Нина Сигал

Холокост. Черные страницы. Дневники жертв и палачей

© Мовчан А.Б., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление

* * *

Эта книга посвящается моему дедушке Эмериху, моей бабушке Элжбете, моей матери Марте и всем членам семьи Сафар и Рот, которых мы потеряли на войне.

И она также посвящается следующему поколению нашей семьи: моим племянникам Джозефу и Кэмерону и моей дочери Соне.

«Все вели дневники. В первую очередь, конечно же, журналисты и писатели, но также учителя, общественные деятели, молодежь, даже дети. Большинство из них вели дневники, в которых трагические события того времени были отражены через призму личного опыта. Было написано огромное количество дневников, но подавляющее большинство из них было уничтожено».

Эммануэль Рингельблюм, организатор подпольной группы «Ойнег шабес», создавшей архив о Варшавском гетто

«Никто никогда не сможет рассказать полностью эту историю, историю о пяти миллионах личных трагедий, каждая из которых заняла бы целый том».

Ричард Лихтхайм, представитель Еврейского агентства в Женеве, 9 июля 1942 года

Пролог

В поисках подлинной истории Эмериха

Когда я была девчонкой, мой дедушка Эмерих приезжал на своем серебристом «Пейсере» к нам домой на Лонг-Айленд из Санни-Сайда в Куинсе, чтобы взять нас с братом Дэвидом на ланч.

Любимым местом Дэвида был «Макдоналдс» на Северном бульваре, а мне больше нравилась закусочная «Френдли» на главной улице нашего города. Это была универсальная американская закусочная с мягкими кожаными сиденьями. Вот мы и ходили туда по очереди: по четным неделям – в «Макдоналдс», а по нечетным – во «Френдли».

Как и во всех ритуалах, для этого у нас тоже была заготовлена своя крылатая фраза. Перед тем как выйти из «Пейсера» на парковочной площадке, дедушка Эмерих поворачивался к нам, сидевшим на заднем сиденье, и, прищурив блестевшие озорством ясные голубые глаза, заявлял: «Что ж, можете заказать все что угодно, но только попробуйте не доесть это – я тогда возьму на кухне скалку и запихаю в вас все остатки!»

В ответ мы возбужденно хохотали, прекрасно понимая при этом, что в этой шутке есть большая доля правды. Дети в семействе Сигал никогда не должны были тратить еду просто так, не важно где, пусть даже и в американской забегаловке, где подают не самые полезные блюда. Позднее, сидя за липким столом и выуживая из тарелок последние жирные ломтики картошки фри, мы часто слышали от дедушки объяснение его фразе.

«Когда я был в лагерях…», – начинал дедушка. Далее могла следовать история о том, как он несколько дней прятал в кармане кусок хлеба и разламывал его на порции, чтобы хоть немного утолить свой голод. Или о том, как он медленно потягивал водянистый суп, чтобы растянуть его подольше.

Эти рассказы всегда озадачивали меня, десятилетнюю девочку, выросшую на Лонг-Айленде, потому что слово «лагерь» вызывало в моем воображении только веселые прогулки на каноэ и зефир «Херши» в шоколаде на десерт. И я помню удивление на лице дедушки, когда я наконец набралась смелости спросить его: «Дедуль, если тебе так не нравился лагерь, почему же ты просто не вернулся домой?» На мгновение воцарилась тишина. Дедушка посмотрел на меня – его голубые глаза некоторое время внимательно изучали мое юное лицо, – а потом от души рассмеялся. Он понял, что я совершенно не разобралась, что к чему.

Дедушка часто в непринужденной манере делился с нами воспоминаниями о событиях тех лет, но я не припомню, чтобы он хоть раз прямо объяснил, что такое эти «лагеря» и каким образом он там оказался. Хотя иногда он и начинал свой рассказ словами: «После того как меня арестовали», он ни разу не объяснил нам, почему именно он был арестован. Каким-то образом я понимала, что он не совершал никакого преступления, но все его рассказы, в общем-то, не раскрывали причин его ареста. Обычно он лишь делился с нами деталями о том, как ему удавалось перехитрить охранника или избежать той или иной рискованной ситуации благодаря своей сообразительности.

По мере того как я взрослела, мне становилось все проще понять, что существуют такие вопросы, которые не стоит задавать, а если и решишься их задать, то нет никаких гарантий, что получишь ответ. И хотя я обожала своего дедушку, я понимала, что между нами лежит огромная пропасть. Он все еще жил там, в Старом Свете, по ту сторону Атлантики, в том месте, которое, как мне казалось, таило в себе бесчисленные, невообразимые ужасы. Чехословакия, Венгрия, Германия представлялись мне кошмарными центрами принудительного труда, тюрем, произвольных арестов, средоточием надзирателей нацистских концлагерей «капо» и эсэсовцев. Я не знала, что означали в точности все эти слова, но они внушали мне настоящий страх. Тем не менее меня постоянно убеждали в том, что все это уже безвозвратно осталось в прошлом.

Наряду с этим я отмечала, что в моей семье старались всегда быть готовыми на тот случай, если те ужасные времена когда-нибудь вдруг повторятся. Например, предпочитали сытно поесть сегодня – словно предполагая, что завтра может не удаться перекусить. Наши буфеты всегда ломились от консервов. В подвесном потолке подвала было спрятано столовое серебро. Меня «на всякий случай» предупредили о том, в каких ящиках каких шкафов уложены разные ценные вещи. На какой же такой «всякий случай»? На тот случай, если нам внезапно придется бежать?

Я видела вокруг себя лишь тихую, спокойную, сытую жизнь Лонг-Айленда, с которого открывался прекрасный вид на город за проливом. Просторные загородные дома с аккуратно выкошенными газонами, на которых ритмично, с приятным шумом включались оросители. Пурпурные и белые гортензии, словно пышные букеты, тянулись через ограду вдоль нашего бассейна на заднем дворе. Соседи радостно махали мне рукой и по-дружески приветствовали меня, когда я выгуливала собаку в нашем районе. Разве мы здесь не находились в полной безопасности?

* * *

В конечном итоге я поняла, что мой дедушка являлся Выжившим, и это делало его редкой и неповторимой личностью. На левом предплечье у него были вытатуированы выцветшими синими чернилами цифры, подтверждавшие его статус еврейского супергероя. Знающие люди сразу же понимали это, как только видели его татуировку, смысл которой стал доходить до меня только спустя некоторое время.

Дедушка Эмерих, родившийся в День святого Валентина, носил официальное имя Имре Сафар и прозвище Саньи. Он умел разговаривать, если мне не изменяет память, на семи языках: с нами он говорил на английском, дома – на венгерском и чешском. Он немного знал идиш, иврит – настолько, чтобы проводить дома наши пасхальные службы. Мне было известно, что он также говорил по-немецки, но этим языком никогда не пользовался.

Как рассказала нам мама, до войны дедушка Эмерих занимался наукой и принимал участие в политической деятельности социал-демократического движения в Чехословакии. Она объяснила нам, что дедушкина семья владела бизнесом, поэтому была относительно состоятельной, однако антисемитские законы затрудняли ему поиск работы. Жили они недалеко от Праги – как я понимаю, и до войны, и после нее, – однако название их городка мне никогда не встречалось.

Дедушка был красивым мужчиной с глубоко посаженными глазами, скульптурной лепки подбородком и выражением великодушия и доброты на своем лице. Много лет спустя, когда я увидела фотографию Франца Кафки, мне показалось, что я узнала в нем черты своего дедушки. Мне было несложно представить в своем воображении романтический образ чешского интеллектуала, сидевшего в компании с другими мужчинами в серых кепках за столиком прокуренного кафе в Праге, ударявшего кулаком по столу и делавшего яркие реплики под тосты и одобрительные возгласы.

После войны, когда они переехали из Европы в Австралию, он, чтобы прокормить свою семью, был вынужден работать автомехаником. Казалось, он мог применить свою сноровку ко всему чему угодно, мог починить в доме практически любую вещь. Он всегда приходил на помощь моему отцу в починке сантехники или электрики. В этом отношении он был похож на тощего седовласого еврейского Макгайвера[1].

Насколько мне было известно, у Эмериха насчитывалось тринадцать братьев и сестер (или же мой дедушка был одним из тринадцати братьев и сестер – я не совсем уверена в этом). Все они к началу войны были уже взрослыми и в основном семейными людьми. Я лично встречала только двоих из них. Первым был дядя Буми, который уехал работать в Западную Европу еще до начала войны, а затем эмигрировал в Америку и поселился в Нью-Йорке, в Куинсе, где женился на соотечественнице, венгерской девушке. У них родилось двое детей, двоюродных братьев моей мамы, Фрэн и Стиви. Кроме того, в Венгрии жила моя тетя Бланка. Она смогла выжить, как и ее дочь, которую тоже, как и мою маму, звали Марта. Была еще также некая «кузина Мэри», которую я, возможно, и встречала, но точно вспомнить ее не могу.

Мама рассказала мне, что до своего ареста дедушка сумел оформить фальшивые документы для моей матери и бабушки. Они скрывались вместе с Бланкой и Мартой в квартире в центре Будапешта, которая, по мнению моего брата, на самом деле могла быть домом Бланки. Моя мама мало что могла вспомнить из того периода, однако у меня в памяти осталась ее история о женщинах, которые ночью покидали свое убежище в поисках продуктов и возвращались с кониной.

Однажды я назвала свою маму Выжившей, но она немедленно возразила, объяснив мне приглушенным голосом, что так называют только тех, кто пережил лагеря. Они же с матерью всего лишь скрывались.

Я восприняла это как необходимость строго соблюдать неписаное правило названий в языке, который отличается, с одной стороны, деликатностью, а с другой стороны, точностью. Я уяснила для себя также, что вести беседы на такие щекотливые темы следует очень аккуратно, чтобы невзначай не задеть чьих-либо чувств и не вызвать болезненных воспоминаний. Я убедилась в этом, в том числе на том примере, что когда я порой интересовалась тем, что случилось с той или иной тетей или с тем или иным двоюродным братом, то в ответ могла услышать расплывчатую формулировку, что она или он «погибли на войне».

У меня складывалось впечатление, что «погибло» много моих родственников. В моем юном сознании это слово было связано с каким-то природным катаклизмом, с чем-то вроде мощной песчаной бури, которая опустошила целый континент. Эта «гибель» в то время не подразумевала для меня насилия или результатов деятельности преступников. Она, скорее всего, была похожа на смерть от стихийного бедствия. Да и сама Вторая мировая война в моем воображении представлялась больше природной катастрофой, вызванной исключительно темной магией Адольфа Гитлера, чем боевыми действиями между огромными людскими массами.

Те Выжившие, которых я знала, – а для меня все они были Выжившими, – ни разу не сели поговорить со мной, чтобы объяснить мне, хотя бы в общих чертах, основные события того времени. Война навсегда стала частью их жизни, но говорить о ней среди них было не принято. Время от времени мама вдруг делилась со мной какими-то рассказами о военной поре, обычно в совсем не подходящий для этого момент, например на вечеринках с коктейлями. Был у нее и целый набор расхожих историй (мне доводилось слышать, как она рассказывала их в компании), у которых обычно была весьма эффектная концовка. Это были хорошо продуманные, отшлифованные, остроумные светские истории. Над ними можно было бы даже посмеяться, если бы не ужас, который совершенно очевидно проступал в подтексте.

Даже наедине, в спокойные моменты, когда я просила маму рассказать мне о своем детстве, она резко взмахивала рукой и отвечала: «Нет, все это слишком ужасно! Тебе не стоит об этом знать!»

Из всего этого мне окончательно становилось ясно, что с моими родными произошло что-то очень значительное, не поддающееся объяснению обычными словами. А если об этом все же заходила речь, то рассказы получались какими-то неловкими, похожими на изуродованную, потрепанную куклу, вдруг выскочившую из механической шкатулки.

Что бы мои родные ни пережили, это навсегда определило их характеры. Например, мой дедушка всегда являлся олицетворением спокойствия, он был бесконечно добрым и уравновешенным человеком. Если не брать во внимание его резкие шуточки, с ним всегда было по-настоящему спокойно. У него неизменно находилось время для нас. Конечно, к тому времени он был уже пожилым человеком, пенсионером, но дело заключалось не только в этом. Мне казалось, что после всего, что он пережил, дедушка научился спокойно воспринимать все перипетии в жизни и ничто уже больше не могло его глубоко взволновать, обеспокоить или ужаснуть.

* * *

Когда я училась в седьмом классе, все эти вопросы немного прояснились для меня. Перед нашим классом пришел выступить человек, переживший Холокост. Мы в то время читали «Дневник Анны Франк», и к нам пригласили пожилую женщину, которая во время войны была юной девушкой. Она рассказала нам о своем собственном опыте выживания в Освенциме.

Помню, поначалу я испытывала легкое отвращение, подумав: «Я уже все об этом знаю!» Тем не менее ее выступление перед нашим классом оказало на меня глубокое воздействие. Она говорила с нами очень понятным языком, очень откровенно – и наряду с этим прозаично и буднично. Она рассказала нам свою историю от начала войны и до момента своего освобождения просто и искренне, не пытаясь нас развлечь или смягчить суровость своего рассказа. Она не вставала и не ходила нервно и бесцельно по классной комнате, она просто сидела перед нами, смотрела нам в глаза и рассказывала о том, что ей пришлось пережить. Иногда на ее иссохшие зеленые глаза наворачивались слезы, и я понимала, сколько мужества потребовалось ей, чтобы прийти к нам со своей историей, и с каким достоинством она держалась.

В том же году умер мой дедушка Эмерих. Мне было тринадцать лет, а Дэвиду – пятнадцать. Дедушка занимался своим любимым делом: сидел за карточным столом в венгерском клубе на Манхэттене и играл в окружении своих друзей в кункен. Внезапно он тяжело опустился на стол. Я никогда не забуду тот пронзительный вопль, который издала моя мама, когда на следующее утро узнала эту новость.

На похоронах присутствовало около двухсот человек. По меньшей мере полдюжины плачущих венгерок заключили меня в свои объятья, и каждая призналась мне в том, что была влюблена в моего дедушку. Даже в свои семьдесят с небольшим лет он все еще обладал такой харизмой!

После смерти дедушки Эмериха мама рассказала мне несколько историй из его жизни. Одна их них произошла в Венгрии, где моя мама и моя бабушка Элжбета скрывались в деревне у одной сельской семьи, после того как место их убежища в Будапеште было раскрыто. Неожиданно там появился мой дедушка. Он шел по проселочной дороге, на которой стояли немецкие солдаты. Моей маме в то время было около шести лет, но уже тогда она понимала, что не нужно открыто радоваться, увидев своего отца, – это может быть опасно для всех. Ей удалось подавить желание подбежать к нему и обнять его. Это умение ребенка держать себя в руках до сих пор поражает меня.

Позже я поняла, что в изложении мамы истории про дедушку представляли собой причудливую смесь жития святых и мифов о богах. Однако следует иметь в виду, что в годы войны моя мама была еще совсем ребенком – и что она на самом деле могла помнить?

Позже у мамы начался рассеянный склероз, а это заболевание сильно влияет на память. Ее рассказы становились все более преувеличенными, а их изложение – театральным. Сначала, по ее словам, дедушка когда-то побывал в трех концентрационных лагерях, а позже она упоминала уже четыре. Было ли это результатом того, что мама вспоминала новые подробности, или же в ее памяти просто все перемешалось? В любом случае отличить реальные факты от вымысла в ее рассказах становилось все труднее.

К этому времени я уже стала взрослой, уехала и жила отдельно. У меня была своя жизнь, которая, как и полагается, протекала здесь и сейчас и была нацелена в будущее. Прошлое представлялось мне чем-то застывшим и устаревшим. Почему я должна была интересоваться прошедшей войной и Холокостом? Разве мне нужно было в этом разбираться лишь потому, что я – родом из семьи Выживших? Разве моя семья не стремилась так отчаянно «оставить все это позади» и «жить нормальной жизнью»? Как мне казалось в то время, для того чтобы жить нормальной жизнью, следовало перестать думать о прошлом.

* * *

И я перестала о нем думать – надолго, на целые десятилетия. У меня появились другие интересы, другие задачи и цели. Я стала театральным художником, а затем журналистом. В начале своей журналистской карьеры я писала в основном на злободневные для американского общества темы: о бездомных, о заключенных, о расизме, о правах на жилье, о здравоохранении, о насилии в семье. Я также много писала об искусстве и театре. Позже я готовила статьи для газеты «Нью-Йорк таймс», и моей темой являлись материалы про Гарлем и Бронкс. Затем я получила работу в новостном отделе агентства «Блумберг», моим направлением стало городское искусство и культура.

Я не считала себя еврейкой, хотя и понимала, что на самом деле все именно так и есть. Для меня быть евреем означало прежде всего быть религиозным человеком, а я являлась атеисткой. В детстве я не ходила в синагогу и не посещала еврейскую школу, мои родители религией не интересовались, особенно моя мама. Мы действительно отмечали некоторые еврейские праздники, но лишь дома, за семейным столом, а не в синагоге. Порой меня приглашали на еврейские праздники бар-мицва и бат-мицва[2], еврейские свадьбы и похороны, и я чувствовала там себя энтомологом, оказавшимся среди аборигенов: а, так вот какие обычаи у евреев!

В 2006 году я приехала в Европу. В то время я работала над произведением по картине Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», его шедевру, написанному в 1632 году, о человеке, которому производят посмертное вскрытие. Я получила стипендию Фулбрайта на изучение этой темы в Амстердаме в течение десяти месяцев. Мне предстояло работать под началом ведущего мирового исследователя творчества Рембрандта Эрнста ван де Ветеринга и провести почти год там, где в XVII веке происходили события, о которых шла речь в моем произведении.

В Амстердаме я поселилась сначала в «районе красных фонарей» – оттуда было недалеко до того дома, где когда-то жил и работал Рембрандт (сегодня там находится его дом-музей). В золотой век Нидерландов[3] здесь проживало так много евреев, что этот район позже получил название Йоденбуурт, или «еврейский район». Евреи-сефарды из Португалии и Испании находили здесь убежище со времен инквизиции, а евреи-ашкенази бежали сюда из Восточной Европы, спасаясь от погромов. Гражданство Голландской республики[4] евреи начали получать еще в 1616 году и могли свободно исповедовать иудаизм.

Рембрандт прибыл в Амстердам из Лейдена в 1631 году. В бедном городском еврейском квартале можно было дешево снять жилье (как это всегда и бывает), и в таких районах обычно селилось много бедных художников, приезжих и поденщиков, работавших за гроши. Прямо на оживленных местных улицах Рембрандт любил делать наброски и писать картины со своих соседей: и африканцев, и местных раввинов. Именно поэтому на его так называемых исторических картинах на ветхозаветные библейские сюжеты появились истинно еврейские лица.

Раньше я пыталась не воспринимать себя как «еврейскую девушку из Нью-Йорка», но здесь я оказалась в историческом центре еврейского Амстердама. Буквально в паре шагов от моей квартиры находилась его главная улица, Йоденбреестраат, нечто вроде еврейского Бродвея. А жила я в мансарде, которая раньше являлась складом на чердаке старинного дома XVII века на берегу канала. Мое жилье было поразительно похоже на тайное убежище Анны Франк.

В квартале от дома-музея Рембрандта, отреставрированного особняка 1606 года постройки, который художник приобрел в самый успешный период своего творческого пути и семейной жизни, находился Еврейский исторический музей, построенный вокруг нескольких бывших синагог. Среди них особо выделялась великолепная Португальская синагога, величественно освещенная золотыми канделябрами. Я узнала, что на местном рынке Ватерлооплейн, где торговали подержанными джинсовыми куртками, пестрыми хипстерскими сумками и разномастными кальянами, до войны можно было купить различные еврейские товары и еврейскую еду.

Я имела обыкновение прогуливаться по Ньюве Эйленбургерстрат, названной в честь Хендрика ван Эйленбурга, торговца произведениями искусства, помогавшего Рембрандту в начале его творческого пути, и шла мимо офиса компании «Гассан Даймондс», которая раньше называлась «Боас Даймонд Грайндинг Кампани», – некогда, еще до войны, это было место работы сотен еврейских огранщиков алмазов, шлифовальщиков и других специалистов ювелирного дела. Рядом находилась еще одна причудливая маленькая синагога, украшенная большой звездой Давида и укрывшаяся за высокой кирпичной стеной, – Эйленбургерсйоэль.

Там было так много достопримечательностей, связанных с еврейской жизнью, историей, еврейскими культурными традициями! Но где же были сами евреи? Я каждый день ходила по району, полному осязаемых памятников культуры и музеев, посвященных еврейской общине, а сама община при этом оставалась незримой, как фантом.

Нигде не было видно ни хасидов в черных шляпах, ни даже просто мужчин в ермолках, ни ортодоксально одетых женщин в париках[5], которых так привычно было видеть в Нью-Йорке. Португальскую синагогу, казалось, в основном посещали лишь туристы, а в маленькой синагоге рядом с моим офисом, по-видимому, проводились также мусульманские и христианские службы. На весь район Йоденбреестраат, похоже, был один-единственный кошерный ресторан, и тот мне был не по карману, потому что считался, судя по всему, рестораном высокой кухни. На Ватерлооплейн, некогда центральной еврейской рыночной площади, мне не удалось найти ни приличного бейгля (рогалика), ни еврейского гастронома, ни даже простого квашеного огурца. А поскольку моей главной культурной связью с окружающим миром всегда являлась еда, то мой желудок в конечном счете привел меня в новый центр еврейской жизни Амстердама, Буйтенвельдерт, район в южной части города. Там я нашла две кошерные мясные лавки, специализированный еврейский магазин и супермаркет, в котором был еврейский отдел с товарами, привезенными из Израиля, в том числе фаршированная рыба и маца. Наконец-то у меня было все необходимое, чтобы отпраздновать Пейсах!

Постепенно изучая город и расширяя круг своих знакомств, я вдруг обнаружила, что в Нидерландах евреи неохотно признают принадлежность к своему народу. Мне стало любопытно. Однажды в своем офисе я увидела женщину, которая была внешне невероятно похожа на мою тетю. Я поинтересовалась, вполне корректно, не еврейка ли она, случайно. Женщина была оскорблена моим вопросом, она застыла и побледнела от возмущения. «С чего вы так решили? – спросила она. – Из-за формы моего носа?» И после этого поспешно ушла.

В другой раз я брала интервью у пары, которая организовала выставку, посвященную награбленным нацистами предметам искусства. У них я осторожно поинтересовалась об их принадлежности к тем, у кого эти предметы были изъяты (к тому времени я уже хорошо понимала, что не стоит задавать такие вопросы напрямую). После этого они отвели меня в угол и прошептали, что у них обоих родители евреи. «Но, пожалуйста, не упоминайте это в своей статье, – попросили они. – Мы бы не хотели, чтобы об этом узнали наши соседи».

С евреями в Нидерландах было что-то явно не так. Я высказала соображения по этому вопросу своей подруге Дженн, пожилой еврейке из Нью-Йорка, которая жила в Амстердаме уже несколько десятилетий. «А, так ты тоже это заметила! – воскликнула она. – Как любят говорить у нас, голландские евреи до сих пор продолжают прятаться».

* * *

Мое воображение по-прежнему будоражил тот факт, что в довоенное время еврейское население Амстердама составляло ни много ни мало от 10 до 12 процентов. Это, в общем-то, вполне сопоставимо с долей евреев в Нью-Йорке в наши дни, которая составляет от 16 до 18 процентов от общего числа жителей города{1}.

С учетом этого факта еврейская культура не могла не оказать огромного влияния на культурную жизнь Амстердама, как это происходит сейчас в Нью-Йорке. Уличный сленг Амстердама сохранил несколько слов из идиша, как и нью-йоркский городской сленг, в котором существуют словечки из современного еврейского языка (nosh – перекус, schlep – дармоед, schmuck – чмо). Их используют все жители Нью-Йорка, независимо от религии или цвета кожи.

Жители Амстердама тоже любят приправить свою речь ярким словцом. Например, желая удачи, они говорят: «Маззел!» (mazzel), используя заимствованное еврейское пожелание удачи «маззел тов» (mazel tov). И практически точно так же, как когда-то говорил мой дедушка (лишь слегка переиначивая на свой лад), они называют сумасшедшего человека «месшуга» (meschuga), «месйогге» в голландском произношении. Дедушка так порой называл свою собаку. Моя дочь была уверена, что «смоэзен» (smoezen) – это голландское слово, но я-то знаю наверняка, что это преобразованное еврейское словечко «шмузе» (schmooze – сплетни, треп). Да что там, многие голландцы даже Амстердам с уважением называют «Мокум» (Mokum), а ведь это название произошло от еврейского слова, обозначающего на идише «город», а на иврите – «место». Здесь для евреев было их место и дом, их пристанище и укрытие – до тех пор, пока в один прекрасный момент вся эта идиллия не прекратилась.

Однажды на меня снизошло озарение, когда я побывала на художественной выставке в Еврейском культурном центре. Эта выставка называлась «Награбленное, но у кого?». Ее организовало Бюро предметов искусства неизвестной принадлежности (самое кафкианское название, которое мне доводилось услышать). На выставке было представлено пятьдесят с лишним предметов, изъятых нацистами у евреев в Нидерландах. Эти произведения искусства были затем возвращены в страны, но своих исконных владельцев так и не нашли. Никто не обратился в Бюро с подтверждением своих законных прав на эти предметы. К тому моменту со дня окончания войны прошло без малого шестьдесят лет. Почему же люди не забирали свои сокровища обратно? Неужели все бывшие владельцы этих ценностей «погибли» (как выражались в моей семье) во время войны?

Меня до глубины души потрясла надпись на стене выставки, которая информировала, что из 140 000 голландских евреев Вторую мировую войну пережили всего 35 000 человек. Всего во время Холокоста в Голландии погибло 102 000 евреев и цыган. Из этого следует, что за пять лет было убито около 75 процентов еврейского населения Нидерландов. В одном поколении нацистам удалось стереть с лица Земли четыре столетия еврейских традиций и культуры в этом городе, в этой отдельно взятой западноевропейской стране. Как такое возможно? В этом случае неудивительно, что мне казалось, будто я брожу в Амстердаме в еврейской пустоте.

Для большинства голландцев это, пожалуй, не является каким-то открытием, однако меня в то время это поразило, поскольку я была уверена, что больше всего во время Холокоста пострадали евреи Восточной Европы. Тем не менее оказалось, что в Голландии количество погибших было необычайно высоким, по западноевропейским стандартам. Если во Франции во время Холокоста было убито 25 процентов евреев{2}, в Бельгии – около 40 процентов, то у Нидерландов в этом отношении сомнительная пальма первенства: в этой стране выжило меньше всего еврейского населения из всех западноевропейских стран. В Восточной Европе лишь в некоторых странах ситуация была хуже. Так, например, в Польше погибло около 90 процентов еврейского населения, то есть три миллиона человек. Венгрия потеряла 60 процентов от общего числа проживавших там евреев (мне при этом всегда казалось, что эта страна пострадала едва ли не больше всех остальных).

До переезда в Нидерланды я считала эту страну прогрессивной, толерантной, известной широтой взглядов в философии, науке, культуре. У меня было впечатление (во многом сложившееся на основе «Дневника Анны Франк»), что голландцы неутомимо прятали евреев в своей стране, чтобы спасти их. Что антифашистское сопротивление здесь было активным и деятельным. Почему у меня сложилось такое далекое от реальности представление? Что же на самом деле представляет собой эта страна, в которой я оказалась?

* * *

Я осталась жить в Нидерландах. Это произошло ненамеренно. Работа над материалом для произведения, которое я собиралась закончить за десять месяцев, растянулась на шесть лет. В конце концов моя книга была опубликована в 2014 году. Тем временем я устроилась на работу редактором одного из журналов, приобрела на удивление недорогую квартиру, выучила голландский язык, чтобы успешно вести в стране свои дела. В 2012 году у меня родилась дочь Соня, и в том же году я начала работать фрилансером для издания «Нью-Йорк Таймс» и некоторых американских художественных журналов.

Порой, вспоминая, что прошло уже более десяти лет с тех пор, как я «ненадолго» приехала в Нидерланды, я испытывала легкую дурноту, как в тех кошмарных снах, в которых тебе кажется, что, куда бы ты ни пошел, выхода нигде нет. В другие моменты мне, наоборот, казалось, что это результат моего сознательного выбора: жить в цивилизованной стране с хорошим медицинским обслуживанием и приличными субсидиями для обеспечения ухода за детьми. На самом же деле это было просто нежелание возвращаться в Нью-Йорк.

В 2019 году один из моих племянников, сын моего брата Дэвида, получил в школе задание построить генеалогическое древо своей семьи. Он стал расспрашивать отца о венгерской линии наших родственников, что побудило моего брата самому заняться небольшим генеалогическим исследованием.

Хотя казалось, что история моего дедушки к настоящему времени превратилась всего лишь в легенду, за тридцать лет, прошедших с момента его кончины, появилось гораздо больше информации для таких исследований. Появился интернет, целый ряд исследовательских институтов теперь могли помочь таким, как мы, восстановить свои утерянные семейные истории.

Дэвид связался с некой Международной службой розыска, а также с мемориальной службой бывшего концлагеря Маутхаузен – и получил множество официальных документов, включая иммиграционные карты, в которых указывались прежние адреса Эмериха, копии пожелтевших таможенных бланков, отпечатанных на машинке судовых журналов, карточек с неразборчивыми надписями карандашом. Они были написаны на чешском, немецком и венгерском языках.

В результате мне удалось кое в чем разобраться. Оказывается, Эмерих родился в 1905 году в семье Сэмюэля Сафара и Фанни Айзенберг в городке под названием Волове[6]. Он женился на моей бабушке, Элжбете Рот, в городе Врабле, Чехословакия, в 1937 году, когда ему было тридцать два года, а ей – тридцать. Место их свадьбы находилось недалеко от города Нитра, Чехословакия, где моя мама Марта родилась год спустя, 19 июля 1938 года. Она была их единственным ребенком. Через год или два семья вернулась в Волове, где, судя по всему, продолжала жить семья Эмериха. (Моя бабушка умерла, когда мне было два года; я почти ничего не знаю об истории ее семьи.)

Зимой 2019 года я взяла длинный отпуск и поехала в Прагу вместе с мужчиной, с которым в то время жила. Во время прогулки по Еврейскому кварталу мы зашли на Старое еврейское кладбище. Я читала имена на покосившихся от времени надгробиях, свидетелях многовековой истории евреев в этом городе (там были, в частности, надгробия 1439 года, то есть эпохи Ричарда III), – и вдруг заметила на белоснежной мраморной стеле с именами жертв Второй мировой войны в Праге фамилию Сафар. В общем списке числились Дэвид Сафар и Рудольф Сафар. Могли они быть нашими чешскими родственниками? Как мне можно было прояснить это?

Уже в отеле я заглянула в письмо, полученное от Дэвида, в котором он прислал мне копии иммиграционных карт Эмериха, а потом попросила консьержку помочь прочитать те из них, которые были на чешском языке. Про себя я тогда подумала, что если уж этот городок, Волове, находится где-то в пригородах Праги, то имело смысл туда съездить.

Перегнувшись через стойку в лобби отеля, консьержка взглянула на адреса и сказала, что таких населенных пунктов в окрестностях Праги нет, а городок Волове больше не относится к Чешской Республике и находится теперь на территории Украины. Поднимаясь к себе в номер, я твердо решила наконец разобраться во всех обстоятельствах жизни моего деда. До глубокой ночи я просидела у компьютера, изучая в интернете все, что могло иметь к этому вопросу хоть какое-то отношение.

Я вычитала, что за время войны населенный пункт Волове дважды подвергался иностранной оккупации. Вначале, в 1939 году, когда Красная армия вторглась в Польшу[7], этот ранее чешский городок был присоединен к СССР, а в апреле 1941 года он был оккупирован уже нацистской Германией. К тому времени Эмерих, Элжбета и их дочь (моя мама) Марта уже покинули Волове.

Вскоре после прихода немцев все евреи в этом районе были помещены в гетто в близлежащей деревне Бибрка. В марте 1943 года, по свидетельствам очевидцев, эсэсовцы отвезли их всех в грузовиках к кирпичному заводу. Там им велели раздеться донага и парами подходить к расположенному неподалеку рву. На краю этого рва их расстреливали группами по шесть человек[8].

«В них стреляли из автоматов, и они падали в ров», – рассказал очевидец тех событий представителям организации «Яхад-Ин-Унум»[9] в 2009 году. – Кто-то погибал сразу, кто-то был только ранен… Все они погибли в этом рву, – добавил он. – Детей расстреливали прямо на руках у матерей. Жители деревни отчетливо слышали автоматные очереди».

Тех, кто не умер от пули, немцы добивали саперными лопатками. Как вспоминал очевидец, крики умирающих были слышны до двух часов ночи{3}.

Я захлопнула крышку своего ноутбука и, решив не думать об этом, попробовала заснуть. Однако так и пролежала в постели, не в силах сомкнуть глаз, содрогаясь от того ужаса, который открылся мне, когда я попыталась проникнуть глубже в реальную историю своей семьи. Я осознала, по какой причине ее члены старались не говорить об этом напрямую. У них были на то все основания: кому захотелось бы слушать про такое? С другой стороны, мне оставалось только удивляться прозорливости моего деда. Как он смог загодя вывезти семью из Волове еще до прихода немцев? Может, он в самом деле отличался даром предвидения и являлся супергероем из мифов?

На следующий день мы побывали в музее Кафки на высоком берегу над обрывом у реки Влтавы. Я разглядывала первые издания его книг, журналы с его публикациями, его любовные письма, выставленные в витринах в темных комнатах музея, которые красиво освещались солнечными лучами, – и не могла отделаться от мысли: как же так порой бывает, что о жизни одних людей известно много, о них осталось такое множество документов, а про других неизвестно совсем ничего! Я задумалась: как же мало мы знаем о жизни деда и других членов нашей семьи! И как определить тот норматив, согласно которому одни достойны того, чтобы о них сохраняли воспоминания, а другие – нет? И где можно найти информацию о жизни простых людей?

Вернувшись в Амстердам, я все свое свободное время (все ночи напролет, все выходные) старалась сложить воедино головоломку событий дедушкиной жизни. То, что у меня получилось в итоге, оказалось более душераздирающим и шокирующим, чем все вымыслы моей мамы о нем.

Спустя месяц после захвата немцами Венгрии мой дедушка был направлен в трудовой лагерь в городке Сенткиралисабаджа на восточном побережье озера Балатон. Там он находился семь месяцев. В октябре, когда нацисты сместили венгерское правительство, тысячи евреев Будапешта были убиты на берегах Дуная. Спустя месяц Эмериха перевели в другой трудовой лагерь, находившийся вблизи судостроительного завода в районе Будапешта.

Там он провел зиму, а весной, 31 марта 1945 года, его отправили в концлагерь Маутхаузен в Австрии. Спустя полтора месяца, 15 апреля 1945 года, Эмерих был переведен в один из филиалов Маутхаузена – Гунскирхен[10], расположенный в лесах. Наш дедушка, видимо, был одним из тех, чей рабский труд использовался при строительстве этого лагеря{4}. Еще через три недели, 5 мая 1945 года, узники лагеря были освобождены 71-й пехотной дивизией 3-й армии США. В самом Маутхаузене и в его филиалах погибло 90 тысяч человек. Лишь 15 тысяч узников Гунскирхена смогли остаться в живых, и наш дедушка был одним из них.

Сотрудники Красного Креста отвезли его в город Хершинг, Австрия, а оттуда в Еврейский госпиталь в Будапеште, где у него обнаружили тиф. Спустя месяц его выписали из госпиталя, и Эмерих вернулся к жене и дочери. В августе 1946 года его семья обосновалась в Будапеште (правда, позднее она вновь переехала в Чехословакию).

Итак, у меня набрался некоторый материал о своем дедушке. На руках у меня была информация о его жизни, его адреса и памятные даты. И по мере того, как я продвигалась вперед в расшифровке полученной информации, у меня стало появляться странное ощущение некоторой отстраненности от сути того, что я пыталась найти. Я уже знала, где, когда и что происходило. Но на самый главный вопрос – почему? – ответа у меня по-прежнему не было. Словно тот мир, в который я всеми силами пыталась проникнуть, оставался недоступен для меня. При этом не осталось никого, кто мог бы растолковать мне все то, что мне удалось к этому времени разыскать. Я слишком долго не касалась этой темы, и поэтому не осталось в живых всех тех, кого можно было бы расспросить об этом, задать им мучившие меня вопросы.

* * *

Ярким весенним утром 2019 года я впервые побывала в Амстердаме в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида. Я собиралась встретиться там с исследователями в этой области и кураторами выставки «Преследования евреев в фотографиях: Нидерланды, 1941–1945 годы», Рене Коком и Эриком Сомерсом. В то время я работала над статьей для «Нью-Йорк Таймс»{5} о том, как много любительских фотографий, свидетельствовавших о преследовании евреев, было сделано их соседями и другими жителями Амстердама прямо из окон частных домов.

Институт исследований войны, Холокоста и геноцида уже давно импонировал мне, и не только потому, что у него была безупречная репутация исследовательского центра по изучению Второй мировой войны и Холокоста, но и благодаря тому уникальному помещению, где он был расположен, – изысканному особняку с длинным фасадом на канале Херенграхт, в стиле барокко, с характерными херувимами, греческими богами, головами римских солдат, взирающими с каждой колонны и пилястры. Другие изысканные здания, расположенные вдоль этой «золотой мили каналов Амстердама», внесенной в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и представляющей наиболее живописную часть города – Грахтенгордель, украшены далеко не так богато. Они, как правило, выполнены в духе, более присущем кальвинистской традиции стоицизма и сдержанного дизайна, поэтому здание Института исследований войны, Холокоста и геноцида несколько противоречит этим принципам. Мне, тем не менее, понравилась эта яркая эклектика на грани безвкусицы, которая была так непохожа на архитектуру по обе стороны канала.

Оказалось, что и интерьер этого здания отражал ту же степень роскоши на грани китча, поскольку его владелец в XIX веке решил оформить его в «смешении стилей» на манер замка XVII века{6}. Там были сведены воедино и шелковая обивка для стен с ручной росписью, и обрамленная турецкой мозаикой ванна-бассейн, и двойное освещение, заливавшее залы то солнечным, то лунным светом, и просторный задний двор, где расстилалась покрытая мягкой травой лужайка и были устроены конюшни (первый владелец этого здания держал здесь свой экипаж).

Рене Кок встретил меня в фойе и проводил наверх, где в удивительно невыразительном конференц-зале меня уже ждал Эрик Сомерс, чтобы поговорить со мной о любительских фотографиях – свидетельствах преследования евреев во время Второй мировой войны.

Основная часть сохранившихся фотографий периода оккупации в Нидерландах была сделана в пропагандистских целях немецкими фотографами или поддерживавшими оккупационный режим голландцами. Наряду с этим, как рассказали мне Кок и Сомерс, им удалось обнаружить множество ранее неизвестных фотографий, которые были незаметно для окружающих и для властей сделаны простыми людьми из окон их домов.

Я уже успела пересмотреть некоторые снимки в каталоге выставки, который пролистала перед нашей встречей, а также успела поговорить с Джудит Коэн, руководителем архива фотографий в Американском мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, и уточнить у нее, насколько редкими и ценными являются эти фотографии. Она подтвердила мне, что такие снимки, сделанные без специального разрешения оккупационных властей, найти крайне сложно, особенно если на них зафиксированы факты преследования еврейского населения.

