влияет ругань на скорость полета пули или снаряда.

Все засмеялись.

А у Егора и Даши чуть позже состоялся разговор о том, что он будет делать дальше.

– Меня отправляют на службу в Туркестан. Куда именно и что там за условия – еще ничего не знаю.

– А та женщина из Минска, о которой ты писал, с тобой поедет?

– Нет, она отказалась уезжать.

– Вот как…

– Даша, я ей предложил приехать ко мне, как только ясно будет, где и что. Если бы оказалось, что в том гарнизоне и голову преклонить негде, то я бы ее к себе не вызывал, пока все не станет на место. Но там другое. Она сказала, что давно ощущала, что мы не друг для друга, и все с нею будет только временно.

Про мнение Ядвиги, что раз у них за два года не был зачат ребенок, то это проявление инородности их друг другу, он говорить не стал. У Даши и Михаила до сих пор нет своего ребенка. Скажешь про это и разбередишь болезненное место.

– А я уже с тобой хотела переговорить, чтобы ты Мишу-младшего от нас не забирал. Привыкли мы к нему. И он тоже к нам. Вот и хотела, чтобы ты подождал, пока на новом месте все не станет на свои места, и жилье, и все остальное.

– Наверное, сестренка, так и надо сделать. Миша еще маленький, нужна женщина, чтобы ему рваное зашить, еду сварить и прочее. А при мне сейчас никого нет.

На новом месте Егор был прикомандирован к Объединенной Ташкентской школе командного состава. Там обучались будущие пехотные кавалерийские, артиллерийские командиры, а позднее и будущие политработники. Вздохнуть свободно было некогда, ведь он, как строевой командир, сильно «заржавел», многому вообще не учился. Во времена работы в «Активной разведке» Егор, конечно, почитал разную военную литературу, но… К тому же, хоть он и строевой командир, но должен иметь представление о политработе, поскольку строительство новой жизни в Средней Азии – это политика, и за эту политику он может сам голову сложить и его бойцы тоже. И следует знать, за что ты поляжешь под каким-то Ташкурганом. И когда его бойцы спросят о политике, не будешь же их каждый раз отсылать к политруку, дескать, я вам показываю, как врагов рубить, а кто у нас враг, об этом скажет политрук? Нельзя так.

Даже в царские времена, когда не было политработников, «политработа» проводилась. Занимались ею больше старшие казаки и урядники, то есть по нынешним временам младший комсостав, и они вбивали в казачат, а потом и молодых казаков понятия, кто есть враг внешний и внутренний, и что казак с оными врагами должен делать. Рассказали, а потом перешли к практическому применению рекомендованных средств борьбы. Сейчас, спустя пятнадцать лет и более, нельзя сказать, что учили правильно, но учили эффективно. Если головой не думать. Когда же начнешь думать, конечно, оказывается, что вбитые в тебя формулировки начинают врезаться в тело, как усохший ремень или севшая одежда. Вот на что рассчитывали атаманы Каледин и Краснов, а также кубанские, пытаясь воевать с Россией? И оказывается, что рассчитывать они вдолгую могли на помощь иностранных держав (сначала Германии, потом Антанты и какой-то другой силы, что против Москвы идет). Если хотеть помощи других сил, то это измена. Или гражданская война, но в любом случае малопочетное занятие. В Минске и Рязани Егор немного почитал про участие казаков в Смуте за триста лет до того. И приходила мысль: а чем отличаются разные атаманы друг от друга? Чем лучше Краснов жившего за триста лет назад Баловня? Нынешние атаманы сморкаются в платок, а не в два пальца, и это все, чем лучше.

А если заводить шашни с немцами или Антантой – это пахнет той самой государственной изменой. Тут и говорить нечего, даже офицеры Добровольческой армии по этому поводу отпускали ехидные замечания, сравнивая Донское правительство с… прости господи.

Вот и выбор – поддержать врага внешнего или внутреннего. Поддержать, а не поступить, как приказной обучал. И примеры воздаяния за то, что пошли против Москвы, тоже были. Поход князя Долгорукова при царе Петре. И сделал Долгорукий то самое, что и Гражданская война с Доном, то бишь спасибо, что не подчистую.

Это внешняя политика, но есть и внутренняя. И там есть сложности, например вопрос с иногородними. Если казак ходит на войну, а в мирное время занят сборами, службами, что он исполняет, и прочим, то требуются рабочие руки, которые заменяют казака, пока он службу несет. То есть без иногородних не обойдешься. Но так было в прежние времена. Сейчас же другие, и нельзя людей вторым сортом считать, даже если они не природные казаки.

Но ведь казаку даны привилегии, в том числе и земля, чтобы он за счет их для службы снаряжался. И, честно говоря, это уже получается с трудом, особенно когда с небольшим интервалом на службу надо снаряжать двоих сыновей. Но бывают и семьи побольше. А нужен ли сейчас казак, который сам себя снаряжает на службу? И нельзя ли как-то по-другому, чтобы не так разорительна была служба? Вообще-то можно. В дивизии, к которой присоединен 12-й полк, в котором служил Егор, было еще три кавалерийских полка, которые снаряжались за счет казны. Приходил будущий улан или гусар на службу и не снаряжал на нее себя сам. Но а тогда зачем казаку выделять землю и другие поблажки делать? Незачем. И как быть с его привилегированным статусом? А вот это звучало громом небесным и тем, что подрывает устои казацкой жизни.

А как жить, если ты не казак, а неизвестно кто? Свинцовой тяжести вопросы, а на них надо давать ответы. У красной власти на них ответы не всегда были, чему пример восстание Дона в апреле восемнадцатого и Вешенское восстание следующего года. Да и потом, по мелочи, тоже хватало всего. Наверное, их меньше стало оттого, что бесшабашных голов поубавилось: кто полег на Надях Гражданской войны, кто уехал на чужбину. А кто просто перегорел. Четыре года германской войны, почти четыре Гражданской. Не всем же встретился Курше и сказал, что чем более народу ты зарубишь, тем это тебе жизнь продлит. И не пытайся мухлевать, убивая из винтовки, – это не продляет.

А здесь, в Туркестане, все еще сложнее и закрученнее. Вот спросит его боец из Хрензнаетгде-абада: а почему его родина сейчас отнесена к Узбекской ССР, когда мы только сорок лет под Бухарой были, еще мой дед помнит жизнь без Бухары, а под Самаркандом мы никогда и не бывали? И другое, начиная от пищи и до более высоких материй. Егор недавно читал про восстание английских полков, укомплектованных местными жителями. Тогда еще использовались дульнозарядные ружья с бумажными патронами. Берет солдат патрон, откусывает его конец (была даже команда «Скуси патрон!»), высыпает порох в ствол, дальше пуля и бумажная часть патрона тоже отправляются в ствол. Вот и прошел слух, что промасленная часть патрона пропитана свиным жиром. То есть солдат-мусульманин должен укусить жир нечистого животного. И другому солдату, но верою индуисту, шепнут, что жир коровий, то есть священного для индуиста животного. А кто это сделал, что все осквернились? Английские колонизаторы, так их и переэдак.

Но это восстание было лет семьдесят назад. Хотя может повториться, ведь религиозные предрассудки и сейчас никуда не делись, и то, что злобно извратить любое действие – увы, тоже вполне возможно.

А если ужаса нет, так придумают, как придумали китайцев в отряде Подтелкова, отчего все встрепенулись и побежали на зов защитить станицы от злобных китайцев.

Может, и придется столкнуться с этим. Скажем, жители такого-то бекства считают соседних жителей кем-то вроде шайтанов в человеческом облике. Какое это имеет значение? Если поручить «шайтану в человеческом облике» командовать тем, кто его почитает шайтаном – понятно, что выйдет. И мусульмане по-прежнему не едят свинину. И что будет, если свиная тушенка пойдет им в котел? Скандал будет. Хотя, если не знаешь, то можно съесть и быть сытым. Но потом…

Кстати, нужно бы уточнить – Егор вроде слышал, что в походе и путешествии пищевые запреты можно не соблюдать, если нет возможности есть только разрешенное. Но это ему сказали, а действительно ли так?

В разведотделе же ему сказали, что пока он будет числиться при школе, потом, возможно, при какой-то части. Но должен быть морально готов к тому, что придется участвовать в некоторых не слишком громких операциях.

Такое практиковалось. В то самое время Иван Иванович Василевич числился командиром и военкомом 78-го стрелкового полка, но на самом деле находился в Китае, где являлся военным советником, возглавляя школу по подготовке комсостава китайской армии. Каким псевдонимом Василевич пользовался в Китае и не числился ли кто-то из китайцев официальным начальником школы – это автору неизвестно. Поскольку не один Василевич пребывал в Китае, то и не один человек замещал тех командиров, что числились тут, а фактически пребывали где-то там.

Это было необходимо для подготовки командного состава – получение опыта участия в боевых действиях. Ведь после окончания Гражданской войны воевать приходилось лишь тем, кто подавлял антисоветские восстания: побольше в Средней Азии, поменьше тем, кто служил в иных местах. Например, один будущий комполка так описывал свое участие в подавлении антисоветского восстания в Грузии в 1924 году: «Бои были плёвые». При этом он являлся отнюдь не ветераном сражений мировой и Гражданской войн, а до действительной служил в железнодорожной охране.

К среднеазиатскому климату Егор привыкал с трудом и с тоской вспоминал минский и климат родной станицы. Но что уже поделать – назвался груздем, так полезай в кузов. При царе Павле донских казаков направили в поход Индию завоевывать. Они с тоской собрались, пошли, правда, еще по дороге догнала их весть о смерти царя и отмене похода. Вот он сейчас по этому пути и идет, прикидочно на трети дороги пока остановившись. Может, сбудутся и эти слова:

Бедный китаец, несчастный индус —

Смотрят с надеждою на наш Союз.

Забегая вперед, надо сказать, что до индусов Егор не дошел и не оправдал их надежды, но бедным китайцам помог и не бедным тоже.

Пока же страдал от жары и сухости воздуха и постигал премудрости жизни и службы тут.

И за усердие в постижении судьба ему послала замену Ядвиги. Звали ее Анна Терентьевна, и была она учительницей в железнодорожной школе, иногда совмещала эту работу с иной, в школе для красноармейцев. Анна Терентьевна ранее была замужем, и ее первый муж умер от болезни – ушел в поход, заработал там какую-то лихорадку и с трудом дотянул до возвращения в Ташкент. И осталась молодая вдова с дочкой двух лет (это тогда, сейчас ей уже было побольше).

Анна Терентьевна навстречу Егору пошла не сразу, ведь он тоже был военным и тоже мог отправиться в поход и снова оставить ее наедине с детьми и горем. Но решилась и не пожалела.

Егор периодически уезжал куда-то и даже не мог прямо сказать, где он был и что делал там, но возвращался живым. И дочка Машенька Егора восприняла как родного, хотя первое время путалась, не зная точно, как зовут ее папу: Владимир или Егор. Супруги довольно долго не расписывались, но тогда в стране это было не редким явлением. Хотя Егор предлагал это сделать раньше, но Анна Терентьевна не сразу решилась. А потом, перед одной длительной командировкой, собралась. И туда Егор поехал официально женатым и удочерившим Машеньку.

Миша жил с семьей тетки, регулярно писал и делился планами, что как только он закончит среднюю школу, то пойдет в военную школу и будет красным командиром. Отец ему против ничего не говорил, только предлагал выбрать будущим местом службы артиллерию. Это не вещевой склад, это достаточно героически выглядит, но все-таки от врагов подальше и обычно не нужно их сокрушать шанцевым инструментом и голыми руками. Егор много разговаривал с батарейцами, они даже в мировую войну таких потерь не несли, как пехота тогда же. Рассказывал ему краском, воевавший тогда в Финляндском стрелковом, что в декабре пятнадцатого года брал их батальон какую-то важную высоту. За день боя все из 13 офицеров батальона вышли из строя, трое убиты, остальные ранены. Рядовые – около сотни убитых и раненых. Но как это сказать еще мальчику, не видевшему изнанки войны? Только вот так, обиняком, дескать, артиллерийские командиры – это те, кто самые способные и вообще самые-самые. И тут Мише рассказать было можно многое: как артиллерийский огонь стирал с лица земли окопы и тех, кто в них был, про ядовитые газы, сотнями травившие пехотинцев… Егор не знал, как действуют отравляющие вещества на кавалерию, но рассуждениями доходил до ситуации, когда лошадь за счет большой массы вытерпит больше, чем ее всадник, но ведь ей придется скакать через ядовитый туман и нести на себе всадника – не упадет ли она, прорвавшись через газовое облако? И не останется ли кавалерист в таком положении: впереди враги, сзади газ, а ему ни атаковать, ни удрать? Не хочется увидеть Мишу ни в кавалерии, ни в пехоте.

Еще Егор переживал, что Миша захочет учиться на пилота. Благо авиация активно развивается. Конечно, с коня тоже падают и иногда насмерть, но падать с сотен и тысяч метров наземь – это совсем другое дело.

По авиацию Егор не писал, рассчитывая на старорежимное: «Не буди лихо».

Анна Терентьевна еще и побуждала мужа на повышение образовательного уровня. Возможно, она даже думала об Академии, но вслух это не произносила. Пока же в планах было получение среднего образования экстерном, а потом и сдача за курс военной школы. И тоже экстерном. Садись, красный командир, и учись. И Машеньке помогай усвоить учение, когда она в школу пойдет, благо ты сам малость к тому времени подучишься.

«И бедный Егор в ученье залез». И отдыхал от него в лагерный период и в «командировках».

Глава девятая

Один раз ему с группой потребовалось ликвидировать курбаши, что собрался тайно встречаться с другим. А теперь первого едят черви, а второй бегает от подозрений в том, что он виноват, и от мести недовольных родственников первого. Сложность задачи была больше в маскировке под «туземца» – сильно Егор от них отличался, но, чтобы при беглом взгляде глаза не царапать, пришлось обрить голову и усы уничтожить, а лицо и руки намазать некоей пастой из трав. И стал он смуглее, почти как местный, таскал в руках четки и бубнил себе под нос нечто похожее на молитву. Местные, по крайней мере, пальцами не показывали, кто это бредет по улице? А потом четыре человека ворвались в дом местного уважаемого человека, где готовилась встреча и половина встречающих уже прибыла, и перестреляла всех наличных людей мужского пола в доме. Детей и женщин не тронули, хотя некоторым женщинам нанесли глубочайшее оскорбление, проверив, не мужчина ли скрывается под их видом.

Конечно, если бы работать гранатами Новицкого, то эффект был бы тот же и риска меньше, но зачем убивать тех, кто еще ничего не сделал? Задумает нынешнее дитя отомстить – хоп якши, и для него патроны зарезервируем, если захочет стать кандидатом в покойники. Но уже тогда.

Вторая командировка была в Восточную Бухару. Там шла войсковая операция по борьбе с басмачами. Егору кавалерийских схваток не досталось, зато были три засады (две удачные) и психологическая операция. Надо было воспользоваться темнотой и отсталостью доверенного лица курбаши, захваченного в плен. А дальше лицу что-то нашептали, что Егор прямо-таки воплощение шайтана и дэва, только что огонь изо рта и других мест у него не пышет, и если пленный не расскажет правду, то попадет в его руки. А дальше их знания меркнут перед тем, что возможно. И Егор, получив местную саблю, на глазах у пленного обихаживал ее, медленно и аккуратно, читая какие-то шайтанские «заклинания» (пришлось вспомнить, что Егор сохранил в памяти из стихов о войне).

Обиходив клинок, Егор разрубил чурбачок, скорчил гримасу, якобы остался недоволен результатом, снова занялся заточкой, потом вышел во двор и отсек голову овце, что готовилась позднее пойти на ужин. Сотрудники, владевшие местными языками, при арестанте обсудили, как овца лишилась якобы головы и всех четырех конечностей. Для вящего испуга страдальца ему сказали, что Егор все это перерубил у овечки, да так, что она упала раньше, чем умерла. Это, конечно, был треп, а затем произнеслись слова, что если такое проделать с человеком, то его голова, упав на землю, еще глазами хлопать будет и последнее слово произнесет. Пленный обливался потом, а возможно, и другой жидкостью. Затем Егор подошел поближе к нему, как бы оценил толщину рук, ног и шеи, и только взялся за рукоять, так его и позвали. Егор вышел, а к доверенному лицу пришли двое и стали его склонять к правдивому рассказу, пока Егор не вернулся и не настрогал его на… Ну, как местное блюдо из мелкорезаного мяса называется? Вот на это блюдо.

И склонили к раскаянию и сотрудничеству. Егор позже задал осторожный вопрос: получилось ли?

– Да, получилось. Как говорил мне отец Виталий, отпуская грехи, что кроме ада кромешного, есть и другой ад – в душе. И от него никуда грешник не денется.

Егору подумалось, что прав неизвестный ему священник. Вот сам он жил, жил, и поселились в его аду Марфуша, остальные умершие родственники и многие зарубленные им и застреленные, и Курше со своим «гале-гале». А то ли еще будет!

Анна Терентьевна, поглядев на обритого Егора, сказала, что она все понимает, но с усами и шевелюрой он красивее, поэтому придется заново отращивать сбритое.

Осенью 1927 года возникла очередная беда – Джунаид-хану в пустыне спокойно не сиделось, а восхотелось пограбить. Поэтому желающие легкой наживы собрались под его знамена и нацелились на так называемую «культурную полосу». Жизнь на равнинах Средней Азии невозможна без воды, поэтому вдоль реки Амударья до Арала тянулись мелкие и крупные населенные пункты и места, где все выращивалось (это и была та «культурная полоса»). Там, где заканчивались оросительные каналы – начиналась пустыня, где вода бывала лишь изредка и в сезон. Поэтому постоянного населения там не было, люди жили, пока есть вода, а когда она заканчивалась – откочевывали на другое место, где вода еще есть. Потом возвращались сюда… или не возвращались… В пустыне высилось немало заброшенных городов и зданий непонятного назначения – когда-то было, потом ушло, и торчат из песка остатки глинобитных стен, когда-то здесь построенных бог знает кем и для чего. Тогда вода здесь была, была и жизнь, а сейчас только эти стены.

Жизнь в пустыне тяжела, поэтому пустынные жители выживали, как могли. Есть возможность честно и мирно заработать – зарабатывали, привозя соль, скажем, продавая ковры и скот. Нет возможности так прокормиться – можно и разбоем заняться и работорговлей тоже. Когда в конце девятнадцатого века туда пришла Российская империя, завоевавшая и «культурную полосу», и пустыню, – жизнь изменилась. Царские чиновники глубоко в дела территории не лезли, но вот разбой не одобряли, а работорговлю запрещали. Поэтому 1917 и 1918 годы многие восприняли как возможность возврата старых времен, когда герой – джигит, пришедший из пустыни с оружием, мог получить многое.

Так получилось у Джунаид-хана. Он был из вполне приличной и небедной семьи, занимал невысокие, но прибыльные посты, а потом увидел возможность возвыситься.

Дальше примеры из литературы без поправок на местный колорит и с ними: «Он был простой ешиботник, а когда пришел ураган, он стал ответственный работник и с портфель, и с наган». «Бери что хочешь и плати за это».

Джунаид набрал вес при дворе хивинского хана, потом отодвинул того от реального управления, потом убил хана и занял его место. Пока все было в пределах парадигмы взаимоотношения между кочевыми и оседлыми обществами. А дальше Джунаиду предстояло проявить себя, сманеврировав между многими силами – белые, красные, недовольные его возвышением другие роды, младохивинцы, то есть люди, которые считали, что жить надо, как в двадцатом веке, а не как прежде… В итоге Джунаида из Хивы выкинули (сколько он награбил к тому моменту, автор не готов сказать), и он перешел к жизни разбойничьего предводителя в пустыне. И, как козырь в рукаве, лежал в глубине Каракумов, периодически вступая в дело. Нет, скорее, не как козырь, а как возбудители малярии в печени, сейчас не видные, но в случае ослабления хозяина готовые проявить себя. Поэтому в неблагоприятные годы он сидел далеко, облагая налогами отдельные племена или группы в свою пользу, а периодически набираясь сил и проносясь вихрем по «культурной полосе», грабя и убивая. Потом приходила Красная Армия и вышибала его из занятых им местностей. И он уходил в пустыню, снова отращивать силы. Все как в добрые старые времена.

Но он руководству Советского Туркестана начинал надоедать, поэтому в 1927 году создались два вектора – очередной поход Джунаида за «халатами» и желание советского руководства его ущучить, а может, и избавиться от него. Специфика Востока в том, что успех движения сильно завязан на удачливость и личность его главы. Потому, пока в него верят, все идут под его знамя. Когда тому везет – от желающих воевать за него нет отбоя, но стоит ему промахнуться, как Акеле, – число воинов у него начинает падать. На следующий год, когда ему снова повезет, они снова вернутся в его ряды и не испытают угрызений совести за уход. Поэтому есть вождь – есть проблема. Нет вождя – проблема рассасывается. И это не Рыбаков, это сермяжная правда.