Джудит Коэн, в частности, сказала мне: «Мы многое знаем о Холокосте: что, где и когда происходило, а также кто к этому причастен. Но у нас так и нет ответа на вопрос: почему это случилось? Как это допустили? Как позволили такому случиться те, кто наблюдал за этими событиями со стороны и не вмешался? Почему они, таким образом, выступили в роли коллаборационистов, сотрудничавших с нацистами? Что думали эти простые люди? Их фотографии помогут дать ответы на эти вопросы»{7}.

Эти слова произвели на меня глубокое впечатление, поскольку именно об этом и я сама непрестанно размышляла, находясь в музее Кафки в Праге.

Я сказала Джудит Коэн, что меня особенно поразил снимок на обложке каталога выставки. На нем молодая голландская пара безмятежно гуляла по площади Дам рядом с Королевским дворцом в Амстердаме в январе 1943 года{8}. На лацканах пальто у каждого из них была «Звезда Давида», но они выглядели такими счастливыми, как будто собирались пожениться. (Позже я узнала, что эта пара, Ральф Полак и Мип Крант, действительно обручились в тот день.) Я смотрела не отрываясь на их лица. От этого снимка у меня просто перехватило дыхание. Как они могли быть такими безмятежными и жизнерадостными, понимая, что обречены на смерть?

«Не стоит пытаться обратить историю вспять, – ответила мне Джудит Коэн. – Важно помнить, что никто не знал заранее, чем все это закончится».

Эта мысль вновь и вновь возникала у меня в голове во время моего разговора с Коком и Сомерсом. Фотографии же, представленные ими на выставке, подтверждали, что случайные свидетели, делавшие их, были, конечно, очень напуганы всем происходящим, однако занимали при этом позицию невмешательства. Они случайно бросили взгляд в окно, попивая чай, и увидели, как их соседей, заклейменных позорным знаком, сгоняют на площадь, заталкивают в грузовики, избивают, унижают и увозят в неизвестном направлении. Все это происходило у них на глазах, прямо перед их окнами.

Рене Кок неожиданно похлопал меня по плечу, нарушив мои размышления, и сказал мне: «Я хотел бы перед тем, как ты уйдешь, показать тебе еще кое-что».

Он проводил меня вниз по резной лестнице из вишни со свисающими вдоль нее длинными светильниками, затем через современный учебный зал со стеклянным потолком за каретным двором. После этого мы спустились по мраморной лестнице в подвал. Там, с трудом открыв массивную, в фут толщиной, как в банковском хранилище, дверь, он впустил меня в архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида, предупредив, что нам предстоит «окунуться в глубины истории».

Архив был залит ярким резким светом, словно научная лаборатория, и до потолка уставлен рядами металлических шкафов с картотекой. Повернув ручку, Рене Кок открыл один из шкафов, в котором оказались сотни одинаковых коробок бежевого цвета. Он объяснил мне, что в них хранятся личные дневники голландцев, написанные ими во время войны. Как оказалось, таких дневников насчитывалось более 2100.

«Работа нашего института началась через три дня после освобождения, – сказал Рене. – Мы попросили всех, кто захочет, принести свои личные документы о войне – и они стали поступать к нам целым потоком, в том числе и дневники». В этих дневниках были истории, изложенные продавцами, бойцами Движения сопротивления, кондукторами трамваев, художниками, музыкантами, полицейскими, владельцами мелких лавочек. Среди полученных документов находился и дневник Анны Франк. Как объяснил Рене Кок, на хранении находятся самые разнообразные дневниковые записи.

Он снял с полки одну из папок и открыл ее. Первое, что бросилось мне в глаза, – это портрет Гитлера, любовно наклеенный на черно-белую, под мрамор, обложку блокнота. Страницы блокнота были от руки исписаны нотами эсесовских маршей. Мне бы и в голову не пришло, что такое может быть, но я увидела это своими собственными глазами.

– Больше 2100 дневников, говорите? – переспросила я.

Рене снял с полки еще одну папку. В ней хранились акварельные рисунки. Я ахнула, увидев изображения нацистских солдат, стоящих в открытом дверном проеме, и силуэт гражданского человека в холле. В других папках находились школьные тетради со стихами начинающего поэта, изящные альбомы, украшенные цветочным рисунком, машинописные издания в переплете, толстые, как словари.

Зачем Рене Кок показал мне все это? Он объяснил мне, что недавно институт объявил о начале программы «Заведи дневник», чтобы сделать эти дневниковые записи более доступными для общественности. Его коллега Рене Потткамп координировал работу команды добровольцев, которые уже начали сканировать и переписывать тексты дневников, а вскоре должны были начать их оцифровку. Несмотря на то что эти документы являлись источником уникальной информации о войне, далеко не каждый документ можно было оцифровать, поскольку многие были написаны так неразборчиво, что не поддавались расшифровке.

«Я часто наблюдаю, как сюда приходят исследователи и им не терпится прочитать эти дневники, – пояснил мне Рене Кок. – Однако уже буквально через час можно заметить, что… – И он изобразил, как у человека закрываются глаза. – А еще через час… – И он воспроизвел, как человек от усталости поникает головой и опускает ее на стол. – Разбирать чужой почерк очень утомительно», – завершил Рене Кок.

Многие дневники были откопированы на ротаторной бумаге, однако копии теперь стали плохими, так как бумага растрескалась и практически пришла в негодность. Другие дневники были сохранены только на пленках с микроизображением, с белым текстом на черном фоне, от работы с которым могла закружиться голова. Иногда копии были настолько маленькими, что требовалось увеличительное стекло. Работая над их расшифровкой и оцифровкой, сотрудники института пытались спасти их в прямом смысле этого слова.

Я стояла в немом изумлении. Я осознавала, что передо мной сокровищница, которая может дать мне прямой доступ к периоду войны и пониманию не только фактов – что, где и когда, – но и того, как и почему развивались события. Которая позволит понять, какие чувства испытывали участники тех событий, увидеть эти события глазами людей из самых разных слоев общества.

Это была не только история преследования евреев Нидерландов, не только история их преследователей, не только история Движения сопротивления – это была их общая история. В этих дневниках звучали голоса всех участников этих событий, каждый из которых мог считаться представителем всего военного поколения. Эти дневники могли бы стать для меня еще одним способом изучить историю в ее обычном следовании, как и предлагала Джудит Коэн, день за днем, мгновение за мгновением, точно так же, как все мы проживаем свою жизнь, не зная, что будет дальше и что нас ожидает впереди.

Являлись ли авторы этих дневников такими же обычными людьми, как мой дедушка Эмерих, который изо дня в день сталкивался с неизвестностью? Смогу ли я каким-то образом найти его здесь, среди этих страниц? И смогу ли я, по крайней мере, как-то использовать этот материал, чтобы приблизиться к постижению его подлинной истории?

И самое главное – разрешат ли мне ознакомиться с этими дневниками? А если разрешат, то как скоро я смогу приступить к работе?

Введение

«Обширный архив простых, повседневных свидетельств»

28 марта 1944 года в эфире «Радио Оранье» – радиостанции, вещавшей из Лондона, голландского правительства в изгнании, – раздался надтреснутый голос Херрита Болкештейна, министра образования, искусства и науки Голландии. За десять месяцев до этого всему населению Голландии, кроме членов Национал-социалистического движения и других нацистских приспешников, под угрозой сурового наказания было велено сдать радиоприемники. Однако многие голландцы все же сохранили их и в этот мартовский день смогли, сгрудившись вокруг них на чердаках или же в подвалах, услышать слова Болкештейна, адресованные тем, кто вот уже четыре года находился под немецкой оккупацией:

«История пишется не только на основании официальных документов и решений властей. Если мы хотим, чтобы наши потомки в полной мере поняли, какие испытания нашей нации довелось пережить и какие страдания нам пришлось претерпеть в эти годы, то нам необходимо сохранять самые обычные документы, свидетельствующие о текущих событиях: письма, дневники»{9}.

Херрит Болкештейн призвал граждан Голландии сохранять свои дневники и переписку, в которых отразилась их личная история сопротивления и те страдания, через которые им довелось пройти за годы войны, – то есть все те материалы, которые, по замыслу нацистских властей, им не полагалось иметь. Голландский министр правительства в изгнании подчеркнул: «Картина нашей борьбы за свободу не будет написана во всей своей полноте и славе без этого обширного архива простых, повседневных свидетельств»{10}.

Херрит Болкештейн и другие члены кабинета министров Голландии бежали из страны после гитлеровского вторжения в мае 1940 года и с тех пор действовали в изгнании. Это были тяжелые годы, во время которых страна находилась под воздействием нацистской идеологии, сотни тысяч ее граждан были призваны на службу нацистам, направлены на принудительные работы или депортированы в концлагеря.

Однако к весне 1944 года в конце тоннеля забрезжил свет. Или хотя бы появилась слабая надежда. После Сталинградской битвы в ходе войны наметился решительный перелом, союзные войска стали действовать более успешно, а немецкая армия непрерывно отступала. Даже в тех кругах, которые поддерживали нацистов, укреплялось мнение о том, что освобождение Европы союзными силами – это всего лишь вопрос времени.

В своем выступлении на «Радио Оранье» Херрит Болкештейн заявил, что будущие историки высоко оценят личный опыт голландцев и описание ими (своими словами) тех тягот, с которыми им пришлось столкнуться в годы оккупации. Он также объявил слушателям, что правительство намерено учредить особый государственный архив для хранения документов военных лет, который будет заниматься сбором, хранением и публикациями этих материалов, в которых отразится национальный характер, выдержка, отвага и стойкость его соплеменников и соплеменниц, граждан Голландии.

Эти слова услышала и черноволосая девочка-еврейка, Анна Франк, мечтавшая стать писателем. Она ловила радиосигналы в укромном местечке на чердаке того дома на набережной Принсенграхт, где ей удавалось скрываться почти два года, в то время как большинство ее друзей и одноклассников и члены их семей уже были угнаны нацистами.

Анна вела свой дневник с того дня, как ей исполнилось тринадцать лет. На день рождения ей подарили тетрадь, в которой она стала писать письма своей вымышленной подруге Китти. Это случилось буквально за несколько недель до того, как вся ее семья – отец Отто, мать Эстер и старшая сестра Марго – поселилась на этом чердаке вместе с четырьмя другими людьми, которых они едва знали.

«Господин Болкештейн, член кабинета министров, в своей речи из Лондона сказал, что из наших дневников и писем будет составлен архив документов о войне, – вывела она в своем дневнике на следующий день. – Разумеется, все тут же наперебой заговорили о моем дневнике… Лет через десять после войны людям будет занимательно читать о том, как мы, евреи, скрываясь, жили здесь, что мы ели и о чем говорили».

Услышав обращение Херрита Болкештейна, юная писательница прекратила писать письма вымышленной подруге и вместо этого решила начать роман под названием «Тайное убежище», который она надеялась напечатать после войны. «По названию все сначала сразу подумают, что это детектив», – написала Анна Франк{11}.

Анна Франк была одной из тысяч голландцев, слушавших тем вечером выступление Херрита Болкештейна на «Радио Оранье» и веривших, что война вскоре закончится и они смогут опубликовать свои воспоминания. Многие из них под впечатлением от этого обращения взялись за перо и начали вести записи. Но многие и раньше вели записи, описывая свои впечатления и наблюдения день за днем с самого начала немецкой оккупации. «Многие люди начали вести свои дневники с 10 мая 1940 года, хотя до этого никогда в жизни не занимались этим», – сказал мне Рене Кок.

* * *

Мы часто представляем себе историю как некий рассказ, который представлен уже спустя какое-то время после описываемых событий. Именно поэтому было весьма необычно, что министр голландского правительства в изгнании получил согласие кабинета министров учредить архив со свидетельствами о войне, хотя до начала боевых действий союзных войск по освобождению Голландии было еще полгода, а до полного освобождения ее территории – 14 месяцев.

Идея создать центр изучения периода войны, которая даже еще не закончилась, пришла в голову голландскому журналисту в изгнании еврейского происхождения Ло де Йонгу, который во время войны стал известен своими выступлениями на «Радио Оранье», которое вело вещание из Лондона. Именно Ло де Йонг в приватных беседах убедил министра Болкештейна выступить с этой инициативой в голландском кабинете министров. Он же написал речь для Болкештейна, прозвучавшую в эфире 29 марта{12}.

Ло де Йонг не знал, что в это время на его родине, в оккупированных Нидерландах, группа историков, возглавляемая профессором экономики и социальной истории Николаасом Вильгельмусом Постумусом, разрабатывала аналогичный план. Постумус как ученый, который много времени и сил посвятил работе с архивами, к тому времени уже основал несколько библиотек и исследовательских центров для сохранения документов об экономической и социальной жизни. В общей сложности за свою жизнь он смог создать пятнадцать подобных библиотек и центров.

В 1935 году Постумус основал Международный институт социальной истории в Амстердаме. Архивы этого института пополнились «бесценными документальными свидетельствами о тех, кто подвергся гонениям» во времена «политического кризиса и преследований» после прихода к власти в Германии нацистов{13}. Постумус также оказывал большое содействие своей супруге Виллемине Хендрик Постумус – ван дер Гоот, которая являлась голландским экономистом, журналистом и борцом за мир, принимала участие в создании Международного архива женского движения и библиотеки феминистских исследований, также расположенных в Амстердаме.

Вскоре после вторжения нацистов в Голландию Постумус осознал необходимость создания архива для сбора свидетельств об оккупации. Уже в мае 1940 года он прочитал свою первую лекцию по этому вопросу. Через два года за свою антифашистскую позицию профессор Постумус был уволен из Утрехтского университета, в котором преподавал. Позже нацисты конфисковали большую часть его архивов. Только в 1944 году в Германию было отправлено по Рейну двенадцать барж, груженных материалами из архивов Международного института социальной истории{14}.

Однако это не остановило профессора, который уже в 1942 году приступил к негласному сбору информации и документальных материалов о войне и нацистской оккупации. В период своей работы в издательстве в Лейдене Постумус задумал создание «Национального бюро сбора документов о войне», подобрал его руководящий состав и приступил к поиску необходимых финансовых средств{15}. В январе 1944 года руководство Национального бюро провело тайную встречу в одном из кафе Утрехта, чтобы составить план исследований и публикаций{16}.

Это были не единственные ученые на Европейском континенте, которые заранее продумывали, каким образом можно сохранить для истории материалы о войне, и разрабатывали соответствующие планы. Незадолго до ликвидации Варшавского гетто в 1942 году группа писателей, журналистов и архивистов во главе с польским ученым еврейского происхождения Эмануэлем Рингельблюмом собрала все материалы о гетто, которые ей удалось найти: фотографии, мемуары, дневники, рукописные сборники стихов, письма, детские рисунки. Они смогли сохранить эти материалы, закопав их на территории гетто. На сегодняшний день эта уникальная коллекция документов, собранных неформальной подпольной еврейской группой «Ойнег Шабес», является, вероятно, крупнейшим в мире восстановленным архивом материалов на еврейскую тему довоенного и военного времени. Аналогичные собрания документов были также обнаружены в Виленском, Белостокском, Лодзинском еврейских гетто.

«В сотнях различных тайников, в гетто, тюрьмах, лагерях смерти одинокие и объятые ужасом евреи оставили множество дневников, писем и других свидетельств о том, что они пережили, – отмечал историк Сэмюэль Д. Кассоу. – Однако до нашего времени дошла лишь малая часть от того огромного количества документов той поры, основная часть этих материалов утрачена навсегда»{17}. Те подвижники, которые принимали участие в сборе материалов для «Ойнег Шабес», писал Сэмюэль Д. Кассоу, по всей видимости, понимали, что они, «возможно, пишут последнюю главу восьмисотлетней истории польского еврейства».

Исаак Шипер, ведущий польский историк еврейского происхождения, изучавший период между двумя мировыми войнами, понимал всю ценность этих материалов не только для освещения еврейского вклада в мировую историю, но и для определения будущего развития мировой истории. «Все зависит от того, кто передаст наше завещание будущим поколениям, от того, кто напишет историю этого периода, – сказал он одному из заключенных концлагеря Майданек незадолго до своей гибели (этому заключенному удалось выжить). – Если наши убийцы одержат победу, если они напишут историю этой войны, наше уничтожение будет представлено ими как одна из самых прекрасных страниц мировой истории, и последующие поколения будут отдавать им дань уважения как бесстрашным крестоносцам. Каждое их слово будет воспринято как Евангелие. Или же они могут вообще стереть память о нас, словно нас никогда и не существовало, словно никогда не было ни польского еврейства, ни Варшавского гетто, ни концлагеря Майданек. И ни одна собака по нам не завоет»{18}.

Внимание историков, которые вели сбор свидетельских показаний, воспоминаний из первых рук и других личных артефактов, освещавших жизнь тех, кому предстояло вскоре умереть, было направлено не только на представителей еврейских общин, оказавшихся под угрозой полного уничтожения. После Первой мировой войны возникла новая форма «истории настоящего времени», как писал Генри Руссо, французский историк египетского происхождения. Ее появление было вызвано необходимостью дать объяснение массовой гибели гражданского населения, нападениям на мирное население, массовым убийствам военнопленных и разрушению городских центров, не имевших значения с военной точки зрения. «Перед нами встает ужасный вопрос: как сохранить память о погибших и без вести пропавших? – писал Генри Руссо. – Как примириться с коллективными потерями, придать смысл событиям, которые выше нашего понимания?»{19}

Вторая мировая война была не просто военным конфликтом, но «беспрецедентной агрессией против гражданского населения», писал историк Питер Фриче. Идеологическое насилие в этой войне происходило в городских центрах, в общественных местах, в общественном транспорте, на предприятиях, дома. Зачастую это проявлялось в предательстве со стороны соседей, порой – даже в предательстве в рамках одной семьи. «Война стерла целые пласты сопереживания», – писал Питер Фриче. Это коренным образом изменило человеческие отношения, оказало огромное воздействие на связи между родственниками и членами семьи, на личные контакты{20}.

Историки признали, что они сыграли свою роль в формировании новой «коллективной памяти» (этот термин был введен французским философом и социологом Морисом Хальбваксом в период между двумя мировыми войнами) как способа не просто фиксировать события, но и трансформировать человеческое поведение в попытке исцелить общество. Этот новый способ написания новейшей истории придавал особое значение «моральным свидетелям»{21}, голосам Выживших, которые могли говорить от имени мертвых, чтобы передать человечеству: мы могли бы добиться большего, мы могли бы быть лучше.

* * *

Как и обещал Болкештейн, 8 мая 1945 года, всего через три дня после освобождения Голландии, правительство страны основало Национальный государственный институт военной документации (Rijksinstituut voor oorlogsdocumentatie, RIOD), позже переименованный в Институт исследований войны, Холокоста и геноцида (Nederlands Instituut voor Oorlogsdocumentatie, NIOD). Люди из всех слоев общества приносили и передавали в дар Институту свои записные книжки, альбомы, тетради, вырванные откуда-то разрозненные страницы, выкопанные из земли картотечные карточки, неотправленные письма, черновики мемуаров, личные фотографии и заметки, нацарапанные на игрушечных деньгах «Монополии» и папиросной бумаге.

Кроме того, основатели Института собирали материалы, обращаясь с соответствующими призывами по радио, расклеивая соответствующие плакаты и просто обходя дома с просьбой к голландцам предоставить им свои личные документы. Ло де Йонг{22}, который был назначен директором Института в октябре 1945 года, сам колесил по стране в поисках необходимых материалов и добивался получения документов, находившихся в распоряжении бывших коллаборационистов, лидеров Национал-социалистического движения (голландской нацистской партии) и обергруппенфюрера СС, одного из руководителей нацистского оккупационного режима в Нидерландах Ганса Альбина Раутера. Желающие могли передать материалы в центральный офис Института на улице Херенграхт или в дополнительные офисы в Гааге и даже в Батавии, в то время столице Голландской Ост-Индии{23} (сейчас – Джакарта, столица Индонезии).

Как отмечал Генри Руссо, голландцы оказались первыми, кто стал осознанно сохранять такие материалы о военном времени, однако многие другие европейцы быстро последовали их примеру, включая граждан Франции, Италии, Австрии и Бельгии. «Повсюду в Европе, часто по инициативе государства и при поддержке академических кругов, были созданы институты, специализировавшиеся на истории, и специальные комитеты с задачей сбора документов и свидетельств и создания первых хроник о событиях, которые только что завершились», – писал Генри Руссо{24}.

Нидерланды, безусловно, оказались первопроходцами в изучении и сборе свидетельств об индивидуальном, гражданском, субъективном опыте людей в период оккупации. Архив Института представлял собой в высшей степени демократичное собрание документов: здесь были записи воспоминаний жертв нацистов и коллаборационистов, очевидцев и участников событий. Все это вперемешку располагалось на полках архива. Эти источники в течение прошедших с тех пор десятилетий позволили огромному количеству ученых исследовать войну с точки зрения простого человека.

Таким образом, Институт исследований войны, Холокоста и геноцида стал авторитетным центром военной истории. Первый директор института, Ло де Йонг, написал исчерпывающую монографию по национальной истории «Королевство Нидерландов во Второй мировой войне» (Het Koninkrijk der Nederlanden in de Tweede Wereldoorlog), которая была издана в период с 1969 по 1988 год в двадцати шести толстых томах. Изданию этой серии предшествовал показ телевизионного сериала «Оккупация» (De Bezetting) из двадцати одной части, которые озвучивал и вел также Ло де Йонг. Этот сериал транслировали на единственном телеканале страны с 1960 по 1965 год.

Используя телеэкраны и страницы книг, этот «историк нации», таким образом, создал в сознании нации такое описание жизни народа в военный период, которое, как утверждал британский историк Брэм Мертенс, «быстро сформировало единодушное мнение о войне, получившее широкую популярность»{25}. Так в послевоенную эпоху была сформирована коллективная память о войне. История страны, по словам Брэма Мертенса, была представлена примерно следующим образом: «Нидерланды являлись, по существу, хорошей страной, там было много участников Движения сопротивления, которые боролись против жестоких захватчиков и в конечном счете одержали победу. Согласно Ло де Йонгу, как стало ясно уже после войны, находились те, кто был «прав на войне», и те, кто был «не прав на войне» (по-голландски – goed en fout).

Из этого же описания деятельности голландцев в годы войны возник также «миф о голландском сопротивлении», как его часто называют, в котором преобладают истории о героическом, но частном неповиновении попыткам нацистов разрушить толерантную систему ценностей Голландии. Это распространенное представление противостояло рассказам очевидцев и участников событий, которые свидетельствовали об обратном, но не получили такой же популярности в обществе, как «миф о сопротивлении». В целом все послевоенные воспоминания о военном периоде в Голландии являлись скорее не отдельным мифом, а целым «мифологическим ландшафтом», как предложил называть это явление политолог Дункан Белл: «широким ландшафтом дискурсов, в котором нация пыталась определить свой национальный характер в связи со своим военным прошлым – и до сих пор продолжает это делать»{26}.

* * *

В марте 1946 года Ло де Йонг создал в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида отдел дневниковых записей и назначил его руководителем своего заместителя А. Э. Коэна, который добивался того, чтобы среди сохранившихся экспонатов были представлены «все категории дневников». Это означало, что он собирал для архива дневники, которые были написаны фермерами и школьными учителями, состоятельными землевладельцами и бедными старьевщиками, сочувствующими нацистам и коммунистами – то есть людьми из всех слоев общества. Дневников «не обязательно должно быть много, но они должны быть разнообразными», писал А. Э. Коэн{27}.

Сотрудники Института читали и просматривали каждый представленный им дневник и затем принимали решение, как с ним поступать: сохранять для архива, копировать или вернуть его владельцу. По словам Рене Кока, этот выбор входил в основном в обязанности Джитти Сеницер – ван Леенинг, бывшей студентки факультета языков и истории Лейденского университета. Она составляла рецензию к каждому представленному документу. Иногда эти рецензии были короткими, не более одного предложения, а иногда – длиной в три страницы. Каждый дневник, переданный в Институт, независимо от того, сохранялся ли он для архива, получал номер. К концу пятидесятых годов Сеницер – ван Леенинг зарегистрировала объект хранения номер 1001. В настоящее время количество объектов в архиве увеличилось более чем в два раза.

Дневнику Анны Франк был присвоен номер 248. Краткое резюме Джитти состояло из одной строчки, в которой подтверждалось лишь, что Институт «уже предпринял» или же «намеревается предпринять шаги для приобретения оригинала»{28}. Этот оригинал в то время находился у отца Анны, Отто, который пытался найти издателя для публикации дневника – и в конце концов смог сделать это. Книга «Приложение. Дневниковые заметки 14 июня 1942 – 1 августа 1944» (Het Achterhuis. Dagbrieven van 14 juni 1942 tot 1 augustus 1944), написанная Анной Франк, была впервые опубликована в 1947 году. Впоследствии эта книга стала одной из самых распространенных переводных книг в мире. Согласно завещанию Отто Франка, который умер в 1980 году, все оригиналы рукописей Анны и три фотоальбома были переданы в Институт исследований войны, Холокоста и геноцида.

Рене Кок до сих пор помнит тот ноябрьский день, когда из Швейцарии, из Базеля, к ним прибыл государственный нотариус с несколькими коробками, в которых находились эти материалы: «Для Института это было то же самое, как если бы нам передали оригинал «Ночного дозора» или «Мону Лизу».

Я как-то поинтересовалась у Рене Кока, как он оценивает дневник Анны Франк по сравнению с двумя тысячами других документов, находящихся на хранении в архиве Института. Он ответил, что это выдающийся экспонат. «Среди тех, кто скрывался от нацистов, было много людей, оставивших свои записи о том периоде, – заявил он, – однако писательский талант Анны остается непревзойденным».

Дневник Анны Франк много лет хранился в основном хранилище Института исследований войны, Холокоста и геноцида, затем был помещен в специальный сейф в архивном подвале, а в 2019 году был передан в Дом-музей Анны Франк, расположенный недалеко от Института. Там обычно часть рукописи выставляется на всеобщее обозрение[11].

* * *

Я намеренно не привожу здесь отрывки из самых известных дневников, принадлежавших Анне Франк, Этти Хиллесум, Абелю Якову Герцбергу и хранящихся в архиве Института, или из других не менее достойных внимания дневников, которые ранее были опубликованы полностью, таких как лагерные дневники Лодена Фогеля, Ренаты Лакер и Дэвида Кокера. Все эти документы, безусловно, заслуживают внимания – каждый из них по отдельности, – однако моей целью являлось добавить в «мифологический ландшафт» новые голоса. Дневник Анны Франк – это литературная жемчужина, но слишком многие ссылаются на него, чтобы рассказать о немецкой оккупации Голландии, а также о Холокосте. Для меня это всего лишь кусочек общей мозаики. Чем больше дневников, тем перед нами вырисовывается более масштабная картина, дающая более глубокое осознание исторических событий и помогающая гораздо лучше понять географию и топографию этого ландшафта.

Чтобы найти дневники, которые я хотела бы использовать в этой книге, я начала с того, что обратилась за советом к экспертам Института исследований войны, Холокоста и геноцида Рене Коку и Рене Потткампу. Подобно А. Э. Коэну, я хотела найти несколько точек зрения на те исторические события, пусть даже их было бы не так много, главное – чтобы они были разными. Я хотела сопоставить и сбалансировать различные свидетельства периода оккупации и придать этому вопросу более или менее законченный вид. Я также надеялась исследовать «серые зоны», моменты моральной нерешительности и социального коллапса.

Сначала я попросила Рене Потткампа, координатора программы «Заведи дневник», изучить, какие дневники уже были расшифрованы и оцифрованы, полагая, что это ускорит мой перевод. На тот момент была завершена работа примерно с девяноста документами, однако большую часть из них составляли достаточно короткие дневники за 1944 и 1945 годы, а мне нужны были материалы за весь период войны. Мне пришлось расширить свои поиски.

Я углубилась в две большие папки с рецензиями Джитти. Ее пометки показались мне весьма меткими и занятными: «Незначительный дневник школьной учительницы», «Банальные комментарии и множество неточностей», «Превосходный дневник трамвайного кондуктора. Возможно, немного однообразный, но то, как он описывает атмосферу того времени, просто великолепно». Рене Кок наклеил маленькие желтые листочки на те пометки Джитти о дневниках, которые показались ему особенно интересными, поэтому я уделила им особое внимание, и они помогли мне существенно сузить свой выбор.

Хотя я, разумеется, отдавала предпочтение хорошо написанным дневникам, это не относилось к моим основным критериям. Некоторые из авторов дневников являлись опытными писателями и хорошо владели слогом, другие же были непрофессионалами. Главным критерием отбора для меня была способность автора дневника увлечь читателя в свой мир. Хотя работа над этой книгой начиналась как попытка задокументировать «обычную» жизнь в военное время, ни один из людей, дневники которых я в итоге выбрала, не мог считаться типичным или банальным. Я обнаружила, что история жизни каждого из них содержит самые неожиданные повороты и откровения.

Трое из выбранных мной авторов дневников – евреи: один скрывался во время оккупации, другой писал в концлагере, а третий некоторое время жил в Амстердаме, являясь членом городского совета еврейской общины. Еще двое из выбранных мной авторов являлись голландскими нацистами: один из них был полицейским агентом в Амстердаме, другая – женой начинающего нацистского чиновника, светской львицей в Гааге. Еще один автор дневника – член Движения сопротивления, который спас много жизней. Автор последнего дневника – семнадцатилетний фабричный рабочий, не имевший никаких политических взглядов и не принадлежавший ни к какой политической организации.

Все они, тем не менее, оставили нам важнейшие документы о нацистской оккупации Нидерландов, и их свидетельства проливают свет на частную сторону жизни людей того времени, их личное восприятие происходившего во время войны, всего того, с чем столкнулся каждый человек под гнетом фашизма. Некоторые из этих свидетельств никогда не были опубликованы, другие были напечатаны, но, по моему скромному мнению, практически не были замечены широкой публикой.

Каждая из их историй проливает свет на оставшийся до сих пор неизвестным какой-то момент войны. Мы узнаем о самооправданиях и аргументах в пользу своей деятельности одного из руководителей полиции, который вел на удивление обширный – целых восемнадцать тетрадей с вырезками из издания «Новый порядок»! – дневник объемом в 3300 страниц. Мы услышим рассказ о том, как еврейский дедушка в отчаянных попытках спасти своих двухлетних внуков-близнецов перемещает их из одного укрытия в другое. Мы увидим, какие моральные муки переживает молодая секретарша-еврейка, когда она оказалась перед сложным выбором, получив распоряжение передавать приказы о мерах преследования евреев со стороны рейха. Нам станет понятно, что означало для семьи бакалейщика предоставлять укрытие десяткам евреев, прятавшихся в лесах. Мы станем свидетелями психологической деградации жены голландского нациста, которая все свои надежды возлагала на светлое арийское будущее, однако этим надеждам не суждено было сбыться. Дневники, описывающие ход войны, покажут нам ежедневную борьбу не на жизнь, а на смерть.

Французский литературный критик Филипп Лежен называл дневники «пугающим противостоянием со временем». Джудит Коэн в свою очередь считает, что «чтение дневников – это движение по течению истории», потому что «дневниковая запись всегда находится на самом гребне времени, продвигаясь на неизведанную территорию». Когда мы читаем дневники, писал Лежен, «мы как бы соглашаемся иметь дело с непредсказуемым и неподконтрольным нам будущим»{29}.

Опыт войны для голландцев (то самое «неподконтрольное будущее») начался для большинства авторов этих дневников ранним утром 10 мая 1940 года, когда первые немецкие парашютисты люфтваффе десантировались в Гааге и ее окрестностях. Сначала они казались просто точками в небе. Затем, по мере того как они приобретали очертания и приближались к земле, это стало похоже на спектакль современного балета, только в воздухе: тысячи быстрых прыжков, вихрь тысяч пышных юбок. Любой случайный прохожий в то раннее утро, взглянув на небо, увидел бы внезапный дождь из морских анемонов.

Многие наблюдатели сообщали, что сначала казалось, будто самолеты просто пересекали воздушное пространство Нидерландов в направлении Великобритании. Этого следовало ожидать, поскольку немцы уже находились в состоянии войны с Англией. Но вдруг самолеты резко развернулись над Северным морем и направились к Нидерландам. Затем внезапно посыпались десантники, полетели бомбы, было разрушено несколько мостов. Утреннее спокойствие, а также иллюзии того, что Нидерланды смогут сохранить нейтралитет, которого им удавалось придерживаться во время Первой мировой войны, были грубо растоптаны.

Для авторов дневников о военной эпохе это послужило отправной точкой…

Авторы дневников

Доуве Баккер (1891 г. р.) родился в н. п. Ньювер-Амстель, ныне Амстелвен. В 1918 году он стал инспектором Центрального отдела уголовных расследований Департамента полиции Амстердама. Когда к власти в Германии в 1933 году пришла нацистская партия, он присоединился к голландскому Национал-социалистическому движению. Во время немецкого вторжения Доуве Баккер был одним из нескольких сотрудников голландской полиции из числа членов Национал-социалистического движения, арестованных по подозрению в государственной измене, но как только немцы захватили страну, он стал быстро подниматься в полиции по служебной лестнице. В 1941 году его направили в специальное подразделение по расследованию деятельности противников немецких оккупационных сил, Службу политической разведки и контрразведки Inlichtingendienst. В 1943 году Доуве Баккер в кругу своей семьи – вместе с женой Агнес и двумя детьми – отпраздновал двадцать пять лет работы в полиции. Начиная с 1939 года он почти каждый день делал записи в своем дневнике, уделяя особое внимание успехам нацистов, а также воздушным и морским сражениям. В общей сложности его дневник составил немногим менее 3300 страниц. Последний том его дневника в архиве заканчивается записью, сделанной 1 октября 1943 года.

Мейер Эммерик (1894 г. р.) был еврейским огранщиком алмазов, работавшим в Амстердаме в ювелирном бизнесе. У него и его жены Фогельтье (Фиетье) Вормс была одна дочь, Лена Эммерик (1918 г. р.), которая была замужем за Сэмом Фогелем, также огранщиком алмазов. В 1940 году в семье Лены и Сэма родились мальчики-близнецы, Макс и Лотье. В детстве Лотье болел туберкулезом, и ему требовалась специальная медицинская помощь. Сохранившийся дневник представлял собой пачку разрозненных страниц под названием Mijn be levenissen («Мои переживания»), он был начат в сентябре 1943 года после приезда Мейера Эммерика в южную провинцию Лимбург, где представителями католической церкви из числа членов Движения сопротивления ему было организовано укрытие в районе между населенными пунктами Хелден и Беринге. До этого Мейер Эммерик тоже вел дневник, однако был вынужден бросить его в Амстердаме во время бегства из столицы, поэтому в первой части сохранившегося документа вкратце рассказано о том, что было записано в утраченном дневнике.

Инге Янсен[12] (1904 г. р.) являлась членом Национал-социалистического движения, супругой члена Национал-социалистического движения Адриана Янсена[13], врача-фтизиатра. Адриан стремился стать частью медицинского истеблишмента немецкого оккупационного режима, а Инге занималась социальной деятельностью, чтобы поддержать его карьерные устремления. Адриан какое-то время работал чиновником департамента общественного здравоохранения в Министерстве социальных дел оккупационного режима. Инге начиная с 1941 года вела записи в своем дневнике, единственном в архиве блокноте в твердом переплете с замком и ключиком. Она писала достаточно редко и спорадически, и ее записи были весьма краткими. Дневник включал в основном описания общественных мероприятий, однако представлял интерес с учетом того, что среди контактов Инге Янсен были многие высокопоставленные офицеры СС оккупационных властей и руководители Национал-социалистического движения.

Мирьям Леви, позже Мирьям Болле (1917 г. р.), была воспитана в семье ортодоксальных евреев, в Амстердаме примкнула к сионистскому движению. После школы она познакомилась с Лео Болле, который тоже был сионистом. Они полюбили друг друга и обручились. В 1938 году Лео Болле уехал в Палестину (тогда подмандатную территорию Великобритании), и они планировали, что Мирьям вскоре последует за ним. Тем временем Мирьям стала секретарем Комитета еврейских беженцев, благотворительной организации, помогавшей немецким евреям, бежавшим от нацистского режима в Германии. После начала войны Мирьям не было позволено покинуть Нидерланды, и она не смогла воссоединиться с Лео Болле, как предполагалось вначале. Мирьям начала писать ему письма, в которых она рассказывала о повседневной жизни во время оккупации. Поскольку отправлять их она не могла, Мирьям просто собрала их, и они стали своего рода дневником. (В этой книге она упоминается как Мирьям Леви, под тем именем, под которым она жила в период войны.)

Элизабет ван Лохейзен (1891 г. р.) и ее муж Дерк Ян ван Лохейзен, или Дик, владели бакалейной лавкой в Эпе, маленьком городке недалеко от лесного массива Велюве. Элизабет была активной прихожанкой либеральной Голландской реформатской церкви в Эпе. Когда началась война, ей было сорок восемь лет и она являлась матерью двоих взрослых детей. Ее сын Геррит Сандер (Гер) и его жена Сини ждали своего первенца. Ее дочь Мария Якоба (Мик) собиралась стать пастором в Голландской реформатской церкви. Элизабет ван Лохейзен начала вести свой дневник 10 мая 1940 года и продолжала делать в нем записи на протяжении всей войны, принимая участие в деятельности Движения сопротивления. Она продолжила вести дневник и после освобождения Голландии. В 1982 году руководство израильского Института катастрофы (Холокоста) и героизма национального мемориала «Яд ва-Шем» присвоило Элизабет ван Лохейзен и членам ее семьи почетное звание «Праведники народов мира». Элизабет делала записи в своем дневнике почти каждый день, в общей сложности заполнив 941 страницу. Свой дневник она прятала под ковриком на лестнице.

Филип Механикус (1889 г. р.) вырос в бедной семье в старом еврейском квартале Амстердама. В его семье было семеро братьев. Он стал одним из самых уважаемых журналистов в Нидерландах, являясь репортером ведущей национальной газеты Alge meen Handelsblad и освещая тематики, связанные с событиями в России и Палестине. Позже он стал редактором международного отдела издания и вел ежедневную колонку о событиях в мире. В 1941 году Филип Механикус в результате растущего антисемитского давления был уволен как еврей. В сентябре 1942 года он был арестован за появление в общественном месте без желтой «Звезды Давида» на своей одежде, ненадолго заключен в тюрьму, а затем отправлен в концентрационный лагерь Амерсфорт. В ноябре 1942 года он был переведен в транзитный лагерь Вестерборк в провинции Дренте. Филип Механикус вел дневник в маленьких тетрадочках, которые ему удалось раздобыть в лагерной школе. В лагере Вестерборк он исписал пятнадцать тетрадей, которые ему удалось тайно переправить своей бывшей жене (она не была еврейкой); тринадцать из них сохранились. Они стали одним из первых объектов хранения в архиве Института исследований войны, Холокоста и геноцида, им был присвоен порядковый номер 3.

Ине Стюр (1923 г. р.) было семнадцать лет, когда началась война. До пятнадцати лет она проживала в городе Веесп, а затем в 1938 году ее семья переехала в Амстердам. Они жили в районе Оост – рабочем квартале на восточной окраине города. Старшая из десяти детей, Ина помогала содержать семью, работая сотрудницей канцелярии управления машиностроительного завода «Веркспоор». На этом же предприятии также работал ее отец, он был слесарем по обработке листового металла. Жизнерадостная и любопытная девушка, Ина записывала свои наблюдения в тетради с черно-белой с мраморными разводами обложкой. Сначала она прятала дневник дома в ящике для белья, но, обнаружив, что ее братья и сестры достают его и читают вслух, перепрятала его под люк в полу гостиной.

Другие авторы

В отдельных случаях я добавляла в книгу выдержки из дневников других авторов, чтобы заполнить те периоды истории, которые не были освещены основными авторами дневников. Первоначально эти выдержки были опубликованы в 1954 году в сборнике дневниковых записей (совместное издание Института исследований войны, Холокоста и геноцида и Веена Уитгеверса) «Фрагменты дневников 1940–1945 годов» (Dagboekfragmenten 1940–1945), подготовленном и отредактированном Джитти Сеницер – ван Леенинг. Вступление к изданию написано директором Института исследований войны, Холокоста и геноцида А. Х. Паапе.

Саломон де Фриз – младший (1894 г. р.) – по образованию преподаватель, работал журналистом и автором радиопостановок. Сначала он был репортером в издании Groninger Dagblad, после этого работал фрилансером в различных новостных изданиях и писал сценарии для радиостанции социалистической направленности VARA (Verenigde Arbeiders Radio Amateurs, «Ассоциация радиолюбителей»). В 1941 году в результате растущего антисемитского давления был уволен как еврей, после чего скрывался от нацистского режима, смог пережить войну{30}.

Корнелис Комен был продавцом английской асбестовой компании, расположенной в Амстердаме. К началу войны Корнелису Комену исполнилось сорок восемь лет. Он совершал много поездок по делам своей компании. Несмотря на то что последний его адрес проживания в Амстердаме был мне известен (он жил недалеко от района Уотерграафсмир на востоке Амстердама), я не смогла разыскать информацию о его послевоенной жизни, чтобы рассказать о ней.

Часть I

Оккупация

Май 1940 года – май 1941 года

Глава 1

«Повсюду спускались парашютисты»

1940 год

Элизабет ван Лохейзен, 48 лет, владелица бакалейной лавки, г. Эпе

Пятница, 10 мая 1940 года

Этой ночью нас неоднократно будил гул самолетов, пролетавших над головой, сначала около двух часов ночи, а затем около четырех. Во второй раз я вышла посмотреть, что происходит, но ничего не увидела. Я решила, что это были либо немецкие, либо английские самолеты, летевшие сражаться с противником. После этого я попыталась снова заснуть, но гул продолжался. Чувствовалась атмосфера общей тревоги. В конце концов я проснулась от крика. Сначала я подумала, что это шумят рабочие по соседству, но потом отчетливо услышала голос Мис ван Лохейзен[14]: «Они ничего не слышат!» Окончательно проснувшись, я поднялась и услышала: «Это война! Разве вы не слышите эти самолеты?» Мне было трудно в это поверить, но я разбудила Сеэса, он сразу же включил радио, и мы услышали несколько сообщений службы воздушного наблюдения. Я никогда не забуду этого момента.

Я всегда полагала, что они нас не тронут. Ведь у нас был статус полностью нейтральной страны, и это было выгодно для немцев. Я позвала Мик[15]. С минуту мы все просто стояли у радио, совершенно ошеломленные. Моей первой мыслью было: «Наши бедные солдаты, будет так много убитых!» Если бы только после 1918 года все объединились в лоне «Церкви и Мира» и жили в согласии друг с другом![16] Но в последние годы осталось очень мало верующих.

Одевшись, мы быстро собрали вещи первой необходимости, а также все, от чего следовало избавиться. Мы, в частности, вылили алкоголь, который надо было уничтожить[17]. Было очень жаль, ведь основную его часть мы получили всего несколько недель назад. Мы пригласили к себе рабочих, которые были дома. Они тоже все были расстроены. Война – мы просто не могли в это поверить. Погода в тот день была особенно солнечной, все в природе было таким великолепным… Около половины седьмого утра… стали собираться группы людей. Никто не мог поверить тому, что происходит. Несколько подразделений вооруженных сил уже собрались у мэрии, ожидая распоряжений. Мы постоянно слышали сообщения от командования военно-воздушных сил.

Повсюду спускались немецкие парашютисты: над Роттердамом, над Гаагой (над парком Босьес ван Поот) и над другими городами. Иногда они для маскировки были переодеты в голландскую военную форму, в одежду священнослужителей, крестьян и даже в женские платья. Конечно, многие из них «были уничтожены», как прозвучало по радио, однако – о-о-о! – очень многим все же удалось приземлиться. Между тем время от времени мы слышали глухие звуки взрывов, когда разрушались мосты через Эйсел и каналы.

Нам следовало заняться своей работой, но было очень сложно приняться за какое-либо дело. Наши мысли были далеко. В лавке было много народу, все они пытались закупить запасы еды, но мы не обращали на них внимания. Сначала мы волновались насчет того, что что-то может прилететь в наш дом, но главное, мы думали о маме, которая была или в Утрехте, или в Амстердаме, а также о Сини[18]. […] И в этот день еще был день рождения нашего старшего.

Весь день люди собирались группами, говоря что-то вроде: «Они никогда не смогут захватить нашу страну, наша морская оборона слишком сильна». Или: «Мы так надеялись, но теперь…» Около четырех часов дня в Эпе прибыли первые эвакуированные из Оэне и Вельсума. Их вид меня глубоко огорчил: своих детей и стариков они везли на велосипедах вместе со своим скарбом. Что ж, они наверняка предполагали, что такое может произойти, но кто бы на самом деле поверил, что это действительно случится? …В лавке весь день постоянно царило оживление, но как следует сосредоточиться на чем-то было трудно, что на работе, что дома. Вечером мы сидели в полной темноте и постоянно слушали радио. Спать мы легли очень поздно, совершенно измученные.

Ина Стюр, 17 лет, сотрудница канцелярии управления завода «Веркспоор», Амстердам

Пятница, 10 мая 1940 года

Около трех часов ночи нас разбудили странные хлопки. Мы никогда раньше не слышали ничего подобного, поэтому не знали, что это могло такое быть. Я окликнула отца и спросила его. «Это стреляют», – сказал он. Хлопки все продолжались и продолжались, один за другим. И тут до меня дошло – началась война.

Мама быстро включила радио, надеясь что-нибудь услышать, и – да, через несколько секунд по комнате разнесся незнакомый голос: «Говорит служба воздушного наблюдения. Над нашей территорией летят иностранные самолеты. Из них десантируются парашютисты». За одним сообщением последовало другое. Затем по радио сообщили, что здесь замечены «Хейнкели»[19], а в другом месте – еще одни самолеты. А стрельба все продолжалась, как будто она не собиралась никогда прекращаться. Это так сильно пугает! Все прожекторы нацелены в небо – видно, как падают горящие самолеты.

Я чувствую себя маленькой и беззащитной. Несмотря ни на что, все дети[20] спят, в том числе и маленькая Энни, которой полтора года. Я ничего не понимаю. Через некоторое время я возвращаюсь в постель и, несмотря на весь страх и волнение, к утру снова засыпаю. Просыпаюсь я поздно, и мне приходится ужасно торопиться, чтобы не опоздать на работу.

В семь часов мы с отцом выходим из дома, чтобы отправиться на завод «Веркспоор». И вот перед нами открывается картина, в это просто невозможно поверить: вся Оостенбургерштраат переполнена. Нас впускают в ворота, но [заставляют входить] по одному. По всей территории завода размещены отряды добровольческой охраны. Всех, кто имеет немецкое или другое иностранное гражданство, отправляют в душевую комнату. Остальным, включая отца и меня, разрешают пройти после тщательной проверки.

Утро проходит в хаосе. Всякий раз, когда воют сирены воздушной тревоги, все бегут в столовую. Мы стоим там примерно с двумя сотнями юношей, девушек и нескольких мужчин, пока нам не сообщают, что опасность миновала и можно возвращаться к работе. Вторая половина дня проходит точно так же.

Суббота, 11 мая 1940 года

Утро сегодня проходит примерно так же, как и вчера вторая половина дня. Думаю, что на фабрике «Веркспоор» вряд ли смогут что-то произвести за эти дни.

Дома я быстро сходила за продуктами для мамы. Потом подошла Сьюзи. Она рассказала мне, что парашютисты высадились в районе железнодорожных путей. Мы захотели убедиться в этом сами, однако на выходе с улицы Молуккенстраат нас остановили полицейские. Но как только они отвернулись, мы быстро побежали к туннелю. Мы остановились на мосту и стали оглядываться по сторонам. И тут мы услышали выстрелы и поняли, что нужно спуститься в канаву. Там уже было много людей. Они сказали нам, что немцы сидят на деревьях неподалеку, скрытые камуфляжем.

Передо мной лежали мужчина и мальчик, рядом со мной – Сьюзи. Мы едва успели лечь, как рядом с нами начали летать пули. Одна пуля ударила в землю прямо возле моей подошвы. Мальчик передо мной приподнялся над краем канавы, и пуля попала ему прямо в горло. Через несколько минут он уже умер.

Оцепенев от страха, мы со Сьюзи уставились друг на друга, но мешкать было некогда, потому что мы услышали рев бронемашин. Это были наши солдаты. Как только машины остановились, наши солдаты сразу же принялись стрелять, и немцы тут же свалились с деревьев. Их было всего двое.

Тем временем мы со Сьюзи как можно быстрей поползли к мосту, чтобы укрыться за трансформаторной будкой. Я даже не знаю, как нам удалось спастись во всей этой кутерьме и хаосе.

Поздним вечером – на улице была кромешная тьма – раздался звук сирены. Это была воздушная тревога, поэтому папа, мама и я быстро вытащили детей из постели и одели их. После этого мы все столпились в коридоре, не понимая, что же нам следует дальше делать.

Доуве Баккер, 49 лет, голландский полицейский, Амстердам

Суббота, 11 мая 1940 года

Верховное командование Нидерландов заявляет, что любые немецкие солдаты, которых обнаружат одетыми в голландскую форму (полностью или частично), должны быть немедленно расстреляны на месте. Чемберлен подал в отставку; его место занял Уинстон Черчилль.

В 1:20 ночи парашютисты десантировались с самолетов в нескольких районах, включая Брауэрсхафен, Краббендейкен и Соэстерберг. Уничтожены четыре немецких бронепоезда, один из которых подорвали на мосту близ Венло.

Сегодня утром, в 5:20, когда я уже около двух часов находился дома[21], мы услышали грохот зенитных орудий. Мы услышали два сильных взрыва, похожих на разрывы крупнокалиберных бомб. Я лежал в постели, но никак не мог заснуть.

Вновь проснувшись в 10:20, я увидел два немецких бомбардировщика на расстоянии около 10 км к юго-западу; их атаковали два истребителя. Ведущий истребитель, похоже, был подбит и упал. Это первый воздушный бой, который мне довелось увидеть.

В 11:10 утра – еще один немецкий бомбардировщик. Позже я услышал на работе, что несколько бомб упали на одно из главных почтовых отделений рядом с банком Twentsche на канале Херенграхт, недалеко от канала Блаувбургваль[22]. Здание было полностью разрушено, погибли двенадцать человек. Это ужасно.

В 13:10 в небе здесь, на юге, были видны три самолета, направлявшиеся на юго-восток. Последний был похож на самолет-разведчик, но я не вполне уверен. Сирен воздушной тревоги не было слышно. Служба воздушного наблюдения постоянно сообщает о том, что от шестидесяти до восьмидесяти парашютистов высадились в окрестностях Роттердама и Лейдена. Нет никаких сообщений о действиях наших войск.

Какова ситуация на Севере? Телефонная связь с Леуварденом, похоже, прервана. В почтовое отделение на канале Херенграхт бомба не попала, но три дома на этом канале были полностью разрушены, а теперь еще и дом напротив них серьезно поврежден. Там, должно быть, есть убитые и раненые.

Говорят, что в Роттердаме несколько важных объектов захвачены немцами. Однако аэропорт, похоже, снова в наших руках.

Когда мы садились перекусить, вновь услышали стрельбу. На улице чувствовалось сильное волнение. Время от времени там была слышна активная перестрелка. После того как на некоторое время воцарилась тишина, я попытался пробраться к своему участку. Было уже почти семь часов. Внезапно снова началась интенсивная стрельба. В районе Галилейпланцоен[23] я увидел солдата с винтовкой на изготовку. Предположительно, немцы находились рядом с железнодорожными путями или виадуком на Молуккенстраат. Я поехал обратно, пытаясь свернуть на Риддервег через Трансваалькаде, но внезапно услышал выстрелы впереди себя на Линнеусстраат. Люди с криками разбегались в разные стороны. На моих глазах несколько человек упали на улице возле полицейского участка.

Я поехал по Трансваалькаде. Возле вокзала Амстел тоже происходили странные вещи. Там, кажется, тоже были замечены немцы. Позже я услышал от Бийлсмы, что там убили двух немцев и захватили четверых. Они были одеты в гражданское. На Рейнстраат тревога и хаос – там, похоже, была стрельба. Немного погодя раздается сирена воздушной тревоги – пролетает немецкий бомбардировщик.

Итак, сегодня был запоминающийся вечер. В остальном все спокойно, хотя поступает множество предупреждений о подозрительных лицах. По дороге к участку я видел беженцев, которые прибывали в город со стороны Гоои[24]: грузовики, груженные мебелью, автобусы, набитые людьми; мужчины, балансирующие на велосипедах с большими коробками, груженными домашним скарбом. Армейский бюллетень сообщает, что нашей армии удалось отбросить противника на различных направлениях.

Воскресенье, 12 мая 1940 года

Первый день Пятидесятницы. Впервые за два дня я как следует выспался. Утром мы несколько раз слышали сирену воздушной тревоги и пролетавшие над головой самолеты, но ничего не смогли разглядеть из-за облаков. В Амстердаме нарастает тревога. Масса слухов, которые невозможно проверить, о действиях немцев в городе. На улицах патрулируют грузовики, набитые солдатами с оружием на изготовку. Совершенно невозможно получить четкую картину того, что происходит на самом деле. В течение дня восемь раз звучала сирена воздушной тревоги. В 7 утра вернулся на службу.

Я задержан[25] вместе с Понне[26] и Харребоме[27]. У меня забрали оружие и отвели в полицейское управление, где я предстал перед мэром Влугтом[28], генеральным прокурором ван Тилем[29] и главным комиссаром Брокхоффом[30]. Пришлось отвечать на множество вопросов, которые они мне задавали. Мне сообщили, что меня интернируют.

Внизу… я снова оказался вместе с Понне и Харребоме. Нас посадили в тюремную машину и под охраной отвезли в Королевские казармы Марехауссе[31] в Уотерграафсмеере. Разместили нас в туалетах. Это просто возмутительно!

Понедельник, 13 мая 1940 года

Мы провели весь день в комнате для допросов. Мне разрешили написать письмо домой. Отчаянные мысли мешают нам поддерживать свой боевой дух. Мы все время думаем о своих женах и детях. Как там они? Мы решили держаться вместе и вынести все те испытания, которые нам предстоят. Кормят нас вполне сносно, при этом охраняют достаточно строго – и военная полиция, и солдаты с карабинами на изготовку. Ближе к вечеру приходил капитан объявить нам, что нас собираются перевести еще куда-то. Уже в темноте офицер военной полиции, тоже с карабином, пришел за нами и посадил нас в машину. Нас отвезли в следственную тюрьму, где заперли как обычных лиц, подозреваемых в совершении преступления… Там мы провели ночь.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Понедельник, 13 мая 1940 года

Этим утром мы с Диком под моросящим дождем отправились на велосипедах в Апелдорн. Никто не хотел везти нас туда на машине. Анна забыла там свое удостоверение личности. Кроме того, ей были нужны из дома глазные капли и кое-какие другие вещи первой необходимости. Так что нам пришлось отправиться на велосипеде, чего мы не делали уже много лет. Все прошло нормально. Правда, у почты в Апелдорне мы увидели немецкого солдата, охранявшего вход, и нам не разрешили проехать этим путем, поэтому нам пришлось добираться до рыночной площади через Хоофдстраат. Там тоже был немецкий часовой, но Дику разрешили зайти в аптеку.

Я осталась и поболтала с одним из охранников из числа гражданских. Он видел немецких солдат, которые сидели на террасах кафе, и немцев в автомобилях. Он слышал, что Апелдорн уже занят, что в Эде был бой и что в Апелдорн в пятницу и субботу уже прибыли эвакуированные из Девентера и Зютфена. Должна признаться, когда я сама увидела немцев, то почувствовала, как у меня что-то оборвалось внутри…

Дик вскоре вернулся с лекарством. Он был рад снова оказаться со мной. Он сказал, что этом районе было полно немецких солдат с автоматами в руках и на мотоциклах. Что нас ждет впереди? Мы даже не могли купить себе чашечку кофе и просто поехали на велосипедах домой. В Ваассене нам сказали, что немцы могут появиться в любую секунду…

Гер[32] вернулся домой около четырех. Он удачно съездил. Он сказал нам, что все мосты были разрушены и он повсюду видел немецких оккупантов. Тогда мы впервые поняли, что слухи, которые беспокоили нас в течение нескольких месяцев, подтвердились. Среди руководителей армии оказались предатели. Мы узнали, что обычные граждане Нидерландов также совершали предательства. Немцы, которые жили здесь в течение многих лет, стреляли в наших солдат как в Роттердаме, так и в Гааге.

По радио непрерывно передавали сводки новостей, в которых ситуация казалась совершенно ужасной. Объявили, что королева и правительство покинули страну и находятся «в другом месте». Где это «в другом месте»? Когда мы слушали нашу обычную радиопередачу в 10:20 утра из Англии, мы узнали, что королева уже в Англии. Накануне по радио передали, что принцесса, принц и их дети отправились в Англию. Это мы еще могли бы понять, но королева? Почему она не осталась?

Вторник, 14 мая 1940 года

Прошлой ночью Гер снова был на дежурстве. Я плохо спала и очень рано поднялась. Я не могла по радио поймать никакую волну. Позже выяснилось, что некоторые станции были отключены… В 8 часов утра была специальная радиопередача, которая представляла собой утреннюю службу, на ней выступал церковный служитель. Тема была такой: «Наш скорбный час!» Можно только гадать, что нас ждет впереди, – такое чувство, что грядет что-то еще более ужасное.

В течение всего утра в лавке было ужасно много народу. Мы с трудом справлялись, но не могли вести бухгалтерию, потому что нам приходилось обслуживать на кассе массу клиентов. Все хотели запастись продуктами. Около полудня мы получили распоряжение закрыть лавку. Это было хорошо, мы смогли хотя бы спокойно навести порядок в своих делах. Дику пришлось с двух до семи присутствовать в мэрии на совещании Совета по распределению. Похоже, в среду будут закрыты все торговые точки, поэтому мы постарались сделать все, что в наших силах, чтобы вынести все из лавки, и нам это удалось.

Около 7 часов мы наконец-то смогли поесть. Мик[33] весь день слушала радио. Там постоянно передавали сводки службы воздушного наблюдения, все они были очень тревожными. Сообщения поступали из Роттердама, Дорна, Мейдрехта, Слиедрехта, Дордрехта, Гааги и Лейдена. Это нас очень встревожило. Что все это значит? Репортеры из ANP[34] всегда старались донести до нас свою информацию, чтобы мы не верили ложным новостям из других источников.

Потом, в 7 часов, неожиданно прозвучало специальное объявление, и я никогда не забуду этого момента. Наш главнокомандующий сообщил, что боевые действия будут прекращены. Роттердам уже был практически разрушен бомбардировками. Главнокомандующего уведомили, что если наши войска продолжат сражаться, то та же участь постигнет Гаагу, Амстердам и Утрехт. Эта новость потрясла меня до глубины души, и я заплакала. Мы потеряли свою свободу. Это произошло – о, теперь нам это стало совершенно ясно! – из-за того, что наш народ предали. Мы не могли в это поверить, и все же это было именно так.

Все были рады, что это хотя бы сохранит жизнь нашим солдатам. Но все равно – стать частью Германии было ужасно. Что готовит нам будущее? Нищету для нашей страны. Мрачное время и неопределенное будущее. Состояние было такое, как будто в семье этим вечером кто-то умер. Все, кто заходил к нам, были притихшими и встревоженными. Я никак не могла успокоиться, у меня в голове постоянно звучало слово «предательство». Возможно, наша борьба с таким могущественным врагом и не принесла бы нам победы, но все же это предательство было таким мерзким, таким отвратительным!

Среда, 15 мая 1940 года

Лавка была закрыта и сегодня тоже. Это давало нам возможность привести все в порядок, но не хотелось ничем заниматься. Мы сделали только то, что действительно было необходимо сделать. Яйца теперь продаются по 1½ гульдена, цыплята – по 25 гульденов за штуку… У нас новые правила нормирования: каждый может купить только 1 буханку хлеба весом 400 г. За две недели можно купить полкило кофе или 1 унцию чая, полкило ячменя, полкило овсянки и полкило риса плюс полкило сахара.

Вчера и сегодня все были злы на королеву и правительство за то, что они сбежали… То, что она уехала, очень печально. Если бы я была на ее месте, я бы осталась, но я не имею права судить ее.

Ян зарезал цыплят и принес домой двадцать две штуки. Завтра я поеду к маме домой готовить из них консервы. Начиная со вторника нам больше не разрешается выпекать белый хлеб. Держать у себя можно только ржаную муку. И часы теперь будут переведены на немецкое время…

Этим вечером у нас было много посетителей. Каждый высказывал свое собственное мнение, но все отзывались с презрением о предательстве. Переодетые в нашу форму немцы вышли на мост через канал вблизи Мердейка и, встретив там наших солдат, под видом голландских офицеров приказали им убрать из-под моста взрывчатку. То же самое произошло и в Вестерворте. Одна из женщин назвала это «черной страницей в нашей истории». Но когда-нибудь настанет и наш день. Я верю в это.

Доуве Баккер, офицер полиции, Амстердам

Вторник, 14 мая 1940 года

Утром Понне, Харребоме и меня перевели в камеру на пятерых, с соседней камерой для сна. Наш моральный дух подвергается огромному испытанию. С нами обращаются просто отвратительно. Наш туалет – это помойное ведро, у нас есть только одна жестяная кружка для воды и стол с двумя жесткими деревянными скамейками для еды. Что происходит снаружи, нам не видно, так как окно за ночь покрывается инеем, лишь сверху остается небольшая полоска прозрачного стекла. Время от времени мы слышим вой воздушной сирены, иногда нас выводят немного погулять, подышать свежим воздухом. Нам нечего курить, а принимать сигареты от других не разрешается. Мы все очень беспокоимся о наших женах и детях… Похоже, нас всех предали антинационал-социалисты и евреи. Кто-то, очевидно, прислал анонимное письмо о том, что я – член НСД [Национал-социалистического движения][35]. По-видимому, это было единственным основанием для моего ареста. Ван Тиль и де Влугт были теми, кто принял решение об этом.

У Понне нервный срыв. С Брэмом все в порядке. Мы укрепляем свое мужество непрерывными разговорами. После обеда мы играем в домино и делаем несколько упражнений на месте, чтобы оставаться в форме. Еда отвратительная: утром хлеб грубого помола с кусочком сливочного масла, подается с разбавленным молоком. Вечером – коричневая фасоль из консервной банки и обычный жир. Это почти невозможно есть, но мы все-таки глотаем эту бурду, просто чтобы поддержать свои силы. Теперь мы искренне надеемся, что немецкие войска быстро продвинутся вперед, потому что в нашей нынешней ситуации они станут нашими освободителями. В половине девятого следует ложиться спать, и нас запирают в железных клетках. Кто-то заплатит за все это. Мы воспринимаем свою ситуацию весьма болезненно. Нам требуется много самообладания, чтобы справиться с ней. Но мы переживем эту ночь. Я настроен достаточно оптимистично.

Тем же вечером несколькими часами ранее мы видели множество беженцев, которые прибывали на автобусах и автомобилях из Гоои. Нам это говорит о том, что наша армия отступает. Значит, они обязательно придут. Однако что произойдет, если они не придут в ближайшее время? Иногда я беспокоюсь, что евреи начнут жестоко мстить немцам и членам НСД, если они найдут нас до того, как немцы доберутся сюда, или же что охранники захотят нам отомстить.

Мы совсем недолго пробыли в постели, как я заметил свет снаружи. Брэм уже спал, но Лео это тоже увидел. Мы не могли понять, что это такое… Потом мы услышали шаги в коридоре и звяканье ключей. Двери в нашу камеру открылись, и двое охранников приказали нам подняться, потому что нас освобождают. Нас переполняла буря эмоций. Какая радость!

Нам сказали, что было заключено перемирие и военные действия прекращены. Голландская армия не смогла удержать свои позиции, обратилась в бегство… и лавина немецкой бронетехники, бронемашины и танки прорвали линию Греббе[36]. Погибло много молодых солдат, это просто чудовищно. Демократам придется надеть терновый венец. Десятки тысяч наших парней погибли[37], и демократы наконец решили, что будет правильно сложить оружие. Пять дней ужаса для нашей страны. Но зато теперь мы свободны.

Альберт Вис отвез нас на своей полицейской машине в управление. Там нас встретили де Влугт, Ферстеег и ван Тиль. Они вели себя униженно и виновато, утверждали, что не знали, что с нами обращались так плохо. Я заявил ван Тилю, что это он во всем виноват и что я его глубоко презираю. Он, назвав босса Ферстеега по имени, сказал, что это тот позвонил ему и поэтому ему пришлось так поступить со мной, хотя он и сожалел об этом. В любом случае сейчас это уже не имело значения. Мы были свободны, мы шли с высоко поднятыми головами… Нам вернули наше оружие, и мы на машине поехали домой. Воссоединиться с семьей – это было так волнующе! Снова увидеть Агнес и детей! Винка и Ри! Йос Феннинген и его жена Кэтрин тоже должны были приехать. Это было чудесно! Наши страдания закончились. Наставал наш день. Город весь в огнях, все так замечательно!

Среда, 15 мая 1940 года

Королевская семья бежала. Они весьма позорно сбежали вместе с правительством в Лондон, в то время как наших солдат расстреливали на родине. Там, среди предателей, они, должно быть, теперь чувствуют себя как дома. Что же теперь будет? Я не знаю.

Сегодня я снова был на дежурстве, весь день – на ногах. Я стал свидетелем того, как немецкие войска организованно направлялись в город через Берлагебруг[38]. Здорово, просто здорово! Какие прекрасные войска и какая артиллерия! В районе Седана была прорвана линия Мажино[39]. Новое оружие Гитлера сокрушает все, что стоит на его пути. Конец близок, я это чувствую. Роттердам представляет собой сплошные руины. Наши пожарные в полном составе направляются туда со своим оборудованием, чтобы помочь тушить пожары.

Четверг, 16 мая 1940 года

…У нас установлено немецкое время[40]. По ночам снова введено затемнение. Я впервые пообщался с немецким офицером – лейтенантом Руге из полиции полевой службы безопасности. Мы поговорили о немецких войсках, направлявшихся сегодня из Харлема в Утрехт. Провел основную часть дня патрулируя район вблизи моста Берлагебруг через Амстел. Мимо меня проезжали немецкие войска на разном транспорте. Это было ошеломляюще! Я видел бронетанковую дивизию, принадлежавшую самому фюреру Адольфу Гитлеру, и многие другие воинские части с большими знаками СС на бортах машин… В столичном порту Хейвен восемь наших членов НСД содержались в одной маленькой камере… три дня подряд без еды, без воды и без возможности воспользоваться туалетом…

Немецкая армия делает поразительные успехи. Немецкие солдаты после того, как они прорвали линию Мажино, при поддержке своих замечательных военно-воздушных сил захватывают Францию и Бельгию с беспрецедентной скоростью… Французские войска отступают… в то время как на рубеже Антверпен – Намюр[41] идут ожесточенные бои против объединенных французских и английских сил. То, что было достигнуто за последние шесть дней, превосходит все военные успехи, известные до сих пор в истории военного искусства. Массы немецких солдат растекаются по континенту подобно гигантской лавине.

Вторник, 21 мая 1940 года

У меня закончилась ночная смена. Погода по-прежнему прекрасная. После обеда я пошел купить новую шляпу в магазине Сваарта. Когда я вернулся домой, у меня была теплая встреча с Г. ван дер Марком, первым лейтенантом пехоты, он был в военной форме. Нам обоим пришлось через многое пройти. Он был в Делфте[42] и сражался против подразделений парашютистов.

Позже я увидел Шмака, который сказал мне, что он находился под арестом. Кто-то также пытался застрелить его, на фасаде его магазинчика остались следы от пуль. Прибыло гестапо. Правосудие восторжествует… Немецкая армия продвигается вперед с захватывающей дух скоростью. Их достижения невероятны. Они уже захватили Амьен и Аббевиль[43] на побережье Ла-Манша.

Немецкие войска уже на побережье Ла-Манша! …Приговор проклятым плутократам вынесен. Было совершено огромное количество самоубийств[44] среди преступников из числа евреев и антифашистов, включая члена парламента профессора ван Гелдерена[45], а также профессора Бонгена и члена городского совета Букмана[46]. Ложь и коварство, иудаизм и капитализм получат по заслугам. Гений Адольфа Гитлера сокрушит их.

Глава 2

«В этой ситуации надо попытаться сделать все возможное»

Немецкая армия бомбардировками принудила голландские войска сдаться через пять дней после начала боевых действий. После уничтожения исторического портового города Роттердам и бегства королевы Нидерландов Вильгельмины вместе с членами правительства в Великобританию голландская армия 15 мая 1940 года капитулировала.

Пока границы еще были открыты, несколько тысяч мирных жителей попытались бежать, в том числе множество евреев – жителей Амстердама, которые бросились в морской порт столицы Иджмуйден, надеясь попасть на один из последних пароходов в Англию. Однако спастись сумели только около 2000 человек. Остальные – те, у кого не оказалось нужных виз или дипломатических документов для посадки на пароходы, – в ужасе вернулись в свои дома. Не видя других путей к спасению, более 1000 голландцев покончили с собой, в том числе 388 человек только лишь в течение мая{31}.

Гитлер немедленно назначил бывшего австрийского министра внутренних дел и федерального канцлера Артура Зейсс-Инкварта рейхскомиссаром Нидерландов. Через десять дней после капитуляции голландской армии Зейсс-Инкварт проинформировал население Нидерландов о том, что он взял на себя «высшее управление правительством и гражданскими делами»{32}. Оккупационный немецкий режим быстро заполнил вакуум власти, возникший в результате бегства голландских руководителей, создав гражданскую администрацию (вместо того чтобы устанавливать военную диктатуру) и оставив подавляющее большинство голландских государственных служащих на своих местах.

В течение следующих девяти или десяти месяцев многие голландцы были удивлены мягкостью оккупационных властей{33}. Некоторые историки описывают этот период как «медовый месяц» между нацистами и голландской нацией. Одни считали, что это была просто «выжидательная тактика», в то время как другие называли это «оппортунистическим приспособленчеством»{34}. Как писала историк Дженнифер Л. Форей, до тех пор, пока немецкие власти «еще не раскрыли свои карты», не было ничего удивительного в том, что «ведущие политические деятели и государственные служащие выразили желание сотрудничать с оккупантами»{35}.

Зейсс-Инкварт надеялся в рамках своей политики «долгосрочных расовых идеологических целей»{36} нацифицировать голландский народ (или же, скорее всего, он надеялся, что голландцы самонацифицируются{37}), чтобы тот сам подчинялся без какой-либо необходимости в установлении тоталитарного контроля.

В Голландии к тому времени, безусловно, насчитывалось много сторонников национал-социализма. В некоторых городах немецких солдат встречали цветами, подарками и поцелуями местных девушек. Более 100 000 голландцев являлись членами фашистской партии «Национал-социалистическое движение», основанной в 1931 году и возглавляемой популярным голландским нацистом Антоном Мюссертом. Однако их численность никогда не превышала четырех процентов от общей численности населения Нидерландов{38}. Наряду с этим по всей стране действовало множество небольших партий фашистского толка, которые насчитывали в своих рядах тысячи членов.

После немецкого вторжения в стране появилась новая партия «Единство Нидерландов», заявившая своей целью обеспечить объединение голландцев с немцами для построения нового общества в соответствии с национал-социалистическими идеалами, одновременно сохранив голландские культурные ценности и традиции. В течение года в ней зарегистрировались около 800 000 голландцев. Позже до 30 000 голландских молодых людей добровольно вступили в ряды войск СС.

Хейн Клеманн, историк по экономическим и социальным вопросам из Роттердама, объяснял, что среди большинства голландских государственных служащих и населения страны на ранних этапах войны преобладали, по существу, пораженческие настроения. Нацистская Германия успешно захватила Францию, Бельгию, Нидерланды и Скандинавские страны. К лету 1940 года все они капитулировали перед гитлеровской армией. Муссолини правил Италией, а Франко – Испанией, Восточная Европа была полностью оккупирована германским рейхом. Единственным противником Германии на тот момент была Великобритания, которая не могла соперничать с ней по уровню военной мощи.

«Война была проиграна, – признал Хейн Клеман в книге «Оккупированные экономики», изданной в 2012 году и написанной им в соавторстве с Сергеем Кудряшовым. – Те, кто думал, что у Соединенного Королевства все еще был шанс победить, жили на другой планете». Хендрик Колейн, который дважды становился премьер-министром Нидерландов, опубликовал в газете статью, согласно которой его соотечественникам следовало исходить из того, что Берлин будет определять их будущее, скорее всего, до 2000 года{39}.

Согласившись с этим мнением, голландские компании встали на сторону рейха. К концу 1943 года промышленность страны выполнила 84,4 процента немецких заказов – больше, чем в любой другой оккупированной стране, включая Францию, предприятия которой выполнили 70 процентов немецких заказов{40}. К весне 1944 года более 40 процентов голландской промышленности работало исключительно на германский рейх.

Голландский историк права Йоггли Мейхейзен, автор книги «Необходимое зло» (Noodzakelijk kwaad) 2003 года, в своем исследовании выяснил, что ведущие производители в Нидерландах очень быстро согласились с требованиями Германии. «Сначала неохотно сдалась металлургическая промышленность, – писал он. – После этого – строительная и текстильная промышленность и голландские железные дороги, к которым достаточно быстро присоединились крупные военные предприятия»{41}.

«Кардинальное решение» подчиниться немецким требованиям было принято уже спустя несколько недель после начала оккупации. Как писал Йоггли Мейхейзен, в конце мая 1940 года «проходила одна встреча за другой между немецкими властями и ведущими промышленными кругами». Среди участников этих встреч с голландской стороны были председатель правления завода «Веркспоор» Маринус Хендрик Дамм – старший, основатель и директор ведущего голландского сталелитейного производства «Хооговенс» Дольф Кесслер, директор судостроительной и судоремонтной компании в Роттердаме Rotterdamsche Droogdok Maatschappij Дирк Кристиан Эндерт – младший, а также руководство авиазавода «Фоккер» и гиганта судостроения и судоремонта «Уилтон-Фидженоорд». Все они в конечном итоге согласились «соответствовать» бизнес-целям рейха.

Руководитель «Веркспоор» дал свое согласие на это через две недели. 28 мая 1940 года Маринус Хендрик Дамм – старший написал два письма, в которых четко выразил свою готовность к сотрудничеству. В первом письме, адресованном чиновникам СС, был услужливо предоставлен список всех сотрудников завода «Веркспоор» и его текущих проектов, включая оборонные заказы, которые предприятие выполняло для правительства Нидерландов (постройка двух крейсеров, прожекторы и автоцистерны для аэропортов), а также информация о недельном потенциале по строительству железнодорожных вагонов и локомотивов.

Второе письмо было разослано всем членам Гильдии металлургической промышленности Северной Голландии и Утрехта. В нем содержался призыв последовать примеру предприятия «Веркспоор». «Вы окажете нам большую услугу, разослав это письмо по адресатам как можно скорее», – добавил Маринус Хендрик Дамм – старший в сопроводительном документе. Послевоенное расследование его деятельности показало, что и непосредственно Маринус Хендрик Дамм – старший как личность, и «Веркспоор» как предприятие сотрудничали с нацистами «с самого начала» и «с определенным рвением». Было также установлено, что деятельность завода «Веркспоор» существенно способствовала укреплению нацистской военной машины{42}.

* * *

Работники упомянутых промышленных компаний, однако, вовсе не стремились «примкнуть» к национал-социализму. Многие из них являлись членами одной из трех основных коммунистических и социалистических партий: Коммунистической партии Нидерландов, Социал-демократической рабочей партии и Революционно-социалистической рабочей партии, – которые в июле 1940-го были переданы под «надзор» НСД, но не объявлялись вне закона вплоть до следующего года{43}. Профсоюзные активисты продолжали свою деятельность и выпускали множество популярных в народных массах подпольных газет, таких как «Правда» (De Waarheid, издание Коммунистической партии), «Лозунг» (Het Parool) и «Свободные Нидерланды» (Vrij Nederland).

Семья Ины Стюр, относившаяся к числу католиков из рабочего класса, была похожа на тысячи других людей, работавших в металлургической и судостроительной промышленности в Остенбурге, районе промышленных доков (известен сегодня как Восточные доки) недалеко от Еврейского квартала. Предприятие «Веркспоор», основанное как мастерская по ремонту паровых двигателей в 1820-х годах, к 1930-м годам стало крупнейшим производителем стали в стране, строившим мосты, локомотивы и грузовые вагоны. Завод являлся также ведущим европейским поставщиком дизельных двигателей. Штаб-квартира предприятия находилась в Амстердаме, но основная часть его производственных мощностей была сосредоточена в Утрехте.

В течение предвоенных десятилетий Остенбург отличался, по выражению голландского историка Герта Мака, «динамичной жизнью шумного портового города: потрепанные грузовые суда, буксиры, изрыгающие дым, когда они тащат вереницу барж с грузом, паромы, снующие взад-вперед, груженные рудой суда с низкой посадкой»{44}.

Ина Стюр происходила из большой бедной семьи, которая с трудом сводила концы с концами в период после окончания спада в экономике. Ее отец, Хейн, работал на заводе, как и несколько ее двоюродных братьев. Однако его заработка не хватало, чтобы содержать семью, в которой было девять детей. Ина пошла работать после окончания начальной школы. «На следующий день после того, как мне исполнилось четырнадцать лет, пришлось идти на работу», – сказала она в интервью, которое взяли у нее в 1995 году{45}. Как старший ребенок в семье (ее мать родила десятого ребенка в 1942 году), Ина должна была помогать растить своих братьев и сестер. Как вспоминает Ина, когда ей было десять лет и ее мать попала в больницу с болями в спине, «я неделями заботилась обо всей семье»{46}.

Она вспоминала свой отчий дом как «полный любви и заботы», потому что ее родители были преданы друг другу, а тесные семейные узы «наполняли меня теплом и радостью». Ее отец, Хейн, писала она, мог спеть все, что бы ни сыграли на пианино, от классики до популярной музыки, и она вспоминала его «прекрасный баритон – голос, который остался во всех наших ДНК и в нашей коллективной памяти»{47}.

Она также находила время для занятий, которые ей доставляли радость: «Я читала и писала рассказы и стихи, а также делала записи в своем дневнике. Я любила красивую одежду, ароматы и различные оттенки цвета».