В шестнадцатом веке был такой мусульманский завоеватель Мухаммед Гранье, то есть Левша, возжелавший завоевать христианскую страну Эфиопию. И ему очень везло, так что все выглядело похоже на то, что настал конец христианской стране Эфиопии. Но вот в оном сражении нанятый негусом португальский мушкетер (а они некогда в странах Азии и Африки были, как затычка в каждой бочке) попал в Мухаммеда, отчего тот помер. И кончилось мусульманское завоевание Эфиопии, сдулось, как проколотый шарик. В меньших масштабах при восстаниях это случалось много раз.

На сей раз Джунаид взял с полтысячи своих бойцов и два станковых пулемета (что резко отличало его от мелких курбаши, у которых джигитов бывало и побольше, но пулеметов нет) и двинулся к «культурной полосе» увеличивать свои доходы, громить неприятную ему власть и другие великие дела делать. Как и всякая армия Востока, она росла как снежный ком с горы, за счет желающих тоже погреть руки над чужим погребальным костром.

Неприятная ему власть тоже готовилась. Войсковая операция состояла из двух компонентов. Первый – пехота, которая не могла далеко оперировать в пустыне, стояла заслонами, прикрывая опасные направления. А второй – против хана готовилось три экспедиционных отряда, которые должны были пойти в пустыню и нанести поражение Джунаиду там. Поэтому, когда «Владыка пустыни» вторгся бы в «культурную полосу», его по плану отразили бы стационарные заслоны, а потом догнали подвижные отряды. И авиация, как длинная рука РККА, могущая достать и «полосе», и в пустыне (с ограничениями, конечно). Командование Красной Армию по опыту предыдущих приходов Джунаида знало, что он займет несколько городков и поселков, натворит там дел, потом подойдут красноармейцы и вышибут его оттуда. Но это вышибание его моральный авторитет не подорвет, ибо такова логика грабительского набега – захватить добычу и уйти. А вот если атаковать Джунаида в пустыне, нанести ему поражение, лишить его части добычи и преданных людей – это уже потеря лица.

Для похода в пустыню, как уже говорилось, было выделено три отряда – два на основе кавалерийских полков 8-й кавалерийской бригады и третий – автопулеметный отряд на закупленных за рубежом автомобилях повышенной проходимости «Сахара». Надеялись, что они пройдут даже по пескам и вывезут пулемет на дистанцию уверенного огня по джунаидовцам. Этой уверенности помогало то, что обычный бронеотряд в 1920 году при штурме Бухары себя неплохо показал, подходя поближе и давя противника своими пулеметами, а сам не страдая от ружейного огня бухарцев. Правда, тогда не надо было так далеко уходить в пустыню. Забегая вперед, надо сказать, что «Сахары» далеко в пески не прошли. А вот конница и ее тыл на верблюдах прошли.

К операции Егор Павлович Лощилин, красный командир категории К5, получил предписание и отбыл по железной дороге в Чарджуй, где ему предстояло состоять при 84-м Балашовском кавалерийском полку в качестве стажера командира эскадрона. И он должен был говорить, что ранее командовал эскадроном, но длительное время в войсках не служил, поэтому надо восстановить навыки управления эскадроном.

В штабе полка он и его бумаги удивления не вызвали, оттого его познакомили с товарищем Лучинским, при эскадроне которого он будет пребывать, как фактический его помощник. Они познакомились поближе, потом было знакомство с комсоставом, потом с личным составом.

Егор заявил, что опыт службы рядовым у него имеется, есть и опыт командира сотни – комэска – почти три года, был даже небольшой опыт фактического комполка (пару месяцев), но уже несколько лет он в строю не служил, потому и стажер. Да, в пустыне вообще не воевал, поскольку даже Сальские степи на пустыню похожи, как одноглазый на слепого – одним боком. Товарищ Лучинский посмеялся над сравнением и занялся введением своего помощника в курс дела.

Знать надо много, и Егор активно впитывал чужой опыт. Оказалось, что в пустыне можно и не подковывать коней, хотя копыто надо хорошо расчистить. Егора же учили, что строевая лошадь должна быть подкована, на гражданской за недостатком нужного приходилось обходиться подковами на передние ноги, а иногда и вообще без них.

Обмундирование лучше белое или выгоревшее добела. Пить в жару нужно поменьше, потому что вода выйдет потом, ненадолго становится легче, но потом хуже.

Есть лучше два раза в день, утром и вечером, то бишь на рассвете и в сумерках, из-за жары. Как оказалось, плов, которым местные питаются, не вызывает усиления жажды и хорошо насыщает. В него надо добавлять томат и другое кислое – так лучше. Неплох местный зеленый чай, утоляющий жажду и в жару. Егор это выслушал, но по поводу зеленого чая у него было свое мнение – глаза бы на него не глядели, дайте лучше черного. Впрочем, среди жителей Средней Азии тоже был водораздел – что лучше, черный или зеленый.

Кожаная амуниция пересыхает, поэтому ее нужно смазывать. Лучше заиметь кусок белого полотна и приспособить его под головной убор, как в древности бармицу у шлема, только не для защиты от удара оружием, а от удара солнца. Про противников сказали, что стреляют они сильно по-разному: есть джигиты из приближенных курбаши или хана, так у тех и винтовки нормальные, и патронов много, и стрелять обучены. Случаются и сверхметкие стрелки. Наряду с ними есть вооруженные берданками и даже фитильными ружьями. Там с попаданиями: «кепско и погано, и негоже есть», как говорили там, где он был совсем недавно.

С холодным оружием – да, есть сабли, есть и те, кто их держать в руках умеет, но большинство бойцов местным врагам в умении рубиться отказывали. Егор для себя сделал зарубку в памяти, что это еще надо посмотреть. Пик у джунаидовцев нет, хотя в Восточной Бухаре они встречались. Еще нужно помнить о ножах и кинжалах, сходясь с местными в ближнем бою. В Восточной Бухаре попадались и чугунные кистени, и небольшие топорики, но редко. Лучинский сказал, что сабли чаще сильно изогнутые, почти что колесом, оттого колющие удары от басмачей редки. Кстати, отражать их они чаще всего не умеют. Есть местное ополчение, что вооружено ножами и палками, – это вообще не бойцы.

Ну и много другого, отчего голова начинает пухнуть, а это еще не все. Потом Егору показали его коня, с которым он пойдет в поход. Это был конь местной породы, которых называли карабаиры. Они хорошо переносят жару, выносливы и неприхотливы. Впечатление Ветер (так звали коня) на Егора произвел хорошее, надо надеяться, что и он не хуже Гнедка окажется.

Егору отвели занавешенный пологом угол казармы, где у него стояли кровать и тумбочка. А прочие вещи: либо на стенку, либо под кровать. Окошко в его уголке есть, но вот если писать бумаги – хватит ли свету от ушедшего солнца и зажженной керосиновой лампы?

И он занялся приготовлениями, в том числе чисткой оружия.

Под вечер Егора посетил командир полка Борисов.

По мнению Егора при рождении гостя называли не Аркадием. На вид ему было лет двадцать пять – двадцать семь, и комполка явно был из людей горячих. Как говорили в Белоруссии: «В кипятке его крестили». Еще гость прихрамывал на правую ногу. Не сильно, но чувствовалось.

Вообще в Красной Армии с обращением комсостава друг к другу была очень прихотливая ситуация. Официально все должно быть на «вы». Но при этом принято, что среди членов партии разговор именно на «ты», даже на трибуне. Очень часто случалось, что старший по категории или должности говорил младшим «ты», а они ему «вы». Ему самому в Первой конной говорили чаще «ты». В «Активной разведке» обычно «ты». А вот в Средней Азии – по-всякому. Товарищ Борисов следовал тенденции на «вы».

Он задал несколько вопросов, а потом:

– Товарищ Лощилин, для чего вы здесь, в этом полку?

Интересный вопрос, а к подчиненному особенно. Рубануть, что ли, по старорежимному: «Не могу знать, вашбродь»?

– По распоряжению командования для повышения знаний и умений, товарищ комполка!

– А все-таки?

– Не знаю, товарищ комполка! Предполагаю, что полку предстоит какое-то ответственное и необычное дело, потому меня к нему и прикомандировали!

– Так вам в Ташкенте ничего не сказали?

– Только то, что раз я хотел шашкой помахать, то вот это мое желание сбудется, товарищ комполка!

Борисов явно не верил. И был прав, потому что некоторые вещи Егор не должен рассказывать, в том числе и обе прошлогодние операции.

– А какое у вас, товарищ Лощилин, образование?

– Станичная школа, товарищ комполка, три зимы туда ходил, а после не учился!

На лице Борисова явно вырисовывалось удивление. Неужели тут таких уже нет, и все командиры кавшколу мирного времени закончили?

– А за что вы эскадроном командовать были поставлены?

– Получается, что за владение шашкой, товарищ комполка! Австрийский драгунский офицерский шлем я разрубал, ну и голове без шапки тоже доставалось. Вот разрубить наискосок тулово через ключицу – этого не выходило, только на полтулова.

– А по пехоте?

– Товарищ комполка, тогда, в начале германской войны, австрийская и венгерская пехота без стальных касок обходилась. У немецкой каски были, но тогда они из кожи делались. А австрийская кавалерия шлемы имела у драгун. У офицеров из тонкого железа, у унтеров из латуни, похоже, а у рядовых из кожи.

– Вот как… А потом?

– Потом я, товарищ комполка, молодой дурью страдать перестал и прорубить каску у немцев или поляков не старался. Рубанешь по шее или морде – и получается то самое, и клинок не сломаешь. Еще рубить мешает толстая бурка или гусарский ментик, если через них рубить попытаешься.

Борисов молчал, и Егор решил задать вопрос:

– Товарищ комполка, а как с защитой от клинка у здешних басмачей? Есть какие-то тонкости?

– Пожалуй, что нет, хотя в холода могут кучу одежек на себя навертеть под халат. Когда один халат, то он не мешает.

Борисов попрощался и ушел. По мнению Егора, что-то комполка от него рассчитывал узнать, но не узнал. И даже чуть разочаровался. Может, комполка подозревал, что ему пришлют того, кто метит на его место? А оказался не генштабист, а просто рубака, которому полк в мирное время не дадут? Хотя чутье Борисова не подвело, отчет от Егора по окончанию боевых действий требовался, что, как и кто…

И он занялся прерванным занятием – продолжил чистку. Наган был уже готов, теперь пора парабеллумом заняться. Пока чистил, подумал о том, что патронов к парабеллуму уже не так много, всего три магазина. Стоит что-то предпринять – либо поискать патроны, либо отправить «немца» на заслуженный отдых, а вместо него раздобыть другого «немца» – «маузер». Басмачи их получали от англичан, но не вволюшку, поэтому бывали пистолеты обычно у курбаши или его ближнего круга. Другие пистолеты и револьверы почти что не попадались, разве что мог встретиться наган. Но он сам видел, да и другие отмечали, что басмачи кобуру к «маузеру» не часто носили, вместо того засовывая пистолет за пояс, благо в Средней Азии было принято носить тканевые пояса, за ними «маузер» удерживался. Наверное, оттого и подсумки у басмачей были редки: как прицепишь подсумок на такой вот пояс? Поэтому и носили патронташи через плечо, когда один, когда два, или в карманы насыпали. Однажды он видел большую редкость – английский нагрудный подсумок (про то, что это старый английский – Егору сказали потом). Подсумок подвешивался на два ремня через плечи и закрывал собой полтуловища – почти все от соска до пояса, а патронные обоймы лежали в маленьких карманах его – практически сотня патронов. Если бы кожа его от пуль защищала, можно было соединить переноску боезапаса и защиту от пуль врага воедино. Но Егор не был уверен, не слишком ли жарко будет с таким подсумком на груди? В русской кавалерии были приняты патронташи через плечо – старые, на 18 бердановских патронов, и новые, на 30 трехлинейных. Еще патроны лежали в седельных сумках. А в чем были патроны к нагану? Обычно в самой кобуре, хотя встречались и такие вот подсумки на 20 патронов, носившиеся на ремне. Но их сотенный командир Гнилорыбов такое не носил, а вот два других имели. Про остальных трех он не помнил.

Но мало ли чего не было в мирное время, а в военное появилось, и наоборот? Попробовав в боях, что пика очень серьезное оружие, ее стали иметь и офицеры, и даже рядовые драгуны и гусары. Если бы пики раздавали всем желающим, так их бы имели у себя большинство. Но прошло время конных схваток, и пики куда-то подевались у тех, кто их иметь не был обязан. И не только пики. В четырнадцатом году многие казаки старались раздобыть револьвер, чтобы использовать накоротке в схватке. Хоть он и не был им положен, но их вахмистр против лишнего оружия ничего не имел, предупредил только, чтобы «австриец» лежал в седельной сумке или кармане и не попадался на глаза офицерам. Они такие – будут благодушны и пройдут мимо, будут на взводе – настоишься «под шашкой».

То, что трофейный револьвер был не у всех – вышло потому только, что трофеев на всех не хватало. Егору тогда хватило. Но потом снова нужда в нем прошла, хотя ездил восьмизарядный «гассер» с Егором еще три с половиной года, пока не отдал его покойному брату – тот попросил. Но оружие брата не спасло, не защищает револьвер от шрапнельного огня, эхма. Так и пал Иван под Царицыном. И даже похоронить его не удалось – осталось это место за красными.

Пока голова вспоминала, а руки продолжали работать. Дочистил пистолет, отправил его в кобуру. Это не конец, забот еще много, только по своим делам еще надо выяснить, будет ли выделен транспорт под личные вещи комсостава, и собрать их, перешерстив «Гинтер» и часть вещей отправив в седельные сумки. Две запасные фляги у него есть, нужно подумать, стоит ли раздобыть еще одну или две. Нужно ли что-то добавить из еды с собой, скажем, резервный запас муки, сахару, чаю или каких-то приправ? Ах да, ту самую тряпку на голову под фуражку…

От многих мыслей и спал отвратительно, даже во сне собирая разное в поход. И вспомнилось екатеринодарское, как два казака поссорились. Один, из корпуса Мамантова, что-то говорил про трусов из того полка, в котором служил его противник, а тот в ответ выдал: «А вы себя вспомните, как из рейда по Тамбовщине возвращались, тогда масть коня различить нельзя было от навьюченного на него. И куда вы потом делись? Домой дуван потащили, а кто в строю остался?» Это была еще дипломатическая часть. Дальше вспомнили, кто и у кого родители происходили из разных обитателей степи и речки, даже хохулю не забыли, и плавно перешли к кулакам. Пришлось тогда Егору вмешиваться и пообещать, что если оба станичника не охолонут, то он их рубанет аж до… афедрона, дальше сами развалятся! Руки еще после возвратного тифа не отошли полностью, но показать, что он это сможет – получилось. Вытерли они кровь с губ и щек и пошли по разным углам.

Тут сквозь сон пробилась мысль: а не надо ли взять с собой горячительного? Так, чуток для снятия копоти с души? Во сне Егор решил, что стоит хотя бы с полфляжки, но проснувшись – забыл.

Бывают же в жизни огорчения. Но об этом он вспомнил уже в пути. подумал и решил, что незачем разлагать местных жителей видом пьянства, они вроде как пить не должны, хотя нарушителей хватает. Как и тех, кто десять заповедей не соблюдает.

Что Егора поразило – это не подготовка к тяжелому походу на грани катастрофы, с тем было все понятно. А поразила политработа. Не только политруки, но и члены партии. и комсостав, и другие, даже он был задействован. Егор по известным причинам в партию вступать не рвался, но числился в сочувствующих. При партячейках такие имелись из числа тех, кто формально не входил в число членов и кандидатов, но готов был подставить плечо под общее дело, хоть при этом был недостаточно политически грамотен, сохранял религиозные предрассудки и прочее.

Кстати, члена или кандидата могли перевести в сочувствующие. Например, «за крайнюю политическую безграмотность» (сейчас бы сказали «неграмотность», но тогда говорили и писали так).

В данном случае у усиленной политической работы было основание – кадровая проблема. На эту осень планировалось увольнение в запас многих отслуживших свой срок. А это были испытанные бойцы, в прошлом году разбившие Ибрагим-бека в Восточной Бухаре, и не его одного. А среди «молодняка» было несколько преувеличенное мнение о Джунаид-хане и его джигитах и нукерах, скажем так, проистекавшее из отсутствия боевого опыта и излишнего доверия слухам. Вот и выходило, что готовые порвать Джунаида на клочки уходили в запас, а рвать пришлось бы тем, кто еще не совсем освоил это, да и побаивается джунаидовцев, надо сказать прямо. Из сложной ситуации вышли так: ветераны были задержаны в строю до окончания операции, но, поскольку было понятно, что это радует далеко не всех, то это предвидели и старались разъяснить оставленным на службе, что это вынужденная мера и отчего так. В итоге все получилось. Пока клинки не встретили друг друга, то все тревоги молодых парировал ветеран, говоривший: «Мы такое же про Ибрагим-бека слышали, каков этот герой. Но при встрече он бежал, как и другие. И Джунаида то самое ждет». И присовокупляли, что именно, используя слова не из словаря Даля. Так вот и довели молодняк до боев, не давая глубоко погрузиться в ожидание кошмара в лице туркменских басмачей. А дальше не до тревожных ожиданий и воображения: стрелять и рубить надо, а не предаваться страхолюбию.

Теперь предстояло дойти от Чарджуя до Ташауза, что составляло где-то 500 верст. Поскольку предстояло идти через пустыню, хоть и прерываемую оазисами, руководство решило не перегружать полк обозом, а устроить для него речной обоз, то есть судовой караван, на котором и пойдет основная масса грузов для экспедиции, а на транспортных средствах полка везти лишь необходимое, да и то стараться облегчить повозки. Если придется везти эту повозку по рыхлому и глубокому песку… А этого песка впереди много. Оттого и график движения был не с обычными переходами, а до сотни километров в день, чтобы не останавливаться в песках на отдых, а дойти до следующего оазиса и отдыхать уже там. Так вот и получилось: пять длинных суточных переходов и три дня дневок. Дополнительным стимулом было распоряжение окружного начальства ускорить движение как можно больше, но при этом сберечь конский состав.

Бывают такие приказы, которые сложно выполнить в полном объеме. Вроде бессмертного – «возьми гранату, разгони танки, потом положи гранату на место». Но жизнь, она такая, иногда совсем нелогичная. Если бы планировался один рейд в пустыню, а тут его придется совместить с вышибанием Джунаида из «культурной полосы». 1 октября Джунаид уже вторгся в нее и занял пару кишлаков. А впереди его конников неслась волна страха, которую местные жители разносили дальше: «Он уже тут. Он взял еще кишлак. В том-то кишлаке казнил местных представителей власти и обещал, что в следующих кишлаках они умирать будут дольше и тяжелее».

И население верило. То, что под властью Джунаида будет жить сытнее – это смотря кому будет сытнее, а вот убить и замучить – этого можно и дождаться, и даже в двойном объеме. Это та самая Азия, и здесь от начальства ждут разных проявлений его власти. Слышал Егор рассказ, что некий бухарский бек в прежние времена ворвался с джигитами в кишлак, чем-то возмутивший его чувство прекрасного, наловил пяток человек и без долгих разбирательств приказал отрубить им всем головы. Пока рубили головы первым четырем, он отчего-то передумал и приказал пятому отрубить только руку и ногу. Отчего, ну кто знает? Пятый упал на землю и стал целовать ее, осыпая благодарностями бека, что проявил к нему такую милость. И местные считали это несказанной милостью – мог бы и приказать кожу содрать, а ВСЕГО ЛИШЬ руку и ногу отрубил!

Всего лишь… И что за мысли возникают под тюбетейками или чалмами местных жителей, если они все-таки поддерживают басмаческих курбаши и что-то против советской власти делают, хотя должны бы понимать, что при этой власти с ними поступят более милостиво, нежели чем при хане Джунаиде или эмире Сейид-Алиме? Или они считают, что все, что приносит новая власть настолько taqiqlangan, что лучше камчой от хана, чем лепешку от этой власти? И сколько времени понадобится, чтобы эти головы заработали?

Хотя эти ожидания не беспочвенны. Был такой курбаши, Муэтдин-бек.

«13 мая 1921 года Муэтдин произвел нападение на продовольственный транспорт, шедший по Куршабо-Ошской дороге в город Ош. Транспорт сопровождался красноармейцами и продармейцами, каковых было до 40 человек. При транспорте находились граждане, в числе коих были женщины и дети; были как русские, так и мусульмане. Вез транспорт пшеницу – 1700 пудов, мануфактуру – 6000 аршин и другие товары. Муэтдин со своей шайкой, напав на транспорт, почти всю охрану и бывших при нем граждан уничтожил, все имущество разграбил. Нападением руководил сам и проявлял особую жестокость. Так, красноармейцы сжигались на костре и подвергались пытке; дети разрубались шашкой и разбивались о колеса арб, а некоторых разрывали на части, устраивая с ними игру „в скачку“, то есть один джигит брал за одну ногу ребенка, другой – за другую и начинали на лошадях скакать в стороны, отчего ребенок разрывался; женщины разрубались шашкой, у них отрезали груди, а у беременных распарывали живот, плод выбрасывали и разрубали. Всех замученных и убитых в транспорте было до 70 человек, не считая туземных жителей, трупы которых были унесены мусульманами близлежащих кишлаков и точно число каковых установить не удалось».

Позднее бек попал в плен и был судим ревтрибуналом на открытом заседании. Некий мулла, свидетельствовавший там, заявил, что Муэтдин, на словах боровшийся за шариат, понимает шариат по-своему: «Его шариат – грабежи и убийства», а затем сказал, что если от наказания будет кто-то освобожден из окружения Муэтдина, то население уйдет в горы или Мекку. Когда муэтдиновцев расстреляли, то народ кинулся к могиле и стал забрасывать ее мусором, принесенным с собой.

А так переход прошел успешно. Заболели всего три лошади на полк, караван по реке добрался без помех и нападений, и фураж доставлен, и бараны. Бойцы поход выдержали успешно, даже были возгласы среди них: «Ну и где эти Каракумы, про которые мы столько слышали?» Да здесь они, здесь. Просто марш пока проходил в щадящих условиях: нагрузка велика, но с водой все хорошо – шли-то недалеко от реки, поэтому на ночь кони свою водную порцию получат и поесть будет что. Егор догадывался, что дальше будет потяжелее. Поскольку ветеранов много, то и настрой у бойцов соответствующий – и это мы видали, а в прошлом году потяжелее было. Когда есть старые солдаты – есть кому сказать и показать нужное. И Егор пока справился, и Ветер справился с испытаниями. Теперь Ташауз и три дня отдыха для конского состава. Это сделано специально, чтобы кони восстановили силы. Им еще предстоит поход в саму пустыню.

С комэском и взводными Егор ладил. А чего ему выпячивать свою несравненность? Пока он новичок в походе по пустыне, так что нужно слушаться более опытных людей, хоть того же Лучинского – он в Средней Азии с 1922 года воюет. Командир полка не подходил и разговор не затевал, ну и ладно. Бойцы говорили, что в прошлом году в Восточной Бухаре он отличился храбростью, но сломал ногу, оттого и хромает, хоть и не сильно, но это видно. Когда ломается кость ноги, она при срастании может укоротиться, оттого и человек припадает на более короткую теперь ногу. Так ему пояснили про это. В Ташкенте он беседовал с военными врачами, они много интересного про это рассказали. Например, брюки галифе появились благодаря перелому ноги. Французский генерал Галифе неудачно упал с лошади и сломал бедро. Такая травма среди кавалеристов нередка. Кость срослась, но бедро выглядело некрасиво, если носить что-то вроде гусарских чакчир или рейтуз. А вот если сшить их с напуском на бедра, как восточные шальвары – уже лучше. Правда, сейчас Галифе «непопулярен» из-за того, что массово проводил расстрелы пленных Парижской Коммуны. Но брюки такого покроя носят и слово «галифе» употребляют. Кстати, сей генерал умер за четыре года до того, как Егор на службу пошел.

А пока они отдыхали от тягот похода, война не отдыхала. С Джунаидом воевали добровольческие отряды, другие полки, и авиация по нему работала. Как раз 2 октября был подбит самолет с известным летчиком Гуляном-Рильским. Заслуженный пилот, он воевал в Балканской войне, потом на мировой, потом в армяно-турецкой, потом пришел в Красную Армию и против Грузии в 1921-м, и уже пяток лет против басмачей воевал. Басмачи пилотов крайне не любили, поэтому, когда те садились на вынужденную посадку в виду банды и никто не мог прийти на выручку, то принято было стрелять до последнего, а последний патрон оставить себе, что летчики и сделали. Лучше самому застрелиться, чем то, что будет с плененным пилотом. Поскольку живыми они к басмачам в руки не попали, тем осталось только их тела привязать к самолету, облить бензином и поджечь.

За год это был второй случай, насколько Егор знал.

* * *

Во время дневки с ним повторилась та история, что на плавучем островке, только в немного другом антураже. Он прилег, глаза смежились, и через некоторое время увидел невысокую фигуру, похожую на человека, если бы тот состоял из воды. Или если бы вода приняла форму человека и поднялась над обычным уровнем, то так бы и вышло. Но до арыка было шагов двадцать, и фигура поднималась не над зеркалом воды, а прямо из земли.

Но страшно не было, а только слегка удивительно: как это в пустыне вода шалит! Наверное, из-за своей исторической обреченности, предвидя грядущее исчезновение. Егор подозревал, что Средняя Азия постепенно запустынивается. Судя по рассказам, в пустыне полно старых городов, ныне заброшенных. Но, если в древнем городе, когда-то стоящем тут, жила тысяча человек, значит, там хватало воды на их нужды и на то, чтобы вокруг города всякое росло на огородах и надях. Если вода почему-то уходит, значит, в городе живет уже не тысяча жителей, а половина, а потом и совсем они исчезают. Даже если население изведено внезапным набегом каких-то кочевников, то после этого время идет и растет население, и оно может прийти на заброшенные места и снова возродить их. Если там по-прежнему есть вода.

А водяной в такой местности… ну, это прямо как ощущения жара, когда ты погружаешь ногу в ледяную воду. Сразу же чувствуешь что-то неправильное, неестественное. Как чернокожий африканец в набедренной повязке из пальмовых листьев среди снега и льда.

– Привет тебе, о, не знаю, как правильно тебя назвать!

– Можно назвать водяным, как принято у вас, можно Су Иясе, как называют здесь. Или Водяной Дед. И тебе привет, Говорящий с Духами.

– Один дух мне уже сказал, что я уже умер, но еще живу за счет других смертей. А что скажешь мне ты?

– Тебе хочется знать, что будет с тобой потом? Или почему ты такой, а не похож на китайца цветом кожи или плоским лицом? Ты именно таков оттого, что твои мать и отец не китайцы, а также их матери и бабушки тоже не китайцы и не зюнгары. И ты совсем зря удивляешься тому, что Курше сказал тебе. Вот возьми хищника. Он ловит добычу и ест ее. Оттого живет и может поймать и съесть еще. Как ваша домашняя кошка и волк в степи. Но даже если вспомнить корову или коня, то что они делают? Едят траву или листья деревьев. Чтобы они жили, умирает трава, та, которую они сжевали, и та, которую они вытоптали. Отведи их в пустыню, где нет даже саксаула, – и они там умрут, потому что должны съесть траву. Ты тоже един со всем живым, что есть вокруг, и твоя жизнь – это чья-то смерть.

– Интересно.

– А еще интереснее будет то, если ты подумаешь о том, что, если бы тебя убили в степи, ты упал с коня и остался там. Достаточно обычная вещь для казака. Кто-то из зверей и птиц полакомился тобой, а потом очередь пришла для разных червей и подобной мелочи. И даже после смерти ты бы жил в других. И даже твой родственник подстрелил волка, который питался тобой, и ободрал с него шкуру на шапку. И часть тебя грела бы родственника еще много зим. Конечно, любому бы хотелось, чтобы ел он, а не его, и он может этому противиться, но потом-то с чего возмущаться? Ты жил, как всадник, сейчас живешь, как часть другого всадника. Те самые китайцы, правда, не все из них, говорят о цепочке перерождений. Был, скажем, воин и умер. Для отправки в ад он недостаточно плох, а для нирваны (это особенный рай у них) еще недостаточно хорош, так что ему положено, скажем, десять перерождений. Вот он переродился в змею-самку. Три раза отложил яйца и увидел своих змеенышей, потом змея-он померла от кишечных колик. Дальше воин снова перерождается, скажем, в раба-рудокопа, который десять лет сидит под землей, пока его не завалило камнями. И так далее, пока не избудет то, что они называют «кармой», а вы – искуплением своих грехов. Возможно, не всем надо умирать и заново перерождаться, кому-то это все приходит только в одной жизни. Небожителей много. Возможно, это решение их или та щелочка, в которую забилась, как мышь, человеческая душа, – слева ее ждет этот ужас, справа другой, а меж ними вот эта щелочка, где помещается ее голова и то, из чего растет хвост.

– Но про то, что ждет меня, ты не хочешь говорить. Скажи тогда, что означает «гале-гале», которое говорил Курше?

– Похоже, что это на его языке означает «смогу». Или «могу». Что касается твоего будущего – недалекое состоит в том, что ты будешь искать воду и страдать от ее недостатка. Дальнее – тебе предстоит еще многое, от ришты до возвращения в прошлое, когда тебе говорили: «Ваше благородие». Ни от чего не отказывайся – и получишь это. На краю арыка зарубишь врага кривым мечом – и будет тебе и продление жизни, и вода. А в другом месте попьешь воды, чем спасешь себя от засыхания, но ришта в тебя войдет.

– А что это за ришта?

– Червь такой. Сейчас он живет в Самарканде и Бухаре, раньше жил и в Карши, но Джейхун изменила русло и очистила старые пруды с незваными гостями. Так что будешь в Бухаре или Самарканде – пей только чай или вино, иначе в тебе заведутся черви.

Егор это предупреждение понял в том смысле, что это касается глистов, и не испугался. Это было неправильное решение. А 1932 год еще не настал.

Егор попробовал спросить, какие колодцы впереди будут с водой, но запутался в здешних «-кую».

Да и только что словоохотливый Водяной Дед стал поразительно лаконичен, а потом и начал прощаться. Егор вдогонку успел спросить:

– А как ты узнал о нашей встрече с Курше?

– Вода. Она есть везде и, испарившись в одном месте, выпадет уже в другом. А с ней придет много чего. Где-то там даже выпадают дожди из рыб. И нужное слово дойдет до адресата, пусть даже медленно, но дойдет. Будь здоров, Говорящий с Духами.

И фигура из воды опала и впиталась в землю, словно здесь слон долго-долго сдерживался, но потом уступил неизбежному и перестал сдерживаться. Егор, правда, результата несдерживания у слона не наблюдал, но самих слонов пару раз видел в цирке. На его взгляд, они весили пудов по двести пятьдесят, так что выделяют не меньше пяти ведер жидкости. Тем более что следы Водяного Деда быстро впитались в почву.

Посмотришь во сне (или не во сне) такое, и сердце наполняет непонимание того, что это и для чего? Наверное, опять начинается малярия, как ему говорил доктор в Минске: стоит организму чуть выйти из лада, как зараза вылезет.

Хотя интересно она сейчас вылезает. На ощупь лоб обычный, не горит от внутреннего жара. Егор встал и пошел искать лекпома. Тот поставил градусник, но ртуть показывала 36,8. Но тогда что это происходит? Егор помнил, что за образы роились в голове при сыпном тифе. При возвратном тоже они были, но послабее, так как и жар был не настолько силен. Понятно было бы и когда жар по другой причине, скажем, рана воспалилась и загнила. То есть зараза отравляет его, оттого жар и кошмарные видения. А если он чувствует себя как обычно после дневного сна в жару, а внутреннего жара нет, что это?

Интересно еще и другое: когда он болен и видит всякую ересь, вроде танца жаб на полу или как он скачет на коне лицом к хвосту на царском смотре – ну что же, болезнь до этого довела. В тифозном жару были и не столь страшные видения, а Марфутка, что ему выговаривала, что он давно на ее могилу не приходил, или как они с отцом и братом готовятся к пахоте.

И что же получается? От тифа видения либо чудные и неправильные, либо тихие и возможные, а от неведомой хвори – возможные, но головоломные?

Получается суета сует и томление духа. Оттого надо делать нужное дело и не сильно оглядываться на неясные и мутные пророчества. Разве что, имея четкое указание: «Но примешь ты смерть от коня своего» – пойти служить в пехоту.

До германской войны такая возможность была разве что у кубанцев, у них служить в пластунах (так назывались пешие части из них) было почетно. Но во время войны сформировали и Донскую пешую бригаду из четырех батальонов, а в Донской армии появились стрелковые бригады, пластунские бригады, а также пешие полки и бригады. Одна такая бригада состояла из перешедших на казачью сторону бывших красных. Да и в конных полках хватало безлошадных казаков. «Нужда заставит калачи есть!»

Егор все же решил, что не мешало бы поесть тех самых горьких порошков, и вернулся к лекпому. У того нашлись порошки хины, и Егор опять давился страшно горьким лекарством. Чем же заменить-то, чтобы не так нутро от горечи выворачивало? Егор вспомнил рассказ одного солдатика в госпитале, что возле Брянска в этом случае брали папиросную бумагу, трех-четырех клопов, заворачивали их в обрывок и глотали. Вроде бы помогало. Увы, это Каракумы, а не Орловская губерния, сложно найти клопа нужных статей, а заменять его какой-нибудь другой живностью опасно, вдруг отравишься.

Но пока хина не подействовала, а клопов не нашлось – вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Приснился ночью сон, да такой интересный, прямо как спектакль посмотрел в театре, и были в нем пугало мужского пола и пугало женского. Или лучше сказать «пугалица»? А также черный колдун, белый колдун, который свое волшебство во вред людям не творит, разве что случайно, потому он и белый, а также три старца-оборотня, только из них троих в волка превращался один, а остальные два – в барана и в серого кота. В кота третий старец обращался не только по желанию, но и непроизвольно, когда засыпал и просыпался. Позовут его: «Отче Амвросий, настоятель зовет, просыпайся!» И старец проснулся, превратившись в кота. Потом понял, как надо, и снова принял человеческий образ.

Когда Егор после этого тоже проснулся, то враз себя ощупал: а не принимал ли он образ кого-то вроде строфокамила или даже байбака? Нет, он по-прежнему такой же. Бывают же такие сны, которые и, проснувшись, от яви не отличишь. Но хоть он и размышлял, не свалится ли он от лихорадки и не будет ли какого-то особо страшного сна дальше – зря беспокоился. По крайней мере, сразу ничего страшного не случилось, а начался марш навстречу Джунаиду.

Разведка у басмачей имелась, поэтому хан выбросил навстречу идущей на него кавалерии небольшую группу в засаду, а сам устроился в песках. Если красная конница не будет расстроена действиями засады, а пойдет дальше – ее ждут основные силы банды. В этих силах было около 350 человек, а в засаде две группы, которые должны были перекрестным огнем обстрелять атакующих.

Замысел Борисова состоял в том, чтобы отбросить бандитов ударом с юга на 83-й полк и зажать банду с двух сторон. Враг был недалеко, в 15–20 километрах. в районе Базар-Ак-Тобе. Борисов оценил данные разведки и решил двинуться туда, не дожидаясь рассвета. Волка ноги кормят, а басмача ноги спасают, оттого он долго на одном месте не сидят, если нет каких-то особых причин. Поэтому полк подняли до рассвета, точнее к двум часам ночи, чтобы бойцы поели и построились, и даже краткое напутствие от командира получили. Напутствие больше относилось к тем самым молодым и необстрелянным, и вкратце может быть описано так: «Не трусь и победишь!» Собственно, Борисов сказал не сильно больше слов.

Через пятнадцать километров разъезд полка столкнулся с той самой засадой, но потерь не понес, спешился и вступил в перестрелку. Основная колонна, узнав о засаде, стала обтекать басмачей с фланга, когда же те осознали опасность, то растворились в складках местности. Так обычно и работали басмаческие засады – если внезапный удар не удавался, то они и очищали поле боя. В этом им помогали особенности оружия, а именно магазины их «энфилдов», имеющие емкость 10 патронов. Обычно винтовки имели пятипатронный магазин (с небольшими отклонениями туда-сюда, от трех до шести). Потому в первое время обладатель «энфилда» мог выпустить больше патронов, чем обладатель трехлинейки или маузера. Потом, в процессе боя, расход патронов выравнивался. Но если первого огневого удара для поражения было недостаточно, то и появлялся повод для отхода – магазин опустел, то есть лимит патронов на неудачную засаду закончен. Джунаид тоже получил сведения об этом, а, поскольку расстроить 84-й кавполк внезапным огнем не удалось, то он изменил планы и отошел километров на пятнадцать на северо-запад, в пески, где и организовал линию обороны. Бархан ведь готовый стрелковый валик, устроившись за которым, можно стрелять, а потом перебраться за следующий и продолжить огонь. Песок предохраняет от винтовочных пуль. В пустыне хватает и других мест для укрытия засады – высохший с древних времен арык (аналог «Военной улицы»[10]), курганчи, то есть заброшенные с тех же древних времен постройки, иногда крепостные, а иногда бог весть какие. Все это маскирует засаду и предохраняет от винтовочного и пулеметного огня в ответ.

А недреманному оку Разведупра Егору стоит подумать, а что нужно сделать, чтобы помочь сбивать такие вот засады? Вообще решение уже было, но за рубежом, не в РККА. Хотя и тем, что было в наличии, можно помочь – при некотором старании.

Полк прошел пятнадцать километров и достиг старой крепости Сакиз-Отлык. Где-то тут должно было таиться вражье логово. Разведка доложила, что крепость противником не удерживается, он дальше, в барханах и за древним арыком. Вскоре басмачи обстреляли разъезд, тот немного отошел и начал вялую перестрелку. Противник же стрелял довольно густо. К месту боя на рысях подошел полк. А вот теперь настало время решительной схватки. И от ее исхода зависел успех операции. На Востоке иррегулярные войска легко переходят от победной эйфории к глубокому унынию, а если дело и дальше не ладится, то глубокое уныние может закончиться повальным бегством. «Неприятель силен, но не регулярен». Оттого и Джунаид хотел выиграть этот бой, чтобы волна вестей о его победе разошлась по «культурной полосе», вербуя для него новых сторонников из тех, кто еще не присоединился и выжидал. Красной Армии тоже требовалась победа. Побитый хан уйдет в пески и не пройдется по «культурной полосе», и многие приспешники Джунаида растворятся в песках. Ядро банды, конечно, останется, но у «неядра» теперь будет моральное оправдание своего ухода от него. Им ведь от Джунаида нужен успех и добыча, а если ничего нет? Значит, удача не за Джунаида, и они тоже не должны быть за него.

Кавполк вез с собой на вьюках шесть станковых пулеметов. Джунаид, по слухам, тоже имел два таких, благодаря чему и сбил наш самолет. Но сегодня они что-то молчали. Возможно, запас патронов вышел. Поэтому решение Борисова был такое: на левом фланге и центре медленно наступать третьим эскадроном с двумя «максимами», сковывая банду, а ударить сосредоточенными на правом фланге двумя остальными эскадронами. Остальные «максимы» поддержат их атаку.

Неизвестным было то, насколько глубок этот самый арык и можно ли его перескочить с ходу, не грохнувшись в его глубины. Поэтому полк начал захождение, то есть выдвижение вперед ударной группы, а разведка доскакала до арыка и определила, что он шириной от двух до трех метров. Серьезное препятствие, но преодолимое, если знать о нем и принять меры. Джунаидовцы, видя захождение полка, со своей стороны сформировали ударную группу на хороших конях и бросили ее против ударной группы Борисова. Командовал ею один из приближенных хана, Шалтай-Батыр.

Борисов же, учитывая полученные сведения об арыке, решил. дождаться, пока джигиты Джунаида пересекут арык, а потом уже ударить. Тогда джигиты окажутся в сложном положении, для отхода у них станет резко меньше возможностей.

Время скрестить клинки.

Как только басмачи в массе перескочили арык, это время пришло. «Повзводно налево, марш, шашки к бою, в атаку марш, марш!» Первый и второй эскадроны врезались в напирающего противника. Давно уже Егор не испытывал такого восторга атаки, когда сердцу тесно в груди, конь несет вперед, страх плещется в глазах врагов, и они же двигаются медленно, и ты опережаешь их! В левой руке зажат наган, чтобы в случае нужды быстро воспользоваться им. В Гражданскую войну это не раз помогало. Может, потребуется и сейчас, когда враг вылезет слева, а развернуться для удара шашкой не успеваешь.

Подлетели к подавшемуся назад «строю» джунаидовцев. Перед Егором оказался хорошо одетый и на хорошем коне молодой человек, которому явно чуть больше двадцати. В руке сильно изогнутая сабля – шамшир, может, даже и древняя. Егор отбил ее вправо, и, опуская свой клинок, рубанул по бедру противника.

«Ой да ты не стой на горе крутой!»

До арыка Егор достал еще одного джигита, внезапно зайдя с его левого бока и перебросив шашку в левую руку. Наган за секунду до того он заткнул за ремень. Колющий удар в левый бок – и джигит свалился с коня.

«Ой, я жив, не убит!»

Сбитые ударом, джунаидовцы хлынули обратно. Теперь надо не свалиться в арык. Ветер показал себя во всей красе и легко перескочил препятствие. Вообще в атаке в арык свалился только один конь, уже почтенного возраста, наверное, силы не хватило. А конная масса полка препятствие преодолела и понеслась дальше. Теперь надо не только укрепить страх в сердцах противника, но и вырубить врагов понадежнее и побольше. Отступающий противник несет большие потери, а отступающий в беспорядке еще больше. У пехоты в расстройстве есть только один шанс – забиться куда-то, где кавалерия пехотинца не увидит, что в этом овражке он жизнь спасает. С конницей все не так просто. Она тоже скачет во все лопатки, спасаясь от избиения. Егор догнал еще одного джунаидовца в сильно порванном халате и рубанул его по надплечью, стараясь не попасть по винтовочному стволу. Лезвие шашки рассекло халат и плоть, уйдя в нее глубже ключицы. И теперь не выстрелит в спину и не выживет!

«Ой, я жив, не убит!»