Из ее дневниковых записей ясно, каковы ее политические симпатии. Свою позицию она выражала главным образом с помощью ироничного сарказма в адрес немецких захватчиков. В своем дневнике она в основном рассказывала о том, как оккупация повлияла на ее семью, работу и общественную жизнь. Годы спустя она скажет интервьюеру, что нацисты украли ее молодость. Но в тот момент она, казалось, хотела очутиться как можно ближе к месту действия – настолько близко, что немецкая пуля пробила горло мальчика, находившегося позади нее. Таким образом, она сыграла решающую роль свидетеля тех событий. Наряду с этим, будучи всего лишь семнадцатилетней девушкой, она не могла что-либо сделать перед лицом войны. Она была в этом отношении бессильна.

* * *

Антисемитские меры были приняты оккупационным режимом не сразу. Только в октябре 1940 года нацистский указ обязал всех голландских государственных служащих представить документы, касавшиеся их «расового» происхождения. Лица, не являвшиеся евреями, заполнили «Форму А», «Декларацию об арийском происхождении». Те, у кого были еврейские предки, должны были заполнить «Форму В» для лиц «неарийского» происхождения, в которой требовалось указать, в каком именно поколении они являлись евреями.

Процесс такой регистрации станет решающим в нацистской программе геноцида, но для подавляющего большинства людей, зарегистрировавшихся в то время, этот шаг казался относительно безобидным. «Мы заполнили и подписали эти документы, но никто из нас в действительности не понимал, что мы делаем», – писал историк Абель Герцберг{48}. После этого голландские государственные служащие сделали пометки на учетных карточках в реестре населения и в удостоверениях личности, проставив там букву «J». Через месяц все государственные служащие-евреи были уволены. С января 1941 года голландцами считались лишь те, кто заполнил «Декларацию об арийском происхождении».

В Амстердаме, где проживало восемьдесят процентов еврейского населения страны, напряженность возрастала. Все знали, что произошло в Германии с обычными еврейскими гражданами, с бизнесом, в котором участвовали евреи, с синагогами. Все слышали леденящие душу истории от немецких еврейских беженцев, которые перебрались со своей родины в Нидерланды после 1933 года.

Такие же кошмары должны были разыграться и в Голландии. Ганс Бомкер, высокопоставленный чиновник СС в голландской столице, ярый антисемит, который имел тесные связи с Зейсс-Инквартом, попросил городские власти предоставить ему «точные границы еврейских районов» и уведомил Берлин, что он намеревается «создать некую форму гетто»{49}.

Мэр Амстердама Виллем де Влугт счел эту идею «неприемлемой», но тем не менее поручил своим сотрудникам составить такую карту. Однако Ганс Бомкер, проявляя нетерпение и чувствуя, что голландские государственные служащие тянут время, решил спровоцировать беспорядки, которые ускорили бы процесс сегрегации и создания гетто.

В рамках его плана местных голландских нацистов пригласили на просмотр антисемитских пропагандистских фильмов и раздали таблички «Евреи нежелательны» – для размещения в местных кафе и магазинах{50}. Члены военизированного подразделения Национал-социалистического движения, известного как W. A.[47], начали избивать евреев в общественных местах. Члены Национал-социалистической рабочей партии Нидерландов, ворвавшись в трамвай в центре города, потребовали, чтобы кондуктор заставил всех евреев выйти. Когда тот отказался, националисты напали на пассажиров, которых они приняли за евреев{51}.

Активность голландских нацистов существенно возросла в начале февраля, когда они на площади Рембрандта, расположенной недалеко от Еврейского квартала, принялись раздавать пропагандистские материалы и приказывать владельцам пабов и магазинов выгонять посетителей-евреев. Ганс Бомкер пообещал, что при необходимости немецкие солдаты будут заниматься этим в свободное от службы время.

В следующий понедельник появились слухи о том, что голландские нацисты планировали совершить нападение на Еврейский квартал. Еврейские мужчины и юноши вооружились всем, что было у них под рукой: железными прутьями, молотками, дубинками, резиновыми шлангами, – и приготовились защищать свой квартал. Мужчины сформировали группы самообороны, в одной из которых насчитывалось около пятидесяти членов. Как писал историк Бен Брабер, они работали и тренировались посменно. 11 февраля около сорока национал-социалистов в униформе вошли в Еврейский квартал через канал Цваненбургвал на реке Амстел. Члены еврейской группы самообороны уже ждали их там, спрятавшись в дверных проемах и переулках вокруг рыночной площади Ватерлооплейн{52}.

Глава 3

«В юных сердцах вспыхнул гнев»

Февраль – март 1941 года

Саломон де Фриз – младший, 48 лет, еврейский журналист, Амстердам

Февраль 1941 года

Все началось воскресным вечером. Группа членов НСД и их безумных прихвостней, а также, предположительно, нескольких немецких солдат прогуливалась по Йоденбреестраат в Еврейском квартале Амстердама. В ходе этой прогулки дамы из этой группы принялись разбивать топориками все окна на улице. На Йоденбреестраат было темно и тихо. Стекла разбивались вдребезги, с грохотом разлетаясь по улице и ударяясь о витрины соседних магазинов. Это было первое нападение на Еврейский квартал, скорее всего, некая «демонстрация», чтобы показать еврейскому пролетариату отношение к нему со стороны националистов. Дамы визжали от восторга, а парни все это время покатывались со смеху.

Евреи-старики дрожали от страха, а у молодых евреев сердца пылали гневом. Директор театра «Тип Топ» Кроненберг приказал выключить освещение снаружи и закрыть двери. Он вышел на сцену, чтобы попросить зрителей не покидать театр во время антракта. У актеров и зрителей было такое впечатление, что они оказались в самом эпицентре погрома.

В понедельник у евреев пробудилось чувство необходимости отпора, и молодежь принялась организовывать оборону. На Йоденбреестраат вышли парни, натренированные борцы и боксеры, которые не боялись посмотреть в глаза своим противникам. С полудня и до вечера понедельника они отбивались от нападавших, используя железные прутья или все то, что попадалось им под руку. Однако у некоторых членов НСД были при себе револьверы, и несколько евреев были застрелены.

Во вторник весь Еврейский квартал бурлил. Его жители разделились на испуганных и смелых. Испуганные спрятались, а смелые остались на улицах. На рыночной площади завязалась драка. Ребята из района Йордан пришли узнать, нужна ли помощь. Один из них предложил:

– Будет лучше, если мы поддержим вас, чем вы сами будете в одиночку заниматься этим.

– Это не имеет никакого значения, – ответил еврейский юноша на площади. – Независимо от того, поможете вы нам или нет, обвинять все равно будут только нас.

На углу Цваненбургвал, рядом с остановкой трамвая № 8, мужчина, продававший мидии, выкрикивал антисемитские лозунги НСД. Двое крепких парней из района Йордан подняли его, избили и сбросили в канал вместе с тележкой.

Другой член НСД выкрикивал оскорбления в адрес евреев со второго этажа жилого дома. Несколько человек поднялись наверх, разгромили всю его квартиру и отправили его в больницу по меньшей мере на несколько месяцев.

В ночь на вторник и на среду в Еврейском квартале раздавались выстрелы, и с обеих сторон были жертвы. «Зеленая полиция»[48] начала так называемое расследование. По существу, она оказывала содействие членам НСД. Столкновения продолжались обе эти ночи.

В среду Еврейский квартал был блокирован от остальной части столицы. Мосты были подняты, на основных блок-постах находились полицейские амстердамской дорожной службы. Ходили слухи, что в Еврейском квартале были развернуты сотрудники «Зеленой полиции», вооруженные автоматами. Полиция Амстердама при этом ничего не делала! Она просто перекрыла весь этот район. По чьему приказу? Никому не разрешалось ни входить, ни выходить. Что будет происходить внутри этой запретной зоны?..

Сейчас среда, десять тридцать вечера. Весь вечер в городе было невероятно тихо. Те немногие, кто ходил по улицам, говорили шепотом. В трамваях почти не было пассажиров. В городе царит ощущение угрозы. Атмосфера напряженная. Чувствуются страх и гнев, но больше всего – ненависть. Все находятся в ожидании, но никто не может точно сказать, чего именно. Ходят слухи, что НСД готовится к нападениям в Еврейском квартале. Все настороже.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Вторник, 11 февраля 1941 года

В обращении к войскам, сделанном сегодня, немецкое Верховное командование СС и глава немецкой полиции разъяснили отношения между голландской полицией и W. A. Полиция предложит W. A. защиту, но не до такой степени, чтобы создалось впечатление, что W. A. входит в состав полиции. Все действия должны предприниматься в тесном взаимном сотрудничестве. Члены W. A. могут не носить оружия, но при этом имеют право принимать активные меры, если возникнет угроза вооруженного нападения на них…

В 9:45 утра звонил Брэм и сообщил, что в Еврейском квартале произошли ожесточенные столкновения. На Кромме-Ваале были разгромлены магазины двух наших товарищей, вызвали сотрудников W. A., которые прибыли в Еврейский квартал. Завязались драки, в ходе которых один из W. A. был вскоре серьезно ранен. Привлекли немецкую Полицию порядка. Произошла перестрелка, после чего Еврейский квартал оцепили.

Стоит туман, и все же время от времени мы слышим рев самолетных двигателей, и то тут, то там слышна стрельба из зенитных орудий.

Среда, 12 февраля 1941 года

Ночь тихая, погода довольно хорошая, немного похолодало. Теперь выясняется, что прошлой ночью в Еврейском квартале произошли беспорядки. Несколько сотен евреев ворвались в магазин по продаже красок товарища Линссена на Оудешанс, хотя он был забаррикадирован. Они взломали дверь тесаками, молотками и топорами и затем выбили ее деревянным столбом, обитым железом. Сам старик Линссен был избит до потери сознания, но затем подоспела помощь. Вмешалась немецкая Полиция порядка и W. A.

[Голландская] полиция предпочитает ни во что не вмешиваться. Около семи часов на детской площадке недалеко от полицейского управления на площади Й. Д. Мейера на группу примерно из сорока человек из W. A. напали сотни обезумевших евреев. Завязалась ожесточенная драка. Полиция даже пальцем не пошевелила. W. A. и евреи дрались друг с другом около двадцати минут. Кто-то ударил товарища Коота из W. A. железным прутом по голове. Он, вероятно, умрет. Еврей сидел на нем верхом и бил его куда попало. Люди из W. A. избили затем этого еврея до полусмерти.

Через толпу проехала машина, и евреи были вынуждены прыгать на нее. Водитель – вероятно, один из национал-социалистов – на полной скорости въехал в толпу. Машина сбила одного человека и протащила его за собой. Этот человек (или же товарищ), возможно, тоже умер. После этого немецкая полиция перекрыла Еврейский квартал между Пит-Хайнкаде, Нью-Марктом и рекой Амстел, подняв мосты и перекрыв улицы. Никому не разрешается ни входить, ни выходить. С 7 вечера до 8 утра действует комендантский час. У нас тяжелая смена, именно мы должны работать до 11 вечера, причем в униформе. От нас снова требуют носить шлемы.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 12 февраля 1941 года

В Амстердаме уже начались беспорядки. НСД-шники вытаскивают евреев и всех, кто носит королевские булавки[49], из ресторанов и избивают их. Парни из Каттенбурга и со всех районов на реке Эй отправились поддержать евреев, но есть погибшие. Мосты, ведущие в Еврейский квартал, теперь подняты, и никому не разрешается ни входить, ни выходить. Нескольких НСД-шников просто сбросили в каналы. На улицах ощущается напряженность, и в этом обвиняют евреев.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Пятница, 14 февраля 1941 года

Ночь была тихой, погода – довольно хорошей, но туманной, позже прояснилось, температура была умеренная, дул легкий ветер с юго-востока. Сержант Коот из W. A. погиб. Он был так сильно избит разъяренной толпой этих еврейских тварей, что его было просто невозможно узнать. Это уже сколько жертв с нашей стороны? И где же жертвы среди наших противников?..

Вчера днем евреи из забаррикадированного района рядом с Алмазной биржей организовали встречу, на которой выступил Абрахам Ашер[50]. Там присутствовало около 4000 евреев, они представляли две группы. Ашер предупредил свою аудиторию, что любая попытка спровоцировать выступления будет иметь самые серьезные последствия. Он сообщил, что все оружие, любого рода, должно быть в пятницу сдано в полицейское управление на площади Йонаса Даниэля Мейера. После этого было сдано довольно много оружия. Между тем многие христиане заявили, что хотят покинуть этот район.

Воскресенье, 16 февраля 1941 года

Ночь снова тихая, погода плохая: дождливая и холодная.

Днем я поехал в город с [другом], чтобы посмотреть на парад голландских подразделений СС. Когда мы прибыли на станцию «Кляйне-Гартман», откуда должны были отправиться участники парада, мы обнаружили, что большинство из них уже уехали. Позже мы наблюдали, как они маршировали вдоль канала Рокин. Их там было немного, всего несколько сотен. После этого мы отправились в «Де Кроон» выпить кофе. В этом кафе евреям теперь тоже запрещено появляться, поэтому мы сидели там, где раньше сидели и демонстрировали свой достаток чванливые евреи. Сегодня в городе много национал-социалистов, W. A. и СС.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 19 февраля 1941 года

Во время беспорядков в Амстердаме убили одного члена НСД, и, конечно же, в этом обвиняют евреев. Кто-то сказал в своей надгробной речи, что на него напали тридцать евреев и что за его смерть обязательно отомстят.

Пятница, 21 февраля 1941 года

Евреям больше не разрешается пользоваться скотобойней в Амстердаме, власти намерены проследить за тем, чтобы через два месяца в городе больше не было мясников из числа евреев. Евреям также не разрешается обучаться в университете. Эти люди ведут себя так, как будто они уже являются полными хозяевами в нашей стране.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Воскресенье, 23 февраля 1941 года

Сначала после ужасных по своей театрализованности похорон члена W. A. Коота было тихо, но местные жители знали: что-то обязательно грядет. В конце концов, это такой старый и такой привычный трюк… У принадлежащего евреям кафетерия на Рейнстраат[51], который уже несколько раз, к своему несчастью, привлекал внимание головорезов из W. A., есть еще филиал на ван Вустраат. В четверг вечером около двадцати этих головорезов потребовали, чтобы их впустили внутрь. Владельцу и его сотрудникам удалось удержать толпу в униформе снаружи и запереть дверь. Вскоре появилась «Зеленая полиция», сотрудники которой прострелили замки из револьвера, и члены W. A. ворвались внутрь. Владелец кафе, однако, сразу же понял их намерения и опрыскал их нашатырным спиртом, после чего те ретировались. Через некоторое время сотрудники «Зеленой полиции» вернулись уже в противогазах. Они стреляли, избивали всех и разносили все вдребезги… Члены W. A. были вольны делать все, что им вздумается. Затем владелец кафе и весь его персонал были арестованы. Они все еще в тюрьме, дело закрыто…

Но это был только пролог. Сама драма разыгралась в Еврейском квартале вчера и повторилась сегодня. Вчера (в субботу) днем внезапно появились сотрудники «Зеленой полиции» с полицейскими фургонами, которые принялись хватать всех молодых евреев. Они вламывались в дома, заявляя, что ищут оружие. Они выгнали всех из театра «Тип Топ» и погрузили еврейских юношей в фургоны. Они приказали им перебегать с одного места на другое, а затем ждать с поднятыми руками, пока не подъедет очередной фургон.

Все это происходило вчера с 16:45 до 18:30, а сегодня (в воскресенье) вновь повторилось! Полиции Амстердама пришлось перекрыть весь район, чтобы «зеленые» могли беспрепятственно выполнять свою работу. Яап рассказал мне, что один из полицейских чуть не плакал от гнева и возмущения, но что он мог поделать?

Яап сказал также: «Теперь, увидев, как они избивают своих жертв руками и ногами, я понял, что это за звери. «Вензольдатен», точь-в-точь как в «Вензольдатен»![52],[53]. Именно так жестоко избивали еврейских рабочих – и только потому, что они не захотели мириться с режимом и в ужасе прятаться от сторонников Мюссерта[54]. Только потому, что они хотели постоять за себя. Это не имеет ничего общего с еврейской невиновностью или же с арийской виновностью. Все дело в людях. И никто ничего не делает! Просто никто ничего не может сделать.

Понедельник, 24 февраля 1941 года

Объявления, расклеенные по всему Еврейскому кварталу, гласят: «Принятие строгих мер завершено!» Там же сообщалось, что семьи тех юношей, которые были арестованы, могут не беспокоиться, потому что все «заложники» (как они называют тех, кто был арестован) находятся в городке Схоорл. Жителям Еврейского квартала было настоятельно рекомендовано заниматься своими повседневными делами.

Везде царили великая скорбь и печаль. Жители Амстердама кипят от гнева и ненависти. Теперь люди все видят сами, даже если раньше они только слышали об этом. Теперь они знают, что рассказы, в которые трудно было поверить, оказались чистой правдой.

Сегодня вечером по Йоденбреестраат и прилегающим улицам и переулкам проехали велосипедисты, выкрикивая: «Запаситесь водой! Завтра работники газовых, электрических и коммунальных компаний объявят забастовку! Протестуйте против преследования евреев! Мы не можем больше ждать!» Завтра мы увидим, являются ли объявления «Принятие строгих мер завершено!» результатом страха немцев перед реакцией рабочих Амстердама.

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Вторник, 25 февраля 1941 года

Всеобщая забастовка крупных компаний, таких как газовая, электрическая, трамвайная, железнодорожная, судостроительная, компания «Фоккер»[55], завод «Веркспоор» и другие. Все компании и предприятия будут закрыты в десять тридцать.

Сегодня днем я зашла в район Индишебуурт[56], где стояли невообразимая суета и суматоха. На улице Явастраат есть владелец паба, который является членом НСД. Какие-то дети забросали этот паб кирпичами и разбили окна. На Вагенаарстраат у другого сотрудника НСД, вывесившего в окне фотографию дядюшки Адольфа, тоже разбили стекла, а этот красивый портрет порвали. Повсюду шли драки и собирались толпы людей. На Дапперплейн продавец картофеля отказался закрывать свою лавку, и группа женщин подошла, встала перед ним и не двигалась с места, пока он не запер ее и не отправился домой. Перед лавкой все еще стояла толпа женщин, когда неожиданно подъехал офицер из «Зеленой полиции» на мотоцикле… и все бросились бежать, за исключением нескольких мальчиков. Герои!! Около шести часов вечера передали объявление о запрете выходить на улицу после половины восьмого. Очень удобно, не правда ли?

Среда, 26 февраля 1941 года

На часах восемь тридцать утра, все рабочие стоят перед заводом и разговаривают. Они отказались следовать нашим призывам о двадцатичетырехчасовой забастовке протеста и готовы приступить к работе. Один из рабочих говорит: «Я иду домой!» Другой не поддерживает его: «Ребята, давайте пойдем на фабрику!» И так везде; люди просто не понимали, что им следует делать, и это происходило главным образом потому, что все не было как следует организовано.

Одна треть отправилась домой.

Одна треть осталась на заводе.

Одна треть просто стояла перед заводскими воротами в размышлении.

Примерно в половине десятого заводской совет и правление директоров провели совещание, и они решили, что мы будем бастовать до восьми тридцати утра 27 февраля.

Это было встречено со всеобщим энтузиазмом. Я вернулась домой около десяти утра. К полудню я вышла на улицу и, увидев огромную толпу людей, подбежала к ней. Группа мужчин и юношей пыталась опрокинуть трамвай. Я присоединилась к этой группе и стала помогать ей. Постепенно, очень медленно, трамвай сдвинулся и лег набок. Рядом с ним лег, распластавшись на земле, и кондуктор. В толпе раздалось «Ура!», а затем появилась «Зеленая полиция», и все разбежались.

Я спряталась у входа в магазин и именно поэтому могла видеть то, что произошло дальше. Подъехала машина, в которой находилось около дюжины сотрудников «Зеленой полиции». Они выскочили из машины с винтовками на изготовку и побежали вверх по склону, стреляя в воображаемых преступников. Эти идиоты не могли бы подстрелить и сидячую утку, так что все было не так уж плохо. Они принялись прочесывать окрестности в надежде кого-либо или что-либо найти, но все было безрезультатно. В час дня трамвай наконец был поднят и поставлен на колеса.

В три часа дня я отправилась на Дапперстраат за продуктами. Там я увидела еще одну полицейскую машину с дюжиной офицеров. Они остановились на углу Коммелинстраат и задержали мужчину. Полицейский фургон был сразу же окружен жителями района и случайными прохожими. Фрицы разозлились, и один из них начал угрожать нам своим пистолетом. Это никого особо не впечатлило. Тогда он достал из кармана что-то похожее на коробку сигарет, затем взял зажигалку, поднес ее к этой коробке и швырнул ее в толпу. Мы бросились врассыпную, и через долю секунды вся улица опустела. Как раз вовремя, потому что эта штука издала оглушительный хлопок. Это была ручная граната! Когда этот мерзкий ублюдок после этого вышел прямо на середину улицы, на его лице появилась широкая ухмылка. Он поднял руку как можно более саркастично, как бы говоря: «Я позволил всем вам сбежать, не так ли» Затем он вернулся в свою машину и уехал вместе со своими приятелями и человеком, которого они задержали.

Весь остаток дня они повсюду патрулировали улицы. Вечером мы слышали неоднократные объявления о том, что все должны быть дома к семи тридцати вечера. Мило, да? Комендантский час продлится пять дней, и на шестой день мы должны быть дома в восемь тридцать, а через несколько дней – в девять часов, и так далее, вплоть до полуночи. И горе тому, кого к тому времени не будет дома. Их заберет «Зеленая полиция», отвезет в какое-нибудь место вроде Городского театра и заставит выполнять какие-нибудь странные упражнения, например маршировать взад-вперед или что-то веселое в этом роде, а если он сделает неверный шаг, то его поправят штыком. Мы слышали, что подобные выходки немцы устраивают с семи тридцати вечера до четырех часов утра.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 26 февраля 1941 года

Вчера в Амстердаме началась забастовка протеста, потому что депортировали много евреев под тем предлогом, что евреи убили члена W. A. Было объявлено военное положение, перестали ходить трамваи, все магазины были закрыты, никому не разрешалось выходить на улицу после половины восьмого. Сегодня вечером газеты сообщили, что немцы вернули себе командование страной, и во всей Северной Голландии было объявлено военное положение. Всем следовало вернуться к своей работе. Любой, кто продолжит забастовку, будет приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения, а тот, кто работает в «компаниях ключевых отраслей», может быть приговорен к смертной казни…

Всякий раз, когда где-нибудь собиралось несколько человек, полицейские стреляли и бросали ручные гранаты. Один полицейский сказал Мик, что забастовка была спонтанной. Ходят слухи, что заводы «Веркаде» и «Фоккер» тоже бастовали. Мы слышали, что во всей Голландии царит тревога.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Среда, 26 февраля 1941 года

За бойцов! На данный момент это те, кто они есть, – те, кто доказал, что достоин этого почетного знака. За справедливость, за любовь к человечеству, за справедливое, настоящее братство!

Таковы факты. Забастовка началась во вторник. Ее начали несколько муниципальных коммунальных компаний, в частности городской департамент санитарии, электрические компании, службы газоснабжения и водоснабжения, трамвайная компания. Забастовка растекалась, как масляное пятно. На фабриках, заводах и в офисах некоторых компаний раздавались призывы: «Забастовка!» А затем толпы рабочих и офисных работников покинули свои рабочие места.

Эти новости передавались из уст в уста по всему городу: «Бастуют повсюду: амстердамские докеры, судостроители, де Фриз Ленц, Фоккер! Паромы остановлены! Трамваи не ходят!»

Все высыпали на улицы. Многие, переполнившись эмоциями, плакали от счастья и что-то кричали друг другу. Совершенно незнакомые друг с другом люди разговаривали, давали какие-то рекомендации. У каждого было чувство, что он должен что-то сделать! «Сделай что-нибудь, хотя бы просто перебеги от одной группы к другой!»

Улицы пусты. Нет трамваев, почти нет машин. К забастовке присоединились многие рабочие и водители как крупных, так и мелких судоходных компаний. Закрыты почти все магазины. Забастовка, всеобщая забастовка! Против преследования евреев, против бесчеловечности, против W. A. и негодяев Мюссерта, захвативших наши улицы.

Улицы пусты. До десяти часов. А затем, совершенно неожиданно, один из трамваев выехал из депо Кромме-Миддрехтстраат. Весь народ хлынул в депо с Амстеллаан и Рейнстраат. Сегодня утром уже другой трамвай попытался это сделать, но потерпел неудачу. Водитель трамвая № 16 попытался выехать, но старый кондуктор бросился через рельсы прямо перед ним:

– Давай, веди, если посмеешь, фашист! Предатель!

Водитель не осмелился и просто поехал обратно. А теперь вдруг снова!

В депо находились сотни водителей трамваев и кондукторов. Перед ними стоял директор и произносил речь, полную угроз. Он был НСД-шником. Но его речь не возымела никакого эффекта. Мужчины продолжали стоять на рельсах. Затем НСД-шник вызвал полицейского, чтобы тот очистил путь. Полицейский сначала проконсультировался со старшим офицером полиции, который стоял чуть дальше. Потом рельсы все же были расчищены, и трамвай наконец тронулся.

И снова всевозможные слухи передавались из уст в уста: «Мы проиграли забастовку! Все трамваи выехали из депо Хавенстраат!» Это была ложь, распространяемая фашистами, но она сработала. Среди бастующих были люди с двадцатилетним стажем работы, и все они знали, чем рискуют… Но слухи быстро признали ложными и пресекли их. «Нет! – раздались крики. – Это неправда! На Хейвенстраат все еще бастуют! Верните назад своих парней! Уберите трамваи с улиц!»

Люди на дороге перебегали с одного островка безопасности на другой, чтобы сообщить эти новости. Некоторые водители трамваев не захотели верить этим сообщениям и продолжали ехать. Другие в ответ кивнули: «Понятно!» Прямо перед своим домом я увидела проезжающий мимо трамвай номер 25. Несколько человек из канализационной компании из числа бастующих вышли на улицу и уселись прямо на рельсы. Водитель трамвая просигналил. Мужчины на рельсах не обратили на это никакого внимания. Он вновь просигналил.

– Ты действительно хочешь поехать, когда мы все будем бастовать?

Трамвай вернулся в депо.

Около половины одиннадцатого все трамваи вернулись через Амстеллаан в депо. Трамваи номер 3, 5, 18, 22 – странно было видеть всех их сразу, поскольку обычно они ходят по разным маршрутам! Через Берлагебруг и обратно в депо. Теперь они вышли на Кромме-Миддрехтстраат, а затем вернулись в Амстельдейк. Мы победили! На улицах снова стало тихо. Они вновь опустели. Все бежали по улицам; те, кто никогда раньше не знал друг друга, обнимались. Мы победили!

– Мы победим! – сказал пожилой водитель, который присоединился ко мне, когда я шла по Рейнстраат. – Мы должны победить! Все должны понять: мы боремся не за себя!

Люди, слава богу, это понимают! Некоторые хотели зайти в те немногие трамваи, которые ходили, чтобы разобраться, но их либо удерживали, либо оттаскивали те, у кого было больше понимания общей ситуации, а также ощущения солидарности.

Улицы пусты! И все эти люди – это те, кто впервые за несколько месяцев высказал свое мнение, по-настоящему выкрикивали его, открыто, с уверенностью в себе. Это наш день! Наш день! Наш день! «Мы покажем им, кто здесь хозяин!» – крикнул мужчина на переполненной площади Виллинкплейн.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Среда, 26 февраля 1941 года

Ночь тихая, погода хорошая, похолодало – и даже морозно. Когда я еду на велосипеде в свой офис по Сарфатистраат, то сначала я не вижу ни одного трамвая – и уже потом начинаю замечать их все больше и больше…

Позже утром выясняется, что нарушители спокойствия все еще пытаются все испортить: трамваи останавливаются, населению велят (иногда и при помощи угроз) не ездить на трамвае. В различных районах собираются массы людей, в результате чего немцы вынуждены принимать меры. Есть убитые и раненые. В Йордаане, Кинкербюрте и на Альберт-Кайперстраат (и в окрестностях) взрывают ручные гранаты и стреляют из оружия. Много жертв. На ван Вустраат около двадцати этих негодяев попытались остановить трамвай, в этот момент подъехала немецкая машина, полная солдат. Четверо мужчин были схвачены. По-видимому, была перестрелка, но жертв нет.

Во второй половине дня гражданская власть была расформирована, бразды правления переданы командующему Христиансену[57]. Генерал Шуман доверил Магу Бенджко руководство полицией, отдав ему приказ любой ценой подавить беспорядки. Отныне все полицейские силы, за исключением сотрудниц, занятых на чисто административных должностях, должны работать непрерывно, делая по очереди перерывы на прием пищи.

Когда я прихожу домой ужинать, то вижу проходящую мимо колонну немецких эсэсовцев. Они вооружены легкими пушками, у солдат – автоматы.

В управление доставлены мешки с соломой в качестве постелей, но я сомневаюсь, что ими доведется воспользоваться. После половины восьмого никому больше не разрешается находиться на улице… Бергсма, Бонариус, Берендс и я играем вечером в карты (бридж). Янсен рассказал мне, что из района Бетховенстраат немцы увозят на полицейских машинах множество богатых евреев. Самое время. По его словам, за последние месяцы семь человек были убиты и шестьдесят или более серьезно ранены…

Мы проводим ночь в управлении и почти не спим. С 6:30 до 8 утра я поспал, но совсем немного. До половины четвертого я читал и писал письма. Кстати, ночью было тихо. После наступления темноты мы не слышали никаких британских самолетов.

Четверг, 27 февраля 1941 года

Сегодня, насколько известно, работа везде возобновилась. Друзья демократов устроили бесполезный бунт, в результате которого погибло девять человек, а возможно и больше, и шестьдесят получили ранения. С 9 до10 часов утра я отправляюсь на велосипеде проехаться по району. Снова очень холодно, с юго-востока дует сильный ветер. На улицах тихо. Но патрули все еще есть. В утренней газете – официальное сообщение об инцидентах в Амстердаме и заявление Христиансена…

В течение дня работа нашей смены налажена таким образом, что двое из нас всегда находятся в управлении. Получается, это шестнадцать часов работы и восемь часов отдыха. Бергсма возвращается домой ночью, чтобы присмотреть за своей женой, которая не очень здорова с точки зрения психики. Бонариус и я останемся. Итак, это с 9 утра сегодняшнего дня до 8 утра завтрашнего дня, все это – 47 часов подряд. Однако все в порядке. Бонариус выпьет коньяк, а потом мы ляжем спать. Весь день в городе царит тишина. Работа в городе возобновилась, но мы заметили раздачу листовок о другой забастовке, которая запланирована на 6 марта.

Среда, 19 марта 1941 года

…Сегодня в 10 часов утра со мной и товарищами Понне и Харребоме в представительстве Beauftragte[58] беседовал руководитель полиции Шредер[59]. Разговор длился два часа, мы обсуждали различные ситуации, касавшиеся полиции Амстердама, и отношение к ней различных руководителей. Позже к нашей беседе присоединились майор Лейснер и майор Арнеле. Шредер работает на Верховного комиссара, поэтому итоги этой беседы должны быть ощутимы. Мы ожидаем серьезных изменений: до 1 января 1942 года должна произойти реорганизация полицейского управления…

Вечером на собрании группы было очень много участников. Настроение у всех хорошее.

Вторник, 25 марта 1941 года

Спокойная ночь, дождливая погода. Моя судьба определена. Сегодня утром меня вызвали к начальнику[60], который сообщил мне, что он намерен передать руководство уголовным отделом полиции товарищу Креннингу, а мне он поручит руководство Службой политической разведки и контрразведки. Это предложение – исполнение моей мечты. После этого я поговорил с Верховным комиссаром Брокхоффом, который сообщил, что вскоре даст мне дальнейшие инструкции.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Среда, 19 марта 1941 года

Дверь в здание только что с грохотом захлопнулась. Сейчас четверть первого, а в середине ночи все должны быть дома. Эта мысль пронзает тебя насквозь: «Они здесь!» Шаги на лестнице. Человек останавливается у нашей двери, затем поднимается на следующий этаж. Это просто был кто-то из нарушителей[61], которого не поймали. И все же… Следует подождать, отложив свою книгу, и внимательно послушать. Ничего. Тихонько усмехнешься. Не сейчас, чуть погодя.

Есть заключенные, которые уже вернулись, другие все еще находятся в тюрьме. А сейчас приходят арестовывать других. Часто по ночам. Обычно между полуночью и часом ночи. Дверь в здании хлопнет точно так же, как и ранее, и раздадутся звуки шагов на лестнице, точно такие же, как те, которые я только что слышал…

Такова атмосфера на данный момент.

Детективные истории? Ни в коей степени. Это – страшная правда. Когда мы прощаемся друг с другом в эти дни, мы не говорим: «Увидимся позже!» – мы говорим: «Держись!» или же «Мужайся!». Мы не знаем, что будет дальше, а про завтрашний день нам известно еще меньше. То и дело мы слышим истории о том, «что там произошло». Перед домом останавливается полицейский фургон, и из него выходят несколько человек. У большинства людей даже нет времени на то, чтобы как следует одеться. Одну женщину ударили только за то, что она хотела попрощаться со своим мужем. Вот как это все происходит.

Мы знаем это, и мы готовы ко всему. Любому, кто не пострадал, просто повезло. А что еще нас ожидает дальше? Кроме этого, ничего. Мы ждем. Но если ночью мы слышим, как хлопнула дверь и застучали тяжелые шаги на лестнице, мы прислушиваемся. Я прислушиваюсь. Я сижу, анализируя свои мысли, и жду взрыва ручной гранаты, которая используется для того, чтобы открыть входную дверь. Потому что именно так они это делают. Мы все это знаем. Таковы времена, такова общая атмосфера. Тысячи людей были задержаны таким образом. И с тех пор, как правило, никто ничего не слышал о них.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Понедельник, 31 марта 1941 года

Сегодня я была в Амстердаме и гуляла по городу больше часа, но нигде не смогла найти ресторана, на витрине которого не было бы таблички «Евреи нежелательны». Я спросила об этом в отеле, где мы наконец-то разместились, и там нам сказали, что от них потребовали вывесить такие знаки под угрозой ликвидации их права собственности. Позже подошел официант, чтобы показать нам фотографию новых принцесс.

Глава 4

«Ни могил, ни надгробий»

В субботу 22 февраля и в воскресенье 23 февраля – после по крайней мере недели уличных столкновений в Еврейском квартале – немецкая Полиция порядка (Ordnungspolizei), прибегнув к силе, установила контроль над этим районом. У местных жителей эта структура получила название «Зеленой полиции» (Grüne Polizei), поскольку ее сотрудники носили длинные зеленые шинели, высокие кожаные сапоги и фуражки. Они производили устрашающее впечатление, гораздо более грозное, нежели местные головорезы НСД или же члены так называемой W. A., с которыми евреи сражались последние дни. От 300 до 600 сотрудников этих формирований, одетые в черные кожаные куртки без рукавов и вооруженные полицейскими дубинками и винтовками, прибыли на военных грузовиках вместе со злобными собаками.

Дэвид Минц и его шурин Дэвид Кропвелд, решившие сходить на представление в театр «Тип Топ», попали в засаду, организованную сотрудниками «Зеленой полиции» в фойе театра. Все задержанные, пришедшие посмотреть представление, были выстроены на улице в шеренгу. Полицейские напали на Льюиса Гослера, который вышел прогуляться с женой Беппи. Гослер занимался спортивной борьбой, поэтому изо всех сил отбивался, а Беппи нырнула в ледяную воду канала. В конечном итоге Гослера все же скрутили и увели. Йозефа Найкерка задержали, когда он направлялся в еврейскую баню на Нью-Уиленбургерштраат. Лоэ Пееребоом собирался отпраздновать день рождения своего друга-музыканта Нико Геррице на Йоденбрестраат. Оба были схвачены сотрудниками «Зеленой полиции»{53}.

Евреев хватали, избивали и загоняли либо на площадь Йонаса Даниэля Мейера, рядом с португальской синагогой, либо на рыночную площадь Ватерлооплейн, где их унижения и избиения продолжались в течение нескольких часов, а прохожие просто наблюдали за этим. «Стоя у окна, мы стали свидетелями сцены, которую я никогда не забуду, – описывала происходящее Мирьям Леви в своем дневнике. – Появилась группа «зеленых», которые спрашивали каждого проходившего мимо мужчину: «Ты еврей?» Если ответ был утвердительным, они хватали этого человека, избивали его руками и ногами и отправляли на площадь Мейера». Она добавила: «Я не могла себе даже вообразить таких ужасающих сцен»{54}.

Саломон де Фриз – младший в своем дневнике продолжил рассказ об этих событиях: «Их стегали, пинали ногами, избивали, повалив на землю, а затем десятками заталкивали в грузовики и увозили. Куда, никто не знал»{55}.

Таким образом, в течение двух дней исчезло более 400 человек. Жители города были возмущены, особенно те, кто слышал свидетельства очевидцев. Вскоре коммунисты, которые уже обсуждали возможность организации протестов силами рабочих и служащих, объявили, что сотрудники муниципальных учреждений готовы провести забастовку. Это мероприятие, которое продолжалось два дня, прошло по всей стране и в конечном итоге охватило более 300 000 граждан Нидерландов, стало знаковым событием в истории Нидерландов. Оно получило название Февральская стачка.

Февральская стачка была признана единственным массовым протестом лиц, не являвшихся евреями, против преследования евреев где-либо в Европе во время Второй мировой войны. Однако с тех пор масштаб этого события оказался настолько преувеличенным, что, как подчеркнула историк Аннет Моой, его стали описывать как «акт сопротивления почти мифических масштабов»{56}. Это событие отмечается 25 февраля проведением парада в Амстердаме. В 1946 году Королева Вильгельмина в этот день выступила с речью, в которой назвала жителей Амстердама «героическими, решительными и полными сострадания». Согласно ее заявлению, то мужество, которое они проявили в борьбе с оккупантами, стало официальным символом города.

С тех пор, начиная с 50-х годов прошлого века, у памятника докеру – бронзовой статуи грузчика крепкого телосложения, гордо стоящего со сжатыми кулаками на площади Йонаса Даниэля Мейера, – каждый год собирается народ. Тот факт, что эта площадь в первую очередь является местом злодеяний (первой облавы, массового избиения и депортации мирных евреев, положивших начало Холокосту в Голландии) обычно упоминается лишь вкратце, как необходимая прелюдия к восхвалению храбрости участников сопротивления.

В течение восьмидесяти лет никто даже не знал, что случилось с теми, кто бесследно исчез. Их семьи, приложившие массу усилий, чтобы узнать, где находятся пропавшие, не смогли получить какого-либо ответа ни от голландских, ни от немецких властей. Одни говорили, что их отвезли в Схоорл, военные казармы в дюнах Северного моря. Другие утверждали, что их отправили в Бухенвальд{57}. Как писала Мирьям Леви, через пару недель «начали приходить уведомления о смерти. Одна за другой семьи пропавших стали получать известия о том, что их родственники умерли в концлагере Маутхаузен от самых невероятных болезней»{58}.