К сожалению, преследовать дальше, чем на двенадцать километров, было нельзя – пески. Рейд туда без каравана со снабжением авантюра. Поэтому: кто зарублен, тот зарублен, кто удрал, тот удрал. Силы Джунаида убавились на полсотни человек, часть убиты, часть удрали и не остановятся до Каспийского моря, и сам хан разбит в прямом бою. А это потеря лица, ибо предводитель на Востоке не должен терпеть поражений. И все это ценой двух раненых бойцов и трех убитых лошадей!

Чистая победа.

Так закончился день победы 12 октября 1927 года. Разгром «культурной полосы» явно не состоялся. Теперь надо было и дальше трепать Джунаида, чтобы у него мысли крутились вокруг того, в какую бы нору ему забиться. Увы, 83-й полк, хотя и слышал стрельбу, не пошел на выстрелы, поэтому по растрепанным джигитам Джунаида не прошлись еще раз. Егор думал, что первой его жертвой мог быть тот самый Шалтай-Батыр, но ошибался. Лицо явно непростое, но не Шалтай.

Но Борисов поздравил Егора с хорошей работой шашкой и призвал молодых бойцов и командиров учиться воевать так, как товарищ Лощилин.

После короткого отдыха эскадрон товарища Лучинского (и Егор с ним) на рассвете 15 октября был направлен на рекогносцировку к колодцам Кизылча-Куюсы. До них было семьдесят километров. Успешно добравшись дотуда, эскадрон обнаружил, что колодцы засыпаны. Такое случается и как результат природных процессов, да и как диверсия тоже. Отрывать их сложно, но в принципе возможно. Лучинский, посоветовавшись с командирами, решил уходить обратно. Запаса воды не было, а полечь возле бывших колодцев – такой задачи перед ними не стояло. Но надо вернуться за семьдесят километров по пустыне на непоеных и некормленых лошадях. Лошади и бойцы этот переход выдержали, хотя сто сорок километров марша – это не шутки, по пустыне особенно. Но справились.

Личному составу полка были предоставлены несколько дней отдыха в Ташаузе, а тем временем готовился верблюжий транспорт в качестве подвижной базы, чтобы можно было преследовать Джунаида в пустыне.

Поход по пескам и был без преувеличения героическим, Джунаида выбили в Персию и в сильно побитом виде. Егор в этом уже не участвовал – в Ташаузе у него разыгралась малярия. Видимо, Водяной Дед и был предвестником ее рецидива, а съеденных порошков не хватило, чтобы задавить болезнь в зародыше.

Полк находился в походе до конца ноября 1927 года, еще раз разбил Джунаида в пустыне. К сожалению, догнать и истребить его не представилось возможным. Всего кавалеристы полка прошли в этом походе свыше двух тысяч километров, еще пару раз показав суточный пробег в сотню километров и более. Три раза пришлось отрывать засыпанные и забитые падалью колодцы, ночевать на холодном ветру, от которого не спасали шинели и попоны. Две песчаные бури (авиаторы отмечали, что сквозь песок бури с 30 метров высоты плохо различается даже река Амударья). Горячей пищи не было больше недели. После того, как банда была застигнута и принуждена к бою, и тремя атаками последовательно сбита с рубежей обороны и разогнана по пустыне, личный состав остался в пустыне, и сам обессиленный, и на обессилевших лошадях. Они буквально падали с ног. А транспорт пришел почти что через сутки. Что делали люди – терпели и ждали. Кстати, в последнем сражении отряд полка был меньше, чем людей у Джунаида. Но пошли в атаку и сбили басмачей. Порыв атаки заменяет недостающих людей, а потом восставший из глубин души страх проигравших бой гонит их дальше, даже когда преследователи отстали. Нагрузки на конский состав были тяжелейшие, отчего пало 23 лошади, а многие оставшиеся еще долго восстанавливали форму, до нескольких месяцев. Убитых не было, но шестеро тяжело ранены, ну и больных тоже хватало.

В отчете об операции, который Егор составлял, он указал, что борьба с рейдирующими басмачами требует большей огневой мощи. Чтобы снести оборону джигитов в барханах, нужно бы иметь хоть одно орудие вроде горной пушки образца 1904 года. Она же и пригодится для разбивания стен старых крепостей, если за ними укроется банда. Да, вес орудия хоть и относительно невелик, но везти его надо и снаряды тоже. Но с артподготовкой атака увенчается успехом.

Автор указывал, что за рубежом уже было разработано то, что требовалось бы полку. Да, и это называлось 81-мм миномет Стокса-Брандта, созданный как раз между 1924 и 1927 годами. Весил он менее, чем 60 килограммов, и имел мину, по осколочному действию не уступавшую 76-мм снаряду. Существовала и более мощная мина. К сожалению, Красная Армия ознакомилась с этим орудием только в конце 1929 года, захватив после конфликта на КВЖД. А с 1936 года миномет, близкий по качеству, пошел на вооружение РККА.

В боях против басмачей в пустыне достаточно успешно применялись и ружейные гранатометы Дьяконова. Гранаты их при воздушных подрывах доставали басмачей, отрывших неглубокие окопчики в барханах.

Участники похода, отличившиеся в нем, были награждены. Егор, как угодивший в госпиталь еще в самом начале, на награждение не рассчитывал, но получил именной «маузер» от командования округа.

Глава десятая

В следующем году случилась очень интересная операция по разгрому Джунаида только силами авиации. Отсидевшись в пустыне и отдохнув, Джунаид мог решить вновь попытать счастья. К тому времени у него набралось около 80 джигитов, которые устроились на старом месте стоянки возле большой дождевой ямы. Кстати, перед последней схваткой в пустыне у него было около 150 джигитов. А при прошлогоднем вторжении он начинал с 350 (без ополчения). Их-то и решили разгромить внезапным ударом авиации, для чего собрали около тридцати самолетов. По плану должен быть нанесен удар этими самолетами, а вдоль границы «культурной полосы» поставлены заслоны с целью не пропустить мелкие отряды и одиночных бандитов, если они появятся. Утром 27 мая по месту стоянки был нанесен удар бомбами, а потом обстрел из пулеметов. Самолеты Р-1 брали для удара до 5 пудов бомб (бомбы весом в полпуда или пуд). Для штурмовки на самолете имелся синхронный пулемет Виккерса, и мог быть задействован турельный пулемет Льюиса у летчика-наблюдателя.

По прежнему опыту было известно, что басмачи уходят от авиаудара, бросая имущество и скот, а потом возвращаются и собирают то, что не пострадало. Оттого в тот же день летали еще две группы, поменьше, которые обстреляли небольшие группки басмачей из пулеметов.

По мнению летавших пилотов, банда начала отход на запад.

Утром следующего дня разведка с воздуха обнаружила около сорока конных и 10–15 пеших басмачей, отходящих на запад. Обстреляв их из пулеметов, самолеты вернулись и доложили об увиденном. По ним в середине дня и был организован повторный удар двумя группами самолетов Р-1. Басмачи быстро рассредоточились в зарослях саксаула. И каков был результат удара – установить сложно. Запас бомб этими двумя ударами в основном израсходован. Бензин еще был, но уже не в прежних объемах. Поэтому разведывательные полеты продолжались, но банду вновь обнаружить не удалось. В пустыню была отправлена разведгруппа кавалерии, которая осмотрела место первой из бомбежек. Следы отхода банды обнаружены, но не она сама.

И как быть дальше? Возникла идея высадить небольшой авиадесант в районе второй бомбежки и разведать на местности, что осталось после нее. Если там будут мелкие группы басмачей – их разогнать либо уничтожить.

Спешно организовали группу добровольцев-десантников из 9 человек на трех самолетах (члены экипажей в расчет сил входили, так что итого 15 человек, два легких пулемета и один станковый пулемет). Поддержка с воздуха – еще три самолета. Авиадесант собрали из добровольцев комсостава. Из известных Егору участников – были сам Борисов и командир пулеметного эскадрона полка Лилиенталь.

Запас патронов – минимальный, на тот же «максим» всего две ленты. Если дело ограничится поиском на местности следов того, что случилось 28 мая, и встретятся только убитые, то вроде как и ничего. А если хотя бы полбанды… Надежда лишь на то, что басмачи, наткнувшись на организованный пулеметный огонь, активничать не будут. Но смелость города берет. И смелым зачастую везет. Повезло и отряду Борисова – джунаидовцы уже ушли, поиск их тоже не нашел, надо выбираться. Тут начались приключения, ибо один самолет при взлете этого сделать не смог – что-то там с мотором. А два других самолета улетели. Но через некоторое время вернулись и сели. Общими усилиями мотор починили и отправились домой. На этом приключения закончились. Джунаид не прорвался в «культурную полосу», а ушел за границу. Какие-то потери он понес, но сложно сказать, насколько они тяжелы, ведь то, что у него было 80 джигитов и 500 верблюдов, – это разведданные. И, возможно, преувеличенные. Да и меньшее число отходящих басмачей не обязательно потому, что прочие убиты – они могли и уйти другим маршрутом.

Разнести такую банду одной авиацией пока еще нельзя. Но опыт потихоньку копится. И уже есть понимание, что авиация может многое, и даже то, о чем раньше не было и представления. Об этом Егору рассказал комполка Борисов, с которым Егор пересекся в Ташкенте.

Он, кстати, спросил:

– Если бы вы, товарищ Лощилин, были поблизости, согласились бы участвовать?

Егор честно ответил:

– Не знаю, товарищ комполка! Оказаться в тылу врага на разведке я бы согласился. А вот полет на самолете – не знаю. Никогда не пробовал. Так что, если бы можно как-то сразу перенестись в пустыню без полета – пошел бы. Но вот как?

В следующем году под Гармом была проведена высадка группы десантников, помогших нанести поражение басмачам.

А в 1930 году произошла первая высадка десанта на парашютах. Первый советский воздушный десант – 12 человек, спустившийся с небес второго августа.

Двадцать девятый год грозил переменами, сначала за афганской границей, а потом и здесь. Владыка Афганистана Аманулла-хан, получив власть, занялся модернизацией страны, причем достаточно энергично. Если попытки Амануллы модернизировать армию широкие народные массы особенно не задевали, то распоряжения о ношении европейской одежды, рост налогов, запрет многоженства, отмена обязательного ношения чадры женщинами вызвали резкое неприятие тех самых народных масс. Реформы также встретили отрицательную (это мягко сказано) реакцию духовенства. Возможно, дело было в скорости их проведения, ведь подобные реформы проводились и в Турции Кемалем. Возможно, раздувание недовольства английскими агентами влияния лучше работало в Афганистане, чем в Турции. Возможно, Афганистан был куда более многонациональным, и игра на межэтнических противоречиях работала успешнее. В итоге в конце 1928 года против Амануллы вспыхнуло восстание, которое возглавил авантюрист Хабибулла, более известный под прозвищем Бача-и-Сакао, то есть «сын водоноса», Бывший военный, а потом разбойник, всплыл на верхушку волны народного гнева и успешно продвигался к столице, благо афганская армия воевать за Амануллу не хотела. В итоге в январе 1929 года Аманулла передал бразды правления брату и бежал из страны. Брат оказался из того же теста и исчез с политического горизонта.

Власть перешла к Сыну Водоноса. Из этой ситуации было несколько выводов:

1. По соседству с СССР образовалось государство, где у власти будет группа лиц, оглядывающихся на мусульманское духовенство как минимум, а возможно, и во всем следующая за ним. То есть грядет «Джихад против безбожников» за северной границей.

И это были совсем не выдумки, ибо в столице и иных местах уже резали хазарейцев, которые были шиитами, а пуштуны, поддерживающие «Водоноса», – суннитами. Ну и все срочно начинали вспоминать, кто из соседей когда-то нанес обиду, чтобы зарезать и ограбить его не как разбойник, а как судья, с прочным обоснованием правильности и праведности своего поведения.

2. Даже если «Водоносное государство» погрязнет в более мелких делах, то и без того мощная группировка эмигрантов из СССР наберет сил еще больше. А как оно воспользуется набором сил – уже известно. Границу переходят отряды, грабят и убивают. Пока не подойдет Красная Армия и не вышибет борцов за что-то и собственный карман в придачу обратно. На что способен Джунаид, уже известно, а на что он же, но усиленный оружием от афганской армии, – это можно представить.

3. Даже если Ибрагим-бек, Джунаид-хан, Фузайль Максум и прочие не организуют большой поход, то через границу полезут более мелкие отряды курбаши, из тех, что поменьше калибром. Словом, продолжится то безобразие, что с Крымским ханством. И капает кровь, и капли кровопотери сливаются в ручейки, а потом и в реку.

Вот в чем дело, а не в том, чей сын Хабибулла – водоноса или принца. И из этого был сделан вывод, что пожар лучше залить ведром воды, пока он еще невелик, чем тушить его по всему Туркестану.

Аманулла-хан в апреле-мае попробовал вернуть себе трон, но неудачно, хотя ему помогла Красная Армия. С юга на Кабул пошел Аманулла с хазарейцами, а с севера, можно сказать, интернациональный отряд товарища Примакова. Виталий Маркович для конспирации именовался Рагиб-беем и был якобы турецким специалистом, весь советский комсостав получил мусульманские имена.

Егор временно тоже стал Эгри-беем, турком на службе у Амануллы. «Эгри» на многих восточных языках означало что-то вроде «кривой» или «нечестный», ну и наплевать, прямой он или нет. Шашка у него в руках тоже не такая прямая, как шпага или палаш. Турецкого языка Егор, конечно, не знал, но по-узбекски говорил. По-таджикски похуже, но его понимали. До поэтических состязаний, конечно, было, как до Киева пешком, но даже реальный турок здесь не будет разговаривать с местными по-турецки, а будет по-ихнему. А на родном разве что выругается.

Отряд подчинялся послу Афганистана в СССР Наби-хану, который якобы и сформировал его из якобы афганцев и других. Афганцы там были, а после перехода границы стало еще больше, это так, и форма была афганской, и всем запрещалось при мирном населении по-русски разговаривать. Всего в отряде имелось около двух тысяч человек, 4 горных орудия, 12 «максимов» и 12 ручных пулеметов. Была также обещана подмога авиацией, но аккуратно и не везде.

15 апреля отряд «Рагиб-бея» переправился через Джейхун, а авиация разнесла бомбами пограничный пост афганцев.

Как мы шли в колесном громе —

небу было жарко!

Помнят Винница и Гомель,

Балта и Вапнярка![11]

Эти стихи в прошлом году прочел Егор, и сейчас они вспоминались, с заменой тех названий на Келиф, Ханабад, Мазари-Шариф. За неделю отряд прошел сотню верст до Мазари-Шарифа, сметая встречных и поперечных, как крошки со стола, и явился под стены города.

«Войска Амануллы возвращаются, сдавайтесь или падете!»

Мазари-Шариф сдаваться не хотел. Горные орудия ударили сначала по стенам, потом заработали пулеметы, сметая защитников с них. Прилетели несколько самолетов. сброшенные ими бомбы тоже добавили ужаса гарнизону. После того горные пушки прямой наводкой снесли ворота.

А дальше наступил ад штурма. Штурм обычно вводил удачно штурмующих в такой раж, что в человеке посыпался кровожадный зверь, не глядящий, кто там перед ним, – все умрут! Отчего и в Европе было принято, что крепость надо удерживать до штурма, пока атакующие не ворвались внутрь и всех там не истребили. Кратко это выразил Суворов: «Вольному воля, первый мой выстрел – неволя, штурм – смерть». То есть, чем раньше сдастся гарнизон, тем лучше будут условия сдачи – свободный выход со знаменами, вещами и семьями или поменьше. Затянул комендант со сдачей – возможен плен и долгое ожидание размена пленными. Еще затянул – залитые кровью улицы и никто не спасется. Отчего и коменданты крепостей короля-солнца получили право сдаваться, когда главный вал поврежден. Раньше сдался – трус. А после имеешь право.

На Востоке были свои нюансы, вроде приписываемой Тамерлану истории сдачи одной крепости. Он-де пообещал, что не прольет крови защитников, если они сдадутся. И правда не пролил. Сдавшихся засыпали землей во рву. Небо действительно не увидело пролития их крови. И менее известные примеры могут вспомнить.

Ну, коль Мазари-Шариф не сдается, начался штурм. Со всеми вытекающими последствиями и истекающей из тел кровью. От войска, как уже говорилось, требовалось сокрытие того, что они советские, но не получилось. В рукопашных схватках на городских улочках не вышло соблюсти политес, и бойцы в атаку шли с криком «Ура» и выражались, как было привычно. Егор (он же Эгри-бей), как представитель комсостава, у супруги выспросил и заучил несколько выражений на немецком и французском. Формально они ругательствами не были, но скажет их Егор со специфическим произношением и должным напором: «Старая собака», и получится ругательство. И пусть пуштуны думают, что это сказал им тот человек перед тем, как их зарубить. Возможно, за мостом Сират им подскажут, что означало ими услышанное.

После взятия города одежду понадобилось замочить и стирать – чужая кровь и каплями, и полосами. Пришлось зашедшему Рагиб-бею докладывать в исподнем: потери – трое убитых и шесть раненых, но все нетяжело, хотя среди присоединившихся хазарейцев потерь больше, но кто им ведет счет? Враги – кто убит, кто сбежал (это Егор вычитал в книжке), сам он не ранен, но вот в таком виде. Патронов половина запаса, а гранаты кончились почти полностью. Рагиб-бей, он же Виталий Маркович, только посмеялся. Самое главное – дело, а в галифе или без – «турки» на службе Аманулле могут позволить некоторые вольности, пока их из Анкары не видно.

Город взят, и наступила пауза. Дальше надо было ждать каких-то политических новостей: не то «Сын Водоноса» сдохнет от тоски, не то Аманулла возьмет Кабул, не то что-то еще случится. У Рагиб-бея задачи были до Мазари-Шарифа.

Пока же идет политическая пауза, нужно вести разведку, приспосабливать город к обороне, вывозить из него убитых, чтобы не случилось эпидемии, ну и порядок наводить тоже. С алкоголем в Мазари-Шарифе было не очень (мусульманский Восток, однако), некоторые вещества – пусть их восточные люди сами едят, поэтому «работа будет нашим отдыхом», как писал ныне покойный Сергей Есенин.

Тем временем, пока Рагиб-бей общался по радио с Ташкентом и запрашивал, что делать дальше и когда пополнят боеприпасы, побитые «водоносцы» собрали ополчение и под знаменем Пророка двинулись выгонять неверных из города. То, что это не местные, муллы и старейшины уже знали.

На третий день после взятия города спешно собранные племенные ополчения и регулярные войска из крепости Дейдани попытались взять Мазари-Шариф. Это был день пулеметов и артиллерии. Афганцы шли, словно надеялись, что попавшие в них пули скатятся с них, как дождь, по коже. Или на то, что смерть под Мазари-Шарифом их вознесет, смыв все грехи.

Потери атакующих оказались огромными, и к вечеру атаки прекратились. Но с патронами стало еще хуже. Потерпев поражение в прямом столкновении, афганцы собрали еще дополнительное ополчение и перешли к правильной осаде, блокировав подвоз к городу и перекрыв часть арыков, чтобы населению и «гостям» пить было нечего. Потянулись дни осады, лишь иногда разбавляемые мелкими стычками.

За Амударьей собрали отряд усиления из 400 человек с двумя батареями и отправили на помощь Рагиб-бею. Командовал им тоже «турок». И авиация доставила дополнительные пулеметы и боеприпасы. Потому отряд пока держался, хотя было тяжело. Хазарейцы, как типичные дети Востока, которые, когда все сразу получается, готовы небо штурмовать без лестниц, а в сложных условиях впадают в тоску, начали ныть. Хотя пока поражения не случилось. Есть лишь неопределенность. Перефразируя того же Суворова: «Неприятель силен, но нерегулярен». Подойдет подмога – и ободрятся хазарейцы, и эти вот племенные ополчения побегут домой быстрее собственной лошади.

Держаться пришлось до начала мая. Седьмого числа отряд помощи подошел к Мазари-Шарифу, и удар с двух сторон опрокинул афганское ополчение. Осада города закончилась.

Восьмого числа была взята крепость Дейдани, гарнизон бежал, оставив все, что мешало бегству, в том числе оружие и боеприпасы.

Впереди Балх, до которого не так далеко, но, как оказалось, к нему идут и противники – войска Ибрагим-бека и афганские войска под руководством афганского военного министра с другого направления. Ибрагимбековцы – это те, которые сейчас здесь, но завтра могут перейти Амударью и устроить кровавый поход на советской территории. Для свержения Советской власти они еще не доросли, но смертей и ужаса будет много. Оттого бойцам и надо рассказать, что те джигиты бека, что падут тут, до Термеза и дальше не дотянутся, оттого их смерть – это жизнь за Амударьей. Хорошо поработаешь тут – меньше их будет там.

Тела джигитов Ибрагим-бека усеяли ущелья, а те, кого не успели взять на прицел – бежали.

С некоторым запозданием явились афганцы. Вот их можно и оставить живыми, поэтому парламентеру показали поле побоища и дали понять, что если афганцы положат оружие и разойдутся, то им ничего не будет. Если нет – лягут здесь вторым слоем. Они вроде бы поняли, оружие побросали и исчезли в клубах пыли.

Балх и Катта-Курган защищать было уже некому.

Но дальше вмешалась политика и другие дела. Рагиб-бея отозвали в Москву, вместо него стал командовать Али Афзаль-хан, в миру замкомандующего округом Черепанов. Продвижение продолжилось, но фортуна уже повернулась «задним фасом» к исполнителям. Аманулла-хан решил прекратить борьбу, потерпев поражение, и вообще покинул страну. К Наби-хану пришла от него радиограмма, чтобы посол-командующий тоже удалился. Но Наби-хан выдержал характер и ушел лишь потом, вместе с Али Афзалем. Легитимность истончалась, но еще сохранялась. Но теперь надо было уходить.

Вместо ликвидации опасного гнезда войны и разбоя пришлось ограничиться более скромными итогами, то есть уменьшить число тех, кто будет продолжать нести войну на север. Немного позже Егор много размышлял и проводил параллели между этим походом на юг и прежней службой в «Активной разведке». Много параллелей и много ассоциаций.

Но это было потом, а пока надо было уйти и не погибнуть. Потому что сложивший ранее оружие афганский министр (как там его бишь звали-то?) со свежими войсками явился и захватил недавно взятый Таш-Курган. Отряд фактически попал в окружение. По карте, конечно, места для отхода еще много, но фактически в горах, если перехватишь основные дороги, то хоть есть обходные тропы, хоть нет – разница невелика. По ним пройдут только отдельные счастливцы, а не весь отряд. Надо разворачиваться, возвращаться, вышибать афганцев из Таш-Кургана и идти на север, сохраняя обоз, артиллерию и раненых. Ну и тех, кто хочет пойти вместе, потому что хазарейцы из афганского батальона уже начали дезертировать.

Хоть с регулярностью у афганцев было еще плоховато, но, как и большинство местных воинов, держаться они в городах умели. Два дня сплошных боев и штурмов, и Таш-Курган снова наш!

И отход уже возможен, и полтораста раненых тоже можно вывезти. Хотя две трети из них – это местные, и они могут и к своим возвратиться на долечивание. В братской могиле остались десять бойцов и командиров. В другой – те хазарейцы, которые пошли за Амануллой. Похоронить товарищей в своей земле не удастся. По такой погоде не довезти их.

По-серьезному уже никто отряд не потревожил, а на попытки отдельных героев «проводить» – отвечали огнем. Но их было совсем мало, как вспоминал Егор – три до пограничной реки. Нашлись три-четыре делибаша, которым захотелось показать себя. И это понятно, потому что после побоища, учиненного войскам Ибрагим-бека, убитые тогда еще лежали вокруг дороги и смердели. Никто их не убирал, оставив это занятие природе. Второго по счету достали даже за горкой. Стрелял он с нее, поэтому развернули трофейный «виккерс» и пулеметчик Али (обычно Алеша, но не сейчас) сначала обдал стрелка огнем по его месту, а потом обстрелял навесом возможный путь его отхода. Оттуда донесся вопль боли. Надо было дома сидеть.

В начале июня отряд вышел на советскую территорию. А теперь Егор – уже не Эгри-бей, турок на службе Амануллы, и его начальник – не Али Афзал, а товарищ Черепанов, а мы вообще там не были. Так, гоняли басмачей по югу Таджикской АССР, а за кордон нас и не заносило. Рагиб-бей, он же товарищ Примаков, из Москвы пока не возвращался, ну и Егору пора тоже к прежнему месту службы. Полученного коня вернул, трофейную лошадь, которая понимала таджикский в Егоровом исполнении, – тоже. Ну и другие трофеи есть. Уже третий маузер, третья трофейная сабля, четвертый нож и своим женщинам ожерелья из бадахшанских камней. Они честно куплены в лавке в Таш-Кургане, а то, что владелец лавки трясся мелкой дрожью, видя Егора, и, возможно, сильно сбросил цену – пусть так. Егор же к нему не после атаки заскочил в забрызганных до колена кровью сапогах и с гранатой в руке. Для женщин были еще ткани и браунинг. Пусть дома лежит, и Анна с ним по темным улицам ходит. Стрелять она умеет, так что нехороших людей может ожидать сюрприз.

А ножи разошлись на подарки – те, что были сделаны красиво. Егору остался один из них, выглядящий не авантажно, но из хорошей стали.

«Сын Водоноса» занимаемому трону не соответствовал, загрызся с ранее поддержавшими его пуштунами, а осенью был свергнут и казнен. Доходили слухи, что Хабибулла перед смертью сказал, что всем доволен, ибо Аллах дал ему все, чего он желал. Ненадолго, конечно, но ведь водоносов сын же не молился об афганском троне на полвека?

Поход высоко оценили в Ташкенте и Москве, хотя победой он не увенчался.

В конце лета ЦИК наградил за экспедицию отличившихся. В числе отмеченных был и Егор – орденом Красного Знамени! Высший орден страны! Что-то вроде старорежимного офицерского Георгия!

Но ему рекомендовали говорить, что награжден он не за подвиги южнее Джейхуна, а было реализовано старое представление времен Гражданской. В двадцать восьмом году РККА исполнилось десять лет от ее образования, и, действительно, многие получили награды с учетом старых заслуг. Известный Епифан Ковтюх третий орден получил в 1926 году за взятие Армавира за восемь лет до награждения. Так что не Таш-Курган и Мазари-Шариф, а Броды и Замостье.

К ордену недавно была введена льгота – бесплатный проезд в транспорте, вот и семейство стало подумывать о поездке в центр на следующий год. Миша-младший тоже собрался после окончания десятилетки пойти в военную школу, если военком будет не против и место в ней найдется. В последние годы на места в военных школах разнарядка приходила разная, могла быть только в инженерную школу или пехотную. А весть о том, что Егор теперь краснознаменец, должна была помочь тоже. Вдруг до приемной комиссии дойдут слухи о прежних подвигах Егора не на той стороне – а вот теперь получите, маловеры!

Машенька тоже училась, учился и Егор, потихоньку осваивающий программу седьмой группы. Кое-как справлялся, хотя с иностранными языками все было не здорово. Можно было выбрать не немецкий, а французский, но Анна записала французские слова русскими буквами и, попросив Егора прочесть их, поняла, что это будет не французский язык, а некая франко-донская смесь, причем французского там будет немного. Немецкий в Егоровом исполнении она оценила выше, но сам он думал по-другому и с тоской ожидал, как это ему придется сдавать.

Но пришлось планы немного свернуть. Летом тридцатого Егор снова стал «турком» и поучаствовал в новом походе в Афганистан. На сей раз цели были более скромные, и согласие афганской власти имелось.

Получивший власть после свержения Хабибуллы Мухаммед Надир-Шах был недоволен существованием на севере серьезных сил из числа бежавших из СССР лиц. В этой диаспоре власть принадлежала локайцам, то есть выходцам из Восточной Бухары. Это было племя, скажем так, воинственное и отвергавшее Советскую власть. И у него было знамя в лице Ибрагим-бека. Ведь на востоке харизматическая личность во главе – половина дела. И про это «Знамя» ходили слухи, что он не только ходит бесчинствовать за границу, но и хочет оттяпать север Афганистана и образовать свое королевство (назовем его так). Надир-шаху возможность этого не нравилась, и он много раз требовал от Ибрагима сдать оружие и жить мирно. Но Ибрагим утверждал, что он не желает воевать с Кабулом, он желает воевать известно с кем. Но Надир-шаха это не убеждало. Недовольны были многие другие местные, дескать, приезжие локайцы захватили лучшие земли, и то, и это, и вообще от них только беды. Так что ни верховная власть в Кабуле, ни местные не любили эмигрантов, а особенно вооруженных эмигрантов.

Тогда в САВО созрела мысль, и Москва с ней согласилась, что имеет смысл подорвать экономическую мощь бывших советских эмигрантов в Афганистане, пройдясь набегом по местам проживания, а других не трогая. Надир-шах дал понять, что все, что сделают с Ибрагим-беком, его джигитами и его соплеменниками, он морально поддерживает. Кабулу они тоже не нужны, даже вредны.

Поэтому в июне 1930 года сводная кавбригада Красной Армии под командованием Якова Мелькумова форсировала Амударью и пошла громить беспокойных соседей. Местный губернатор Сафар-хан изобразил незнание того, что вокруг происходит, написал письмо вторгшимся частям с требованием вернуться обратно, а когда они не вернулись – передал приказ Ибрагим-беку вступить в бой. Но тот уже оценил риски, а также действия губернатора как попытку избавиться от него под удобным предлогом: ты-де пойдешь, в бою падешь, а мы для вида тебя пожалеем, но в душе возрадуемся. Поэтому Ибрагим-бек ушел в горы с основными силами и не стал рисковать.

Мелькумовцам на съедение достались только мелкие группы, попавшиеся под удар. А потому основное занятие в рейде – подрыв благосостояния противника, древнее и почтенное занятие. Кавалерия быстро совершала рейды, сжигала деревни и малые города, истребляла посевы и запасы, уводила полон и трофейный скот, от крупных отрядов врага уклонялась, а мелкие истребляла. Наиболее известной была такая деятельность со стороны крымцев, но подобным не брезговали и иные армии того времени, а также раньше и позже. Бойцам было строго-настрого приказано не вредить местным афганским жителям, и исполнение приказа не менее строго контролировалось. Местные жители же красным войскам помогали, служили проводниками, показывали, где здесь чьи юрты или кишлаки – локайцев или другого племени. Когда сбежавшие в горы локайцы и кунградцы возвращались, их могли и того-с, отправить на вышний суд и сказать, что во всем виноваты гости из-за границы.

Итого мелькумовцы прошлись «головней» (это старый казачий термин) по окрестностям до трех десятков километров в глубину от границы, сожгли все доступные кишлаки, где жили эмигранты. Если же в кишлаке жили местные, не пришедшие из Восточной Бухары, то их часть кишлака оставалась нетронутой. Для того местное население и участвовало – это, это и это – можете жечь, а вот это не надо. То, что местные за счет скота и прочего пострадавших локайцев стали жить чуть лучше – само собой разумеется.

Через границу отправилось трофейное стадо, и мелькумовцы покинули зарубежье. Басмачи Ибрагим-бека и Утан-бека сидели в горах и ждали, когда гости вернутся к себе.

Глава одиннадцатая

А в августе Егор и семейство съездило в Ростов, родной хутор и станицу. Миша в это время был в Одессе – место для обучения оказалось там, в Школе береговой и тяжелой артиллерии. Егор это одобрил и внешне, и внутренне. Насчет береговой артиллерии он ничего сказать не мог, ибо никогда с ней не сталкивался, а вот тяжелая совсем другое дело. Если Миша потянет учебу в этой школе, пусть громит врагов с десяти километров. Или даже больше, потому что это дальность еще царских пушек, для Миши уже могут создать и подальнобойнее. В Красной Армии и у Деникина были морские пушки Канэ на железнодорожных платформах с дальностью четырнадцать километров. А, как он слышал, в Донской армии что-то с ними еще делали, и они начинали стрелять и дальше. Наверное, как-то увеличили угол возвышения. Про то, если подкопать землю под хоботом трехдюймовки и тем можно придать ей пару верст дальности гранатой – Егор тоже слышал.

Поездка в родные места воспринялась тяжело, как будто не на родину приехал, а куда-то в полузнакомое место. Да, его узнавали, здоровались. Никто не проявлял вражды за прежнее, но вот его одногодков осталось в лучшем случае половина, ну и казаков постарше, которых в строй поставили в Гражданскую, – тоже. Может, не все умерли от пуль и тифа, а куда-то переехали, в город или на Соловки (в хуторе трое там побывали), но все же, все же… А те, кто молодые – он для них был незнаком. Конечно, если бы он после врангелевского фронта поехал в Ростов и с тех пор регулярно навещал родину, то не выглядел бы инородным телом в ране, но так уж случилось. В родном доме жил родственник Миши, сейчас вступивший в колхоз и занимавшийся учетом и еще чем-то, дом выглядел аккуратно внутри и снаружи, скота сейчас держали мало – корова, свиньи и куры, земля теперь была у колхоза, семейству отвели участок только под огород, конюшня стояла пустая… Все не то, что было. Кресты на кладбище покрашены и не покосились, в прошлом году Миша могилы привел в порядок, на этот год только траву осталось выкосить.

Марфуткину могилу ее семейство обихаживало, а вот семью, куда она вошла, две войны совсем проредили. На хуторском кладбище лежали только бабы и ребятишки, а мужской пол – от Львова до Новороссийска, и то незнамо, где точно. Младший брат Ивана-соперника погиб в арьергардных боях под Новороссийском, а как хоть то место называется – правильно не запомнили, не то Баканская, не то как-то похоже. И могилу рыли наспех, над речкой и неглубоко. Грунты там каменистые и глубоко не зароешь. Красные уже на хвосте и сотенный командир ругался, что так они от полка оторвутся и в плен попадут.

И у Егора, слушавшего такие рассказы, снова всплывали слова о том, что он уже мертв и ходит по земле среди живых оттого, что ему забыли об этом сказать, что уже не жив.

Два «маузера», взятые в рейде на юг, Егор отвез в подарок обоим Михаилам. Сестрин муж как член партии имел право на пистолет дома (и имел его), а Миша-младший готовился стать красным командиром. Возможно, пока он учится, ему такое оружие еще нельзя носить в строю, но не век же в курсантах ходить. И ожерелье Даше. Егор беспокоился, понравится ли оно сестре, ведь если жена Анюта и Машенька были голубоглазыми и камни шли в тон глазам, то у Даши глаза карие, будет ли ожерелье сочетаться с ее обликом? Но он волновался зря, Даше понравилось подаренное.

У Даши для него тоже нашелся подарок – его Георгиевские кресты и медали, а также именные часы от ВЦИК за разгром Врангеля. Награды лежали в доме в укромном месте, а потом Даша их забрала оттуда, благо семейство уже там не жило. Часы, хоть и долго лежали без применения, заработали, даже без часовщика.

В тридцать первом году Ибрагим-бек снова пошел через границу, но тут его ждал совершенный разгром и пленение самого. К прорыву через границу его толкнули скорбные обстоятельства – Надир-шах желал от него избавиться и начал войну с беком. Ибрагим-бек нанес поражение нескольким отрядам кабульских войск, но постепенно его силы таяли, а афганские войска и ополчения племен еще и вырезали его сторонников. В итоге на афганском берегу Амударьи Ибрагиму жизни уже не было, он решил перенести деятельность на территорию СССР и там создать свое государство или хотя бы подконтрольную территорию.

В мае красные войска его гнали из окружения в окружение, разбив основные отряды, пока в июне от армии не остались группки. И вот на переправе через реку Ибрагим с нескольким доверенными лицами был пленен.

И стрелки в своем высоком праве

Налетят, затравят на облаве,

Не спастись ни в роще, ни в реке.

Он был доставлен в Ташкент, судим, приговорен к расстрелу и расстрелян.

В августе же прошла операция по борьбе с Джунаид-ханом. Тот сам уцелел, но был сильно потрепан.

Перечтет история сама

Все дела от Пянджа до Аракса!

Пленного высокая чалма

Склонена перед портретом Маркса.

Жителям ущелий и пустынь

Зов газет нетерпеливей моря —

Новая, гортанная латынь

Восклицает: «Побежденным – горе!»[12]

Егор в этих событиях участия не принимал. Та самая, предсказанная ему, ришта.

В прошлом году зараза попала в него, и из яиц появились два червя. И он с удивлением наблюдал, как под кожей перемещается какой-то объект, похожий на червя. Потом второй, потом один из них проделал отверстие и высунул голову (или хвост) наружу. Нельзя сказать, что это очень больно, хотя неприятные ощущения присутствовали. Вылезший «хвост» имел толщину чуть меньше линии, а в длину дюйма четыре. Второй покороче. Ходить было можно, хотя разные нехорошие мысли: «а что будет, если…» присутствовали. Он показал это Анюте, она поразилась, потом испугалась, потом вспомнила, что про это слышала от знакомых.

Пока сказала, чтобы он пошел в понедельник к медикам, а до того почаще мыл руки, и Машеньку надо вдвойне часто это делать заставлять. Дитя, без стонов мывшая руки в обычном режиме, закапризничала, а зачем часто мыть? Мама немного форсировала голос, и протест был подавлен.

К вечеру у Анны была информация – это паразит, который встречается в Самарканде и Бухаре. Дальше она немного путалась, но получалось нечто вроде того, что яйцо паразита мигрирует между какими-то мелкими животными вроде дафнии (она точно не знала, что это такое. И жена комбата, что это сказала – тоже), бродячими собаками и людьми. В общем, паразит выбрасывал яйца, а они потом попадали в мир и добрых людей при купании в грязных прудах-хаузах, при питье некипяченой воды из них же. Зараза проникала в организм и оставалась там под кожей, отчего червь рос и развивался. И у него были компаньоны в других местах и ногах.

Защита от него – гигиена, а когда гость уже в доме, то надо его извлечь. В легких случаях мелкого червя можно самому ухватить за хвост и вытянуть на свет. Но есть две опасности.

Первая – тонкое тело червя может лопнуть и кровь его попадет в рану. Тогда развивается что-то вроде нагноения, и горе бедняге, что неловко удалял червя.

И вторая. Вытягивая червя и забыв помыть руки, человек может его яйцами себя дополнительно инфицировать. Поэтому удалять червя следует умелым людям. В Бухаре и Самарканде есть табибы, они же цирюльники, которые ришт удаляют, а потом сушеные останки паразитов выставляют на входе, и всякий прохожий может оценить, сколько данный табиб Мухаммед извлек их и к кому обратиться – к этому или другому, у которого на одного червя меньше.

Услышав про Бухару и Самарканд, Егор приуныл. Анюта увидела это и заметила, что нет нужды туда ехать и одного червя вытащить, а другого снова заработать в гнилой воде этих городов. В Ташкенте живет табиб, ранее работавший в Бухаре, а сейчас он сюда приехал к детям и внукам. Наверное, он сможет.

– А вот этот дед-табиб, он способен червя вытащить? Это все-таки работа руками и, как я понял, тонкая. А у старых людей она не всегда выходит, руки трясутся.

– Тут, Егорушка, я ничего не скажу, трясутся ли у него руки или нет. Веру я попросила забежать и спросить, согласен ли он помочь.

– Есть и другой вопрос, по деньгам. В больницах помощь бесплатная, а как эти табибы? Может, они, как кустари, проходят по другому ведомству?

– Все это узнаем.

На следующий день Егор сходил в санчасть и показал паразитов, благо один спрятался, а один ползал, чем изрядно озадачил медиков, которые отчего-то хотели положить Егора в стационар на операцию по извлечению твари оттуда. Но, правда, были намеки, что лучший хирург города сейчас убыл и непонятно, когда вернется.

Семейство не уточняло, кто это и почему, а дело было в известном хирурге, он же епископ, Луке Войно-Ясенецком. Его как раз недавно выслали на Север после конфликта с властями, поэтому на Севере теперь будет лучше с хирургами, а в Туркестане хуже.

Зато табиб Мурад-бобо помочь не отказался, и на следующий вечер Егор и Анна его посетили. В Средней Азии издавна было принято, чтобы вечером люди по улицам не ходили, за исключением табибов и повивальных бабок, которых могли и в позднее время пригласить для помощи. А того, кто не табиб и не повивальная бабка, обычно загребала городская стража, и сидел он до утра. Тогда с ним разбирались, узнавали, на что он годен, и все хорошее с него использовали. После чего обычно отпускали. Конечно, и Ташкент не Бухара, и Бухара сейчас уже не та, что была при эмире, но вечером народ особо не ходил по улицам, возможно, по привычке, и в определенных кварталах.

Табиб Мурад-бобо, несмотря на почтенный возраст, все еще был в силах лечить. Сейчас он почти что не практиковал, возможно, потому что в Ташкенте его не очень знали как табиба. Возможно, были и другие причины. Он осмотрел Егора и сказал, что да, это ришта. и сейчас в нем их две. Но нельзя быть совсем уверенным, что в нем не таится еще одна или больше, просто сейчас они еще не выросли. Мурад-бобо оказался в курсе европейских теорий про ришту и сказал, что повторное заражение Егору опасно лишь от самого себя, если он не поедет снова в Бухару и Самарканд. И там не будет пить воду из хаузов, не вскипятив ее.

Егор спросил, а как ему можно заниматься разными делами, например ходить или бегать после извлечения ришты. Табиб ответил, что его коллеги обычно советуют ходить побольше, особенно затем, чтобы червь вылез поближе к коже, но он с высоты своего знания и опыта не советует ходить больше обычного для занятий больного, возможно, и лучше ходить поменьше. И пояснил, что ришта питается человеческим здоровьем, но от нее еще один вред. Если содержимое тела червя попадет в рану, то на этом месте развивается сильное воспаление, и человек может лежать и месяц, и два, пока не заживет это место. Если он ходит по дому или лежит, то риск травмировать червя минимален. Если он, скажем, ломает хворост, то может ударить себе деревом по ноге и повредить тело ришты, ныне покоящегося под кожей и не ушедшего поглубже.

Мурад-бобо прочел молитву, затем его внук принес ему нечто вроде подноса. Табиб стал собирать нужное и пояснять, что ришту обычно проглатывают летом, до следующего года она растет, а с ранней весною проявляет себя. Осенью она замирает и зимой не беспокоит человека. Первый раз она обнаруживается больным либо на животе, либо на бедрах. Движется она сверху вниз, поэтому сейчас ее можно увидеть именно там, потом она уйдет к колену, потом ниже, а затем на ступню. Удалять ришту на колене и стопе очень трудно.