«Язвенный колит» был одной из предполагаемых причин смерти в концлагере, указанных в этих уведомлениях, наряду с «общим сепсисом», редкой общевоспалительной инфекцией. В некоторых уведомлениях сообщалось, что мужчины скончались от заболеваний репродуктивной системы, которые могли быть только у женщин{59}. Саймона Гроэна, гимнаста, который учился на портного, но работал в мебельном бизнесе, забрали без объяснения причин всего через три недели после того, как он женился на Вогелине Кроненберг, внучке Йозефа Кроненберга, режиссера театра «Тип Топ». В извещении о его смерти, которое было отправлено через несколько месяцев, говорилось, что он умер от рассеянного склероза.

Некоторые семьи размещали в газетах некрологи. Так, в издании «Альгемин Хандельсблад» от 6 июня 1941 года сообщалось: «Сегодня мы получили печальное известие о смерти нашего любимого сына и брата Андре Дуйтшера, студента-медика, который скончался 28 мая в Маутхаузене в возрасте 20 лет», «Сегодня мой лучший друг Якоб де Фриз скончался в Германии в возрасте 21 года», «Наш милый сын, брат, шурин и дядя Геррит Гобес скончался 23 июля в возрасте 23 лет»{60}.

* * *

Большинство голландцев понимало, что полицейские рейды стали возмездием за смерть «товарища» из НСД Хендрика Коота, чья фотография была размещена на первых полосах всех контролируемых Германией средств массовой информации и нацистских пропагандистских газет.

Однако немцы объявили, что в «захвате заложников» (как это называли власти) следует винить еврейское сопротивление, которое отказалось прекратить акции протеста. Поскольку W. A. и НСД, похоже, проигрывали в этом противостоянии, Ганс Бомкер приказал заблокировать весь район и потребовал, чтобы местные еврейские руководители «восстановили мир» в Еврейском квартале. Он также объявил, что жителям этого района, не являющимся евреями, придется съехать, чтобы освободить место для евреев из других районов города, которым предстояло переехать сюда. Еврейский совет (Joodse Raad) должен был взять на себя управление гетто, которое планировалось здесь создать{61}.

Председателем Еврейского совета Ганс Бомкер назначил Абрахама Ашера, владельца крупнейшего в стране предприятия по обработке алмазов. Он поручил ему заставить местное сопротивление сдать оружие. Имя Абрахама Ашера появилось в официальных листовках, которые распространили 13 февраля за подписью «уполномоченного СС Амстердама» [Ганса Бомкера] и в которых содержался призыв сдать в местный полицейский участок «огнестрельное оружие, дубинки, ножи и другое оружие»{62}. Тех, кто сделает это до полудня пятницы, обещали освободить от ответственности{63}.

Оружия, однако, почти никто не сдал. Сопротивление со стороны евреев продолжалось. Столкновения продолжались еще десять дней, прежде чем власти задействовали «Зеленую полицию». Тем не менее Ганс Бомкер достиг по крайней мере одной из своих целей: он смог обеспечить частичную сегрегацию евреев, хотя ему так и не удалось добиться создания официального гетто.

Вновь созданный Еврейский совет вскоре станет основным инструментом оккупационного режима для обеспечения контроля не только над еврейским населением Амстердама, но и над всеми 160 000 евреев Нидерландов, включая еврейских беженцев из Германии и голландских евреев, которые были лишены гражданства. Но в то время таких результатов пока еще никто не ожидал.

Абрахам Ашер попросил Дэвида Коэна, профессора классической литературы Амстердамского университета, поработать с ним в качестве сопредседателя Еврейского совета. Оба они уже были признанными общественными лидерами, и, хотя они работали в разных областях, их объединяла заинтересованность в благополучии еврейского народа. Они попросили также некоторых других лиц, уважаемых в еврейской общине, присоединиться к ним. Через два дня на первом официальном заседании Еврейского совета Амстердама присутствовали двадцать человек, которым предстояло официально войти в состав правления организации.

Хотя они согласились стать представителями еврейского сообщества, многие члены правления выразили обеспокоенность по поводу той роли, которую им отводили в оккупационной администрации. Их всех не устраивала такая ситуация, при которой они, как это казалось окружающим, действовали в интересах Ганса Бомкера. Они разработали набор руководящих принципов, один из которых гласил, что они «никогда не будут решать задачи, недостойные евреев», хотя позже выполнить это оказалось гораздо труднее, чем ожидалось{64}.

Мирьям Леви, являвшаяся секретарем Комитета еврейских беженцев – организации по оказанию помощи немецким евреям, рассказала в интервью, которое она дала в 1999 году, как она и ее должность в Комитете без какого-либо согласования с ней были переданы в Еврейский совет: «20 марта 1941 года я пришла в свой кабинет, но меня туда вначале даже не пустили. Немцы захватили все здание. Поскольку я была секретарем, мне в конце концов разрешили войти внутрь, но в этом не было никакого смысла, потому что я просто сидела на стуле и понятия не имела, что здесь происходит»{65}.

Комитет по делам еврейских беженцев, созданный в 1933 году, являлся крупнейшей голландской благотворительной организацией из числа тех, которые возникли в довоенный период для оказания помощи примерно 15 000 немецких евреев, бежавшим из нацистской Германии. В начале мая 1938 года парламент Нидерландов ввел запрет на дальнейший прием евреев из Германии. Министерство юстиции издало новые правила: «(Отныне) беженец должен рассматриваться как нежелательный элемент для голландского общества и, следовательно, как нежелательный иностранец, которого, исходя из этого, не следует пропускать через границу, а если он будет обнаружен в стране, то он должен быть выдворен за ее пределы»{66}.

Хендрик Колейн, который в то время был премьер-министром Нидерландов, в речи перед парламентом оправдал это решение, заявив, вопреки логике, что для голландских евреев было бы лучше, если бы правительство ограничило въезд немецких евреев, поскольку их приток может усилить антисемитские настроения в Голландии. «Если бы мы допустили неограниченный поток беглецов из-за границы, – рассуждал он, – то неизбежным следствием этого стало бы изменение к худшему отношения к евреям в нашей собственной стране»{67}.

Вскоре в сырой, холодной восточной провинции Дренте, недалеко от границы с Германией, правительство построило лагерь беженцев, который получил название Центральный лагерь беженцев Вестерборк. Государственные инстанции при этом направили законопроект о строительстве этого лагеря в Комитет по делам еврейских беженцев, которому предстояло стать административной структурой этого лагеря. Вестерборк начал функционировать 9 октября 1939 года в качестве государственного лагеря беженцев, финансируемого голландскими евреями. Судя по этому шагу, голландское правительство рассчитывало на то, что еврейская община сама позаботится о себе, сняв с государства заботу о «еврейской проблеме».

Нацисты воспользовались этим в 1941 году, сведя существующие еврейские организации в единый Еврейский совет и тем самым строго ограничив их самостоятельность. Многие из сотрудников этих организаций, которых перевели в Еврейский совет (как Мирьям Леви), имели опыт работы в общественных организациях и навыки в ведении благотворительной деятельности, и они считали своим долгом продолжить помогать как можно большему числу евреев.

Дэвид Коэн, сопредседатель Еврейского совета, также имел большой опыт такой деятельности. Еще когда он подростком жил в Девентере, то вместе со своими братьями и друзьями встречал на местной железнодорожной станции еврейских беженцев, спасавшихся от русских погромов и направлявшихся в Англию или Соединенные Штаты. Они приносили ведра горячего чая и кружки и передавали их в вагоны через окна, стараясь подбодрить этих скитальцев. Как позже рассказывал сам Дэвид Коэн, этот юношеский опыт сформировал в нем на всю жизнь стремление облегчить страдания евреев{68}.

Наряду с изучением в Лейденском университете классической литературы (на греческом языке и на латыни) Дэвид Коэн продолжал помогать еврейским беженцам из Восточной Европы, став секретарем Голландского сионистского союза (Nederlandse Zionistenbond) и организуя для членов Голландской студенческой сионистской организации лекции на тему исторической родины. В 1926 году он был назначен профессором в Амстердамском университете, где он проработал двадцать семь лет на кафедре классической литературы, а в 1933 году помог основать Комитет по особым еврейским интересам (Comité voor Bijzondere Joodsche Belangen), став его секретарем.

Это была зонтичная организация Комитета по делам еврейских беженцев, председателем которого был Дэвид Коэн. Абрахам Ашер тоже имел большой послужной список дел в интересах еврейской общины и практических шагов по оказанию помощи беженцам. До войны он являлся видным либеральным политиком, президентом Нидерландско-израильской конгрегации (Nederlands-Israëlitisch Kerkgenootschap), которая представляла собой сообщество еврейских синагог в Голландии{69}.

Подобно Дэвиду Коэну, Абрахаму Ашеру и Мирьям Леви, для многих людей с таким же опытом было неприемлемо находиться под опекой немецких властей. Будущий шурин Мирьям Леви, Макс Болле, также активно работавший в Еврейском совете, являлся членом Голландской сионистской ассоциации, в то время как другие принимали активное участие в еврейской культурной жизни через академическую деятельность, журналистику, искусство, медицинские проекты, науку. Работа на нацистов противоречила их убеждениям, их традициям, их мировоззрению. Тем не менее лишь немногие из них вышли из состава Еврейского совета. У Дэвида Коэна была возможность бежать из Нидерландов еще до капитуляции страны, однако он отказался бросить еврейских беженцев на произвол судьбы. У Абрахама Ашера тоже был шанс бежать в Швейцарию, но он точно так же отказался уезжать{70}.

Мирьям Леви объяснила одну из причин прагматического характера, по которой она осталась работать в Еврейском совете: «В то время не было других возможностей устроиться на работу. Я не могла устроиться на работу в нееврейскую ассоциацию или нееврейскую компанию, потому что им не разрешалось нанимать евреев. Все еврейские предприятия были переданы под арийское управление. Меня бы нигде не приняли на работу. Мне никогда не приходило в голову сказать: «Все, раз так, то я больше работать не буду». Я не могла себе этого позволить».

Многие согласились работать в Еврейском совете, потому что были уверены: это поможет им защищать евреев. Абель Й. Герцберг, ученый-юрист, являвшийся одним из редакторов газеты Het Joodsche Weekblad («Еврейский еженедельник»), которую издавал Еврейский совет, прекрасно понимал, что нацисты превратили это издание в рупор немецкого правительства. Большинство его сотрудников ранее работали в газете Nieuwe Israeliëtisch Weekblad («Новый израильский еженедельник»), публиковавшей статьи по еврейским вопросам. Теперь это издание утратило свою самостоятельность, все его публикации подвергались строгой цензуре. Все, что не служило целям оккупационного режима, не имело никаких шансов попасть на станицы издания. Тем не менее после войны Абель Й. Герцберг утверждал, что он служил «последним средством связи между покинутыми и изолированными»{71}.

Многие полагали, что Еврейский совет станет своего рода буфером, промежуточным звеном между жестким нацистским режимом и все более уязвимым еврейским сообществом. Дэвид Коэн часто озвучивал цели организации как попытку «предотвратить худшие» бедствия для еврейского населения. Сотрудник Института исследований войны, Холокоста и геноцида Эрик Сомерс, биограф Дэвида Коэна, охарактеризовал эту позицию как «наверняка наивную», в то время как его коллега Лориен Вастенхаут, которая изучала историю Еврейского совета, считала, что в сложившихся обстоятельствах они сделали все, что могли. «С их точки зрения, не было никаких альтернатив, кроме как сотрудничать и пытаться предотвратить репрессивные меры», – утверждала она[62].

К октябрю 1941 года рейхскомиссар Нидерландов обергруппенфюрер СС Зейсс-Инкварт запретил все национальные и местные еврейские организации, и Еврейский совет Амстердама стал единственным посредником между немецкими властями и еврейскими общинами страны. После того как все остальные еврейские организации, кроме Еврейского совета, были постепенно распущены, Совет стал единственным представительством евреев и единственным учреждением, к которому они могли обратиться для решения своих проблем.

Еврейский совет выдавал разрешения на поездки и переезд, собирал налоги и оказывал финансовую и социальную поддержку неимущим, а также помогал безработным в трудоустройстве. Когда еврейским детям было запрещено посещать государственные школы, Еврейский совет стал координировать и контролировать деятельность вновь созданной системы еврейских школ. Хотя многие относились к Совету (даже в первые дни его существования) с большим подозрением, немало людей проявляли готовность тем или иным образом взаимодействовать с ним. В конце концов, любой сотрудник Еврейского совета, как и обещал Зейсс-Инкварт, получал в своем удостоверении личности соответствующий штамп, который защищал его от депортации – до поры до времени.

В то время как в еврейской общине происходила эта реорганизация, семьи многих из 400 исчезнувших евреев во время облав 22 и 23 февраля мало что смогли узнать о своих отцах, мужьях, братьях и сыновьях.

«Ходили самые невероятные истории о том, как немецкие солдаты навещали родственников тех, кто погиб в Маутхаузене, и заявляли, что те на самом деле еще живы, – писала Мирьям Леви. – Сегодня никто уже не верит, что эти молодые парни на самом деле не были замучены до смерти. Возможно, мы никогда так и не узнаем, что же произошло на самом деле»{72}.

Восемьдесят лет спустя благодаря голландскому историку Уолли де Ланг мы наконец знаем, что случилось с каждой из тех жертв. Уолли де Ланг поставила перед собой задачу узнать о судьбе каждого отдельного человека{73}. «Было проведено много исследований о героическом сопротивлении 25 февраля, – рассказывала она мне, – но до сих пор весьма мало известно о том, что же стало его причиной»[63].

Уолли де Ланг приступила к своим исследованиям в 2017 году и к 2021 году, к восьмидесятой годовщине тех событий, смогла отследить биографии и судьбы 390 человек, схваченных нацистами в ходе полицейских рейдов. О результатах своих изысканий она опубликовала книгу. Добытые ею сведения были также представлены на выставке в городском архиве Амстердама.

Первое, что ей предстояло сделать, – это точно выяснить, сколько именно евреев было схвачено полицией. Согласно данным Ло де Йонга, их было 425 человек. Именно эти данные использовались историками многие годы, однако другие исследователи называли цифры 400 или 380 человек. В тот день неизвестный немецкий солдат сделал двадцать один снимок и отснятую пленку отдал в печать в фотоателье «Капи-Люкс» на площади Рулофа Харта. Сотрудники фотостудии, которые были членами Движения сопротивления, тайно сделали дополнительные копии фотографий с этой пленки, которые благодаря этому смогли сохраниться после войны.

«Общего списка не было, – сообщила мне Уолли де Ланг. – Каких-либо списков, составленных немецкими властями, до наших дней не сохранилось. В архивах о военных казармах Схоорл, где содержались евреи и политические заключенные, тоже ничего не было. Я понятия не имела, где мне искать исходные списки. Поэтому мне пришлось реконструировать их самыми разными способами». Она объединила шесть архивных записей и обнаружила, что всего схватили 403 человека, тринадцать из них сразу же отправили обратно в Амстердам, потому что у них выявили подозрение на туберкулез, а 390 задержанных этапировали дальше.

Уолли де Ланг обнаружила, что в основном это были молодые мужчины из рабочей среды и бедных семей. Многие из них работали старьевщиками и торговцами подержанными скобяными изделиями. Уолли де Ланг так описывает их в своей книге: «Среди задержанных – 43 лоточника, 66 рыночных торговцев и 33 портных». Десятки семей потеряли двух или более своих родственников из числа мужчин; среди жен, схваченных полицией, двадцать четыре были беременны.

Первая группа задержанных в результате полицейского рейда поздно вечером в субботу и днем в воскресенье была доставлена в казармы Схоорл, которые были превращены в лагерь для заключенных. На евреях была только одежда, в которой их схватили, – как правило, достаточно легкая, хотя температура уже опустилась ниже нуля. Элиас Клоос, которого забрали из кафе, где он работал, был одет только в белую униформу официанта. Они спали на железных кроватях без матрасов и подвергались постоянным словесным и физическим нападкам со стороны начальника лагеря Иоганна Стевера, которого прозвали «de Blaffer» – «тявкающий пес»{74}.

В этом лагере они оставались до 27 февраля, когда ранним утром их подняли и отвезли на железнодорожный вокзал Схоорл. Затем через Алкмар (Нидерланды), а затем Кассель (Германия) заключенные были доставлены в Бухенвальд – концлагерь рядом с городом Веймар. Весь путь занял двадцать четыре часа. Бухенвальд находился посреди леса, примерно в пяти милях от железнодорожной станции, и заключенные были вынуждены направляться к нему туда по тропинке, известной под названием «Кровавая улица».

В Бухенвальде евреи, задержанные в Амстердаме, подвергались жестоким испытаниям на выносливость. Их заставляли часами неподвижно стоять на морозе в тонких тюремных пижамах. По утрам их запрягали, как лошадей, и заставляли возить так называемую «еврейскую повозку».

В течение трех месяцев после прибытия в Бухенвальд сорок семь заключенных из этой группы скончались по различным причинам. Двоим удалось чудом выжить. Одним из них был Геррит Блом, коммунист, которого подозревали в организации всеобщей забастовки. Его отправили обратно в Амстердам, где судили как политического заключенного и снова этапировали в другие концентрационные лагеря, однако он сумел пережить войну. Макс Небиг, которого задержали, когда он покупал подарок на день рождения своему брату, выжил в Бухенвальде, потому что повредил ногу и был переведен в лазарет. Несмотря на то что там он подвергался ужасающим медицинским экспериментам, другие заключенные смогли защитить его, и он не был отправлен в Маутхаузен.

22 мая 1941 года всех оставшихся евреев, захваченных во время полицейского рейда в Амстердаме, отправили в Маутхаузен – концентрационный лагерь в Австрии, недалеко от города Линц, в котором родился Гитлер{75}.

Я посетила Маутхаузен в 1990-х годах вместе со своей матерью в ходе нашей поездки в Восточную Европу в поисках своих семейных корней. Она не навещала ни Венгрию, ни Чехословакию с тех пор, как в 1949 году десятилетней девочкой бежала через Италию в Австралию. В 1989 году, после падения Берлинской стены, а вместе с ней и «железного занавеса», она стала проявлять интерес (правда, несколько неуверенно) к той родине, которую вынуждена была покинуть ее семья.

В отличие от некоторых концентрационных лагерей, которые были разрушены или иным образом уничтожены отступавшими немецкими войсками в конце войны, Маутхаузен относительно хорошо сохранился. Что мне запомнилось, так это высокие крепостные стены в средневековом стиле, бараки со скрипучими деревянными двухъярусными кроватями, где заключенные спали бок о бок друг с другом, и центральная достопримечательность – огромный каменный карьер, где евреи работали как каторжные, пока не умирали от истощения.

Мы выбрали экскурсию с гидом, чтобы можно было, не разговаривая самим, спокойно послушать его объяснения. Я помню рассказ гида о «лестнице смерти», сделанной из крутых, неровных камней. Ступени этой лестницы были специально построены таким образом, чтобы невольники спотыкались, падали, когда их заставляли бежать вверх или вниз, и впадали в панику. Обычно их при этом преследовали собаки, а по бокам «лестницы смерти» стояли эсэсовцы с хлыстами и пистолетами. Если бегущие падали, они тем самым подписывали себе смертных приговор. Слабых требовалось заменить. После этого другим заключенным приходилось нести тела погибших вверх по ступеням.

Помню, как, стоя у чашеобразного основания карьера и глядя вверх на зубчатые скалы, мы услышали от гида, что большинство заключенных умерли от голода и переутомления, но некоторые погибли и в результате пыток. Их, например, раздевали догола и обливали ледяной водой или же заставляли стоять в течение нескольких часов во время подсчета присутствовавших на летней жаре или на леденящем зимнем ветру. Он также упомянул, что некоторых заключенных, в том числе голландцев, сбросили со склона скалы.

По какой-то причине этот факт о голландских евреях надолго запомнился мне. Помню, тогда я еще подумала, что я предпочла бы выбрать: погибнуть, разбившись в каменоломне, или бессмысленно перетаскивать камни, как Сизиф, или взбираться, задыхаясь, по «лестнице смерти». Я представила себе, как Эмерих таскал здесь камни и наблюдал, как голландские евреи падают со скалы навстречу своей смерти.

Но был ли рассказ гида точным? Голландский историк Геерт Мак упомянул кое-что об этом в своей книге «Амстердам: краткое описание жизни города». Через четыре дня после их прибытия в Маутхаузен Геерт Мак написал: «Десять человек, прыгнув со скалы, разбились насмерть в глубоком каменном карьере, держась за руки»{76}. Эта версия звучит более романтично, однако вместе с тем она кажется сомнительной.

Я спросила Уолли де Ланг, имеются ли в ее исследованиях данные о том, что некоторые жертвы из числа задержанных в результате полицейского рейда в Амстердаме погибли таким образом. «Их подталкивали к краю карьера или заставляли прыгать, а порой просто предлагали им прыгнуть, не оставляя другого выбора, – ответила она. – Иногда они сами предпочитали прыгнуть, потому что, по крайней мере, это было быстрее, чем ждать, когда ты умрешь от непосильной работы».

Пятеро голландцев из группы задержанных в результате полицейского рейда в Амстердаме скончались в течение пяти дней после прибытия в Маутхаузен в мае. Еще пятеро умерли в июне, сорок один человек в июле и тридцать пять в августе. Затем, внезапно, в сентябре, согласно официальным извещениям о смерти, одновременно умерло 190 человек. Что было еще более странным, так это то, что они, как оказалось, умерли в алфавитном порядке. Так, 1 сентября скончалось двадцать семь человек, все фамилии которых начинались на «А», «B» или «C». На следующий день умерло двадцать четыре человека с фамилиями, начинавшимися на «C» и «D», – и так далее. Это продолжалось до 6 сентября, когда сразу же умерли последние из этой группы – двадцать восемь человек.

Как выяснила Уолли де Ланг, этих людей, ослабевших от непосильной работы и почти умиравших от голода, перевезли из каменоломни Маутхаузена в расположенный неподалеку замок Хартхайм в Алковене (Австрия), в нацистский центр эвтаназии. Этот замок ранее использовался для убийства инвалидов смертельным газом в рамках нацистской программы, известной как «Акция Т4». В 1941 году программа стала называться «Акция 14F13», ее целью было уничтожение тех заключенных концлагеря, которые больше не могли работать, чтобы, таким образом, освободить место в Маутхаузене для новых рабов. Евреи из Амстердама стали его первыми жертвами.

«У большинства из этих людей нет ни могил, ни надгробий, – сообщила мне Уолли де Ланг. – Нигде не зафиксированы и неизвестны даже их имена».

* * *

Хотя почти никто в Нидерландах до 1941 года даже не слышал о Маутхаузене, само это слово в последующем стало для голландцев синонимом бесследного исчезновения. Голландские евреи прозвали Маутхаузен «Моордхюзен» (Moordhuizen), где «моорд» означает «убийство», а «хюзен» – «дома́». «Дома убийств». После Февральской стачки евреям, которые не выполняли беспрекословно приказы «Зеленой полиции» или нацистские предписания, угрожали отправкой в Маутхаузен – и это была ужасающая перспектива. «Маутхаузен был угрозой, которая нависала над каждым, кто оказывал сопротивление, и все знали, что Маутхаузен означает смерть»{77}.

Ло де Йонг однажды упомянул на одной из своих лекций: «Евреи в Нидерландах были убеждены, что отправка в Маутхаузен равносильна смертному приговору. Так, в июле 1942 года немцы объявили, что евреи (при этом они не сказали «все евреи») будут отправлены в трудовые лагеря в Восточной Европе («трудовые лагеря», заметьте!). Это сопровождалось заявлением личного представителя Гиммлера в Нидерландах о том, что каждый еврей, который попробует скрыться, будет отправлен в Маутхаузен»{78}.

Тем не менее полицейские рейды в Амстердаме в 1941 году не стали, как ожидалось, началом череды депортаций голландских евреев в Маутхаузен. Всего из Нидерландов в австрийский концлагерь были отправлены пять транспортов с заключенными, и все – в том же 1941 году. Около 1750 голландских евреев скончались в Маутхаузене в 1941 и 1942 годах – это была небольшая часть из 102 000 погибших во время Холокоста в Голландии.

К середине 1941 года канцелярия СС в Гааге уже работала над своим гораздо более всеобъемлющим планом «удаления евреев», направленным на создание двух гораздо более эффективных центров уничтожения, оснащенных новой технологией, которая позволяла уничтожать тысячи людей одновременно. Нацисты использовали то, чему они научились в ходе своих экспериментов с отравлением заключенных газом в 1940 и 1941 годах в замке Хартхайм и на других подобных небольших полигонах для испытания смертоносных методов. Теперь они были готовы реализовать эти методы в гораздо более широком масштабе.

Уолли де Ланг отметила, что замок Хартхайм являлся для нацистов площадкой не только для тестирования химических веществ, но и для отработки других аспектов крупномасштабной машины смерти: подбора нужных врачей и другого персонала, способов обмана жертв и ликвидации трупов. Это было приобретением навыков для будущих массовых убийств, которые в последующем будут использованы в таких местах, как Собибор, Треблинка и Освенцим.

Чтобы приступить к перемещению голландских евреев в эти центры смерти, оккупантам нужен был пункт сбора в Нидерландах, предпочтительно подальше от потенциальных свидетелей. Для этой цели немцы выбрали бывший лагерь беженцев Вестерборк в провинции Дренте и расширили его, превратив в так называемый транзитный лагерь.

Голландским подрядчикам было поручено построить двадцать четыре больших деревянных барака, рассчитанных на две-три сотни человек в каждом. Голландская национальная железная дорога также в 1941 году получила распоряжение наладить железнодорожное сообщение от этого лагеря до станции «Хоогхален». Для строительства новой железнодорожной ветки использовался труд еврейских заключенных, а имущество евреев было продано в Голландскую фондовую биржу для финансирования их депортации. Вся система была отлажена таким образом, чтобы с максимальной эффективностью переправлять евреев в «лагеря уничтожения» в оккупированной немцами Польше.

Глава 5

«Теперь все готово – охота начинается»

Как гражданская администрация Нидерландов отреагировала на рейды немецкой полиции, на ее нападения на своих граждан из числа евреев и их задержание?

«Как нам поступать? Что мы можем сделать? – записал в своем дневнике в августе 1941 года Йоханнес Боот, мэр небольшого голландского городка Виш. – Нет народа более униженного, чем евреи. Чтобы спасти их от террора, им следует оказать помощь»{79}.

Некоторые еврейские жители уже скрылись из городка, один еврей дважды пытался покончить с собой. Йоханнес Боот испытывал в этой ситуации чувство полного бессилия и намерен был подать в отставку, о чем и сообщил генеральному секретарю Министерства внутренних дел Карелу Фредериксу, который отговорил его от этого решения.

«По мнению Карела Фредерикса, готовность принять дискриминацию и унижения еврейских граждан на данный момент являлась «меньшим злом», с которым необходимо было смириться, чтобы должным образом выполнять свою работу в условиях немецкой оккупации», – писал историк Питер Ромийн. Подобного же мнения по этому вопросу на данном этапе придерживались многие голландские власти: голландские государственные служащие должны были думать об остальных гражданах, которые полагались на них, а не сосредотачиваться лишь на «еврейском вопросе»{80}.

Питер Ромийн утверждал, что рассуждения голландской администрации о «меньшем зле» легли в основу стратегии борьбы с оккупантами, которая ограничила противостояние голландской общественности нацизму и ослабила у народных масс желание оказывать ему сопротивление. До 1943 года гражданским властям, заключил он, «удавалось убедить большинство голландского населения воздерживаться от сопротивления».

Февральская стачка 1941 года, организованная рабочими в поддержку соотечественников-евреев, какой бы масштабной ни казалась на месте событий, не смогла задеть сердца тех, кто находился в высших эшелонах руководства промышленностью. Такие компании, как «Веркспоор», «Фоккер», «Вилтон-Фийеноорд», Голландские национальные железные дороги, продолжали подчиняться рейху, несмотря на усиливающиеся преследования евреев.

Специальное расследование 1949 года о связях компании «Веркспоор» в военное время с нацистами, проведенное генеральным прокурором А. Х. ван де Вином, позволило выявить, что работа этого сталелитейного завода на немцев «бесспорно» носила военный характер и «служила военным целям противника». Работая на нацистов, предприятие «Веркспоор» производило турбины, котлы и другое оборудование для эсминцев, минных тральщиков и других военных кораблей. На нем изготавливались средства маскировки для самолетов и откидные устройства для оружейных стоек, а также железнодорожные вагоны для перевозки войск. На этом предприятии построили ангар для немецких самолетов на «Фолькель Нахтландеплац», запасном аэродроме, который немецкие ВВС развернули в природном заповеднике в Нидерландах (позже этот запасной аэродром стал авиабазой люфтваффе){81}.

После войны председатель компании Маринус Хендрик Дамм утверждал, что его завод выполнял немецкие заказы «только по принуждению». Однако генерального прокурора А. Х. ван де Вина эти аргументы не убедили. Согласно его утверждению, «Веркспоор» относился к немцам с той почтительностью, которая обычно проявляется по отношению к обычным деловым клиентам». Исходя из «восторженного» отношения к оккупантам, добавил он, «в этом случае трудно говорить о соблюдении даже минимальной сдержанности к противнику».

Генеральный прокурор пришел к заключению: «Это нечто большее, чем просто преступная беспечность». Согласно расследованию, председатель компании Маринус Хендрик Дамм был «услужлив» в своем общении с оккупантами{82}.

Некоторые рабочие вышеперечисленных компаний тайно присоединились к Движению сопротивления, участвуя в различных видах нелегальной деятельности. Однако, если их задерживали, им грозили более суровые наказания, чем лицам, работавшим в любых других отраслях, поскольку их компании играли важную роль в наращивании военного потенциала Германии.

Как только Февральская стачка завершилась, по всей стране было распространено «Воззвание», угрожавшее работникам пятнадцатилетним тюремным заключением за участие в забастовках. Самые суровые наказания были предусмотрены для сотрудников компаний, которые являлись «важными для вермахта, включая все основные предприятия».

«Если предприятия, на которых вы работаете, важны для немецкого вермахта, то участие в забастовке может закончиться для вас смертной казнью, – прилежно записала в своем дневнике 26 февраля двадцатипятилетняя машинистка из Амстердама. – Теперь мы это знаем. И я надеюсь, что все в Нидерландах вернутся к работе. Вместе с тем я рада, что забастовка была такой стихийной и всеобщей, независимо от того, была ли она разумной или нет. Нидерланды, таким образом, показали, что они не допустят подобного к себе отношения, что мы будем защищать наших сограждан, независимо от их расы… Интересно, что немцы думают о нас сейчас?»[64]

* * *

Что думали немцы? Они немедленно уволили более семидесяти голландцев из состава городской администрации и распустили муниципальный совет Амстердама. Хотя Зейсс-Инкварта и других руководителей СС, возможно, удивила поддержка евреев со стороны рабочих, они наряду с этим были встревожены тем, что полиция Амстердама – по-видимому, сознательно – не стала защищать членов НСД.

Мэр де Влугт был смещен со своей должности и заменен прогермански настроенным Эдвардом Джоном Войте. Оберфюрер СС Вальтер Шредер был назначен «специальным посланником», чтобы найти замену комиссару полиции Амстердама Хендрику Йохану Ферстигу. Он остановил свой выбор на кандидатуре Сибрена Тюльпа, бывшего подполковника Королевской армии Голландской Ост-Индии, «убежденного национал-социалиста», «впитавшего антисемитские идеи»{83}.

Комиссар полиции Сибрен Тюльп, харизматичная личность, пользующаяся популярностью среди своего окружения и подчиненных, не стал проводить радикальной перестройки своего ведомства, но включил в его состав «новые подразделения, которые действовали самостоятельно под его личным руководством»{84}. В течение нескольких недель Сибрен Тюльп договорился о встрече с Вилли Лагесом, руководителем немецкой Службы безопасности (СД, разведывательное управление СС) в Амстердаме, чтобы обсудить, как они могли бы наилучшим образом организовать силы полиции Амстердама, чтобы подобное фиаско больше не повторилось. Им нужно было привлечь на свою сторону гражданское население Нидерландов и подавить Движение сопротивления. Для этого им нужна была прогермански настроенная голландская полиция, которая выступала бы посредником между нацистским режимом и общественностью страны.

Как объяснил Вилли Лагес в своих показаниях, которые он дал после войны, «многие голландцы не хотели идти в Службу безопасности на Эутерпестраат», чтобы сообщить о тех или иных подозрительных действиях, потому что это означало бы контакты с немцами, что многими было бы воспринято как предательство. Идея состояла в том, чтобы создать полицейское подразделение, укомплектованное голландскими агентами, где голландцы чувствовали бы себя более комфортно, делясь необходимой информацией и составляя официальные полицейские отчеты на своих соседей{85}.

Это был первый шаг к созданию Службы политической разведки и контрразведки (Inlichtingendienst), голландского управления политических расследований, которое обеспечивало деятельность немецкой Службы безопасности (СД). Предполагалось, что Служба политической разведки и контрразведки будет располагаться недалеко от Еврейского квартала по адресу Ньюве Доленстраат, дом 10, после моста вниз по улице рядом с отелем L’Europe, где в то время находился штаб командования военно-воздушных сил СС[65].

Для укомплектования Службы политической разведки и контрразведки оберфюрер СС Вальтер Шредер проводил собеседования с местными полицейскими, выискивая прогермански настроенных лиц и членов НСД. Так он наткнулся на Доуве Баккера. С тех пор как тот и двое его коллег, Брэм Харребоме и Леэн Понне, были освобождены из заключения в мае 1940 года, эти трое полицейских открыто заявляли о своей лояльности нацистам. До немецкой оккупации гражданским служащим в Голландии, включая полицейских, было запрещено вступление в нацистскую партию, но при оккупационном режиме это изменилось.

«Для сторонников НСД в полиции Амстердама после капитуляции наступила новая, совершенно удивительная эра», – писал историк развития полицейских сил Гуус Меэршок. Как он отмечал, их начальство, выступавшее против тесного сотрудничества с немецкой стороной, относилось к ним с большой осторожностью, однако предоставляло им практически полную свободу действий{86}.

В первое лето после начала оккупации упомянутые три офицера полиции выступили с совместной инициативой создать в полицейском управлении организацию членов НСД под названием Rechtsfront («Правый фронт»). Лидер партии НСД Антон Мюссерт немедленно одобрил этот план и назначил Доуве Баккера главой «политического» крыла амстердамского департамента полиции. Леэн Понне и Брэм Харребоме также заняли ключевые посты. Антон Мюссерт даже предоставил Доуве Баккеру свою штаб-квартиру на Регульерсстраат, где он работал с волонтерами над изданием журнала Recht en Orde («Закон и порядок») и каждые две недели проводил «вечера товарищества» с лекциями и показами немецких пропагандистских фильмов. Позже в офисах «Правого фронта» в Амстердаме для всех желающих будут организованы курсы немецкого языка{87}.

Вальтер Шредер, без сомнения, был впечатлен этим энтузиазмом по отношению к нацистам. 19 марта, как записал Доуве Баккер в своем дневнике, он в течение двух часов беседовал с этими тремя офицерами. По словам Доуве Баккера, который нашел этот разговор «очень приятным», они обсудили «настроения в полиции» и «реорганизацию полицейского управления». Доуве Баккер ушел от Вальтера Шредера в приподнятом настроении. Должно быть, из этой беседы Доуве Баккеру стало ясно, что предстоящие изменения в полицейском управлении пойдут ему только на пользу, потому что в тот день он записал в своем дневнике: «Теперь охота на этих негодяев начинается».

Через четыре дня Вальтер Шредер снова вызвал Доуве Баккера и предложил ему руководящую должность. «ЖРЕБИЙ БРОШЕН», – написал Доуве Баккер заглавными буквами в своем дневнике.

Сибрен Тюльп назначил Брэма Харребоме заместителем Доуве Баккера в Службе политической разведки и контрразведки, и те приняли к себе на службу около двадцати подчиненных, большинство из которых являлись членами «Правого фронта», новой структуры членов партии НСД, работавших в правоохранительных органах. Это назначение ознаменовало начало восхождения Доуве Баккера в иерархии нацистской полиции. Хотя он не всегда ладил со своими немецкими боссами, тем не менее он смог подняться по служебной лестнице благодаря своей приверженности нацистской идеологии. Сначала Доуве Баккер стал начальником Службы политической разведки и контрразведки, позже он занимал должности начальника Службы документации (Documentatiedienst), начальника Полиции нравов и начальника Социальной полиции (специализированные подразделения голландской полиции, тесно сотрудничавшие с оккупационным режимом).

Однако на своем первом посту – начальника Службы политической разведки и контрразведки – Доуве Баккер вскоре оказался меж двух огней, а именно: между голландским полицейским управлением и немецкой Службой безопасности (СД), которые преследовали конкурирующие цели. Сибрен Тюльп и Вилли Лагес заключили тайную сделку в отношении Службы политической разведки и контрразведки. Вилли Лагес, в частности, потребовал, чтобы «все важные политические вопросы» передавались непосредственно в штаб-квартиру немецкой Службы безопасности, «в то время как более мелкие вопросы оставлялись ведомству Доуве Баккера» (как Вилли Лагес называл Службу политической разведки и контрразведки){88}. Из сохранившихся документов неясно, был ли Доуве Баккер проинформирован об этом решении.

Главной обязанностью Доуве Баккера как главы Службы политической разведки и контрразведки было пресечение антирежимных выступлений и любых попыток повстанческой деятельности, направленной против оккупантов. К противоправным действиям относились, среди прочего, «прослушивание английских радиопередач, создание позитивного образа королевской семьи, оскорбления в адрес германского рейха и Гитлера, хранение и распространение запрещенных брошюр, печатных материалов и сочинений о коммунистической деятельности, незаконное владение оружием, а также ведение торговли или иных дел с евреями»{89}.

Серия черно-белых фотографий Доуве Баккера во время полицейского рейда в «еврейское кафе» на Ньюмаркт, дом 15, снятых в апреле, демонстрирует начальника Службы политической разведки и контрразведки в деле[66]. На одном из снимков он выглядит как классический сыщик, словно это кадр из боевика 1940-х годов. Он одет в длинное непромокаемое пальто, костюм и галстук, фетровая шляпа слегка набекрень, во рту сигарета.

Стоя в окружении шести других одинаково одетых полицейских агентов, Доуве Баккер выделяется своим светлым костюмом, в то время как остальные одеты в темные. За полицейскими видны открытые дверцы автозака. Вокруг кафе, бильярдного бара под названием «Кафе Хартлоопер»[67], на улице собралась толпа зевак. В городском архиве Амстердама есть запись об этом рейде полиции: «Были изъяты предметы, которые считались предметом торговли на «черном рынке». Торговцы были арестованы и депортированы»{90}.

* * *

Каждое утро в рабочие дни на утренней перекличке, проходившей в 9 часов утра на Ньюве Доленстраат, дом 10, Доуве Баккер раздавал агентам поручения{91}. Иногда это были задачи, которые ставились Вилли Лагесом или Сибреном Тюльпом, порой – задачи, которые формировались на основании информации, полученной от гражданских лиц, сочувствовавших режиму. Несмотря на то что он должен был передавать Вилли Лагесу «важные дела», Доуве Баккер, по мнению руководителя немецкой Службы безопасности, часто переходил границы дозволенного.

Например, в сентябре 1941 года Доуве Баккер взял на себя смелость начать расследование убийства сотрудника W. A. Хендрика Коота, погибшего в уличных столкновениях члена НСД. Он с гордостью представил своих агентов к награде, объявив, что они арестовали восемь подозреваемых, «6 евреев и 2 арийцев», которых он передал немецкой Службе безопасности. В то время как предыдущее расследование главного полицейского управления Амстердама зашло в тупик, его собственные агенты, хвастался Доуве Баккер, «практически самостоятельно успешно довели это дело до конца»{92}.

В следующем месяце он подал прошение о награждении двух агентов, которые арестовали членов семи антирежимных организаций Движения сопротивления, включая подпольные группы De Geuzen, De Leeuwengarde, Het Oranjefront, De Oranjegarde{93}. Его люди охотились за подпольной газетой «Фрей Недерланд» (Vrij Nederland) и в ходе одного из рейдов смогли арестовать сорок два коммуниста.

В августе 1942 года Доуве Баккер приказал своим людям совершить налет на фотоателье «Капи-Люкс» на площади Рулофа Харта (где тайно сделали копии фотографий февральских полицейских рейдов), якобы для того, чтобы конфисковать выпуски газеты «Фрей Недерланд». Один из его агентов, Йохан Рос, вспоминал, как Доуве Баккер давал им чрезвычайно точные инструкции: «Он сказал нам, что на стене коридора, находящейся слева перед входом в главную комнату, мы увидим гобелен, за ним будет стенной сейф».

Действительно, все оказалось именно так, как описал Доуве Баккер. Агенты вскрыли сейф и обнаружили там две единицы огнестрельного оружия и запрещенные брошюры{94}. Владелец фотоателье, тридцативосьмилетний Ричард Войтус ван Хамме, был схвачен людьми Доуве Баккера и передан немецкой Службе безопасности. Его отправили в заключение в изолятор, организованный в отеле «Оранье», а затем приговорили к смертной казни и расстреляли 4 ноября 1942 года{95}.

Трудно сказать, какое из действий Доуве Баккера больше всего раздражало Вилли Лагеса, однако было ясно, что голландский полицейский, которому следовало лишь выполнять его распоряжения, действовал Вилли Лагесу на нервы. Руководитель немецкой Службы безопасности назначил агента немецкой полиции Курта Деринга «посредником», настаивая на том, чтобы Доуве Баккер обсуждал с тем любые свои инициативы, прежде чем приступить к каким-либо действиям. Такое распоряжение, однако, не дало желаемых результатов.

«Лагес постоянно говорил мне, что он недоволен ведомством Баккера, – вспоминал Курт Деринг. – А все потому, что Баккер всегда работал слишком самостоятельно и разрабатывал дела, которые он заранее со мной не обсуждал»{96}.

Вилли Лагес и после войны жаловался на неподчинение Доуве Баккера. «С самого начала работы Службы политической разведки и контрразведки все пошло не так, как я надеялся», – говорил он. По его утверждению, «неприятные отношения» между ними сложились из-за того, что «Баккер не хотел подчиняться моим приказам» и «хотел сам руководить своим подразделением»{97}.

Напряженность нарастала, и «ведомству Баккера» оставалось существовать недолго. К февралю 1942 года Вилли Лагес предложил работу на Эутерпестраат, в немецкой Службе безопасности, почти всем детективам Доуве Баккера, переманив их у него, а затем предложил слить Службу политической разведки и контрразведки со Службой безопасности. Баккеру Лагес пообещал, что у того будет в немецком офисе свой собственный стол.

Разочарованный Доуве Баккер обратился к начальнику голландского полицейского управления Сибрену Тюльпу и попросил освободить его от должности руководителя Службы политической разведки и контрразведки. Сибрен Тюльп, однако, удержал его на этом посту, и Доуве Баккер продолжал проводить расследования, правда, с весьма ограниченной по своей численности командой. Вскоре, однако, стали распространяться слухи, что он излишне применяет физическую силу к подозреваемым. Вилли Лагес позаботился о том, чтобы в сентябре 1942 года «ведомство Баккера» было официально закрыто.

«Это окончательный вердикт, – записал Доуве Баккер в своем дневнике, – а также конец многим иллюзиям».

* * *

Тем временем Сибрен Тюльп открыл через дорогу, на Ньюве Доленстраат, дом 13, еще одну новую структуру – Амстердамское бюро по делам евреев. Это подразделение, созданное в июне 1942 года и возглавляемое «ярым антисемитом» Рудольфом Вильгельмом Даменом фон Бухгольцем, по данным историка Ада ван Лимпта, стало крупнейшим из всех специализированных полицейских подразделений, созданных на территории Голландии весной и летом этого года, поскольку нацисты начали координировать планы по решению «еврейской проблемы» с голландской гражданской администрацией.

Как объяснил Ад ван Лимпт, создав специализированные подразделения для проведения арестов среди евреев, голландская полиция, которой не хотелось принимать в этом участие, тем самым «сохранила свои руки чистыми». В свою очередь, созданные подразделения могли действовать практически безнаказанно непосредственно в интересах немецких оккупантов, и, по утверждению Ада ван Лимпта, их сотрудники воспользовались этим, чтобы в полной мере проявлять свои садистские наклонности.

Историк развития полицейских сил Гуус Меэршок, однако, писал, что разделение полицейских сил в конечном счете не имело большого значения, потому что «обычные голландские полицейские» также выполняли большой объем грязной работы. Они также занимались задержанием евреев, следили за тем, чтобы те выполняли требования о депортации, реквизировали их дома и вывозили их имущество.

«В принципе, если заняться простыми подсчетами, то можно с уверенностью сказать, что по меньшей мере две трети сотрудников полиции Амстердама участвовали в арестах евреев и тесно сотрудничали с оккупационным режимом в их депортациях», – рассказал мне Гуус Меэршок. Вилли Лагес в своих показаниях после войны также подтвердил, что без участия голландской полиции не удалось бы задержать и десяти процентов евреев в стране{98}.

Голландская полиция с течением времени применяла все более жесткие нацистские правила. Еврейских детей исключали из государственных школ и загоняли в наспех построенные сегрегированные учебные заведения. Еврейских служащих увольняли с работы, у еврейских специалистов отзывали лицензии, еврейские компании закрывали, а их товары либо продавали за бесценок, либо передавали «арийским управляющим», которые забирали всю выручку от ее продажи себе. Евреи больше не могли иметь в своем распоряжении велосипеды, радиоприемники или телефоны.

Им было запрещено пользоваться общественным транспортом. Им разрешалось посещать магазины только с 15:00 до 17:00, и они должны были до 20:00, когда наступал комендантский час для еврейского населения, находиться в помещении. Евреи должны были класть все свои деньги и активы в один банк, и им разрешалось единовременно снимать со счетов всего 250 гульденов. Любые другие деньги или ценности могли быть конфискованы.

В апреле 1942 года было объявлено, что евреи в возрасте старше семи лет должны носить «Звезду Давида» – желтую шестиконечную нашивку размером с ладонь взрослого человека со словом «еврей» посередине. Еврейский совет был вынужден провести раздачу этих нашивок со строгими инструкциями, как их правильно размещать: «Звезда Давида» должна была быть четко видна на левой стороне груди любой верхней одежды.

Все эти меры обеспечивались голландской полицией.

Часть II

Преследования и депортация

Апрель 1942 года – февраль 1944 года

Глава 6

«Так трудно понять, что же делать»

Апрель – декабрь 1942 года

Инге Янсен, 36 лет, домохозяйка, Гаага

Воскресенье, 26 апреля 1942 года

Этим утром я укрылась в гостиной наверху и немного отдохнула там, прежде чем заняться кое-какими хозяйственными делами. Во второй половине дня послушала очень длинную, проникновенную речь фюрера. Как, должно быть, ужасно тяжело приходилось немцам в России и какая это была ожесточенная борьба! Все это такое горе для Гитлера! Это сущий ад для него.

Адриану стыдно, что он так отчаянно мечтал об отпуске. Все больше и больше людей сбегают из Гааги, и я едва могу выразить словами, насколько трусливым и презренным я нахожу такое отношение. «Этим людям не следует возвращаться», – говорит Адриан. Я наслаждалась солнцем на террасе, форзиция прекрасна, тюльпаны и нарциссы наконец-то начинают цвести.

Ина Стюр, сотрудница канцелярии управления завода, Амстердам

Вторник, 28 апреля 1942 года

Евреи снова стали козлами отпущения. Теперь они должны ходить со звездой на одежде. Большая желтая звезда с надписью «еврей» посередине. И это касается всех, начиная с семилетних. Им больше не разрешается ходить на рыночную площадь, в парки, кино или театры, в кафе и так далее. Они не могут выезжать из города без пропуска. Есть только один театр, который им разрешено посещать, – тот, что на Плантаж Мидденлаан, где, естественно, с каждым днем все оживленней. Все больше евреев отправляют в концентрационные лагеря, где с ними ужасно обращаются. Много работы, мало еды и еще меньше отдыха.

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Понедельник, 27 апреля 1942 года

Ночь тихая, погода почти такая же. Сильный ветер с востока на северо-восток, сухо и солнечно. Днем, в 3 часа, мы совершили рейд на два кафе на Ньюмаркт, задействовав около двадцати человек. Мы обыскали всех из одного еврейского кафе и из другого кафе, после чего отвезли их на Доленстраат. Мы надеялись поймать торговцев продовольственными карточками, но нам этого не удалось. По сути дела, нам удалось найти лишь несколько человек, у которых были не в порядке документы, а также упаковки кофе, чая, шоколада и консервов, которые были спрятаны. Мы их конфисковали. Однако в целом все это принесло не так уж много результатов. С нами там был товарищ капитан Дамен фон Бухгольц, который хотел узнать, что такое представляет из себя полицейский рейд.

Среда, 29 апреля 1942 года

Введен знак отличия евреев[68]. Ночь тихая, но со штормовым ветром с северо-востока на восток. Эдеус и Рос конфисковали золотые и серебряные изделия и драгоценности на сумму около 150 000 гульденов у нескольких евреев, которые прятали их у одного из арийцев. Шейкелен, который закупает дрели и материалы для электриков для немецкого вермахта, заключил выгодную сделку на сумму около 60 000 гульденов. Он поймал нескольких дельцов «черного рынка», которые не знали, с кем имеют дело. Один парень даже высказал свое мнение о членах НСД, сказав, что он бы вспорол их и вырвал у них сердца, если бы у него была такая возможность. Мы были счастливы избавить его от этого бремени. Хорошо бы, чтобы СД заперла этого парня в концентрационный лагерь!

Начиная со 2 мая все евреи старше шести лет, находящиеся на улице или в других общественных местах, должны носить еврейский значок на левой стороне груди – желтую «Звезду Давида» размером с ладонь с черным крестом (еврейским) и словом «еврей».

Четверг, 30 апреля 1942 года

Ночь тихая, погода не изменилась, холодный ветер с северо-востока, но менее сильный. Сегодня был еще один очень напряженный день на работе… Здесь работа просто кипит. Мы возвращаемся домой совсем поздно, предварительно заглянув к товарищу Смаалдерсу, чтобы съесть несколько тарелок превосходного горохового супа, хотя и без костей. Завтра мы будем находиться в режиме ожидания и в готовности к действиям, тогда как рабочие на нескольких крупных заводах, таких как «Веркспоор», а также голландские докеры будут уволены и отправлены на трудовую повинность в Германию. Это уже вызвало много волнений на заводах. В ходе чудовищного судебного процесса против кучки воров и дилеров, укравших миллион продовольственных карточек, восемь главных подозреваемых были приговорены к смертной казни, которую они заслуживают.

Суббота, 2 мая 1942 года

Ночь тихая. Утром прошел небольшой дождь, но позже прояснилось. Ветер с северного на западный. Обнаружилось, что есть друзья евреев, которые тоже хотят ходить со «Звездой Давида». Сегодня мы поймали одного такого шутника.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Воскресенье, 3 мая 1942 года

Сегодня утром Гер[69] пришел в церковь с еврейской звездой на груди. Я беспокоилась насчет того, что он слишком сильно рискует. Я готова отправиться в тюрьму за свои убеждения, если это необходимо, но чувствую, что эта акция не очень-то помогает. Если бы так поступали все, возможно, это произвело бы какое-то впечатление, но таких крайне мало. Когда я разговаривала с ним сегодня вечером, он сказал, что сегодня днем снял этот знак, потому что одна из внучек доктора Лоффа уже была арестована за то, что носила его. Мне трудно понять, что же делать.

Понедельник, 4 мая 1942 года

Сегодня день был полон переживаний. Впервые мы услышали сообщения о казнях: 102 офицера и представителя интеллигенции. В газетах пишут о семидесяти двух, но мы узнали, что в Брабанте расстрельная команд убила еще группу людей. Семьи жертв были проинформированы по телефону о том, что приговоры приведены в исполнение. Эти люди, кажется, занимались незаконной деятельностью. В газете это назвали «черным днем». Выступая по радио, Макс Блокзейл[70] сказал: «С 14 мая мы продолжаем жить так, как будто нет ни войны, ни оккупации. Но этим летом все станет по-другому и мы наконец заметим, что идет война». Сегодня по всей стране прошли массовые аресты[71].

В городе Эпe член парламента (ван Стин, Социал-демократическая рабочая партия) был задержан, но позже той же ночью его отпустили, потому что у него случился сердечный приступ. Другие члены парламента, такие как Йокес, Краненбург, Бэннинг и так далее, а также врачи, пасторы, юристы (все – представители интеллигенции) также были взяты в заложники. Что это все предвещает?

Среда, 6 мая 1942 года

Сегодня вечером королева снова выступила по радио с речью, посвященной тем, кто был казнен. После этого она предупредила нас, что пользоваться телефоном небезопасно, что возможно прослушивание и что письма также могут вскрываться. Кроме того, она сказала, что мы должны проявлять осторожность в своих разговорах в общественных местах. Она добавила также, что придет время – и Голландия снова возродится.

Ина Стюр, сотрудница канцелярии управления завода, Амстердам

Вторник, 5 мая 1942 года

Офицеры, матросы и мичманы обязаны немедленно явиться для получения повесток о мобилизации. Их всех задержат. Похоже, в конце концов за решетку посадят всех трудоспособных мужчин.

Пятница, 8 мая 1942 года

Издали новые правила. Компании «Веркспоор» придется отправить сотню человек на работу на фабрику «Борзиг» в Берлине. Сотня неженатых мужчин в возрасте от двадцати одного года до сорока лет. Сколько из них когда-нибудь вернутся? Это чрезвычайно опасно. Они должны прибыть туда до праздника Вознесения, который наступит через шесть дней. И евреям больше не разрешается вступать в брак с мужчинами и женщинами из числа христиан. Им даже не разрешается вообще подавать заявление на получение какого-либо свидетельства о браке, если только в этом нет острой необходимости.

Воскресенье, 10 мая 1942 года

Прошло уже два года с тех пор, как началась война. О, как бы мы были безумно рады и счастливы, если бы только снова наступил мир! Так много семей уже потеряли одного или нескольких человек погибшими или отправленными в трудовые лагеря! Вчера опять были расстрелы. На этот раз расстреляли семьдесят два человека, большинство из них – из [города] Наарден или же из этого района. Семь человек, к счастью, были помилованы и вместо смертной казни получили пожизненное заключение. Мы надеемся, что нам не придется ждать освобождения еще два года.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Вторник, 12 мая 1942 года

Ходит много разговоров о том, что Мюссерт[72] вступит в должность на этой неделе. Атмосфера везде напряженная. Многие женщины из НСД в западных районах переехали в близлежащие деревни. Блокзейл, выступая по радио, заявил: жаль, мол, что им пришлось так поступить, но таким образом он, по крайней мере, признал очевидные факты, что такое происходит на самом деле. Они, должно быть, боятся беспорядков или вторжения. Надо признать, в воздухе витает какое-то напряжение. За последние недели британские королевские ВВС подвергли бомбардировке несколько немецких городов, включая Аугсбург и Пльзень. Они проделали отличную работу. Американцы уже второй раз бомбили Токио.

В Амстердаме шесть человек были расстреляны за какую-то аферу с продовольственными талонами. Эти немцы так легко расстреливают! Но голландцы, по крайней мере, сохранили чувство юмора. После введения правила о «Звезде Давида» они стали называть Йоденбреестраат «Млечным Путем». Площадь Ватерлооплейн теперь они называют «площадью Этуаль», а Амстердам-Зюйд – «Голливудом».

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Четверг, 14 мая 1942 года

День Вознесения Господня, последний день с Мильдой[73], как ужасно, что я теперь останусь здесь одна! Мы обе плакали, расставаясь. Она просто разбаловала меня. Она такая милая! Я просто не могу себе представить, что ее здесь и в самом деле больше не будет. Она была такой надежной помощницей в доме! Сегодня днем я поела пораньше и пошла в кино на «Вохеншау»[74].

Пятница, 15 мая 1942 года

К счастью, у меня появилась новая уборщица, Дьен… Она была сегодня со мной весь день. Вим угостил меня в «Ленсвельде»[75] вкусным обедом. Он сказал мне, что разные люди выспрашивали у него, почему он поддерживает с нами связь. Анс настроена настолько антинемецки, что больше не хочет иметь с нами ничего общего! Увы, есть тысячи людей, которые тоже придерживаются такого мнения.

Суббота, 16 мая 1942 года

Действующих военнослужащих действительно держат в разных казармах! Я была очень удивлена, потому что никак не ожидала такого. Примерно 2000 человек были арестованы. Кроме того, просто безобразие и позор, что так много голландских офицеров (40) нарушили свою клятву, которую они дали оккупационным властям. Что же после этого винить Германию в том, что она больше не доверяет нашей армии! Настроение в стране ужасное, везде ощущается огромная ненависть. Как мы вообще сможем прийти к положительным результатам, имея столько проблем? Те из нас, кто имеет благие намерения, очень страдают.

Воскресенье, 17 мая 1942 года

Адриан рано утром уехал с ван Стокумом на присягу Мюссерта рейхсфюреру Гиммлеру в зоосаде[76]. Я пошла на парад на Де Плаатс[77]. Оказывается, у большинства наших солдат очень плохая выправка. Немцы маршируют намного лучше, а также выглядят здоровее и сильнее. Старалась не встречаться там с Кохами, насколько это было возможно. Затем мы отправились с Мис ван Стокум в зоосад, чтобы послушать там выступления и посмотреть, как приводят к присяге Фельдмейера[78], нового командира.

Я немного поговорила с Сиэпом[79] и Джесси Тюльп, они очень довольны своим новым домом. Вместе с тем Сиэп очень многим недоволен в политике. Он также познакомил меня с миссис Страк. Похоже, что Конти[80] скоро приедет в Голландию. Он также очень поддерживает план Вагнера по Фонду медицинского страхования. Это тот самый человек, которого Кейджер хотел представить Адриану. Он мог бы быть полезен Адриану. Я также слышала, что в последний момент Мюссерт запретил им использовать Бинненхоф[81] для приведения к присяге – очевидно, потому, что он хотел сохранить это специально для W. A. (или своей штаб-квартиры!). Руди[82] сказал мне, что Мюссерт пойдет только на парад Гитлерюгенда и Голландского молодежного движения, чтобы не оказаться «рядом» с рейхскомиссаром Зейсс-Инквартом. Сколько суеты!

Вторник, 19 мая 1942 года

Юл[83] изо всех сил старается выяснить, почему Адриана не приняли в СС. Она поговорила с двумя сотрудниками канцелярии рейхсфюрера СС, и те были весьма поражены, услышав всю эту историю. Они сказали, что немедленно начнут разбираться во всем этом. Очень мило со стороны Юл!

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Вторник, 19 мая 1942 года

Сегодня в 4:30 утра родилась Мария Элизабет, наша первая внучка. Вид новорожденной в роддоме, вокруг столько красивых цветов, и мои дети такие счастливые – у меня такое чувство, будто я где-то в другом мире. Кажется просто странным, что такое чудо все еще может произойти в военное время.

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Понедельник, 25 мая 1942 года

Мьен и Вим пришли сегодня утром на кофе, что было приятно, но все равно осталось такое ощущение, словно к нам пришли незнакомые люди. Анс говорит, что навестит меня на мой день рождения только в том случае, если на вечеринке не будет «товарищей». Довольно дерзко!

Мьен сказал, что, согласно надежному источнику (!), великий заговор голландских офицеров не был направлен против немцев, – другими словами, он был организован против ожидавшегося правительства Мюссерта[84]. Это совершенно ясно. Хеннигов эвакуировали. Я видела, как это происходило, потому что они жили вблизи маяка. Я постепенно начинаю очень уставать – горничной у меня по-прежнему нет.

Понедельник, 1 июня 1942 года

Адриана вызвали в управление СС, он отправится туда завтра. Сегодня вечером над головой летало много самолетов, раздавалась канонада. Я проснулась ночью от страха, что для меня совершенно необычно. Я до сих пор не понимаю, почему я так ясно видела Иисуса. Я очень благодарна, что он мне привиделся, но я по-прежнему не понимаю смысла этого видения. Я, конечно, очень воодушевлена и счастлива от мысли, что могу так много сделать для других людей. А еще чудесно, что скоро лето.

Вторник, 2 июня 1942 года

Адриан в 10 часов утра отправился в Ergänzungsstelle{99}, и действительно, по результату осмотра был тут же признан годным к службе в офицерском составе СС. Когда смущенный доктор Рейтер[85] затем сказал ему, что для него нет вакансии здесь, в Гааге, хотя он был бы здесь очень нужен, мне было так жаль его! Но скоро, похоже, все будет в порядке – через пару дней или буквально через неделю. Юл все это очень забавляет.

Четверг, 18 июня 1942 года

Сегодня мы вяло сидели без дела, как вдруг нам позвонил офицер СС Граф. Он сказал: “Berlin stellt sehr viel Wert darauf, dass Sie eingesetzt werden”[86]. После этого Адриан попросил его лично связаться с рейхскомиссариатом[87] и поговорить с ними от его имени. Очень приятно, что это произошло и что статус Адриана возрос. Теперь мы должны просто подождать и посмотреть, как события будут развиваться дальше. Либо он будет назначен немедленно, либо руководство СС, которое, совершенно справедливо, не желает растрачивать его таланты впустую, направит его в другое место. Нас навестила Криста ван Дейк[88]. Она возбужденно сообщила нам о том, что на собрании ее группы накануне вечером Воорхове[89] зачитал секретное распоряжение, в котором говорилось, что все «прогерманские элементы» должны быть удалены, и так далее…

Пятница, 19 июня 1942 года

Криста ван Дейк снова пришла к нам с новостью, что со вчерашнего утра Воорхове запрещено делать публичные заявления. Его могут арестовать. Кроме того, обергруппенфюрер голландских формирований СС Раутер запретил ему принимать присягу во второй раз, чего бы это ни стоило. Похоже, что напряженность все нарастает.

Я вкусно пообедала с Адрианом в «Ленсвельде». Попробовала их знаменитый картофель фри «Мерлан» и печенье «Полонез»[90] (с мороженым). Берман приедет сюда во вторник вечером. Мне так любопытно, скоро ли Адриану предложат должность в голландских формированиях СС… Адриан отправился к представителю Ergänzungs, чтобы обсудить этот вопрос лично.

Только что, в четверть четвертого, позвонил Граф и сказал, что они не могут обойтись здесь без Адриана и что он будет назначен на должность в течение четырнадцати дней. Они также оставят для него вакансию открытой на случай, если он захочет поступить на службу позже. Теперь наконец все прояснилось.

Вторник, 23 июня 1942 года

У Адриана была долгая, на два с половиной часа, встреча с генеральным секретарем по социальным вопросам Фервеем[91], и председатель Бенинг также зашел познакомиться с ним. Милейший человек!.. Сначала мы поужинали у Герзона, а после пошли в Cineac[92], и я угостила Лоэса в «Де Крун» сначала пирожками и супом, а потом – вкуснейшим клубничным мороженым. Из-за необычайно теплой погоды мне очень хотелось пить. Мы очень коротко поговорили с Гертманом, который был с оберстфюрером Шпреем, и еще с одним немцем, который похвалил мое немецкое произношение!..

Ситуация в руководстве НСД становится все более сложной[93]. Можно ожидать, что немецкая сторона теперь передаст голландцам все свои дела или, по крайней мере, дистанцируется от них. Комиссар Шмидт, кажется, собирается уходить. Также ходят слухи о его возможном членстве через некоторое время в НСНРП[94]. Блокзейл не ариец, а ван Хеэс наполовину еврей.

На самом деле практически ни один из лидеров партии не подходит ни по моральным соображениям, ни по происхождению. Адриан собирается выйти на службу со среды, первого июля.

Понедельник, 29 июня 1942 года

Это был весьма необычный день рождения, не совсем приятный. Адриан ушел уже в половине девятого, чтобы попасть на осмотр к доктору Хамбергу, терапевту, на четверть еврею. Днем ему пришлось вернуться за фотографией, и он был очень возмущен, когда ему сказали, что он не имеет права на постоянную должность.

Я получила прекрасные цветы от Зус К. и Этти Б., водяные лилии от Кристы ван Дейк, ко мне зашли Джо С., Зус С., Анс + Симонетт ван Х., Джоэп ван Р., ван С. С., Хан и Берт, Ритма, Анс К. Был домашний пирог от Зус Остер ван В.![95] Лус мне очень помогла. Весь день было невыносимо жарко. Поскольку у меня не было сахара, я не могла предложить чай. К счастью, у нас был прекрасный лимонад и по кусочку торта для всех.

Глава 7

«Как хороший садовник»

Дневник Инге Янсен был единственным в архиве дневником в твердом переплете, такие называли gedenkboek – или «альбомом для записей на память». На коричневой кожаной обложке дневника красовались цветочки нежных пастельных тонов. Каждый новый месяц начинался с размещенного издателями стихотворения голландского поэта и богослова XIX века Николааса Битса и одной-двух строк духовной мудрости. «Господь хранит наше появление в этом мире, как и уход из него» – такова, например, была запись перед январем. Инге делала записи в основном о своих светских делах и о тех заботах, которые порой у нее появлялись, причем, как правило, это были короткие упоминания, а не длинные искренние размышления.

Она писала нечасто, заполняя пустые страницы своего дневника без какой-то системы. Например, страница за 1 января была заполнена в понедельник 1 января 1945 года, в то время как следующая страница, 2 января, была заполнена в субботу в 1943 году. Ее записи были сделаны мелким неразборчивым почерком, строчки кучно теснились вверху страницы, а остальная часть листа оставалась свободной. Ни одна из ее записей не занимала больше одной страницы. Она редко писала дважды на одной и той же странице, хотя к одной и той же дате можно было повторно возвращаться, поскольку война длилась пять лет. После распределения ее записей в более логичном порядке стало ясно, что первая запись была датирована 12 декабря 1941 года, а последняя – 3 мая 1945 года.

Я не могу назвать настоящее имя Инге Янсен из-за голландских законов о конфиденциальности личной информации, которые защищают потомков бывших нацистских коллаборационистов, и не могу рассказать многое из ее личной жизни, поскольку публикация таких деталей также может косвенно стать информацией о ее личных данных. В любом случае я смогла найти очень мало информации о ее жизни в государственных архивах, как до, так и после войны. Сама по себе она не была заметным членом НСД, чтобы занимать достойное положение в обществе, но очевидно, что у нее были друзья, которые при нацистском режиме занимали высокие посты.

Согласно записям в государственных источниках, Инге родилась в Амстердаме в июне 1904 года в известной семье из высшего общества. В возрасте двадцати трех лет она вышла замуж за Адриана Янсена (это тоже вымышленное имя). Он был родом из Вагенингена, но начинал свою карьеру врача, специалиста по туберкулезу, в Дордрехте. Ко времени свадьбы с Инге Адриану исполнилось тридцать пять лет и он был разведен. Они оба, по-видимому, вступили в НСД еще до войны, но я не смогла найти никаких письменных свидетельств о том, когда это произошло. В период оккупации Адриан получил звание унтершарфюрера СС (низшее унтер-офицерское звание), что соответствовало уровню командира отделения, и являлся высокопоставленным чиновником оккупационного режима в области здравоохранения.

Когда Инге начала писать свой дневник, пара жила в Гааге, во время войны они переехали в Амстердам и поселились неподалеку от реки Амстел. Инге записала, что дом на Хандельстраат, 17, был «реквизирован» специально для них. Весьма вероятно, что прежний владелец был выселен, чтобы освободить для них место. Записи в государственном архиве указывают, что ранее дом принадлежал недавнему выпускнику медицинского училища Адольфу Роозендаалю, двадцати двух лет. Он работал младшим медицинским сотрудником в еврейской больнице – «Голландском израильском медицинском центре». В 1943 году Адольфа Роозендааля, который был евреем, арестовали и депортировали в концлагерь Освенцим, где он умер 31 декабря 1943 года. Инге упомянула «еврейского мальчика» по имени Давид, который мог претендовать на эту собственность, но неясно, был ли это Адольф Роозендааль или же кто-то другой. Как бы то ни было (и несмотря на некоторые переживания Инге по этому поводу), ей и Адриану удалось остаться владельцами этого дома, по крайней мере вплоть до конца войны.

В городском архиве также отмечено, что в течение месяца, с мая по июнь 1944 года, Инге жила в Германии, а затем вернулась в Амстердам. В своем дневнике она никогда не упоминала об этой поездке. После войны она переехала в маленький городок на Рейне в провинции Южная Голландия. Согласно напечатанному в газете некрологу, она умерла в 1980 году в возрасте семидесяти пяти лет.

Дневник Инге Янсен был одним из первых в числе пятиста дневников, собранных Институтом исследований войны, Холокоста и геноцида к 1946 году. В своем резюме Джитти Сеницер – ван Леенинг написала, что Янсен была «явно глупа, она на самом деле совершенно не разбирается в политике. У нее бывают «видения», и иногда она «видит» Иисуса. Ей снится «румяный незнакомец», а также ее умершие мать, отец и муж». Джитти пришла к выводу, что Инге была «несколько диковатой и незначительной личностью», но тем не менее она решила сохранить этот дневник в архиве Института.

В данном случае я склонна не согласиться с Джитти. Хотя Янсен и не была ни блестящей писательницей, ни крупным интеллектуалом, она совсем не «глупа», и ее дневник отнюдь не так уж незначителен. Она переносит читателей в мир голландского высшего общества, в культуру немецких социальных кругов и НСД, которая достаточно слабо отражена в литературе о военной эпохе. Ее дневник – редкий документ этой социальной среды. Инге рассказывает нам об ужинах с нацистскими семейными парами, участии в пикниках и чаепитиях, при этом так часто называет различные имена, что мы начинаем понимать, как одна фигура в нацистском обществе была связана с другими. Особенно это касается женщин. Соединив все точки в ее сети контактов, мы можем получить представление о целой плеяде немецких деятелей и деятелей НСД в тех кругах, в которых вращалась эта голландская светская львица военного времени, и о том, какую роль жены нацистов играли в движении НСД.

Инге записала, что регулярно встречалась с Джесси Тюльп, женой Сибрена Тюльпа, руководителя начальника полиции Амстердама и начальника Доуве Баккера. По-видимому, она была знакома с ними достаточно хорошо, чтобы называть его по прозвищу Сиэп. На церемонии приведения к присяге члена НСД Хенка Фельдмейера, главы голландских формирований СС[96], семейство Тюльп рассказало ей о своем новом доме и познакомило с другими нацистскими знаменитостями. Чуть позже Джесси одолжила Инге зонтик, а также рассказала о том, что Типси, собаку Тюльпов, придется усыпить.

Инге часто упоминала, каким «приятным» был доктор Ф. Рейтер – начальник департамента общественного здравоохранения оккупационной администрации, когда он заглядывал к ним на чашечку кофе, и как ей нравилось общество его жены, «жизнерадостной» фрау Рейтер.

В другой раз Инге написала, что наслаждалась «чудным вермутом и печеньем с фрейлейн Шмидт», вдовой Фрица Шмидта, генерального комиссара Германии по политическим вопросам и пропаганде. Фриц Шмидт, один из четырех национальных комиссаров Зейсс-Инкварта, являлся ярым антисемитом, который летом 1942 года публично заявил, что Нидерланды освободятся от евреев в течение года{100}. За восемь дней до дегустации женщинами «чудного вермута» Фриц Шмидт выпал из окна поезда по пути в Париж. Причина этого несчастного случая с летальным исходом так и осталась тайной.

Кроме перечисления и описания своих собственных контактов, Инге регулярно отмечала в своем дневнике важные мероприятиях, в которых принимал участие Адриан в качестве члена партии НСД. Он, в частности, присутствовал на приведении к присяге Антона Мюссерта, которую принимал рейхсфюрер Гиммлер на территории Гаагского зоосада, в то время как Инге наслаждалась нацистским парадом на площади Де Плаатс.

Для Инге посещение подобных мероприятий означало не только обеспечение новых знакомств с единомышленниками в светских кругах, но и повышение ее социального статуса, причем последнее для нее, судя по всему, являлось главной целью. Она играла роль супруги, стремящейся помочь своему мужу Адриану добиться хорошей должности в руководстве подконтрольной СС системы здравоохранения в Нидерландах. Записи в ее дневнике свидетельствуют о том, что именно этой цели были в основном посвящены ее мысли.

Несмотря на то что этой паре пришлось потратить немало времени и сил на этом пути, а неудачи не раз ввергали ее в отчаяние, Адриан в конечном счете достиг своей цели. С помощью связей (как своих, так и своей жены) он был назначен на высокопоставленную должность в департаменте общественного здравоохранения Министерства социальной защиты. Инге внесла немалый вклад в решение этой непростой задачи. Она активно поддерживала отношения с женщинами, имеющими хорошие связи в нацистских кругах, очаровала новых знакомых из СС своим правильным немецким произношением и использовала эти контакты, чтобы помочь устранить препятствия на пути карьерного роста своего мужа.

Одной из тем, которую Инге никогда не обсуждала в своем дневнике, являлась суть работы, которую должен был выполнять Адриан. Ее главной заботой было его карьерное продвижение, а не цели медицинского ведомства. Работа Адриана, как оказалось, заключалась в пропаганде нацистской медицинской и научной идеологии.

Когда у Адриана брали интервью для статьи в официальной газете НСД, «Хет Натионале Дагблад» (Het Nationale Dagblad) – в то время он занимал пост в департаменте здравоохранения, – он рассказал о своих целях по улучшению национального благосостояния. Доктор Янсен, в частности, заявил, что наряду с мерами по расширению профилактической помощи и активизации усилий по лечению туберкулеза он намерен уделять самое серьезное внимание «евгенике, генетическим исследованиям и защите чистоты рас».

Он объяснил, что, по его мнению, «скрещивание» рас является «нежелательным», потому что это «ухудшает» качество обеих рас. Сосредоточение внимания на улучшении генетики как части национальной практики здравоохранения, объяснил он, «полностью вписывается в рамки профилактической медицины». Одним из его приоритетов было содействие вступлению в брак «молодых, здоровых людей». Врач, заявил он в своем интервью, «подобно хорошему садовнику, должен заботиться о своих посевах, чтобы собрать обильный урожай»{101}.

Позиция Адриана по вопросу генетики человека, кратко изложенная в этом интервью, во многом соответствовала нацистской идеологии, целью которой было создание «расово чистой» «господствующей расы», биологически превосходящей все остальные расы. Инге, по-видимому, также была обеспокоена «арийской чистотой» нацистского руководства в Нидерландах. Она следующим образом прокомментировала это в своем дневнике: «Блокзейл не ариец, а ван Хеэс наполовину еврей. На самом деле практически ни один из лидеров партии не подходит ни по моральным соображениям, ни по происхождению». В следующей записи она пишет о терапевте, у которого Адриан был на осмотре, что он «на четверть еврей», – впрочем, на чем строятся такие расчеты, Инге не сообщает.

Женщины, естественно, играли важную роль в генеалогической инженерии как производители новой «доминирующей» арийской расы. Руководство СС тщательно проверяло потенциальных невест своих подчиненных на предмет их биологической, политической и социальной пригодности{102}. Как объяснила Гудрун Шварц в новаторском исследовании 1997 года о женщинах в структурах СС{103}, нацистская партия осознавала, что она не может считать себя исключительно мужским братством, а является результатом кровного родства, или «семейным институтом» (Sippengemeinschaft), задачей которого было создание расы господ. Женщины играли решающую роль в поддержке нацистской структуры семьи не только как «хранительницы расы», но и как стабилизирующий фактор домашней обстановки, которая была призвана действовать как «нормализующая» среда. Как выразилась Гудрун Шварц, они должны были «наладить нормальную семейную жизнь с тем, чтобы… преступления, совершенные их мужьями… выглядели как обычная работа»{104}.

Прошедшие проверку и получившие одобрение руководства СС жены нацистов «признали свой вклад неотъемлемой частью битвы за очищение и обновление отечества и поклялись в безусловной и вечной верности своим мужьям, давая клятву во время брачных церемоний СС», – отмечала профессор религиоведения Катарина фон Келленбах, которая исследовала динамику взаимоотношений в таких семьях на основе информации от тюремных капелланов в послевоенное время{105}.

Таким образом, браки среди нацистов были организованы в строгом соответствии с общепринятыми гендерными ролями. Мужья действовали в общественной области, а жены оставались привязанными к домашней сфере. Жены в большинстве своем были осведомлены о роли своих мужей в осуществлении геноцида. Как правило, они были проинформированы об этом и потворствовали поведению своих мужей, поскольку оно служило на благо фашизма.

Катарина фон Келленбах обнаружила, что даже после войны, когда жены узнавали о зверствах, совершенных некоторыми из их мужей, они редко испытывали шок или моральное отвращение. Вместо этого, как верные соратники по общему делу, они демонстрировали мужьям свою неизменную поддержку и преданность, как их и учили. Катарина фон Келленбах пришла к выводу, что эта «связь личной порядочности и общественной жестокости, женского воспитания и мужского насилия» является той основой, на которой держалась система социальных отношений у нацистов{106}.

* * *

По утверждению Зоннеке Матте, которая глубоко изучила соответствующую тему, в Нидерландах около трети членов НСД составляли женщины. Через семь лет после того, как Антон Мюссерт основал в 1931 году в Голландии нацистскую политическую партию, в качестве вспомогательного подразделения для женщин была создана Национал-социалистическая женская организация (НСЖО). Ее соучредителями были Джулия оп тен Ноорт и Элизабет Кирс-Лазер, они обе активно участвовали в фашистском движении Нидерландов с самых первых дней его основания.

У Инге были тесные личные связи с обеими руководительницами женской нацистской организации. В одной из своих первых записей в дневнике она упомянула Юл, которая помогала расследовать «причину, по которой Адриана не приняли в формирования СС». Юл изо всех сил старалась продвинуть Адриана в канцелярии рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. После ее вмешательства от сотрудников рейхсканцелярии был получен ответ, что с вопросом о приеме Адриана на должность следует «немедленно разобраться». А уже через две недели Адриан был зачислен в СС, и «Юл все это позабавило». Позже в своем дневнике Инге упомянула, что вместе с Юл и ее матерью, госпожой оп тен Ноорт, она ехала поездом в Амстердам из Гааги под проливным дождем в тот день, когда они с Адрианом переезжали в столицу. В другой своей записи она отметила, что Элизабет Кирс-Лазер (которую она называет «Бетс Кирс») «преданно оставалась рядом со мной» на важных похоронах.