Табибы обычно удаляют ришту руками (и сам больной при удаче это может сделать без вреда), но иногда приходится делать небольшие разрезы.

Одна ришта у Егора сейчас была на бедре, другая пока спряталась. Поскольку близкая была и самой маленькой, то табиб предложил начать с нее. Если другая тварь сегодня снова вылезет, то он вынет и ее, если же нет, то Егор пусть подойдет тогда и лишится этого обременения.

Мурад-бобо смазал ногу вокруг ришты настойкой йода (за что он достоин похвалы), дал Егору обломок деревяшки. Если ему, дескать, будет невмоготу от боли, то пусть кусает ее, чтобы стоны и крики никого не пугали. Ладно. Егор зажал деревяшку зубами, держа ее вроде сигары. Мурад-бобо примерился, взял с подноса небольшой ножичек и быстро рассек кожу, после чего при помощи заостренной палочки начал вынимать червя из ноги. Было больно и по ощущениям сравнимо с зондированием раны, поэтому Егор шипел, но не кричал. Ришта длиной дюйма в четыре и толщиной с линию оказалась на подносе. Табиб снова смазал рану йодом (это было похуже, чем извлечение червя) и показал ришту Егору. А затем вскрыл червя – из тельца выступила белесая жидкость, наподобие сока молочая. Это было то, чему нельзя попадать в рану, тогда человеку становится совсем плохо. Если же перевязать туловище червя и выпустить из наружной части его «сок», то можно даже дать возможность червю втянуться в тело без опасности воспаления.

Так делается, когда ришта длинная, а вытянуть ее сразу никак не получается. Тогда ее перевязывают, выдавливают нутряной «сок», аккуратно его вытирают и отрезают вытащенное. В следующий раз укороченная ришта легче выйдет.

Рану табиб помазал свечным салом и посоветовал пока мазать раз или два в день, пока не заживет.

Табиба поблагодарили и намекнули, что хотели бы знать. что ему должны. Мурад-бобо ответил, что чтит здешние законы и не может брать с больных деньги за лечение, раз здесь это не принято, поэтому ничего не возьмет.

Анна толкнула мужа в бок (это означало, что она все скажет потом), поэтому Егор еще раз поблагодарил, оделся и осторожно пошел к выходу. Ранка умеренно ныла, как может ныть скромная рана в дюйм длиной.

Дома Анюта заявила, что раз человек отказался вслух, то настаивать на выдаче денег некрасиво. Но он вряд ли откажется от угощения своих внуков, что может считаться не платой, а знаком вежливости. И фининспектор вряд ли вытребует долю конфет и всякого такого в пользу государства. Свечным салом она мужу мазать рану не даст, для этого есть и другие средства.

Кстати, она упаковала ришту в бумажный пакетик, и завтра Егор должен порадовать ею санчасть, что он не симулирует и готов показать первую жертву табиба.

Дня через три вторая тварь появилась в досягаемости и была в два приема вынута из Егора. В несколько этапов пришлось вынимать из-за ее длины, поэтому червя вытянули, пока это было можно, потом перевязали и отрезали «излишек». А уже потом, когда гад подкожный ослаб, удалили остатки. Мурад-бобо сказал, что возможен рецидив, и тогда пусть Егор приходит. Против угощения внучатам табиб был не против.

В итоге в 1931 году Егор не участвовал в борьбе с Ибрагим-беком. Пожалел ли он о неучастии? Не очень, опыт подсказывал, что если человеку суждены приключения и волнения – они его найдут.

А в следующем году случилось важное событие – операция «Ришта». Водоемы обоих городов – резервуаров заразы очищены и наведен порядок с санитарией. Цепь заражения оказалась прервана, повальное заражение риштой ушло в прошлое. Червь остался только в тех людях, кто уже успел его заглотить. Так и закончилась язва этих мест. Сам же Егор в этом году ощущал, что в ногах есть какие-то похожие на прогулки ришт ощущения, но не мог сказать, это так или ему только кажется. Весной ощущения появились, иногда были летом и к осени прошли. Но он ни разу не видел червя у себя под кожей. Значит, это было каким-то ложным ощущением. В последующие годы ришта тоже не явилась взору. Вообще доктора допускали, что ришта может оказаться в организме, но тут ее он и истребит. Логике это не противоречило, так что, возможно, Егор действительно ощущал движения незваного гостя, но тот просто не дотянул до совершенных лет, или как там это у них называется.

За эти два года Егор при неусыпном руководстве супруги сдал экзамен за семилетку и начал сдавать их за нормальную военную школу. Пора было украсить ту часть анкеты, что описывает образование.

В феврале 1933 года Егора вновь высоко оценили – орденом Трудового Красного Знамени Таджикской ССР. Таджикская ССР, несмотря на название, вручала этот орден и за боевые заслуги, например Ворошилову. Или другому кавалеристу из донских казаков, Тимофею Шапкину.

Егора и еще пять командиров Красной Армии отметили орденом в честь 15-летия РККА. А потом и орден вручать перестали. Возможно, у Егора оказалась последняя врученная такая награда или предпоследняя.

А впереди его ждал снова поход за рубеж, только в еще более интересном антураже. Правда, Егор столько надавал подписок, что, вернувшись, Ане сказал, что он был полгода где-то. Где точно был и что делал: возможно, на полигоне испытывал новое оружие – лук (репчатый), возможно, обучал курсантов военной школы, как пить и не пьянеть, и, возможно, был военным инструктором в Танну-Туве, если там уже завели армию. Возможно, он искал истоки Нила. Она может даже что-то иное придумать. Но от него она не узнает точно в течение очень долгого времени.

– Егорушка, вот сам подумай, ты исчезаешь на полгода в кто-знает-в-какое место. И как мне знать, если с тобой что-то там случится?

– Я думаю, Анюта, что если мы нашли друг друга, то ты будешь точно знать, где я похоронен, и даже сама принесешь на холмик цветы.

– Ты собрался умереть раньше меня?

– Я готов это сделать в один день с тобой. Но жалко наших детей, что будут хоронить сразу двоих.

Поскольку полвека с тех пор прошло, и Егор умер раньше, то читателям можно рассказать об одной операции РУ РККА и ОГПУ в сопредельной стране. Место это называлось Синьцзян или Восточный Туркестан, на тот момент часть Китая.

В 1911 году в Китае началась революция, победившая во всей стране и превратившая ее в республику. Но мира на китайской земле не было еще свыше тридцати лет, да и после ухода Гоминьдана на Тайвань мир был довольно долго только условным.

Империя Цинь внутри себя имела множество разнонаправленных течений и противоречий, и при уходе сдерживающих сил центра все стало буквально идти вразнос. Китайская республика сохраняла условный единый статус, но хозяйничал в ней кто хотел, чаще всего это так называемые «милитаристы» или варлорды, то есть военные вожди, что желали сохранить свою власть на своих территориях, а при возможности и передать власть по наследству. А в Китае жили не только китайцы, но и множество иных народов, некогда покоренных китайцами, и вот теперь они видели, что некогда казавшийся вечным и неодолимым старый Китай уже ушел. А почему бы не воспользоваться тем, что не нужно бороться с этим императорским драконом, а всего лишь надо одолеть клан Му во главе с генералом «Сунь-в-чай-вынь-сухим! У которого тоже есть враги в лице клана Мо с генералом Су Ляо, которые с удовольствием ударят Му в спину, и так далее. Но, кроме ханьцев, которых не устраивает существование «милитаристов» в лице таких-то и таких-то, есть еще и те самые народы тюркского происхождения, чья память полна примеров того плохого, что им сделал императорский Китай, и не только императорский Китай, но и китайский губернатор провинции Синьцзян, и его войска и его чиновники, отчего им хочется, чтобы тюркские народы и их земли покинули Китайскую республику. а в процессе покидания чтобы все эти ханьцы очистили этот мир от своего присутствия.

Китайские войска – это были совсем не привычные тогда европейские армии, ибо солдат в императорском Китае – не гордость страны, как в Германии, а тот, который (далее следуют ругательства и определение того, что китайский солдат – позор Китая). Но даже такие войска могут подавлять восстания и истреблять население восставшей провинции. А восставала ли вот эта деревня или солдатам просто захотелось ее пограбить и многое другое совершить? Число ненавидящих китайцев выросло на число выживших жителей деревни. В воды китайского моря вторгались и инородные для него тела – потерпевшие поражение белогвардейские войска, изгнанные Красной Армией. Они часто шли на службу к «милитаристам», сильно повышая боеспособность их армий. Поскольку среди них встречались казаки атаманов Калмыкова, Семенова и Анненкова, и на родине не стеснявшиеся казней и мучительства – что бы их остановило в мятежной китайской провинции, где они подавляли восстание против власти «милитариста»?

Бывали и более экзотические кадры – команда красного бронепоезда, дружно вышедшая из РКП(б) и ушедшая за границу, ибо НЭП им не понравился. Ребята там были совершенно бесшабашные, даже в бой ходили без бронепаровоза. Случись попадание гранаты в котел паровоза – и поезд застывает на месте под обстрелом врага. А они ходили в бой. В Китае команда кочевала от «милитариста» к «милитаристу» во главе со своим командиром Никишевым, некогда анархистом-безмотивником. Безмотивниками называли проповедовавших террор против буржуазии, причем не за какие-то грехи против трудящихся, а просто потому, что буржуй. Постепенно команда превратилась в некую секту во главе с Никишевым, пока того не отравил убоявшийся «милитарист»-покровитель. Чем окончилась история – не знает никто. Возможно, взрывом морских мин, которые Никишев любил и всюду возил с собой.

Над Китаем гремели междуусобные войны. «Старые милитаристы» против новых, ушаньская клика против другой клики, «война центральных равнин»… Одна война сменяла другую… Но постепенно баланс сил склонился на сторону Гоминьдана во главе с Чан Кайши, и многие «милитаристы» перешли на его сторону. Затем Чан заелся с компартией, перешел к репрессиям против нее, затем ввязались японцы, образовавшие на севере страны марионеточное прояпонское государство Манчжоу-Го. Чан Кайши был очень занят китайскими коммунистами, поэтому некоторое время он и японцы как бы существовали, не особенно пересекаясь. Но когда-то это закончилось, произошел инцидент на мосту Марко Поло, и Япония начала воевать против Чана. Местные владыки, они же «милитаристы», вели себя по-всякому – некоторые, вроде Фэн Юйсяна, заявляли, что надо воевать с японцами, а внутренние счеты подождут. Другие переходили на сторону японцев. Но открытая война с японцами началась позже, в 1937 году, а пока кипел котел междуусобиц.

К территории Советского Союза примыкал китайский регион Синьцзян, населенный многими народами и слабо контролируемый центральным правительством (или правительствами). Поэтому китайский губернатор чувствовал себя почти что независимым правителем этих земель.

Ну, собственно, если Ян Цзенсинь губернаторствовал в Синьцзяне со времен после Синьхайской революции и до 1928 года, то от наследственного правления Яна отделяет очень немногое. И, кстати, и дальше бы правил, но пал жертвой покушения. Или клан Ма, состоявший из трех «подразделений» и контролировавший несколько провинций. В Синьцзяне ситуация усложнялась существованием сразу многих сил и маневрами оных сил то туда, то сюда.

Сила первая – китайская администрация, условно подконтрольная Гоминьдану и Чан Кайши.

Сила вторая – китайские мусульмане, тоже многокомпонентное движение, поскольку сегодня они заодно, а завтра врозь. Они образовали, кстати, Восточно-Туркестанскую Исламскую республику (назовем ее так), но сегодня ее глава Ходжа Нияз «за», а завтра «против». Сегодня хуэйцзу Ма «за», а завтра ударяют в спину уйгурам, и в бою гибнет уйгурский предводитель Тимурбек. Хотя и Ма, и Тимурбек – мусульмане. Наверное, можно разделить китайских мусульман на еще большее число фракций.

Сила третья – 36-я дивизия НРА под командой Ма Чжунъина и Ма Хушаня.

С учетом дрейфа разных предводителей от полюса к полюсу все еще больше запутывалось. СССР, конечно, видел Чан Кайши известно где и известно в какой обуви, и не испытывал удовольствия от общения с местным руководством вроде Цзинь Шужэня, чьи методы руководства провинцией описываются словами «геноцид», «угнетение» и подобными терминами, но существование рядом мусульманской республики с возможностью организации ею «северного джихада» превышало отвращение от Чана и Цзиня.

И это оправдывалось. Мнение о «северном джихаде» не было взято с потолка: «Ма Чжунъин должен был сначала завоевать весь Синьцзян и Ганьсу, а затем объединить со своим царством весь Русский Туркестан до Каспийского моря и границы Ирана». При этом он сначала воевал с Цинь Шужэнем, которого поддержал СССР, потом фактически перешел на советскую сторону и стал посредником между коммунистическими войсками Чжан Готао и своими родственниками из клики Ма.

Да! Я готов на гадости!

Но лишь бы все захапать,

К своей великой радости.

Ух! Я готов унизиться!

Но лишь бы к сладкой цели

Хоть чуточку приблизиться[13].

Вот так живи и работай рядом с подобными организмами.

Хотя эмиссары Восточно-Туркестанской Исламской республики, искавшие признания и помощи, везде получили почти нулевой результат (правда из Афганистана добровольцы являлись), но поддерживать китайскую власть в Восточном Туркестане надо было крайне осторожно и не прямо. Прислать армию в поддержку Цзинь Шужэня Чан Кайши не сможет, но если он объявит, что Цзинь смещается за принятие помощи от коммунистов, то и так нетвердо сидящий на своем месте Цзинь вообще лишится опоры, а те самые мусульмане возрадуются. Да, если сегодня среди лидеров ВТИР преобладают адекватные люди, то кто может гарантировать, что их место не займут радикалы – сторонники джихада против северных коммунистов? Гарантировать это можно только в случае того, что ВТИР не победит.

В условиях гражданских войн иногда помогают очень нетривиальные решения. Китайские войска Цзиня слабы? Значит, нужно найти войска получше. В Синьцзяне было довольно много русских эмигрантов. ушедших за границу после поражения в Гражданской войне в России. Говорили, что даже 60 тысяч. И без них, конечно, хватало. Скажем, в 1916 году после подавления Среднеазиатского восстания многие тысячи подданных империи, спасаясь и опасаясь, ушли в Китай.

То есть бывший белоказак, ушедший в Синьцзян, несколько лучше китайского солдата, ибо более стоек, менее склонен к употреблению опиума и зачастую обладает большим боевым опытом. Мобилизацию их начал и сам Цзинь. А потом к делу подключились товарищи из СССР. Два полка ОГПУ перешли через границу и стали ядром Алтайской добровольческой армии. Под командой полковника Папенгута (белоэмигрант из дутовцев). И начат набор в еще три полка из местных жителей русского происхождения. На содержание их СССР выделял деньги. То, что русские живут тут и могут воевать за Чан Кайши и против повстанцев – никого не удивит. То, что русские пойдут в атаку с криком «Ура» – уже не будет демаскирующим признаком, как под Мазари-Шарифом. И им помогут самолеты. В декабре 1933 года неизвестные самолеты, когда китайские мусульмане попытались взять Урумчи, нанесли по ним удар. Всего два Р-5, полтонны бомб и пулеметы. Но китайским мусульманам того хватило, чтобы в панике покинуть поле боя. У авиации уже был замечен деморализующий эффект на конницу – лошади пугались рева моторов и неслись куда-то, спасаясь от ужаса с небес.

Нетривиальность Алтайской добровольческой состояла в том, что даже пограничники из ОГПУ делали вид, что они белоэмигранты, и к ним обращались по-старинному «ваше благородие», если они комсостав. И они терпели, называя начальство так – одни из них, и выслушивая это – другие. Приходилось. Но, собственно, ведь проводя разведку в тылу противника, разве войска не маскируются под солдат врага или под местных жителей? Маскируются. Бывали подобные операции и раньше. Скажем, кавалеристы Котовского изобразили белоказаков и пришли на «помощь» антоновцам под командою Матюхина. А более мелких случаев, когда разъезд, отправившись на разведку в тыл врага, снимал погоны или пристраивал их на плечи – вообще несчетно. Так что это пережили. Кстати, казакам-белоэмигрантам было обещано по их желанию возвращение в СССР. Часть их этого хотела и тоже старалась.

Егор не знал о некоторых деталях, но элементы «Активной разведки» присутствовали и тут. Поскольку многие белоэмигранты сохраняли признаки воинских формирований, уйдя за границу, то ими занимались серьезно, и китайские власти смотрели на белогвардейские части у себя, как на зло. Поэтому белый корпус Бакича утесняли и китайцы, и перешедшие границу части Красной Армии, пока не сочли, что от него уже ничего страшного не будет. Присутствие красных войск было с китайским губернатором согласовано. Руководство корпуса было схвачено, отправлено в СССР и пошло под суд. И приговор был понятно, каким. Атамана Дутова посланцы ВЧК застрелили у него дома, ибо он ждал гонца из СССР, чтобы согласовать время наступления через границу с восстанием там. Но дождался двух пуль. Атамана Анненкова маршал Фэн Юйсян выдал СССР. И того ждал суд. За вот это: «…по материалам расследования преступлений Анненкова и его сподручных установлено, что в городе Сергиополе расстреляно, изрублено и повешено 800 человек. Сожжено село Троицкое, где анненковцами забито насмерть 100 мужчин, 13 женщин, 7 грудных детей. В селе Никольском выпорото 300 человек, расстреляно 30 и пятеро повешено. В селе Знаменка, что в 45 верстах от Семипалатинска, вырезано почти всё население, здесь у женщин отрезали груди. В селе Колпаковка изрублено, расстреляно и повешено 733 человека, в посёлке Подгорном – 200. Сожжены сёла Болгарское, Константиновка, Некрасовка. В селе Покатиловка изрублена половина жителей. В Карабулаке Учаральской волости уничтожены все мужчины».

На суд пришли много инвалидов, из тех, которым анненковцы отрубили ноги или руки. Они хотели увидеть торжество правосудия, и они увидели. В итоге этих действий на китайской стороне армий вторжения уже не было. Банды могли быть, но частей и армий нет.

И вот в преддверии операций Алтайской добровольческой Егора вызвали в штаб округа, а затем с ним конфиденциально переговорили два человека из Разведуправления РККА. Напомнили про его прежние труды и предложили снова поучаствовать в сложной, но нужной операции. Тем более опыт службы в белых войсках у него есть. И кратко изложили диспозицию, куда он попадает, что он будет делать и для чего все это. И что Егор уже это делал, дважды воюя, чтобы шторм мусульманского джихада не с такой силой продвинулся на север.

И Егор согласился, но с условием, чтобы он и дальше не числился в списках бывших белых. То, что такие существуют и личные дела бывших белых имеют определенную нумерацию, он знал.

Это обещали. И после посвятили, что он будет служить в качестве прикомандированного к войскам ОГПУ. В принципе ничего необычного в том не было, конные дивизионы ОГПУ вместе с кавалерией Красной Армии и раньше гоняли басмачей, а командиры ОГПУ учились в учебных заведениях Красной Армии. Да и военнослужащие при необходимости переходили из одной структуры в другую. Известный Егору Кирилл Орловский начинал как военнослужащий Красной Армии, участвовал в «Активной разведке», а потом в ОГПУ И НКВД. Довольно много командиров перешли из Красной Армии в ОГПУ при сокращении армии. Об этом Егор, разумеется, не знал, но вот взаимодействовать с ОГПУ в разных операциях ему приходилось, и он узнавал, что командир эскадрона ОГПУ, с которым они вместе ловили курбаши, раньше тоже служил в Первой конной. И даже вроде бы знает Егора по Таврии. Перед прорывом врангелевского фронта они оба явно встречались.

По возвращении же от Егора требовались подробные описания: кто, что, как и где. Поскольку ОГПУ могла выразить недовольство сбором сведений о ее операциях, то до возвращения в СССР записей о них он вести был не должен. Переписка с родными возможна, но без упоминания, где он и что делает.

Аня от отправки в командировку Егора была не в восторге, но постепенно приняла это, только потребовала заняться формальностями. Поэтому Егор отправился в чужие края официально женатым и усыновившим Машеньку.

Кстати, Егор беспокоился, не поднимет ли голову возможная ришта, особенно будущей весной, но либо ее не оказалось, либо организм ее задавил своими силами. Он осторожно поинтересовался, водятся ли ришты за границей. Оказалось, что вроде бы в Индии червь встречался, но насчет приграничья Китая никто не мог сказать точно. Возможно, даже об этом не знали. Поэтому надо беречься от кишечных паразитов, а будут ли это ришты или другие разновидности заразы – всех должен ждать печальный конец. Китайцы алкоголь употребляют, на страх микробам. Китайские мусульмане нет (официально). Но те и другие пьют чай. А кипячение воды большинство заразы убивает.

Официально же он отправился учиться на курсы при кавалерийской школе в городе Балашове.