Джулию оп тен Ноорт, которую друзья называли «Юл», высоко ценили в нацистских кругах Нидерландов и Германии как настоящую арийскую красавицу, впрочем, «печально известную своим плотским образом жизни», по словам историка Яна Мейерса, который описал ее в своей биографии Мюссерта. Одна из ее подруг вспоминала, что у Юл была «царственная» осанка. В 1930-х и 40-х годах она, будучи незамужней женщиной, ездила в Берлин вместе с Мюссертом и одним из руководителей НСД, Ростом ван Тоннингеном, и помогла этим двум голландским нацистам установить связи с представителями высшего политического руководства Германии. У нее были особенно близкие отношения с Генрихом Гиммлером, которого считали ее союзником и «защитником». В 1944 году, будучи все еще не замужем, Джулия оп тен Ноорт родила сына, которого она назвала Генрихом. По слухам, это был ребенок Гиммлера{107}.

Когда в 1990 году у Джулии оп тен Ноорт взяли интервью (она дала его, находясь в Нидерландах, у себя дома), она опровергла эти слухи. По ее словам, она вступила в национал-социалистскую партию в начале 1930-х годов, потому что была уверена, что Нидерланды как страна находятся в состоянии социального и политического раскола. «Мы хотели создать новый мир, основанный на христианстве без сект, – заявила она. – Мы представляли себе новое глобальное сообщество». Еврейскому народу не было места в ее идеалистическом христианском видении, но, хотя Джулия оп тен Ноорт знала о преследованиях евреев, она утверждала, что «никогда этого не видела». «Вы должны понять, – добавила она, – я ничего не имела против евреев, но среди евреев было много материалистов, а это я презирала»{108}.

«Бетс» Кирс-Лазер, жена высокопоставленного сотрудника НСД, после немецкого вторжения была назначена первым руководителем Национал-социалистической женской организации. На триумфальном собрании членов партии 25 октября 1940 года она представила собравшимся первую публикацию пропагандистского издания НСЖО «Женщины национал-социализма» (De Nationaal Socialistische Vrouw). «Женщины НСЖО, – сказала она в своей речи, – должны думать не о том, что национал-социалистическое движение может им предложить, а о том, какой вклад лично они могут внести»{109}.

Служение «общественному благу», а не «частным интересам» было основным принципом членства в НСЖО. Женщин – участниц движения поощряли учиться танцевать немецкие народные танцы, изучать немецкий язык, поступать на курсы шитья. В зимние месяцы они организовывали кружки вязания, чтобы шить теплые наушники, варежки и носки для солдат на Восточном фронте. «Женщины должны чувствовать великую германскую солидарность, – говорилось в брошюре для участниц НСЖО, скорее всего написанной Джулией оп тен Ноорт. – И они должны взять на себя ответственность наряду с мужчинами… за моральное и физическое благополучие своего народа»{110}.

Элизабет Кирс-Лазер дожила до 107 лет, став самой старой жительницей Нидерландов на тот момент, и получила прозвище «черная вдова Блумендала» (она жила в этом городе). Она никогда не отрицала своего участия в деятельности НСЖО и продолжала утверждать, что «басни о газовых камерах распространялись врагами национал-социалистов – союзными силами»{111}.

В отличие от более крупной партии НСД, в НСЖО во время немецкой оккупации наблюдался резкий рост количества новых членов. В 1939 году, по данным Зоннеке Матте, это движение насчитывало не более 1000 членов, однако к 1943 году это число возросло до 20 000. В течение этого периода роста расовая идеология национал-социалистов и их антисемитская риторика стали гораздо более резкими и неприкрытыми, привлекая все больше сторонников НСЖО. Количество членов начало сокращаться только после того, как немцы стали проигрывать войну. Тем не менее НСЖО продолжала существовать вплоть до освобождения Нидерландов{112}.

Не каждая женщина, принадлежащая к партии НСД, являлась членом НСЖО. Было много женщин, которые просто поддерживали своих мужей или женихов, но не проявляли политической активности. Они зачастую просто осознавали, что им не следует действовать на политической арене, поскольку их основная сфера влияния – это их дом. «Женщины играли важную роль в национал-социализме, – объясняла Джулия оп тен Ноорт. – Мы могли бы внести свой вклад в единство народа, в единство, которое естественным образом начинается с семьи»{113}.

Мы склонны рассматривать геноцид «делом рук мужчин» и считаем роль женщин в этом вопросе либо неясной, либо косвенной, однако появляется все больше свидетельств того, что женщины тоже были в значительной степени причастны к осуществленному нацистами геноциду. В своей книге «Фурии Гитлера: немецкие женщины на полях сражений нацистов» (Hitler’s Furies: German Women in the Nazi Killing Fields) американский историк Венди Лоуэр обнаружила, что, вопреки распространенному мнению, сотни тысяч немецких женщин отправились на «нацистский Восток», как она это называла, и стали там «неотъемлемой частью гитлеровской машины разрушения»{114}.

Катарина фон Келленбах выяснила, что, вне зависимости от того, были ли женщины участницами боевых действий, медсестрами в центрах эвтаназии или домохозяйками, их приверженность идеологиям нацистской партии и принятие факта «вспомогательности» своей роли являлись опорой нацистского режима. «Я рассматриваю поддержку, любовь и верность женщин как неотъемлемый элемент геноцида, – написала Катарина фон Келленбах. – Пусть большинство женщин непосредственно и не участвовали в насилии, их близкое общение с преступниками исключает возможность характеризовать их как просто «невиновных свидетелей»{115}.

Венди Лоуэр считает, что в народном воображении нацистские женщины, как правило, делятся на «две диаметрально противоположные категории»: либо это пассивные женщины, «гитлеровская машина для производства детей», либо это озверевшие «женщины – охранники концлагеря», такие как Ильзе Кох, «чудовище из Бухенвальда», или Ирма Грезе, «гиена Освенцима», которым напрочь отказали в женственности или же сделали из них эротичные образцы аномальной женственности. Наряду с этим ведь было множество женщин-нацисток, которые не соответствовали ни одному из этих образов{116}.

Инге Янсен оказывала некоторое влияние на своего мужа и твердо придерживалась своих национал-социалистических принципов. В своем дневнике она написала о подруге, которая была до такой степени настроена против нацистского режима, что больше не могла общаться с Инге. Но для Инге это не стало трагедией. Она пишет: «Увы, есть тысячи людей, которые тоже придерживаются такого мнения».

На протяжении всей войны Инге делала все возможное, чтобы не отстать от немецкой когорты. Она брала уроки немецкого языка и посещала еженедельные показы нацистских фильмов в кинотеатре Cineac, а также концерты одобренной Германией классической музыки. На вечере песни Шуберта в концертном зале «Консертгебау» в Амстердаме с участием австрийской оперной певицы Изольды Риль она отметила, что в зале находился Зейсс-Инкварт{117}. Она восхищалась мужчинами, которые олицетворяли нацистский идеал: высокими, светловолосыми, голубоглазыми и, конечно же, одетыми в форму. Она не просто соблюдала видимость, чтобы понравиться германским повелителям, она была очарована ими и убеждена в своей правоте – до самого своего и их бесславного конца.

По мере того как светлое нацистское будущее начинало меркнуть в ее глазах, умонастроение Инге Янсен также ухудшалось, равно как и ее социальные и экономические перспективы. Она пережила личную трагедию, когда рейх потерял власть и когда весь Новый порядок, на который она возлагала свои надежды, рухнул. Ее личный крах стал отражением крушения нацистской мечты, чего не ожидал ни один коллаборационист – и меньше всего сама Инге.

Глава 8

«Это будет принудительный труд или смерть?»

В укромном уголке своей столовой в доме в Амерсфорте Ребекка Эммерик склонилась над маленьким письменным столом, и копна ее темных кудрей упала ей на лицо. Она что-то изучала на компьютере в своем тесном офисе, заваленном фотоальбомами и папками.

Она сняла очки с толстыми стеклами и снова посмотрела на меня, откинув назад свои кудри. «Я работала над своим генеалогическим древом, – объяснила она. – Я занимаюсь этим уже некоторое время. Однажды мама пришла ко мне, показала фотографию и сказала: «Это мой дядя». Я спросила: «То есть как дядя?» Я никогда не знала, что у моего дедушки были братья или сестры. Потом я заболела рассеянным склерозом, и у меня появилось время, потому что я не могла работать, и я решила, что настало время разобраться с этим».

Ребекка по профессии ювелир, и, когда ей было двадцать девять лет, ее пальцы стали терять чувствительность. В конце концов она не смогла заниматься своим ремеслом и получила инвалидность.

Я хотела расспросить ее о том, как у нее началось заболевание и как оно развивалось. У моей матери сначала онемели ноги, и постепенно она потеряла способность ходить, но рассеянный склероз пощадил ее руки. То, что ее фамилия была Эммерик, не означало, конечно же, что она являлась родственником моему деду, но разве это не было странным и маловероятным совпадением?

Оказалось, что Ребекка пыталась выяснить, как открыть MP3-файл. Она хотела включить мне аудиозапись, сделанную ею во время празднования семьдесят пятой годовщины освобождения Нидерландов в лагере Вестерборк.

Тогда там состоялось торжественное зачитывание имен 102 000 жертв нацизма, которых перевезли из этого лагеря на Восток. Они так и не вернулись обратно. Чтение началось 22 января 2020 года вечером, продолжалось всю ночь, а затем еще целых шесть дней, завершившись во второй половине дня 27 января. В озвучивании списка принимали участие порядка 830 человек, которые зачитывали его по очереди.

– Когда они добрались до имен моей семьи, я записала это на пленку, – сказала мне Ребекка.

Затем она нажала «Воспроизведение».

Женский голос, мрачный и монотонный, тщательно произносил каждое имя: «Абрахам Эммерик, 35 лет. Абрахам Эммерик, 36 лет. Бетье Эммерик, 17 лет. Бетье Эммерик, 27 лет. Бетье Эммерик, 57 лет. Бетси Эммерик, 20 лет. Бранка Эммерик, 9 лет. Бранка Эммерик, 24 года. Бранка Эммерик, 30 лет. Клара Эммерик, 17 лет. Дэвид Эммерик, 15 лет. Дэвид Эммерик, 34 года. Дьентье Эммерик, 22 года…»

«Так продолжается около четырех минут, – сказала Ребекка, снова снимая очки, на этот раз для того, чтобы промокнуть слезы салфеткой. – Меня это по-прежнему волнует». Она убавила громкость и уточнила: «Это всего лишь буква «Д», а они зачитывают до буквы «Ф». Фогельтье – последнее имя». Фогельтье, жена Мейера.

Этот единый семейный список содержал имена бабушек и внуков, братьев и сестер, дядей и двоюродных братьев, нескольких однофамильцев из большой семьи, людей разных поколений.

«В моей большой семье было 156 человек, – сказала Ребекка. – В живых после войны осталось двенадцать».

До того дня – примерно двадцать лет назад, когда ее мать упомянула о своем двоюродном дедушке, – Ребекка даже не подозревала, что все эти люди вообще существовали. С тех пор она проследила свою генеалогию до XVII века. Она узнала, что два брата-француза из городка под названием Мец в 1760 году переехали в Амстердам, основав, таким образом, свою семейную линию в Нидерландах.

– Я продолжала изучать состав своей семьи и нашла много ее новых членов, но в XX веке их в основном убили, так что на этом все заканчивается, – сообщила мне Ребекка.

Абрахам Эммерик, двоюродный брат, был, вероятно, первым из погибших. Его схватили во время полицейских рейдов в феврале 1941 года, и его имя есть в списке Уолли де Ланга{118}.

Абрахам был девятым из десяти детей в семье Якоба Эммерика, амстердамского торговца рыбой, и его жены Бранки Фортюйн. Окончив шесть классов начальной школы, он стал учеником мясника и женился на работнице картонной фабрики Бетье Энгельсман, которая жила на той же улице. У них было трое детей: Джапи, Мозес и Бранка. Во время депрессии 1930-х годов они еще глубже погрузились в нищету и стали получать государственную помощь. Они подрабатывали, сдавая комнату Иосифу, брату Абрахама{119}.

22 февраля Абрахам прогуливался с братом Бетье, Натаном Энгельсманом, по еврейскому кварталу, и оба были задержаны во время полицейского рейда и отправлены в Маутхаузен. Натан погиб в газовой камере в замке Хартхайм, а Абрахам продержался еще несколько месяцев и умер в концлагере в возрасте тридцати пяти лет{120}. Бетье об этом сообщили устно, но без каких-либо подробностей. Через два года ее вместе с детьми, тринадцатилетним Мозесом и девятилетней Бранкой, также задержали и депортировали в Собибор, где всех их сразу уничтожили. Джапи, которой в то время было тринадцать, смогла пережить войну. Все братья и сестры Абрахама, кроме одного, также были убиты{121}.

Дядя Джозеф, их бывший арендатор, был единственным оставшимся в живых ребенком Джейкоба и Бранки. Его пощадили из-за его «смешанного брака» с нееврейкой. Их сын, также названный Джозефом (родился 4 июля 1938 года), мог считать себя находящимся в относительной безопасности как нееврей. Он стал отцом Ребекки Эммерик. Джозефу-младшему было за восемьдесят, когда я познакомилась с Ребеккой. Я спросила ее, не мог бы он рассказать мне о своем детстве и своей жизни. Он отказался, объяснив ей, что для него это «слишком тяжело». Однако Ребекка сказала мне, что у Джозефа все еще сохранились яркие воспоминания о его детстве в Еврейском квартале, хотя он и не хочет больше посещать места своего детства.

«Он не может ничего с этим поделать, – объяснила мне Ребекка. – Раньше мы, бывало, ездили туда на машине с отцом, и, поскольку он был уличным мальчишкой, он всегда рассказывал занимательные истории обо всем, что происходило с ним в детстве».

Во время оккупации его мать то и дело просила его выглянуть в окно, посмотреть на улицу и узнать, что там происходит. Он постоянно занимался этим в течение примерно двух лет.

– Он выглядывал в окно, – рассказала мне Ребекка, – и кричал матери: «Я вижу там какое-то движение!»

Но мало-помалу окрестности опустели. Поскольку они не относились к числу евреев, они были одними из последних оставшихся старожилов.

Однажды мать послала его выйти и осмотреться на улице. Он обошел весь квартал, вернулся и сказал своей матери:

– Мам, там ничего нет. Вообще ничего. Все пусто. Все ушли[97].

* * *

Первыми евреями, отправленными в так называемые трудовые лагеря, были еврейские беженцы из Германии, которые никогда не считались гражданами Нидерландов, и безработные голландские евреи-мужчины, которые остались без работы, потому что им было запрещено занимать рабочие места или вести бизнес. Их депортацией занимались различные голландские правительственные органы, такие как Министерство труда в Гааге и Амстердамское бюро труда при определенном участии Еврейского совета.

В конце марта 1941 года в Амстердаме было создано Центральное бюро еврейской эмиграции, и поначалу оно в основном занималось регистрацией евреев и подачей заявлений на эмиграцию за границу. После того как нацистское руководство на Ванзейской конференции в январе 1942 года согласилось с необходимостью «окончательного решения еврейского вопроса», Центральное бюро было перенесено на площадь Адама ван Шелтема в районе Амстердам-Зюйд и стало называться по-немецки: Zentralstelle («Центральное бюро»). С тех пор это учреждение занималось «выселением евреев» под командованием гауптштурмфюрера СС Фердинанда Аус дер Фюнтена. Власти СС усилили свое давление на гражданскую администрацию Нидерландов, полицию, руководство Голландских железных дорог, а также Еврейский совет, чтобы добиться выполнения в полном объеме решений, принятых немецкой стороной по депортации евреев{122}.

Еврейский совет не имел никакой реальной власти и не принимал никаких решений о том, кто именно будет выслан и когда. Существует заблуждение, которое до сих пор приходится слышать, что Еврейский совет составлял списки депортированных. Это неправда. Наряду с этим Аус дер Фюнтен наладил сотрудничество с Еврейским советом, предоставив этому органу квоты, которые тот мог использовать для освобождения евреев от «трудовой повинности». На начальном этапе он предоставил Еврейскому совету 17 500 таких квот для тех, кто «считался незаменимым для еврейской общины».

«Мне было предложено явиться в Zentralstelle, чтобы получить освобождение, – вспоминала Мирьям Леви. – Эйтье добавила, что мои родители и Бобби[98] тоже будут освобождены… Я была вне себя от радости! Я… ненадолго заскочила в кабинет отца, чтобы сообщить ему эти новости. Мы были так счастливы в тот день! По крайней мере, в течение зимы или чуть больше мы могли считать себя в безопасности. Мы так думали тогда».

Каждый, кому было предоставлено освобождение, получал штамп в своей удостоверяющей личность карточке, который указывал на то, что их запрещено депортировать. Слово sperre в немецком языке обозначает «штамп», и вскоре любая форма освобождения от депортации стала называться sperre.

Работа на Еврейский совет тоже освобождала от депортации, поэтому Совет как можно быстрее нанял столько людей, сколько было возможно. «Были придуманы самые невероятные рабочие места», – писала Мирьям Леви{123}. К 1943 году в Еврейском совете работали 8000 сотрудников, у каждого из которых был «штамп», который (теоретически) защищал от депортации не только его владельца, но и всех его ближайших родственников.

Немецкие власти поначалу допускали также освобождение от трудовой повинности по медицинским показателям, это могло защитить физически непригодных от депортации, особенно с помощью сочувствующих врачей-евреев. Позже, однако, было введено правило, согласно которому только врачам-арийцам, признанным немецкими властями, разрешалось подписывать такие формы обследования. Те, однако, чтобы способствовать процессу депортации евреев, обычно не принимали во внимание даже официально признанных заболеваний.

На первом этапе правительственные чиновники порой находили способы избежать депортации отдельных лиц, подделывая удостоверения личности, справки от врачей или отправляя евреев на Восток как «арийцев», что позволяло некоторым евреям выжить{124}.

В первой половине 1942 года организовывались депортации относительно немногочисленных групп в основном трудоспособных молодых людей (от 500 до 1000 человек одновременно), которых отправляли в различные небольшие трудовые лагеря здесь же, в Голландии.

Но правила постоянно менялись и ужесточались. Генеральный комиссар по политическим вопросам и пропаганде Фриц Шмидт еще в августе 1941 года объявил, что фюрер теперь добивается не «реабилитации» евреев, а их исключения из европейского общества. Это заявление было сделано еще за пять месяцев до встречи лидеров немецких нацистов и СС на Ванзейской конференции.

Как записала Мирьям Леви в своем дневнике, «смертельный удар» по еврейскому населению Нидерландов «последовал в конце июня 1942 года».

Это был вечер пятницы, начало Шаббата. В домах членов Еврейского совета зазвонил телефон, и каждому было приказано явиться в 10 часов вечера в Zentralstelle для встречи с Аус дер Фюнтеном.

У сопредседателя Еврейского совета Дэвида Коэна было предчувствие, что вот-вот произойдет нечто ужасное, однако он попытался «найти утешение в прекрасном летнем вечере и пении птиц вокруг»{125}. Ашер и другие члены правления предположили, что это будет обычная рабочая встреча, и не пришли на нее, поэтому в конечном итоге только Дэвид Коэн и два других члена правления, Эдвин Шлюскер и Абрахам де Хооп (директор Ассоциации кинематографистов), встретились с Аус дер Фюнтеном. Гауптштурмфюрер сообщил им, что отныне еврейские мужчины и женщины в возрасте от шестнадцати до сорока лет будут «под контролем полиции» отправляться в Германию на трудовую повинность.

Дэвид Коэн был «шокирован до крайности» и попытался возражать, назвав такой план нарушением международного права (именно так он отметил в своих мемуарах, написанных несколько позже).

По словам Дэвида Коэна, Аус дер Фюнтен ответил на это: «Только мы здесь решаем, что является международным правом». Затем он добавил: «Мы – победители»{126}.

По утверждению сопредседателя Еврейского совета, он продолжал протестовать, но ничего не смог добиться[99]. На следующий день собралось правление Еврейского совета в расширенном составе, чтобы обсудить, как действовать дальше. Некоторые члены правления отвергли саму идею о возможности какого-либо сотрудничества с немецкой стороной, другие считали, что, если бы Еврейский совет выступил в качестве посредника, он мог бы отсрочить реализацию этого плана, приостановить депортации и «предотвратить более серьезный» ущерб для еврейского населения.

В Zentralstelle под руководством Аус дер Фюнтена были составлены списки подлежащих депортации, но для Еврейского совета был сделан определенный компромисс: была выдана дополнительная квота на 25 000 человек, не подлежащих депортации. При этом немецкая сторона оставила за собой право наложить на эту квоту вето{127}.

Через несколько недель после заседания правления Еврейского совета Мирьям Леви написала в своем дневнике, что «евреи, мужчины и женщины в возрасте от 16 до 40 лет будут отправлены в трудовые лагеря в Gross-Deutschland{128}, вероятно, в Верхнюю Силезию». Она предполагала, что «нас заставят работать на заводах в районах, где шли самые сильные бомбардировки».

Голландские евреи из других частей страны вскоре были вынуждены покинуть свои дома и переехать в Амстердам в рамках процесса консолидации, другие же были депортированы прямо из своих родных городов. Любой, кто получал повестку в «трудовой лагерь» в столице, сначала проходил регистрацию в Hollandsche Schouwburg, бывшем национальном театре, который преобразовали в центральный депортационный пункт.

После нескольких часов или дней в этом пункте евреев перевозили в Вестерборк. В течение четырнадцати месяцев в 1942 и 1943 годах в центральном депортационном пункте временно размещалось 46 000 евреев, хотя в нем не было ни спальных мест, ни столовой, ни удобств для удовлетворения основных потребностей. Когда пункт становился совсем переполненным, детей переводили через улицу в еврейский детский сад, из которого борцам Движения сопротивления иногда удавалось увезти их в безопасное место.

В Вестерборке голландские евреи присоединялись к еврейским беженцам из Германии, которым не было дано разрешения на натурализацию, и они теперь официально считались в рейхе пленными. До конца июня лагерь беженцев Вестерборк все еще находился в юрисдикции Нидерландов, его охраняла голландская военная полиция (Marechaussee). Однако уже 1 июля 1942 года был назначен немецкий комендант лагеря, а сам лагерь был официально переименован в Durchgangslager, транзитный лагерь.

На тех, кто не подчинялся уведомлениям о депортации, проводились полицейские облавы по домам. Иногда полицейские использовали такую возможность для проведения рейда по всей улице, вне зависимости от наличия у ее жителей документов об освобождении от депортации. Во время одного из таких рейдов в августе Мирьям Леви была вызвана посреди ночи в центральный депортационный пункт, где ей поручили напечатать петиции в защиту тех членов Еврейского совета, которые были случайно задержаны. Она стала там свидетелем того, как Аус дер Фюнтен выстроил сотрудников Еврейского совета вдоль стены и проводил предварительный «отбор» лиц, предназначенных для депортации. Она отметила в своих воспоминаниях, что эти действия были абсолютно «произвольными» и что в это время нацистский руководитель «был пьяным в стельку, что случалось достаточно часто»[100]. Она напечатала тогда столько карточек для освобождения от депортации, сколько смогла, и была «рада узнать на следующий день, что все случаи задержаний, по которым я напечатала петиции, закончились благополучно».

Таким и некоторыми другими способами Мирьям Леви и остальные сотрудники Еврейского совета пытались исправить ситуацию везде, где только было возможно. Иногда им приходилось срочно посещать ночью ту или иную семью, чтобы помочь собрать вещи и убедиться в наличии зимней одежды, а также приготовить бутерброды в дорогу. Несмотря на то что у Мирьям Леви было освобождение от депортации, которое обеспечивало также защиту ее родителей и сестры, ее дальние родственники были беззащитны перед угрозой депортации. «Зеленая полиция» уже несколько раз вламывалась в их дома, они дважды попадали в облаву.

Некоторые пытались избежать депортации, подавая петиции против причисления их к категории евреев. Наличие в числе евреев только дедушки и бабушки, переход в христианскую веру, брак с лицом, не являющимся евреем (то есть «смешанный брак»), наличие детей от «смешанного брака» – во всех этих случаях они могли ходатайствовать об освобождении от депортации. Эти запросы направлялись в Гаагское регистрационное бюро, где они оказывались на рассмотрении немецкого государственного служащего Ханса-Георга Кальмейера. Зейсс-Инкварт уполномочил того до декабря 1942 года принимать решения по особо важным делам, и за это время Ханс-Георг Кальмейер смог спасти от 2000 до 3000 человек, «сократив» степень их еврейства, изначально определенную нацистскими властями.

«Канцелярия была завалена просьбами и запросами, большинство из которых явно не имели никакого обоснования, – писал историк Боб Моор. – Было очевидно, что Калмейер мало что мог с этим поделать»{129}.

Заявки на получение любого вида «штампа», дававшего освобождение от депортации, обычно подавались через отделения Еврейского совета в специализированный отдел – «Экспозитур» (Expositur), где под руководством Эдвина Шлюскера работали 150 сотрудников. Письма, в которых заявителей информировали о решениях немецкой стороны, рассылал также Еврейский совет. Это создало у многих ложное впечатление, что именно Еврейский совет принимал такие судьбоносные решения, поэтому в адрес этой организации часто звучали неоправданные обвинения.

«Экспозитур» являлся прямым связующим звеном между Еврейским советом и Zentralstelle, и, когда это было возможно, там пытались помочь избежать депортации. Ло де Йонг описал Шлюскера как человека, который был «одинаково любезен со всеми своими посетителями», но который вместе с тем «не переоценивал своего влияния». Его одновременно и ненавидели, и любили – в зависимости от того, насколько эффективным было его вмешательство. Ло де Йонг утверждал: «Он старался терпением и доброжелательностью, а также хитростью добиться благосклонности для того или иного человека»{130}.

Голландский историк Жак Прессер охарактеризовал систему «штампов» (освобождений от депортации) как «игру немцев в кошки-мышки» с евреями. «Их главной целью было избавиться от евреев плавно и поэтапно, чтобы избежать серьезных потрясений в общественной жизни Нидерландов, – писал он. – Чтобы добиться этого, им требовалось сотрудничество самих жертв. И, предоставив временные привилегии меньшинству, они преуспели в ликвидации остальных без особой суеты и беспокойства… Таким образом, Еврейский совет оказался прямо вовлечен в этот танец смерти, а сатана задавал там тон».

Этот танец смерти часто включал в себя уступки Еврейскому совету со стороны нацистов, для того чтобы создать у его членов иллюзию того, что они в какой-то степени контролируют ситуацию. Например, в июне 1942 года Аус дер Фюнтен хотел начать процесс депортации, собирая ежедневно около 600 человек. Еврейский совет, надеясь сгладить ситуацию, сумел уговорить его снизить это количество до 350 человек в день. Аус дер Фюнтен уступил при условии, что к середине июля к нему в центральный депортационный пункт будет направлено не менее 4000 человек.

5 июля 1942 года, в воскресенье, сотрудники полицейского управления Амстердама разослали еврейским мужчинам уведомления о призыве на «трудовую повинность». В Zentralstelle отобрали жертв на основе списка, составленного мэром Амстердама Эдвардом Войтом.

Этот список был передан Еврейскому совету, которому удалось освободить от депортации неустановленное точно число евреев за счет того, что его сотрудники напечатали имена и адреса лиц, подлежащих освобождению от депортации, на заранее подготовленных карточках. Подчинявшееся Сибрену Тюльпу Бюро по делам евреев на Ньюве-Доленстраат, дом 13, получило эти карточки и разослало их по полицейским участкам по всему городу. Этим людям повезло.

В отношении же остальных, как написала Мирьям Леви в своем дневнике, «никто не знал: это будет принудительный труд или смерть?»{131}.

Уведомления о призыве на трудовую повинность гласили:

«Внимание! Вас призывают на принудительные работы в Германию под надзором полиции, и вы должны явиться для личного и медицинского осмотра в транзитный лагерь Вестерборк.

Вы должны явиться в………… дата:……….

время:………. место:……….

В качестве багажа вам разрешается иметь при себе:

1 чемодан или рюкзак

1 пару рабочих ботинок

2 пары носков

2 пары трусов

2 рубашки

1 куртку

2 шерстяных одеяла

2 комплекта простыней

1 миску

1 кружку

1 ложку

1 пуловер

полотенце и туалетные принадлежности

а также продукты питания на 3 дня и все ваши талоны на питание».

После этого следовали инструкции относительно документов, удостоверяющих личность, и способа маркировки чемодана. Кроме того, в уведомлениях отмечалось: «Ваш дом должен быть приведен в надлежащий порядок и закрыт, ключи от дома необходимо взять с собой. Домашние животные не допускаются»{132}.

По воспоминаниям Меэршока, полиция гарантировала необходимый присмотр за оставленными домашними питомцами еврейских семей. О них должны были позаботиться добровольцы из числа лиц, не входивших в еврейскую общину.

Лишь единицы из получивших такие уведомления явились в пункты сбора, как предписывала инструкция. Немцы, взбешенные таким небрежением, в ответ провели рейд 14 июля, арестовав первых попавшихся 700 евреев, и объявили, что все эти «заложники» будут отправлены в Маутхаузен, если те 4000 человек, которые получили уведомления, не явятся и не выполнят свой «долг».

* * *

Так или иначе, к середине июля в транзитном лагере Вестерборк у оккупантов было достаточное количество людей, чтобы начать свой проект по «выселению евреев». 15 июля, в среду, первый транспорт с 1135 заключенными отправился из лагеря Вестерборк в Освенцим. Сначала заключенным пришлось пройти пешком три мили, неся младенцев и багаж, до железнодорожного вокзала Хоогхален, что заняло около двух часов, после чего они ехали поездом без остановок еще сутки.

Уже на следующий день, в четверг, 16 июля, еще 895 обитателей лагеря Вестерборк последовали по их стопам. И им тоже пришлось тащить одеяла и в июльскую жару надевать тяжелые пальто, потому что нести их уже не оставалось сил, однако те должны были пригодиться во время холодов. Затем, во вторник, еще 931 человек прошли три мили от Вестерборка до Хоогхалена, прежде чем их погрузили в поезд. Иногда это были пассажирские вагоны третьего класса, но чаще всего заключенных везли в товарных вагонах, в лучшем случае оборудованных деревянными скамейками. Порой же их загоняли просто в фургоны для перевозки скота, где они сидели на полу среди своего багажа на тонком слое соломы, с ведром в углу, служившим отхожим местом.

В пятницу, 17 июля, отконвоировали еще 1000 человек.

В понедельник – еще 1010.

В пятницу – еще 1007.

Так продолжалось несколько дней. После этого еще от 500 до 1000 человек получили уведомления о том, что их имя внесено в список для отправки. Им предписывалось быть готовыми к утру, поэтому рекомендовалось заблаговременно собрать свои вещи. Проснувшись около 6 или 7 часов утра, они два часа шли пешком, после чего садились в поезд, ехали в нем сутки – и чаще всего после этого навсегда исчезали.

К концу августа (то есть всего за шесть недель) в Освенцим было отправлено пятнадцать таких транспортов, в которых находилось в общей сложности 12 800 мужчин, женщин и детей. Последний поезд в Освенцим отправился со станции «Хоогхален» 30 октября 1942 года. Всего было отправлено примерно тридцать два таких транспорта, в которых находилось порядка 31 000 человек. По прибытии в Освенцим их всех чаще всего сразу же уничтожали.

Вскоре процесс был упрощен. Голландские национальные железные дороги завершили строительство железнодорожного сообщения непосредственно от Вестерборка до Хоогхалена. Это означало отмены долгих пеших переходов. Теперь те, кто был включен в список для перевозки, могли сесть на поезд из самого центра транзитного лагеря на так называемом «бульваре отверженных» (Boulevard des Misères) – без обратного билета. Вестерборк, некогда центр беженцев для немецких евреев, спасавшихся от преследований на родине, теперь, по сути, стал железнодорожным депо на транзитной линии, ведущей к смерти.

Отправления из транзитного лагеря Вестерборк организовывались один раз в неделю. Как правило, по вторникам очень ранним утром тех, кто был включен в список, поднимали со своих коек, чтобы они сели в поезд. Начиная с марта 1943 года был добавлен новый пункт назначения: концлагерь Собибор, находившийся на оккупированных немцами польских территориях. Это была еще более жестокая поездка на поезде продолжительностью почти в четыре долгих дня. Подавляющее большинство пассажиров этого поезда по прибытии отправляли прямиком в газовые камеры.

Глава 9

«Своего рода место встречи»

Зимой 2020 года, когда в Нидерландах началась вторая волна ограничительных мер в связи с пандемией нового коронавируса, наши близкие друзья, с которыми мы вместе проводили время во время карантинных ограничений, поскольку доверяли им, пригласили нас присоединиться к ним в голландском парке отдыха в провинции Дрент. Там мы все могли остановиться в небольших отдельных коттеджах и позволить нашим детям вместе поиграть в тихой обстановке на природе. Не имея возможности уехать из страны, чтобы навестить семью на зимних каникулах, я с готовностью ухватилась за эту идею.

Я забронировала один из многочисленных коттеджей неподалеку от тех коттеджей, которые выбрали наши друзья, – один из множества безвкусных домиков, находящийся, однако, рядом с хорошо оборудованной детской площадкой и крытым бассейном. Концепция таких парков, насколько я могу судить, заключается в том, что там обеспечивают развлекательные мероприятия для детей, чтобы родители могли спокойно посидеть во дворе своего коттеджа и отдохнуть сколько душе угодно. Обычно такие парки не в моем вкусе, но в данном случае он обещал именно то, что мне было нужно: отдохнуть от вынужденной изоляции.

В день бронирования я ввела адрес парка отдыха в GPS своего арендованного автомобиля, даже не взглянув на карту. Я не задумывалась о том, куда мы поедем, пока вдоль шоссе не начали появляться знакомые названия: Эпе, Апелдорн, Везеп, Хоогхален. Я ехала и размышляла о своей непоколебимой вере в современные технологии вплоть до того момента, пока не проехала последний поворот на длинную дорогу, ведущую к коттеджному поселку. Указатели на дороге показывали, что, если повернуть налево, мы окажемся на месте своего назначения. Если же повернуть направо, то попадем к мемориалу «Лагерь Вестерборк».

Едва ступив на подъездную дорожку к нашему домику и все еще ощущая холод, который пробрал меня буквально до костей, я спросила свою подругу: «Ты знала, что мы будем здесь так близко к Вестерборку?»

Та побледнела: «Я не хотела тебе об этом говорить, потому что боялась, что ты тогда просто не приедешь. Кроме того, я рассчитывала на то, что ты сама поймешь это до того, как оформить заявку на коттедж».

Итак, мы выбрали для отдыха место рядом с концентрационным лагерем, об ужасах которого я читала в течение последних нескольких месяцев. В этом лагере я еще не бывала и, пожалуй, не была вполне готова к тому, чтобы там побывать. Но в тот момент я решила, что это не было простым совпадением. Когда-то мне так или иначе пришлось бы посетить Вестерборк в ходе своих исследований. Возможно, сейчас для этого было самое подходящее время. Хотя мне было страшно даже подумать о том, чтобы оказаться там, чтобы ступить на ту землю, где десятки тысяч людей подверглись депортации, я понимала, что должна это сделать.

Мы тянули до последнего дня нашей поездки, откладывая то, что, без сомнения, должно было стать весьма травмирующим событием. Как и можно было предположить (это было просто неизбежно), в тот день пошел проливной дождь. Это был по-настоящему безжалостный ливень. Дети остались с одним из наших друзей, а мы, взрослые, надели дождевики и побрели по грунтовым дорогам, которые вели от парковочной площадки зоны парка отдыха в мемориальный парк. За нами тащилась моя насквозь промокшая, несчастная собака.

Пейзаж провинции Дрент одновременно впечатляющий и невероятно удручающий. Хвойные деревья величественно возвышаются над пышным лиственным лесом, который сплошным ковром покрывается подлеском. Небо было то сланцево-голубым, то гранитно-серым, поскольку погода постоянно менялась. Илистая и насквозь промокшая земля под нашими ногами была покрыта мхом. В этот декабрьский день вокруг нас почти все время было темно. Солнце село уже в четыре часа дня, но это вряд ли имело какое-либо значение, поскольку небо было сплошь затянуто темными облаками.

Чтобы добраться до мемориала «Лагерь Вестерборк», нам нужно было пройти пешком две мили. Мы, однако, пошли кружным путем по мощеной тропинке через лес, который до поры до времени был ничем не примечателен, пока мы неожиданно не наткнулись на радиообсерваторию: длинный ряд монументальных радиотелескопов, напоминающий первую сцену из фильма «Контакт» с Джоди Фостер. Эта сюрреалистическая картина, походившая скорее на космический ландшафт, придала неожиданный поворот нашему путешествию. Мы какое-то время, удивляясь, осматривали это место, делали на память фотографии на телефоны, затем продолжили свой путь к мемориалу.

Там, откуда уже просматривалась колючая проволока на заборе лагеря, мы наткнулись на стоявших в ряд пять огромных камней в форме гробов. На каждом из них было написано название лагеря назначения и количество убитых там голландцев. На памятном камне лагеря Терезин было выбито число 175, на камне лагеря Маутхаузен число погибших составило 1749 человек, на камне лагеря Берген-Бельзен значилось: «Более 1700». Любопытно, что камни лагерей, где погибло большинство заключенных Вестерборка, были не больше остальных по размерам, хотя число смертей там было значительно выше: Собибор – 34 313, Освенцим-Биркенау – 60 330, в том числе 200 цыган.

Мы миновали единственное сохранившееся здесь историческое здание – бывшую резиденцию коменданта немецкого лагеря, величественный зеленый загородный дом, который был полностью обнесен запотевшим стеклом. Из-за ограничений, связанных с коронавирусом, он был временно закрыт.

После этого мы вошли в главные ворота, обнесенные оградой из колючей проволоки, и оказались на большом открытом пространстве, где когда-то стояли сотни бараков. По обе стороны тянулись большие поля, оба размером со спортивную площадку, а между ними пролегала тропинка. Убогая травка вяло пыталась пробиться к свету, прорастая чахлыми коричневыми пятнами.

Из всего ранее прочитанного мной я знала, что в лагере Вестерборк когда-то располагались не только десятки спальных бараков, но и действующий госпиталь, фабричные здания различного предназначения (от изготовления обуви до производства металлических изделий), а также школа, места отдыха на открытом воздухе и даже ресторан. На сцене ресторана каждую неделю показывали выступление кабаре, исходя из чего можно было предположить, что в лагере был и театр. Ни одно из этих зданий не сохранилось. После войны Вестерборк использовался для разных целей: сначала – в качестве тюрьмы для голландцев, подозреваемых в коллаборационизме, затем – как военный лагерь, а позже – как «центр приема», или лагерь для интернированных лиц, когда молукканцы[101] и индо-голландцы попытались репатриироваться в Нидерланды после обретения Индонезией независимости[102]. Последние бараки лагеря времен Второй мировой войны были снесены в 1971 году, задолго до того, как в 1983 году был основан Центр памяти о событиях военных лет. С тех пор неоднократно предпринимались, судя по всему, рассогласованные попытки установить здесь различные памятники.

Была восстановлена половина корпуса одного барака, чтобы дать наглядное представление о размерах помещения, в котором вынуждены были ютиться сотни еврейских заключенных, но этот проект выглядел на удивление незавершенным. Была осуществлена лишь небольшая реконструкция места, где одни над другими громоздились трехуровневые нары и стояли кухонные плиты, возле которых теснились десятки людей, чтобы приготовить себе еду.