Что касается его «другой жизни», то сейчас Егор стал Егором Лепехиным, который якобы после Новороссийска не пошел на службу к красным, а с частью казаков отошел по приморской дороге к Туапсе и южнее, там они некоторое время сидели и переговаривались, не пойти ли им на грузинскую территорию, изрядно поголодали, но позже подошли корабли из Крыма и вывезли их туда. Для лошадей на кораблях места не нашлось. После ухода из Крыма Егор некоторое время был в Галлиполи, а потом ему нашлась служба в личной охране одного большого человека на Востоке. Сей большой человек жил в Афганистане, иногда перемещаясь в Персию и в английские владения, активно участвовал в афганских междуусобицах, то за Бача-и-Сакао, то против, то мирясь с Мухаммедом Надир-шахом, то снова ссорясь. Но недавно большой человек умер (своей смертью). Его же старший сын был не против, чтобы Егор продолжал рубить его врагов, но, по его мнению, служить ему должны только мусульмане. Батюшке же его служба бывших белоказаков другого вероисповедания совершенно не мешала. Егор же переходить в ислам не захотел, отчего его и занесло в Синьцзян. Это все в виде краткого изложения, а подробности сообщили в виде тетради и велели выучить все наизусть до отправки за границу.

Вообще Егор Лепехин реально существовал, по крайней мере до отплытия из Крыма. Резких внешних отличий от Егора Лощилина не имел (шрамы и выбитые-вставленные зубы – это преходящее), не курил, пил мало, а если выпивал больше, то зверел, потому ограничивал себя стаканом-двумя. Отчего-то не ел рыбу и отказывался от рыжеволосых проституток. До чина подхорунжего точно дослужился, но еще до Турции намекал, что представлен к чину сотника. Между первым и вторым стаканом – даже на то, что он подъесаул. Еще характерная черта – отъявленный ругатель, не употреблявший скверноматерные слова в разговоре только с лицами в чине полковника и выше.

Пришлось Егору Лощилину вспоминать лексикон брата Ивана. И он сделал вывод, что изображаемый им тип – мрачноватая особа, что сама себе на уме, очень высокого мнения о себе же и ощущающая себя недооцененным. И ему надо бы периодически представать в образе хвастуна – нельзя же упиваться своей несравненностью только в душе. Понемногу, но преувеличивать свои заслуги. Постоянно нельзя, ведь мрачноватый тип себе на уме, постоянно болтать чушь не будет, но иногда может не сдержаться и рассказать, что-де генерал Шкуро или генерал Улагай его ценили и сказали, что произведут его в сотники, а потом кто-то наверху ходу не дал и остался второй Егор в подхорунжих. С производствами в ВСЮР была еще та закавыка. Поскольку генерал Деникин считал неуместным награждать орденами за Гражданскую войну, то в Добровольческой армии орденов не было. Но награждать-то за подвиги надо? Надо, поэтому за подвиги повышались в чине (это мироощущению Деникина не противоречило), отчего в подчинении у офицера мог быть офицер сильно выше его чинами, что вызывало неудобства. Врангель решил, что таки надо вернуть ордена (хоть краешком), и учредил орден Николая Чудотворца, которым награждались и нижние чины, и офицеры, и генералы. Выглядел орден весьма затрапезно, но Черный барон утверждал, что это сделано специально, герои могут носить и такую железяку. Их героизм украшает и так.

Насколько Егор слышал, Колчак к вопросу об орденах подошел более прагматично, в основном оставил царские ордена, не исключая офицерского Георгия, и даже учредил какие-то новые, ранее не бывшие. Но часть наград убрал – например, адмирал был против солдатского Георгия с бантом, который ввело Временное правительство для награждения офицеров по решению солдат, и вроде даже запретил их носить тем, у кого они имелись. Но насколько достоверны эти слухи, Егор не имел представления. Впрочем, можно будет и узнать, ведь там, где будет он, бывших врангелевцев вряд ли много окажется, а вот бывших колчаковцев – каждый первый и каждый второй.

Глава двенадцатая

Алтайская добровольческая армия была сформирована: два полка пришли известно откуда, еще три набраны на месте, и один уже имелся, так как его еще Шужэнь создал. Получены броневики и артиллерия, в небе ревут самолеты, которые называются официально «Де Хэвиленд» (ну да, Р-5 – потомок Р-1, который тоже потомок «дехэвилендовского» самолета). И немного натренировавшиеся китайские войска. Самое главное – не дать им настолько обожраться опиумом, чтобы они ходили на пулеметы в полный рост (ну, если их так тянет), тем более не валялись и видели интересные сны. И эти силы ударили по повстанцам. Части Ма, как всегда, метались от полюса к полюсу и, если уж не могли взять Урумчи и свергнуть губернатора Шэня, то разогнали Восточно-Туркестанскую Исламскую республику, а потом и сами были разбиты. Шэнь пока показывал чудеса адекватности для китайского чиновника, задобрил половину вождей повстанцев обещаниями автономии, оттого они перестали бить китайцев, а с упоением стали бить друг друга. Президент Восточно-Туркестанской Исламской республики Нияз Ходжа взят на китайскую службу…

Читатель ощущает некое сходство с книжной историей «Саги Льда и Пламени» и реальной «Войны Алой и Белой Роз»? Оно и было. Но сейчас в этот хаос добавили больно много ингибитора реакций в лице Алтайской добровольческой армии, и химическая реакция в Синьцзяне пошла по нужному пути.

Здесь игра большая в чет и нечет,

Волк в лесу, а в небе ясный кречет,

А в надях ревет автомобиль[14].

К апрелю 1934 года восставшие были разгромлены, и можно было убирать замаскированную часть «алтайцев» на родину. Временно оставили 450 человек личного состава с батареей, чтобы восстававшие дунгане не подумали, что пришло их время, и снова не подняли голову, и еще около сотни специалистов вроде пилотов и танкистов остались для освоения местными новой техники. Года на два, точнее, до 1937 года их усилий хватило. Пока же Шэнь подписывал нужные договоры с СССР. А когда дунгане и уйгуры очередной раз подняли мятеж, то снова пришли на помощь Красная Армия и НКВД. И Ма очередной раз получили по зубам. Дальше было еще интереснее. Синьцзян, хоть и числился китайским, но многие местные начальники просили о принятии края в СССР, и тот самый Шэнь восхотел стать членом ВКП(б) и стал им.

Поскольку началось вторжение Японии в Китай, территория Синьцзяна стала перевалочной базой для снабжения китайцев советской техникой, и через его территорию шли караваны машин и летели самолеты с грузами, да и военные самолеты перегонялись. В Урумчи был построен авиазавод, собиравший истребители для китайской армии по советским чертежами из советских деталей. В горах Синьцзяна искали и находили очень нужные и для СССР минералы. Так длилось до 1942 года, когда Шэнь Шицай решил, что дело СССР проиграно, и начал усердно гадить бывшему союзнику. Это он сделал зря, потому что у СССР и его НКВД были длинные руки. Поэтому на много о себе вообразившего Шэня нашлись рычаги воздействия.

В Синьцзяне жило еще много недовольных китайцами вообще и Чан Кайши и Шицаем в частности, поэтому в СССР были образованы будущие партизанские отряды «Буйга» и другие. В январе 1944 года отряд «Буйга» и присоединившиеся к нему местные мусульмане взяли Кульджу. Это стало началом конца правления Шицая. Потому что вскоре его отозвали оттуда, хорошо, что «честно заработанное» он успел вывезти к Чан Кайши. Говорили, что честно заработанного было аж полсотни грузовиков, а злата-серебра многие тонны.

А руководимые из СССР отряды местных товарищей очистили Синьцзян от чанкайшистов. И снова образовалась Восточно-Туркестанская республика…Только уже не исламская.

Егор об этом, естественно, не знал, хотя ему должно было быть интересным узнать о будущем – ведь произошла реинкарнация той самой «Активной разведки», только, возможно, на более высоком уровне.

И РУ РККА и НКВД СССР (летом 1934 года ОГПУ изменило название) отметили его усилия – именные часы от наркома обороны и именной пистолет Коровина от НКВД. Ему также намекнули, что хотели ходатайствовать перед ЦИКом об ордене, но помешало то, что и где делалось товарищем Лощилиным. Награждение командира именными часами и оружием не выглядело, как то, что Егор делал что-то тайное и непонятное – дескать, крепил оборону Союза ССР и за то отмечен.

История закончилась, можно считать ее победой. Пока еще лояльный Шэнь удержался у власти, Исламская республика исчезла с горизонта, и вместе с ней опасность джихада за советские границы. Те, кто мог пойти туда под зеленым знаменем – легли в землю и песок и думают (перед скорым концом): «Что жизнь хороша, но кому-то – ни шиша». Да, ни шиша – Цзинь Шужэню за управление провинцией, при котором она чуть из его рук и Китая не ушла. Полковнику Папенгуту – за интриганство. Многочисленным дунганам и уйгурам, что устлали собой землю, – за то, что пошли за семейством Ма и прочими, у кого семь пятниц на неделе.

Перед отъездом к Егору подошли несколько его подчиненных из белоказаков и спросили, куда он подастся и что делать собирается.

– На Дон поеду или в недальние места. Мне, как и всем вам, обещали амнистию за хорошую работу шашкой. Вот ею и прикрою свои старые грехи.

– А не боишься, господин подъесаул, что тебе многое припомнят?

– Могут и припомнить. Но обрыдли уже азиатцы, одних из которых рубить надо, других сберегать от тех, кого рубить положено. Даже чай ихний колом в горле встает, и путевого вина не найдешь, чтобы душу отмыть от азиатчины! Одни совсем не пьют, другие пьют, но такое пойло гонят, словно из конского навоза! А про то, чем мне заняться… Слышал, что на больших заводах и фабриках, а также на железных дорогах есть военизированная охрана, то есть с оружием. Не возьмут в нее – при конях буду.

– Ты только, господин подъесаул, воришек сразу напополам не руби, как этих вот хуэйцзу под Шитангом, может, они раскаются и исправятся!

– Беспременно сильно рубить не буду, только до задницы, пусть дальше сам разваливается!

Казаки посмеялись.

Они еще поговорили, пожелали друг другу удачи и разошлись. Можно даже счесть, что уроки «Активной разведки» пошли впрок, за поляка или китайца его не примут, но за белого могут!

Позднее до Егора доходили слухи, что те из казаков, кто возвращаться не пожелал, после демобилизации получили от губернатора Шэня 10 гектаров земли и стали вести свое хозяйство, отчего деревни, где они жили, стали напоминать станицы утраченной родины.

Говорили также, что в Урумчи погибшим при защите города от восставших мусульман казакам поставили памятник. Егору в это не очень верилось.

* * *

После возвращения из «командировки» в иную реальность Егор подал два рапорта с небольшим интервалом: с просьбой о прохождении курсов усовершенствования для комсостава и о переводе из Туркестана в места с иным климатом – жара и пустыни организму его надоели. Ну и курсы-то проходить надо было, раз он в Балашове только числился. Тем более он продолжал сдавать экстерном за курс кавалерийской школы мирного времени и успешно продвигался. Конечно, если бы не «Балашов», то сдача экзаменов шла побыстрее.

С курсами вопрос решился быстрее – Егор отправился в Москву на КУКС при Академии механизации и моторизации. И прошел подготовку как командир разведывательного дивизиона стрелковой дивизии. А семейство ждало его в Ташкенте.

В прошлом году Миша закончил артшколу и был направлен в артполк на Житомирщину, в город Радомышль. Городок совсем небольшой, тысяч с пятнадцать населения, и, конечно, во всем уступал Ростову. Но не век же ему служить там, тем более что его полк не отправлен в лес, и на самой крупной Надяне ему не было сказано, дескать, вот тут будет ваш городок, берите и стройте, как это случалось на Дальнем Востоке. А тут какой-никакой, а город. Насчет девушек – Миша в артшколе ухаживал за одной и даже признался ей в любви, но бессердечная девица ответа так и не дала. Не отказала, но и не согласилась.

Как оказалось, письма Егора домой и к родным приходили к ним, а вот ему нет. Они собирались и были вручены солидной пачкой сразу за весь период. Поэтому дома он целыми вечерами читал их.

Сыну о его переживаниях с той девицей он написал, что в его времена было сложнее. На ком жениться – скажет отец, и с той тебя обвенчают. Такие вещи, как описывал писатель Шолохов в «Тихом Доне» с Григорием – случались, но далеко не всегда. Выбрали родители тебе невесту и хорошо, если у тебя такое же мнение о ней! Рассказывать историю с Марфою Егор ему не стал, написал завуалированно, что тогда было так: повезет, если родители выберут тебе хорошую девушку, и ее родители тоже не скажут, что нам такой зять ни к чему. Если все будет куда хуже, то так и будешь всю жизнь маяться. Сейчас ему, конечно, сложно судить, как нынче девушки к кавалерам относятся, когда им в выборе жениха и мужа дана полная свобода. Но, если Ева будет долго отмалчиваться и никак не решаться, то имеет смысл посмотреть, вдруг рядом есть девушки получше.

Как он выяснил, сестра и ее муж Мише-младшему писали почти то же самое.

В конце 1936 года Егора перевели в Северо-Кавказский военный округ, в город Краснодар. Таманская стрелковая дивизия, помощник командира отдельного разведывательного дивизиона. Поскольку в РККА уже были введены персональные воинские звания, то Егор носил в петлицах два прямоугольника майора. По-старому – штаб-офицер.

Ну и климат привычнее, чем туркестанская жара и безводье. Неудобства в этом тоже имелись – из копилки памяти о бурной молодости. Дивизия именовалась Таманской, и именно кавалерист-таманец оставил шрам ему на лице, неожиданно ударив сбоку. У него была не обычная шашка казачьего или драгунского образца, а какая-то старая сабля с двусторонней заточкой острия на большую длину. На это Егор не рассчитывал и чуть не погиб. Если бы красного бойца не оттеснили другие казаки, заработал бы Лощилин второй удар. А парировать его уже бы не смог, и так зажимал сильно кровящую рану.

Правда, потом Егор выяснил, что нет, с Таманской армией и Таманской дивизией все не так просто. А нынешняя Таманская дивизия сформирована в 1921 году из 22-й стрелковой дивизии, а наименование Таманской получено по тенденции тех лет, для лучшей связи с массами дивизии получали наименование от названия губернских центров, а полки – по городам поменьше. Хотя могли сохранить почетные наименования прежних лет.

Как в 14-й кавдивизии, один полк назывался Хорупанский. в честь подвигов бойцов и командиров дивизии в боях под этим местечком. Хотя Хорупань по Рижскому миру осталась за Польшей.

Егор сдал все экзамены за кавалерийскую школу, а приемная дочка – за семь классов. Они с Анной решили, что пусть она доучивается до десятого класса, а потом уже пусть решает, кем будет дальше, пойдет ли учиться или на работу. Пока же юная девица фонтанировала идеями, кем она потом будет. За первые полгода тридцать шестого года она последовательно сменила желание быть киноактрисой, медсестрой и швеей. В прошлом году она хотела быть певицей, но педагог из музыкальной школы сказала, что певицы из Машеньки не получится, голос приятный, но слабенький. И правда, больше чем две песни подряд она спеть не могла – голос садился. Но если услаждать пением мужа и деток, то они посидят и подождут, пока у мамы и жены голосовой аппарат отдохнет, а как ей концерт пропеть? Маша подумала и ощутила, что душа ее трагедийной тоской не полнится от невозможности быть певицей, и занялась тем, что делают остальные девицы тринадцати-четырнадцати лет от роду.

Зиму дивизия проводила в Краснодаре, а для летних занятий на берегу Черного моря в городе Новороссийске у нее был оборудован лагерь, на том месте, которое через несколько лет будет называться Малой Землей. Когда Егор отправился туда, он слегка беспокоился о том, как его нервы вспомнят Новороссийск 1920 года – там всего хватало, и крови тоже, и конского мора.

В то время казаков ожидали такие вот качели – куда идти, за что хвататься, что делать? Ладно, дойдут они до Новороссийска, погрузятся на суда, а куда потом? В Турцию? Может быть. А надолго ли? Кто знает. К черту на рога? Не исключено.

Уже в городе оказалось, что он набит сверх меры беженцами, даже в присутственных местах отгораживали углы канцелярскими шкафами, чтобы чиновники могли там поселить свои семьи. А затем оказалось, что великий Деникин просчитался и мест на судах всем не хватит, причем почему-то не хватило мест для казаков. «Цветные» полки ушли все. То, что коней и артиллерию погрузить было невозможно – это как с добрым утром. Хотя казаку бросить коня, купленного за свои кровные и не раз выносившего седока из переплетов, – совсем не легко. И на берегу остались двадцать две тысячи казаков. Гражданских лиц тоже немало. И ходили казаки в порт, пытаясь пристроиться на судно, вдруг возьмут? Обычно не брали. А у остальных падала дисциплина, и все больше и чаще вспоминали марш сюда через горы, когда так называемые «зеленые» из лесу кричали, а иногда подъезжали и предлагали перейти на красную сторону. Здесь, в горах под Новороссийском, сидела армия красно-зеленых, периодически захватывающая поселки вокруг города. Южнее, возле Туапсе, были другие зеленые, можно сказать, «чистозеленые», которые говорили, что ни Ленина, ни Деникина они не хотят. А кого они хотят? Того же, что Агафья Тихоновна, то есть смеси из кучи женихов.

Надежды на погрузку таяли, пока совсем не развеяло их холодным ветром с северо-востока. А чего ждать им? Что сделают с ними победители? Кубанцы, стоявшие рядом, вполголоса вспоминали август восемнадцатого, когда взятый белыми город охватила кровавая вакханалия. Как говорили, назначенный губернатором Кутепов праздновал свое назначение и успех Добрармии. Приняв нужное число рюмок, выходил из дворца проветриться. К нему подводили захваченных в плен красных, и он решал, как их казнить, после чего возвращался продолжать принимать водку и закуску. Но и остальным тоже могут припомнить – как другие казаки повесили беременную женщину в станице и в петле у нее начались роды. Ну и удар плетью и прочие мелочи жизни – кому что досталось.

Поразмыслив о грядущем, все искали, чем успокоить нервы. Желательно казенкой, но сойдет и виноградное вино. Их сотня до того набралась, что не увидела, как в город вошли красные. Они тогда квартировали в какой-то маленькой фабрике, спали на полу, в сараях стояли кони. А тут резко зазвучал кавалерийский горн, отрывая от выпивки. Закуска уже кончилась, пили так, занюхав рукавом.

– Эй, казара, выходите во двор и сдавайте оружие!

Кто смог, тот и встал. Отнесли свое оружие и соседа, свалили в кучу под навесом и пошли заливать дальше.

Егору тогда подумалось, что если нас сейчас рубить будут, то спокойно в царствие небесное перейдем и, может, без боли. Но рубить их не стали, принесли бочонок для разных надобностей, закрыли дверь и поставили часового. Часть казаков еще смогла продолжить пьянку, а Егор уже полег.

Утром проснулись с чугунными головами, хором вспомнили, что случилось вчера, и стали просить часового сначала о водичке, ибо внутри была жаркая пустыня, а потом разрешения обиходить коней. С водой им жизнь облегчили сразу, а с конями пришлось подождать, да и выпускали партиями по три человека. Заодно и забрали у кого еще в кармане что оружейное осталось.

Город тогда ему не показался, да и погода была не очень хорошая, и на душе свинцовая тяжесть. А вот сейчас совсем другое дело – тепло, нет пронизывающего и сильного ветра с горной цепи Варада, и город выглядит чистенько и красиво. И весь зеленью полон, хотя высаживать здесь деревья стоит больших трудов. Потом Егор искупался в море и ему понравилось: на воде легче лежать, и плыть легче, и она теплее, чем в речке. Вот если невовремя рот откроешь, и вода влетит в раскрытое, то невкусно выйдет, больно много горько-соленого.

Лагерь располагался за городом, по дороге на Мысхако. Проедешь предместье Станичку, где жили потомки азовских казаков, некогда поселенных тут, чтобы охраняли они побережье от происков турок и черкес, и вскоре увидишь Соленое озеро – так Егору рассказали. Над Соленым озером и стояли постройки лагеря. Левее – эта самая Станичка и рыбозавод, прямо – радиостанция, море и каменистая коса, отделяющая Соленое озеро от моря. Совсем правее – поселок Рыбачий, а если от него пройти еще дальше по берегу – там морская батарея, что защищает берег от визита вражеских кораблей. А меж этими пунктами – небольшие перелески, озерца и болотца, частью соленые, частью пресные, хуторки, где живут или жили люди. Хлеб в лагерь возят из города, вода рядом, в Вербовой балке, хотя с нею в городе не изобильно.

Но пустых мест много, и поэтому воинскими упражнениями заниматься никто не мешает, ну, кроме природы, потому что отрыть окопы в тамошних грунтах можно при помощи лома и кирки, и то не сразу. За тонкой полоской почвы начинаются камни. Когда нечто вроде густого горохового супа, где вместо жидкости – глина, а вместо горошин – мелкие камни. Когда многометровые слои камня же. Он не сильно прочен, но без кирки его не возьмешь. И легко осыпается, кстати.

Военные летние лагеря всегда любили. Жизнь на свежем воздухе – это не казарма. Там много удовольствий. особенно если можно пойти на море искупаться и поиграть в футбол – мое почтение! А если удрать вечерком в Станичку или Рыбацкое к девушкам, то совсем хорошо! Если же увольнительная в выходной день – вообще предел мечтаний!

У майора Лощилина заботы другие: разведпоиски в окрестных лесах. Это тоже делать надо, потому что нельзя знать обстановку вокруг себя, не выходя из лагеря дальше, чем на пляж. И они – разведчики, должны увидеть, нет ли высадки противника на каком-то пляже и у какого-то хутора.

Вот начнется война и нужно знать, на какой горке оборудовать наблюдательный пункт, где там есть источник воды (они могут и пересохнуть), и так далее. А оттого разведчики не только сидят и слушают лекции и политинформации, а обходят дозором окрестности.

Приезжали Анюта с Машенькой и жили тут в Рыбацком, снимая у хозяев угловую комнатку. Один день купались и загорали, другой день проводили в городе, а вечером встречались с Егором и делились впечатлениями. Им-то можно, лето, в школе занятий нет, это не служба Егора.

Егор все пытался понять, почему он, глядя на горы за бухтой, ощущает, что что-то неуловимо изменилось в пейзаже. Потом понял – весной двадцатого горы над бухтой были поросшими лесом, а сейчас наполовину лысые! И да, так и оказалось. Зима 1921/22 годов была очень холодной, из-за разрухи на транспорте уголь из Донбасса не поступал, потому и рубили деревья на хребте. Частично для домов, частично для цементных заводов – ну вот и деревьев стало поменьше. Из-за того же каменистого грунта на горных склонах деревья растут не сильно хорошо, тот же дубок здесь фактически куст напоминает, и много ли тех деревьев на топливо наберешь? Надо рубить побольше.

Семейство наслаждалось рыбой и фруктами, жаль, что к виноградному сезону дамам приходилось уезжать в Краснодар, а Егор крепил оборону страны.

В Испании бушевала гражданская война, а потом полыхнуло сильнее и в Китае. Как вполголоса говорили осведомленные лица, там тоже находилось место и время для подвигов, и нужные люди туда ездили на помощь. Но Егора не вызывали и не предлагали. Чем он был вполне доволен. Испанского языка он не знал, а снова в Китай – хватит с него того, что уже было.

Потребуется защищать родные места – силы еще есть, а там, за границей, есть и помоложе, и не намахавшиеся еще шашкой. Он, конечно, не знал, что в Испании бывшие его знакомые организовали нечто вроде «Активной разведки» и портили Франко жизнь и отдых. Там были товарищ Орловский и товарищ Ваупшасов, может, и кто другой тоже. А товарищ Черепанов в который раз вернулся в Китай и продолжил помогать тамошним жителям с японцами воевать.

Миша-старший и Даша теперь жили в Сталинграде. Миша-младший переведен в другой полк под Киев, сейчас служил и осваивал новые орудия. Придет приказ – и не усидят паны за бетонными стенами! Егор спросил, а есть ли в Польше бетонные укрепления на нашей границе? Миша ответил, что новых вроде как нет, но от австрийцев и германцев по бывшей линии фронта остались. Может, часть уже некондиционные, но бетон с годами набирает прочность.

Одесская девица так и не решилась ответить Мише. Он это осознал и нашел себе другую. И в 1938 году даже показал ее и жителям Сталинграда, и жителям Краснодара. Егору она понравилась, особенно тем, что с Миши глаз не сводила и старалась очутиться рядом. Анюта тоже ее хорошо оценила. Только бы все с детьми получилось!

Он спросил Анюту, а не видно ли у Любы того, что мать и другие находили у Марфуши. Анюта фыркнула и сказала, что не такой глаз-алмаз имеет, но она в фигуре невестки ничего плохого не видит. А дальше жизнь покажет. Она и показала, что с этим все хорошо, и двое внуков Егору полагается.

Отец с сыном переговорили по одному серьезному поводу. Мишу интересовало, почему Егор несколько раз воевал против красной власти, хотя не был ни богатеем, ни попом, ни дворянином, участие которых в Белом движении вполне обычно, хотя и там много исключений.

– Понимаешь, сына, я об этом тоже думал, и выходило так, что виноваты две вещи. Малограмотность моя и мое же стремление к справедливости. То, что малограмотный – это ты сам можешь представить, сколько и чему обычно учили казаков при царе. Поэтому казак обычно знал, что он слуга царев и что должен воевать с врагом внешним и внутренним. А пока не надо рубить врага внешнего и пороть врага внутреннего, он землю пашет и детьми обзаводится, чтобы было кому после него тех самых внутренних и внешних сокрушать. Вот в школе я книжки читать полюбил и стал спрашивать у казаков, у кого что за книжки есть и можно ли взять их почитать. Были и добрые души, что давали их мне. И что у них было: больше книжки про подвиги донцов и их атаманов вроде Бакланова и Платова против французов, турок, немцев, кавказцев. Хотя нет, вроде про немцев еще не было. Ну, ты понял, что там писали. И молодой казак вроде меня этим подпитывался. А об устройстве страны что я знал? И почему в стране земли вдоволь, а при этом во многих губерниях, да и в нашем войске у крестьянина земли едва одна десятина. Встречалось мне потом в книгах, что в Полтавской губернии у крестьян было по одной десятине земли на семью, как и у наших иногородних. В среднем, конечно. Но той же помещичьей земли в губернии столько, что если ее отдать крестьянам, то на каждое хозяйство придется не по одной десятине, а по четыре. Понимал ли я это? Нет. Хорошо, что наш Двенадцатый полк на крестьянские волнения не посылали, и не нужно было ни стрелять, ни рубить, ни пороть. А ведь могло так случиться, что пришлось бы. И добавлю про тот же казачий вопрос с землей. Например, Кубанскому войску выделили землю даже с запасом, а к середине прошлого века резерва земли почти что и не стало. Потому что раздали землю без счета офицерам и генералам Войска, а дети мужского пола-то рождаться продолжили! После завоевания Западного Кавказа земель сильно прибавилось, но это земли на горных склонах, для выращивания пшеницы как их пахать? А казаков туда чуть ли не силой отправляли, и на этих землях еще попробуй собери сына на службу! Но, как ты знаешь, среди кубанских казаков тех, кто за белых воевал, было много. И это не всегда богатые казаки из равнинных станиц, и бедных тоже хватало. А вот понимали ли бедные казаки, за что они воюют в восемнадцатом? Наверное, нет.

Что касается моей любви к справедливости, то она, конечно, тоже из-за моей темноты выходила кривоватой. Вот прослышал, что Федот Подтелков лично пленных офицеров рубил и расстреливал, и я на нем крест поставил, посчитав, что не годится он в начальники. Оттого, когда его арестовывали, я в станицу Боковскую поехал с оружием, хорошо, что воевать не пришлось, – сдался Подтелков. Мы и начали разъезжаться, дескать, все сделано, китайцев, которых все палачами считали, у Федота нет, оружие сдал, так что отправят его и его отряд без оружия за границу Войска. Самое страшное – всыплют Федоту плетей, и то не обязательно. А вышло что – кромешный ужас. Я, конечно, потом хуторскому атаману сказал, что если мы договариваемся, что нам Федот сдается под гарантию жизни, а мы его вешаем, а его людей стреляем, то это прямо то самое, чем Мария Магдалина занималась допрежь того, что Иисуса встретила. Но она хоть Иисуса увидела и очистилась, а нам чем с себя кровь смыть? Атаман меня матерно покрыл, я его так же, а Мирона, что имел кличку «Олухов», – с ног кулаком сшиб. Если атаман старый человек и заслуженный, то с чего его кулаком в рожу бить? А вот Мирона за такие же слова в мой адрес вполне можно.

За Краснова я воевать не хотел, но мобилизацию объявили и пришлось идти. В Вешенском восстании – тут меня та самая справедливость и подвела. Поехал в станицу ругаться, за что стариков в тюрьму посадили, и сам под замок попал. А тут восставшие казаки меня освободили и сказали, что скажи «спасибо» за то, что мы не опоздали, а то пошел бы под расстрел. Могли и так сделать. Выглядел я пострашнее, чем старые деды, что на завалинках сидели и красную власть ругали.

А следующий раз случился больше по ошибке. Тетя твоя Даша прослышала, что меня собираются арестовывать, потому что я-де начал других казаков к бунту подбивать, вот она ночью и прибежала и мне про это рассказала. Я-то этого не делал, но разобрались бы со мной, по совести и по справедливости? Не могу быть уверенным. Вот тебе, Миша, мой рассказ про идейные блуждания в тумане Гражданской войны. Получается, что против Советской власти я воевал без серьезных претензий к ней. Так вот совпало. И брат мой Иван не сильно хотел против нее воевать, но по мобилизации пошел и погиб, воюя против красных.

– Да, батя, мне и дядя Миша много рассказывал, что в Гражданскую войну не все идейными были, и их в другие ряды заносило, зачастую без желания. Пришли и мобилизовали. А также про то, что, особенно поначалу, к красным прибивалась и всякая сволочь, вроде Булак-Балаховича или Григорьева. И понятно, что это сволочь, стало не сразу, а до того сволочь расстреливала, и, может, даже невиновных. И их родные затаивали злобу не только на этих вот… фигур, но и на Советскую власть.

– Да, Миша, тяжелое был время. Когда стал царем Михаил Романов, тогда междуусобье длилось вроде как двенадцать лет или даже больше. И, когда Романовы ушли, если по русским губерниям считать, то пять лет, а по нерусским – может, и больше десятка. Ибрагим-бека поймали в тридцать первом, то есть четырнадцать лет. Ну и разная мелочь еще годика два бегала…

* * *

Тяжелый год Егора тоже миновал и не задел. Правда, медаль «Двадцать лет РККА» ему не обломилась. С учетом службы у белых двадцати лет службы не набиралось, а орден он получил не за Гражданскую войну, а позже. Медаль была красивая, но и ладно, не полагается, так не полагается, и без нее есть что носить на груди.

В тридцать девятом году исполнилась заветная мечта его товарищей по «Активной разведке» – кончилась панская Польша и защищать ее желающих не так много оказалось.

Вы ня думайте, поляки,

что вас будем боронить,

мы засядем у окопах

и горилку будем пить[15].

Это, конечно, не самый лучший белорусский язык, но чего уже от Егора требовать.

А в сороковом году восторжествовало то, чего добивалась «Активная разведка» в Бессарабии. Там румыны и тени сопротивления не оказали, да еще и побросали оружие и боеприпасы по дороге, чтобы они не мешали уходить.

А завершили это смиренной просьбой вернуть оброненное, которое мешало быстро удрать за Прут и не запутаться шпорами и портупеей в кустах.

Какое-то везение и исполнение желаний по всем фронтам.

А тут еще летом сорокового произошел рост в звании – стал он подполковником. До этого такого звания не было при введении их в Красной Армии. Был такой чин при царе, а в казачьих войсках его аналогом – войсковой старшина. В артиллерии тогда командиры батарей такой чин имели, судя по обоим батареям при их дивизии. И это Анюту запутало. Раньше тремя шпалами в петлицах обладали полковники, а теперь подполковники, а полковник носил уже четыре. Вот и супруга, увидев Егора с новыми знаками различия, решила, что муж теперь полковник! Может, и станет, но пока еще нет.

Миша, недавно получивший звание капитана и шутивший, что скоро догонит отца, снова отстал. Он теперь служил в Белоруссии, в новом тяжелом полку командиром дивизиона. Он зимой подавал рапорты, чтобы его направили на финский фронт, но начальство ответило, что найдется, кому другому финский бетон крушить.

В Красной Армии штыки,

Чай, найдутся,

Без тебя большевики

Обойдутся![16]

Миша отказом был недоволен. Егор же ему писал, что всякого человека ждет свое дело, так что и война не уйдет от него, если она ему суждена. Пусть готовится к ней, чтобы выглядеть достойно. Он, конечно, понимал, что молодому такие слова, несомненно правильные, просто в душу не войдут. Вот когда Миша старше станет, тогда и поймет. А пока…

Маша в тридцать девятом закончила школу, но, никак не решив, чем она должна заняться, решила сделать паузу и устроилась швеей на фабрику имени Кирова. Педагогом, как мама, она быть не хотела, но вот кем же? Думала почти год, а затем решила учиться на врача. Ну что же, профессия достойная и всеми уважаемая, да и когда-то семья будет, найдется, кого лечить – и будущего мужа, и будущих детей. Да и мама с папой уже не молоденькие, может, доктор Маша им понадобится.

Егор снова поменял место службы. Таманская дивизия стала базой для формирования новой, 157-й дивизии, которая и осталась в Новороссийске, а 74-ю перебросили в Одесский военный округ. Но Егор к тому времени уже служил в училище, в Краснодаре. Училище сначала было кавалерийским, сейчас артиллерийским, но ходили слухи, что станет каким-то другим.

Это сбылось, но немного позже. Все вроде бы случилось, не хватало лишь нового визита сверхъестественных существ, хоть Курше, хоть Водяного Деда, чтобы вышли они откуда-то и наполнили его жизнь доселе не осознаваемым смыслом. Может, местные боги адыгов передадут привет от Курше? И Егор как бы в шутку стал спрашивать у курсантов из адыгейцев, какие у них раньше боги были, что отвечали за крупный рогатый скот или воду. Курсанты явно чувствовали подвох и мялись, да и было видно, что родные им про это не рассказывали. Но один курсант, когда к нему приехали навестить его родственники, спросил их. Те поразились, но ответили.

Как оказалось, есть два покровителя быков, один из них покровительствует тем волам, на которых пашут, а один – всем прочим быкам. Насчет воды – имелись две девы, которые разным водам покровительствуют, одна речным, а одна морским. Курсант назвал их имена, но они у Егора не удержались в памяти. Ну что же, будет какое-то представление, кто здесь за что отвечает, чтобы не ожидать от покровителя пахотных волов дождя или наоборот.

Осенью сорокового года Маша поступила в мединститут. А Миша-младший решил поступать в Академию. Если очное обучение начальство не поддержит, то учиться заочно. Такой формат обучения существовал. Поэтому ему пришлось тратить часть свободного времени на учебники. Люба его в этом поддерживала.

Эпилог

Но с осени Егор стал ощущать себя хуже. Пока он не занимался физическими упражнениями, все было хорошо, но попытавшись бежать, он быстро сдавал и начинал задыхаться. Если весной или летом он мог бежать во главе колонны курсантов на утренней пробежке и совершать пеший марш вровень с ними, то сейчас уже нет. Что-то происходило с ним, и при этом это была не болезнь вроде туберкулеза, да и старостью язык не поворачивался это назвать. Может, просто пора искать место службы поспокойнее или даже вообще подумать о пенсии? Пока такие мысли Егор жене не озвучивал, вдруг это какое-то временное ухудшение здоровья. И он даже у кадровиков интересоваться не стал перспективами ухода на пенсию.

Но лучше не становилось. Все чаше беспокоила одышка, да и многие замечали, что он что-то очень бледен, не болен ли? Егор отнекивался, но Аня тоже не была слепой. И она поставила вопрос ребром: что с ним, как давно и насколько сильно?

Узнав, она, как женщина мудрая, начала не с военных докторов, а со штатских, чтобы его слишком рано не отправили в запас по здоровью, если можно без этого обойтись. Маша помогла разузнать, кто в Институте имени Красной Армии лучший знаток болезней сердца, а потом ему показали Егора. Профессор очень подробно осмотрел больного, причем отчего-то его интересовал пульс на бедренных артериях, и сказал, что у Егора плохо работает сердце. Называется это стеноз аортального отверстия. И пояснил, что кровь из сердца выбрасывается в аорту – это самая большая артерия тела, а от аорты уже приходит ко всем органам и тканям. Если отверстие клапана сужено, то крови начинает не хватать, поэтому Егору и становится трудно бегать и ходить.

– Что можно сделать?

– Немногое, лечение больше симптоматическое и будет устранять только отдельные проявления, и то, возможно, не полностью.

– Что дальше?

– Зависит от того, насколько болезнь будет прогрессировать. Будет нарастать сердечная недостаточность. Больной не сможет работать, потом и на улицу выходить будет тяжело. А выйдя – разве что у калитки посидит, а потом долго будет собираться с силами пойти домой. Возможно, все будет не так быстро, но физические нагрузки надо резко сократить.

– Отчего все это?

– Причин много, но, судя по Егору, он провел жизнь активную, полную тревог, попыток эту жизнь прекратить со стороны его врагов, и все это отражалось на здоровье.

– Сколько времени будет прогрессировать болезнь?

Профессор в Бога перестал верить еще в студентах, поэтому не сможет ответить, как во времена до неверия – на все воля Божья. А более точно он сказать не может.

Выписал список препаратов, которые рекомендовал бы принимать, посоветовал не простужаться, чтобы это не било по сердцу, не пить и не курить, и распрощался с посетителями.

На семейном совете Егор сказал, что он спешить с уходом со службы не будет, попринимает рекомендованные лекарства, вдруг от них состояние улучшится. Когда не сможет служить, так и пойдет на заслуженный отдых. Если хватит сил, будет деток обучать винтовку разбирать, нет – будет сторожить какой-нибудь склад. Почему он говорит о работе военрука или сторожа? Потому что знает: когда человек уходит от активной жизни и начинает сидеть на завалинке, вспоминая, что он уже старый и никуда торопиться не надо – такие действительно быстро уходят. Даже старый дед, который везде свой нос сует и мнение высказывает, и то дольше протянет.

Готовую уже тираду о том, что он за свою жизнь много жизней отнял, пора и ему самому угомониться, все же оставил при себе. Аня явно чувствовала, что он не договаривает, но вытягивать недоговоренное из него не стала.

Шли зимние месяцы, и вместе с зимой таяло здоровье. В последних числах марта пришлось ложиться в госпиталь. По ощущениям Егора – его сердце работало еле-еле, а когда надо было вставать с койки, то чувствовал себя слабым, как после тифа когда-то. Доктора же не обнадеживали, назначали новые лекарства, но помогало слабо, а может, и вообще не помогало. Насчет слабой помощи – он заключал из того, что если бы он не пил лекарств вообще, то, может, и уже покинул этот мир, а так, раз еще шевелится, значит, все не так плохо. При Ане бодрился, говорил, что чуть легче – чего не скажешь любимой женщине, чтобы она меньше переживала за тебя! Особенно если реально обрадовать нечем. Приходили товарищи из училища, рассказывали про новости, про то, что ходят слухи, что будет набор курсантов с образованием и что служат уже с минувшей осени на обучение по сокращенной программе, но Егор ощущал, что это уже не для него и дальше он этих курсантов учить не будет, ни на артиллеристов-зенитчиков, ни на минометчиков.

Как и не вскочит в седло, и не встретит степной ветер лицом.

Поэтому не удивился, когда в послеобеденном сне на него глянул старый знакомый – Курше. Владыка застолий и покровитель быков и телят не порадовал Егора рассказом о том, что означает нечто в его судьбе, а сделал приглашающий жест: дескать, иди за мной. И исчез.

Егор проснулся и правильно истолковал, что это было. Вообще он не раз рисковал жизнью и осознавал, что и она может окончиться в этой же атаке и при иных обстоятельствах. Жалко Аню. И Машиных детей он не увидел. Но ему повезло больше, чем брату Ивану и многим однохуторянам.

Ему предписанное он сделал, и есть чем гордиться, и есть чего стыдиться.

Пора уходить. Кто примет его там, за чертой жизни? Он давно перестал верить тому, чему учили его про тот свет. Будут ли там черти, которые его пекут и жарят, будет ли он водяным в высыхающем пруду, или вместе с Курше сидеть в болоте – что будет, то и случится.

Последний день, как последний патрон из магазина, скользнул в патронник.

I’ll fix your feet til you can’t walk

I’ll lock your jaw til you can’t talk

I’ll close your eyes so you can’t see

This very air, come and go with me[17]

Егор не знал английского, но смысл сказанного легко осознавался.

С нею так с нею. Он шел под разными знаменами, за разными командирами. Пойдет и за Нею.

Прощайте, родные и друзья, я любил вас. Пока жил.

Примечания

1

Стихи Ю. Кузнецова.

2

Народное творчество 1920-х годов.

3

«Реквием».

4

Народное творчество приблизительно того времени.

5

Корпус охраны пограничья.

6

М. Горький. «Детство».

7

– Командир, нам предстоит выбор. Если время у нас есть, мы можем снять шкуру со всех доносчиков. Если нет – то вариант с топором и ногами достаточно хорош (польск.).

8

Стихи А. Блока.

9

Стихи Т. Падуры.

10

Военная улица – прикрытая от выстрелов противника военная дорога вдоль крепостных валов, служащая для передвижения войск.

11

Стихи Э. Багрицкого.

12

Стихи С. Маркова.

13

Стихи Б. Окуджавы.

14

Белорусский фольклор тех лет.

15

Белорусский фольклор тех лет.

16

Стихи Д. Бедного.

17

Стихи Л. Чендлера.

Электронный перевод:

Я исправлю твои ноги, чтобы ты не мог ходить.

Я закрою твою челюсть, чтобы ты не мог говорить.

Я закрою тебе глаза, чтобы ты не мог видеть.

В этот самый час приходи и уходи со мной.

Литературный перевод Михаила Ромма:

Ступни твои обую в лёд,

И челюсти твои сведёт.

Глаза закрой и не гляди

На этот свет. Со мной иди!

Content

Сергей Сезин, Ольга Черкунова
Активная разведка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Примечания