Из различных источников я узнала, что лагерь располагался на невероятно большой территории: на целых 119 акрах. Однако, когда мы ходили по территории мемориала, окруженной колючей проволокой, казалось, что там нет и четырех-пяти акров. Куда делась остальная площадь лагеря? Может быть, она была выделена под радиотелескопы? Где была та пустошь, по которой заключенные прогуливались летом и которая, как я узнала из дневников, когда-то сплошь поросла цветущими люпинами?

Мощеная дорожка проходила через самый центр лагеря, ее еще называли «бульвар отверженных». Именно здесь когда-то останавливался поезд, чтобы забрать свой «груз». Но и здесь остался лишь фрагмент того, что было раньше: два красных товарных вагона. Между ними находился маленький дисплей, но сам видеопроигрыватель, который мог бы поведать нам какую-либо историю, оказался выключен.

Справа располагался еще один памятник погибшим: множество красных кирпичей разной высоты, разбросанных по мощеной площадке. Мой друг прошептал мне на ухо, что если я посмотрю на это сверху, то смогу увидеть, что они образуют карту Нидерландов, где в каждом разделе указано, сколько евреев из каждой провинции погибло. Каждый кирпич, увенчанный «Звездой Давида», символизировал одну еврейскую жертву, а кирпичи с металлическими языками пламени наверху символизировали цыган.

На кирпичах в разных местах были прикреплены фотографии, на которых можно было увидеть либо отдельные жертвы геноцида, либо целые семьи. Они находились над землей на расстоянии от дюйма до полуметра. Как я поняла, высота, на которой были прикреплены фотографии, зависела от возраста: чем старше была жертва, тем выше кирпич.

Однако все фотографии были прикреплены не очень высоко, и это мне показалось очень неудобным: ведь все они лежали практически на земле, как будто брошенные стройматериалы. Глядя на них сверху, я задумалась, как воспринимают эту инсталляцию другие посетители мемориала и не возникает ли у них желание наступить на эти кирпичи, пройти по ним, как если бы они были просто ступеньками. И как же могло так случиться, что такое множество людей стало просто ступеньками под ногами?

Дождь продолжал нещадно лить, когда мы продолжали свой путь, каждый молча погруженный в свои мысли. Я попыталась представить себе, каково это – находиться здесь в качестве заключенного, в этой сырости, в холоде, во власти необузданной стихии и, самое главное, в ужасном состоянии полной неопределенности своего будущего. В конце этой аллеи страдания мы остановились под сенью черной деревянной сторожевой башни перед ржавыми рельсами, которые неожиданно заканчивались резким изгибом вверх, к небу. Как я прочитала позже, этот памятник был построен в 1992 году выжившим евреем, которого еще младенцем вывезли в одном из отходивших отсюда поездов. Это был еще один фрагмент памяти о том ужасном времени.

* * *

Еще до того, как мы прибыли на место, один из голландцев, с которыми мы пошли на эту экскурсию, пытался убедить меня: «Вестерборк, по существу, не являлся концентрационным лагерем. Это было просто своего рода место сбора – сборный пункт, прежде чем людей отправляли дальше».

В каком-то смысле это действительно так. Вестерборк, конечно, не был местом, где непосредственно происходили массовые убийства, или же местом ужасных лишений. Заключенные этого лагеря часто были шокированы, когда видели, в каком истощенном состоянии находились те, кого переводили сюда из других голландских концентрационных лагерей, таких как Амерсфорт и Вугт, где широко практиковались и пытки, и жестокое обращение с заключенными.

Подтверждением этому служит множество сохранившихся фотографий, сделанных в Вестерборке{133}, на которых люди веселятся и радуются жизни. Мы видим, как мужчины в спортивной одежде играют в футбол, улыбающиеся женщины несут корзины по полю, скрипач играет для группы восхищенных детей или же как группа людей столпилась вокруг меноры, на которой зажигают свечи для празднования Хануки. В лагерном кабаре было придумано и исполнено столько песен, что их хватило на целый компакт-диск (их кто-то совсем недавно записал, и мне даже подарили такой компакт-диск). Я знаю также о подготовленном сборнике детских сказок, которые тоже сочинили в Вестерборке.

На фотографиях нет людей, одетых в полосатые робы, все они носят свою собственную одежду. Их лица не измождены, а тела не похожи на скелеты. Если бы не черно-белые фотографии, можно было бы с полной уверенностью сказать, что у людей, прогуливающихся по дорожкам лагеря или занимающихся гимнастикой во дворе, на щеках румянец. Имеется даже фотография, на которой в кабинете стоматолога нескольким людям проверяют и лечат зубы.

Как разобраться во всем этом? Зачем лечить зубы тем, кого вот-вот отправят на смерть? Это вопиющее противоречие мне кажется верхом абсурда. Вместе с тем мне вспомнились Ральф Полак и Мип Крант, гуляющие по площади Дам с желтыми «Звездами Давида» на пальто, и предостережение Джудит Коэн: «Не стоит пытаться обратить историю вспять».

И если эти фотографии создавали вводящий в заблуждение миф о Вестерборке, то дневники свидетельствовали о другом: нацисты создали видимость нормальной жизни, подкрепленную ложной надеждой на то, что при небольшом везении можно пережить войну в не самых удобных, но все же сносных условиях. Однако для всякого, кто снова и снова наблюдал за отправлением поездов из лагеря, ужас, который внушали депортации, должен был становиться равносилен психологической пытке.

Как же тогда нам следует истолковать фотографии счастливых заключенных Вестерборка? Как такие же пропагандистские кадры постановочного документального фильма, снятого в Терезине, нацистском «образцовом лагере» в оккупированной Чехословакии? Возможно, заключенных принуждали изображать радость? Или же эти фотографии отображают последние попытки людей насладиться жизнью? Может быть, они радовались уже только тому, что все еще находились на голландской земле и что их еще не внесли в список на отправку? Или, быть может, эти фотографии демонстрируют нам, что заключенные лагеря Вестерборк совершенно не представляли, что их ждет в дальнейшем?

В марте 1944 года командующий немецких войск СС в Вестерборке Альберт Конрад Геммекер решил снять документальный фильм об этом лагере. Его далекоидущий план состоял в том, чтобы представить этот фильм высшему руководству рейха в Берлине и тем самым убедительно продемонстрировать, что он эффективно руководит голландской частью проекта и что лагерь по-прежнему полезен для целей той машины уничтожения, которая работала словно отлаженная отрасль промышленности. К этому моменту уже 90 000 голландских евреев были отправлены на Восток, и Геммекер был обеспокоен тем, что лагерь будет вскоре закрыт, потому что утратит свое основное назначение. А если он будет закрыт, то и сам Геммекер, скорее всего, отправится на Восточный фронт, а такая перспектива ему не нравилась.

Снять этот фильм Геммекер поручил Рудольфу Вернеру Бреслауэру, заключенному-беженцу родом из Лейпцига, который до войны занимался художественной фотографией и литографией. Он со всей семьей в 1937 году бежал из Германии в Нидерланды и работал в типографии в Утрехте до 1942 года, пока к ним не явились представители властей с предписанием реквизировать его дом. Его самого, его жену Беллу Вайсманн и троих их детей – Урсулу, Мишу и Стефана – отправили в Вестерборк.

К тому времени, когда Геммекер заказал фильм в 1944 году, Бреслауэр уже некоторое время работал официальным фотографом лагеря, отвечая за портреты на удостоверениях личности, а также за снимки официальных лагерных мероприятий, таких как вечеринки СС для немецких чиновников в особняке коменданта. Он также делал моментальные снимки повседневных сценок в магазине лагеря и осмотров в достаточно современном кабинете стоматолога.

Бреслауэру ничего не платили за фотографии или съемки, но Геммекер, должно быть, пообещал ему, что он и его семья не будут включены в список подлежащих депортации – по крайней мере, на то время, пока идет работа над фильмом. Все необходимое для съемок фильма предоставлялось и оплачивалось структурами СС{134}.

За последующие два месяца Бреслауэр смог отснять более двух часов необработанных документальных кадров. Он запечатлел заключенных, занятых всевозможным трудом: в столярной мастерской за изготовлением мебели, на свалке авиационного лома за разборкой подбитых реактивных самолетов, в кожевенной мастерской за изготовлением обуви и сумок и даже научных сотрудников, работающих в исследовательской лаборатории. Все эти кадры могли послужить прекрасным маркетинговым материалом для Геммекера.

Однако Бреслауэр пошел на небывалый риск: он отснял восемь минут видеозаписи поездов, перевозящих евреев: двух – в марте и одного – в мае. Два поезда доставляли в Вестерборк евреев из Амстердама и концлагеря Вугт, один поезд довольно нетипично направлялся в два разных пункта назначения: пассажирские вагоны третьего класса в передней части поезда направлялись в концлагерь Берген-Бельзен, а товарные вагоны в хвостовой части поезда предназначались для Освенцима. Знал ли тогда Геммекер, что именно снимал Бреслауэр в тот день, 19 мая, так и не было установлено.

В 1990-х годах исследователь Керт Брерсма взял интервью у дочери Бреслауэра, и она рассказала, что эта съемка была проведена без разрешения командования, поэтому Альберт Конрад Геммекер был этим недоволен.

«Она рассказала нам, что ее отец был твердо намерен запечатлеть на пленке прямое свидетельство происходящего в лагере, – сообщил мне Керт Брерсма. – Ему не терпелось заснять эти транспорты, потому что они являлись несомненным доказательством Холокоста»{135}.

Пленки, вывезенные контрабандой и позже сохраненные в архиве Института исследований войны, Холокоста и геноцида, предоставили потомкам единственные сохранившиеся документальные кадры с движущимися изображениями нацистских транспортных средств. Никто не проводил монтаж отснятого материала «Вестерборкского фильма», как его стали называть позднее, фрагменты кинопленки были просто соединены вместе, и получился фильм длительностью восемьдесят минут. Фрагмент с поездами множество раз использовался в фильмах о Второй мировой войне и стал олицетворением Холокоста. Это один из наиболее востребованных экспонатов из коллекции национального киноархива Нидерландов, в котором хранятся оригинальные киноматериалы. Он был показан в знаменитом военном документальном фильме Алена Рене «Ночь и туман» 1955 года, одном из самых важных документальных фильмов о Холокосте.

Камера Бреслауэра запечатлела, как люди растерянно бредут к поезду со своим багажом, заходят в вагоны и машут тем, кто остался снаружи. В кадр попала перепуганная молодая девушка-цыганка с платком на голове, позднее была установлена ее личность – это была Сеттела Штайнбах. Невозможно забыть, как она выглядывает сквозь щель между почти закрытыми дверями вагона для перевозки скота. Сеттела вместе со своей матерью, двумя братьями и сестрой погибла в газовых камерах Освенцима. Камера также запечатлела, как на громоздком приспособлении, похожем на тачку, к поезду везут инвалида – это была Фруке Кроон, шестидесяти одного года. Через три дня она также погибла в Освенциме.

В 2021 году голландский медиаархив Sound and Vision завершил реставрацию видеозаписи, снятой Бреслауэром в 1944 году, добавив к оригиналу некоторые недавно обнаруженные кадры и установив правильную скорость фильма (чтобы люди на пленке ходили в нормальном темпе, а не теми бойкими старомодными шагами, к которым мы привыкли в старых фильмах).

Тем временем Керт Брерсма и исследователь Джерард Россинг решили изучить все, что можно было узнать об этом фильме, и их исследования помогли установить личности новых людей. Им, в частности, удалось установить, кем были два малыша, снятые через окна вагона, направлявшегося в концлагерь Берген-Бельзен{136}. Как оказалось, это был трехлетний Марк Деген и его годовалая сестра Стелла Деген. Их депортировали в этом поезде вместе с их двоюродным братом Маркусом Саймоном Дегеном, которому вскоре исполнилось бы четыре года, и его родителями. Чудесным образом все трое детей пережили войну{137}.

На кадрах Бреслауэра мы можем видеть, как сотни других людей с последними оставшимися у них пожитками в мешках, перекинутых через плечи, с шумом забираются в открытые вагоны. Неизвестная пожилая женщина пытается прикрыть лицо, сидя на полу поезда среди соломы и мешков с песком. Альберт Конрад Геммекер стоит снаружи с группой других эсэсовцев, одетых в устрашающую униформу, в высоких сапогах. Когда Геммекер подает знак, его подчиненные опускают массивные железные рычаги на дверях поезда, запирая его пассажиров в этой темной, душной тюрьме.

Съемки фильма были внезапно прекращены по неизвестным причинам. Бреслауэр, его жена и трое детей в сентябре 1944 года были посажены на поезд до Терезина, а позже оказались в Освенциме, где его жена и двое сыновей погибли в газовых камерах. Сам Рудольф умер в феврале 1945 года, место его смерти не установлено. В живых осталась только его дочь, которой во время пребывания в Вестерборке было от четырнадцати до шестнадцати лет.

Снятые Бреслауэром кадры жизни в лагере Вестерборк запечатлели больше, чем того хотел Геммекер. Отснятый материал навсегда стал свидетельством совершаемого геноцида. Если рассматривать этот документ вместе с другими документами, например записями из дневников заключенных Вестерборка Мирьям Леви и Филипа Механикуса, а также другими письменными свидетельствами о том, что людям пришлось пережить в этом лагере, этот лагерь больше нельзя рассматривать как просто перевалочный пункт или «место сбора» на голландской земле. Совершенно очевидно, что это была промежуточная станция на пути к неизбежной смерти.

Глава 10

«Пока грузовик не был наконец полон»

Июль – декабрь 1942 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Пятница, 10 июля 1942 года

Все наши мысли о судьбах евреев, особенно евреев в Амстердаме. Говорят, что жители 1000 квартир в городе должны быть эвакуированы до 15 июля. Это, разумеется, касается только жилья еврейских семей. Если глава такого семейства младше сорока лет, ему и его семье в полном составе, включая малолетних детей и младенцев, предписывается явиться в участок в 1:30 утра. Там их загоняют в вагоны поезда, настолько плотно набитые людьми, что ехать в них можно только стоя. С собой им разрешается иметь продукты из расчета на три дня.

Похоже, план состоит в том, чтобы отправить их в Польшу, но что с ними там произойдет – посмотрим. Происходят совершенно душераздирающие сцены. Все это настолько бесчеловечно, что невозможно считать такое поведение христианским. Почему, ну почему же этим детям Божьим причиняют такие ужасные страдания? Порой во всем этом невозможно найти никакого смысла. Они же не виноваты в том, что идет война. Волна ненависти снова охватила нашу страну. Страдания будут неописуемыми…

Завтра Мик возвращается домой, и, возможно, у нее будут еще новости о тех, кому удалось сбежать и как-то избежать смерти. В Амстердаме на Стадионкаде[103] и Донаурстраат квартиры уже опустели. Похоже, что и этот район [Зюйд] также стал небезопасен. Эвакуируют также жителей домов в Иджмуйдене. Что будет дальше? Такое ощущение, что мы живем на вулкане.

Сегодня днем мы забрали одну семью (жену и троих детей) с железнодорожной станции и развезли их по домам – в три семьи на разных фермах. Глава этой семьи 22 апреля 1940 года уехал в Англию, а жена пережила бомбардировки, ее нервная система совсем расшатана. Когда я впервые увидела эту женщину на вокзале, то ее лицо было как маска. А когда я отвезла ее на ферму и она оглядела сельские идиллические виды, в глазах у нее опять появился какой-то интерес к жизни. Таким образом, я еще раз поняла, как же у нас тут, в нашей деревне, спокойно и как мало местные жители осведомлены о том, что происходит вокруг.

Суббота, 11 июля 1942 года

Семьи евреев-беженцев из Германии отправляют в провинцию Дрент[104]. Хорошеньких девушек отправляют в Берлин, а остальных… Здесь царит растущий хаос и нехватка всего. Почти нет овощей, очень мало фруктов, не говоря уже о многих других продуктах. Нам не разрешается обменивать продовольственные карточки на детскую обувь.

Понедельник, 13 июля 1942 года

Сегодня опять много мужчин были арестованы в качестве заложников (об арестах женщин пока ничего не слышно). Эта новость распространялась от деревни к деревне со скоростью лесного пожара. Сейчас мы пока не знаем ни имен арестованных, ни сколько человек было схвачено. Возможно, так поступают, опасаясь беспорядков против массовой депортации целых еврейских семей в Польшу. Мы все возмущены, но что мы можем сделать? Кто-то из нас пытается найти способы помочь евреям укрыться. Кого-то сегодня утром разместили в доме Г. и С.[105], а днем, в половине пятого, укрыли еще одного. У первого было удостоверение личности без штампа «J» («еврей»)[106]. Второй была женщина, и у нее из документов вообще ничего не было.

К счастью, для одного из них мне удалось найти хорошее укрытие, другой же так пока и остается у Гера и Сини. У нас в доме в эти дни так много гостей, что принять кого-то здесь было бы трудно. Согласно правилам, им запрещено даже просто входить в дома христиан, так что прятать их становится опасно. Но их жизни так же ценны, как и наши, мы должны помогать им и не бояться делать этого.

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Вторник, 14 июля 1942 года

Около 2 часов ночи неподалеку отсюда раздались взрывы гранат, затем над головой пролетели самолеты. На улице пасмурно и моросит дождь.

Что-то происходит. К счастью, забастовки железнодорожников нет, но, по-видимому, евреев в возрасте от 18 до 40 лет все равно забирают прямо на улицах. Когда я сегодня утром въезжал в город, то видел патрули «Зеленой полиции» и небольшие машины с евреями, как с мужчинами, так и с женщинами. Я слышал, наше подразделение тоже призывают для проведения этих мероприятий. Очевидно, евреи не являются, когда им вручают повестки, поэтому их приходится забирать. В Остерпарке была задержана группа евреев, и я видел еще машины на Амстеле, там было где-то шестьдесят евреев[107]. Днем я пошел с Тилли в кинотеатр Cineac посмотреть военные новости… Когда позднее мы вышли на улицу, шел небольшой дождь, но потом погода прояснилась, потеплело. Вечером – снова беспорядки.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 15 июля 1942 года

Вчера некоторые наши знакомые ездили в Амстердам и видели там беспорядки. Евреи, которых преследовали, выпрыгивали из окон или прыгали в каналы. Несколько человек были застрелены на улице. Перед штаб-квартирой СС на Эйтерпестраат выстроили в ряд арестованных евреев и заставили их весь день стоять у стены. Только что привели школьников лет четырнадцати и старше. Тяжело и горько сознавать, что мы, свободные граждане Нидерландов, ничего не можем сделать. Теперь евреям не разрешается пользоваться телефоном, им не разрешается выходить из своих домов после 8 часов. Таким образом, они не могут общаться с остальным миром с 8 вечера до 6 утра. А что, если кто-то из них заболеет?

Четверг, 16 июля 1942 года

От нас потребовали подписать документ, в котором говорилось, что ни один еврей не может пользоваться телефоном [в нашем магазине]. Мы подписали, но остаемся свободными в своем выборе и будем поступать так, как захотим. Первый транспорт с евреями уже отправлен из Амстердама. Что станет с этими бедными душами? В письмах, которые им приходят, содержится приказ прибыть на железнодорожный вокзал в половине второго ночи. В настоящее время это относится и к евреям – жителям Амстердама. Они должны взять с собой два одеяла, четыре простыни, два комплекта нижнего белья, рабочую обувь, одежду и продукты питания на три дня. Им не разрешается брать с собой ценные документы или ювелирные украшения. Если они выполнят все эти условия, то «получают право» на то, чтобы их депортировали поездом.

Все это за гранью понимания. Такая транспортировка, должно быть, просто ужасна, и все знают, что никто из них не вернется живым. Отправляют целые семьи, даже младенцев. Что будет дальше? Весьма разумно, что в газете ничего не сообщается об этом. Тем не менее это честная газета, так что ей можно доверять. Вот интересно, а как себя сейчас чувствуют НСД-шники? Еврейский вопрос вообще не касается голландцев. Когда прекратятся страдания этих бедняг? Люди повсюду прилагают все усилия, чтобы спрятать евреев. Чем больше людей мы сможем спасти от лап нацистов, тем лучше.

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Среда, 15 июля 1942 года

Сегодня Адриан наконец-то впервые приступил к своей работе. Дома так тихо без его пения по утрам. Ему приходится разбираться с огромным количеством бумажной работы, и ему очень скучно. Кроме того, в различных подразделениях работает так много сотрудников, это просто удивительно. В пятницу у нас будет небольшой ужин с мэром в доме Анса. Как мило, что Анс пригласил и наших родителей в гости. Неожиданно Бетс ван Дирен[108] оказалась в городе, поэтому мы с ней очень мило пообедали и поболтали в «Гауде Хоофд». Адриан пожаловался, что в офисе он чувствует себя будто в тюрьме. Там так скучно! По его словам, он там не может ни с кем поговорить. Разумеется, эта скука ненадолго!

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Суббота, 22 августа 1942 года

Ночь тихая, погода довольно хорошая, сухая. Сегодня утром мы обнаружили 180 000 брошюр в типографии на Кромме-Вааль, 22, и конфисковали их. Предполагалось, что эту «оранжевую»[109] пропагандистскую литературу будут раздавать 31 августа. Вчера днем я арестовал мужчину за прослушивание английского канала «Радио Оранье» и владельца фотоателье «Люкс» на площади Рудольфа Харта[110] за хранение тиража «Фрей Недерланд»[111]. Я нашел также две единицы огнестрельного оружия, которые были спрятаны в потайной нише в стене, за вешалкой для одежды. У него серьезные неприятности.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Вторник, 1 сентября 1942 года

Сегодня утром мы получили тревожное сообщение из Роттердама. Друг соседа Мик по квартире, Фриц, позвонил и сказал, что Фрица и еще одного соседа[112] арестовали. Он должен был приехать к нам во вторник, но в понедельник днем в их доме появились полицейские детективы. Фриц, конечно, отрицал, что в доме был кто-то еще, кроме него и Мик, но, судя по всему, полицейские все знали. Что теперь будет? За укрывательство евреев полагается суровое наказание. Второй человек, которого укрывали, наверняка окажется в Маутхаузене. Мы также очень беспокоимся за Мик. Тем временем сюда прибыла семья К. из Апелдорна, и сегодня вечером мы отвезли их в другое место. Мы надеемся, что сможем снять для них дом, где они смогут укрыться.

Пятница, 4 сентября 1942 года

В Эпе дома и квартиры евреев, которым пришлось скрываться, сначала были опечатаны, а теперь из них все вывозят. Полиции было приказано поступить именно таким образом. Ходят слухи, что все имущество отправляют в Германию для городов, которые подверглись бомбардировкам, с надписью на транспортах: Liebesgaben[113]. Повезло тем, кто уже избавился от всего ценного. В каком состоянии люди обнаружат свои дома, если им доведется вернуться живыми? Мы живем сейчас как в каком-то кошмаре. Мы знали, что с евреями будут обращаться ужасно, но мы никак не предполагали, что все будет именно так. Их девиз: «Больше никаких евреев в Нидерландах»… Сопротивление народа ослабевает. Я похудела, и теперь мой вес стал 104 фунта[114].

Суббота, 6 сентября 1942 года

Арестован Альт ван Вемде[115], который вел активную торговлю на черном рынке, а также укрывал евреев. Его успели предупредить, и ему удалось помочь им всем скрыться, но он сам слишком задержался, и на следующий день его арестовали. Евреев перевезли в другое место. Мы до мая сняли дом, «Ларикшоф»[116], и семья Шолтен переедет туда в самое ближайшее время. Дай бог, чтобы все прошло хорошо! Так хочется помогать людям! Каждая жизнь того стоит.

Воскресенье, 7 сентября 1942 года

Сегодня вечером я отвезла семью Кан в их временный дом. Шолтен немного нервничал. Теа приедет завтра, а вечером приедет Фьетье де Вриз. Я надеюсь, что они смогут спокойно оставаться там до тех пор, пока эти мытарства не закончатся.

Суббота, 12 сентября 1942 года

Завтра мы с Диком отправимся в Роттердам, чтобы забрать одежду и постельное белье Мик. В целях безопасности она взяла бессрочный отпуск по болезни… потому что формально они освобождают дом к 1 октября, но они заплатили арендную плату до 1 декабря. Это самое безопасное, что можно было сделать. Мы просто не знаем, что произойдет. По крайней мере, в любом случае все будет находиться здесь.

Воскресенье, 13 сентября 1942 года

Все, что было в квартире в Роттердаме, теперь снова здесь, за исключением мебели. Замена Фрица говорит, что имя Мик не было названо в обвинениях, поэтому ее не будут допрашивать. Это был ужасный момент. Она никогда не забудет выражения лиц двух ее подруг, когда их увозили в полицейском фургоне. Несмотря на все это, мы продолжаем помогать. Сегодня еще одна[117] приехала из Амстердама. Мы подержим ее здесь несколько дней, а потом ей придется двигаться дальше. Список неуклонно растет. Как мы сможем помочь им всем?

Мирьям Леви, 25 лет, секретарь Еврейского совета, Амстердам

Вторник, 15 сентября 1942 года[118]

В нашу дверь позвонили около полуночи. На этот раз это действительно была полиция, со списком, в котором были указаны наши имена. Я открыла дверь, но сначала я велела спрятаться Бобби[119], а потом заправила ее постель. Полицейские приказали нам одеться и идти с ними. Я спросила, может ли бабушка остаться дома. Это было разрешено. Тогда я сказала им, что и мама тоже должна остаться дома, иначе некому будет присматривать за бабушкой. Сначала они были против, но позже все же согласились при условии, что мы с отцом (помните, что Бобби спряталась?) будем готовы через пять минут. А нам и так хотелось уйти как можно быстрее, потому что чем позже прибудешь на площадь Адама ван Шелтема[120] (куда нас доставили), тем меньше у тебя шансов быть освобожденным. И я была «вне себя от радости», что идти пришлось только нам двоим, потому что чем меньше людей нуждается в освобождении, тем легче. Я действительно не знала бы, как подготовить к этому маму. Она была буквально парализована страхом.

Мне пришлось одеваться в присутствии двух полицейских. Тем временем к ним присоединился кто-то повыше рангом, который обыскал весь дом и даже посветил фонариком на Бобби, которая пряталась на чердаке, но не увидел ее. Я забыла упомянуть, что полицейские спросили: «Сколько человек в семье?» Я ответила: «Пятеро: бабушка, родители и две дочери. У моей сестры есть разрешение на передвижение по вечерам, и она на работе».

К счастью, я не умолчала про Бобби. Я сделала это специально, потому что ее кровать находится в нашей комнате и во время обыска они увидели бы два шкафа и т. д. Как результат, один из полицейских сказал: «Девушка говорит правду. Я бывал здесь раньше и видел всех членов этой семьи». Я его не узнала, но это был один из тех полицейских, которые приходили забирать Боассонов. [Полицейские] вели себя довольно прилично, хотя один из них сунул бутылку вина в карман, заглянул во все шкафы и спросил, запасались ли мы едой. Я ответила: «У нас нет на это денег». Когда он взял бутылку вина, я сказала: «Это для ритуальных целей». И хотите верьте, хотите нет, но он вернул ее на место.

Как только я поняла, что забирать будут только нас с отцом, я пошла звонить в «Экспо»[121]. Линия была постоянно занята. Тогда я позвонила своему начальнику и рассказала ему о том, что произошло. Как видите, нам очень повезло, что у нас все еще был телефон. Позже наша удача оказалась даже больше, чем мы предполагали в то время. Полицейский, который отвез нас на «Хаутмаркт» (нынешнее название площади Мейера[122]), оказался весьма дружелюбен. Он сказал: «Тебя обязательно отпустят, и тогда мы заглянем к тебе просто в гости». Он добавил, что жаль, что я уже [помолвлена]. Он увидел кольцо у меня на пальце. Он определенно флиртовал со мной.

Когда мы добрались до машины (нас должны были отвезти на грузовике), нас передали ее охране. А потом начался настоящий ад. Сцены внутри этого грузовика были просто неописуемы. Люди в ужасной панике кричали, всхлипывали, визжали. Полицейские продолжали забирать все больше и больше людей, мы услышали, как в некоторых домах выбивают двери. Больных пожилых людей, одетых только в пижамы и пальто, буквально выволакивали из их домов и бросали в грузовик, как кучу тряпья. У грузовика была очень высокая подножка, и пожилые люди не могли забраться внутрь без посторонней помощи. Поэтому полицейские, сопровождавшие грузовик, поднимали их и буквально швыряли внутрь. И все это происходило в кромешной темноте. Подъемный мост между Весперстраат и площадью Мейера был поднят, и его приходилось опускать каждый раз, когда грузовику нужно было пересечь его. Мы ездили взад и вперед, пока грузовик не был наконец полон.

К тому времени была уже половина второго и я находилась в отчаянии, потому что потеряла надежду на то, что теперь, в такое позднее время, можно будет что-то сделать для нас. Но, как только мы прибыли на площадь Адама ван Шелтема, я пришла в себя. Оказалось, что худшее позади. Нашим делом уже занялись и успели рассмотреть его, несмотря на наше отсутствие, и мы были свободны. Выйдя из грузовика, я сказала отцу: «Держись за меня крепче, иначе мы потеряем друг друга». Это было похоже на какой-то фильм или дурной сон. Мы шли в темноте через двор. По обе стороны стояли солдаты с винтовками. Слева, справа и позади солдат стояли машины, готовые к отправке.

Выйдя из грузовика, я услышала, как Шлюскер[123] спрашивает: «Мирьям Леви в этой группе?» Тогда я поняла, что все в порядке. Нас не проводили в комнату, куда отвели остальных, а разрешили присоединиться к тем, кого освободили. Мы простояли полчаса. Конечно, мы были очень счастливы, но вид других людей в нашем грузовике, вынужденных остаться в группе депортируемых, был ужасен. Макс тоже был там, как и многие мои знакомые, и все они подошли поболтать с нами. Мне не найти слов, чтобы описать, что я тогда чувствовала.

Простояв полчаса, мы гуськом вышли на Ян ван Эйкстраат и разместились там в школе, где нам предстояло провести ночь, потому что мы не могли появиться на улице до шести утра. Однако за нами заехал Блют, который живет напротив школы. На кухне Блюта мы немного поплакали, а потом (было уже половина третьего) устроились поудобнее в гостиной вместе с четой Блют и Шлюскером, которые тоже провели там ночь. Макс уже позвонил матери, мы тоже позвонили ей в половине третьего, таким образом, она должна была перестать волноваться за нас. Я легла спать в половине четвертого. Отец вообще не ложился спать и ушел домой в шесть часов. Я проспала до десяти, пошла домой, а позже – в офис. Весь тот день я чувствовала себя усталой и сонной.

На следующую ночь, в половине первого, в дверь снова позвонили. Я подошла к входной двери, потому что всегда первой встаю с постели. Бобби снова спряталась. Те же самые полицейские пришли проверить, что нас освободили. В половине первого ночи! Как вам такое отсутствие сострадания? И это были еще вполне приличные люди. Должна сказать, что предыдущей ночью, когда мы направлялись на площадь Мейера, я ответила, когда эти полицейские пообещали нам, что придут и справятся о нас: «Тогда угощу вас бокалом вина». Я сразу поняла, что они пришли именно за этим. И если бы нас не освободили, они бы просто разграбили наш дом. У меня, например, был прекрасный ручной фонарик, и предыдущей ночью один из полицейских забрал его у меня, отдав вместо него свой, что на самом деле было еще довольно порядочно с его стороны.

Итак, трое из них вернулись и немного пофлиртовали со мной. Вы не поверите, они сочли, что у меня хорошая фигура для верховой езды. У меня было как раз подходящее для этого настроение. Мне стыдно признаться, но на самом деле я угостила их бокалом вина в попытке сохранить с ними дружеские отношения, потому что они сказали мне, что патрулируют наш район. И действительно, несколько дней спустя в десять часов в дверь позвонили: они принесли повестку бабушке об Arbeitseinsatz[124]. Но они при этом сказали, что не собираются забирать ее. Это был чисто светский визит, и они очень мило поговорили, среди прочего, об английском радио. Естественно, с нашей стороны они вряд ли смогли услышать что-либо занимательное, поскольку мы практически молчали.

Мейер Эммерик, 47 лет, огранщик алмазов, Амстердам

Примерно 21 сентября 1942 года[125]

В великий день Искупления – такой святой день для нас, евреев, – сотням людей пришлось стоять в очереди, чтобы получить штамп, и это заняло весь день и всю ночь. Макси[126], который в это время был серьезно больна, лежал в «Палатке Марии»[127], где на самом деле ей запрещено было находиться, потому что, спасибо фрицам, евреям больше нельзя лечиться нигде, кроме еврейской больницы. Такой же запрет распространялся и на санатории: ведь Макси был пациентом санатория, но по приказу немцев ребенок в возрасте до одного года также не мог там лечиться. В результате мы ужасно беспокоились о ребенке, отчасти потому, что я не доверял еврейским больницам, зная, что их могут велеть очистить в любой момент. Фрицы уже начали вытаскивать евреев из их домов после 8 часов вечера, в основном ночью, выгоняя людей на улицу в любую погоду, забирая людей любого возраста, от младенцев до стариков.

Забирали даже тех, кто до сих пор был защищен «печатью». Болен ты или здоров – хватали всех без разбору, маленьких детей будили и уносили среди ночи. Мог бы кто-нибудь выразить на бумаге то великое горе, которое постигло нас, евреев?

Родителей Сэма[128], двух моих братьев, их жен и детей, мою сестру и ее мужа вытащили из дома. Моему старшему брату выбили зубы на площади Адама ван Шелтема, потому что он недостаточно быстро снял с головы свою шляпу. Его 84-летнего дедушку, который жил с ним и уже не может ходить, двое из этих бандитов схватили и бросили в машину…

Я решил, по крайней мере, не сдаваться добровольно. Если настанет самое худшее, я решил скрыться. Сэм, однако, отказался поступать так же, он предпочел ехать в Польшу, а это означало, что Лене, а возможно, и детям тоже придется поехать с ним. Это очень беспокоило меня, поскольку я знал, что моя жена не станет прятаться без нашей дочери.

Когда дошла очередь до Фогельтье[129], мне удалось убедить ее остаться, и я отправил ей адрес в Амерсфорте, который я получил от одного из моих братьев. Он поручился мне за этого человека. Тот работал на подпольную организацию, и я договорился с ним, что в случае крайней необходимости мы с женой сможем спрятаться в его доме. Когда Фогельтье пришла повестка, я попросил [этого человека] прийти ко мне в офис и спросил его, не согласится ли он взять одну Фогельтье вместо нас двоих, потому что она находилась в непосредственной опасности. Он и его жена, которая была с ним, оба сказали, что спрячут ее и что я тоже могу прийти к ним позже, потому что у них вполне достаточно места. Поскольку Фогельтье больше не получала никаких талонов на питание, я договорился с ним, что буду платить им за нее 50 гульденов в неделю, и заплатил аванс в размере 600 гульденов. 15 сентября 1942 года Фогельтье уехала в Амерсфорт, чтобы пожить у Туинхофа (так звали человека в Амерсфорте). Позже выяснилось, что этот человек, к сожалению, оказался ненадежен (но я вернусь к этому позже). 14 октября я попал в больницу с серьезной проблемой, и все это время моя жена оставалась с Леной. Две недели спустя, 30 октября, моя жена и Лена навестили меня в больнице и рассказали, что двумя днями ранее полиция забрала Сэма из его дома.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Воскресенье, 20 сентября 1942 года

Мисс де Хонд[130] живет у нас уже неделю, а мы все еще не подыскали для нее дома. Тем не менее я заметила, что она становится все более спокойной. Мы решили разрешить приехать еще супружеской паре с ребенком.

Четверг, 24 сентября 1942 года

Мы арендовали еще один домик, «Идво», и скоро ожидаем там гостей. К нам приходит много запросов на оказание помощи.

Пятница, 25 сентября 1942 года

Кроме Лени ван ден Бург, у нас еще один гость, Ротшильд, который живет с нами уже несколько недель. Теперь он переедет в «Идво» со своей женой. Поскольку она христианка, то сможет взять на себя руководство домашним хозяйством[131]. Он – торговец редкими книгами, очень чуткий и заслуженный человек. Он много путешествовал и посетил множество замков и монастырей, чтобы собирать старинные книги. А еще он очень музыкален. Он с восьми лет играет на виолончели и знаком со многими известными музыкантами.

Суббота, 26 сентября 1942 года

В дом № 2[132] сегодня заселятся первые жильцы. В 10 часов уже приехала пара с ребенком из Амстердама. Мама уехала отсюда по делам в 12 часов. За столом у нас было полно гостей, смешанная компания: пять евреев, Ирми, Аннелис Эрлих и, конечно же, мы. Мы таким образом знакомимся со множеством людей. Мы планируем сдавать в аренду домик «Блаувет», но у нас пока нет никаких новостей по этому поводу. Надеемся, что вскоре получим какой-то ответ. Люди ждут места. Террор в Амстердаме продолжается. Один еврей был застрелен на улице при попытке убежать, и его тело пролежало несколько часов, прежде чем его увезли. Вероятно, они оставили его там специально в качестве устрашения. На площади Рудольфа Харта христианин, который выступил против эсэсовцев, был забит до смерти. Они вытаскивают евреев из их домов. Ирми слышала, что гаитян в Амстердаме также интернируют, включая женщин и детей.

Понедельник, 28 сентября 1942 года

…Так странно: наш дом похож на пчелиный улей. Люди все приходят и приходят.

Среда, 30 сентября 1942 года

Сегодня вечером к нам присоединились еще две дамы. У одной из них есть докторская степень по биологии, и она учится на фармацевта. Ее сестра – биолог. Эти образованные дамы составляют замечательную компанию. Жена Ротшильда тоже приехала, так что наш дом снова полон людей. В пятницу вечером они все переедут в «Идво». Те, кто был в доме № 2, как мы называем «Идво», завтра переедут в дом № 3, «Блаувет». Так много всего нужно организовать! Вечером у нас собирается большая группа гостей (сейчас их шестеро), течет чудесная беседа. Никто не может понять, почему эти люди подвергаются преследованиям.

Суббота, 3 октября 1942 года

Сегодня у нас тридцатая годовщина свадьбы. Мы держали это в секрете, но все равно получили цветы, в том числе и от тех, кому мы помогаем. Мы не любим вечеринки. Кроме того, возможно, у нас было предчувствие того, что должно было произойти сегодня вечером. Везде происходит широкомасштабное преследование евреев, не только в Амстердаме и Роттердаме, но и в Зволле, Меппеле, Девентере, Зутфене, Арнеме и Апелдорне. Женщин и детей вытаскивают из домов, ночью отводят в школу, а утром депортируют. Всех от этого просто тошнит. В Амстердаме это продолжается часов до 5 утра. В то же время целые трудовые лагеря были опустошены. Гитлер сказал в своей речи, что евреи хотят уничтожить арийцев, поэтому вместо этого они, арийцы, уничтожают евреев. И с этим ничего не можешь поделать, кроме как попытаться помочь им. Как христианин, ты чувствуешь такую вину перед этими людьми, что ты просто обязан помочь им. Мы стараемся как можем. Мы ничего никому не говорим об этом, но мы стараемся помочь каждому.

Сегодня вечером нам позвонили из Венума. Приедет еще один гость. Оказывается, это 67-летняя дама по имени Хейманс, она – мать знаменитого пилота[133], который летал в Индию и обратно. Она милая, мужественная женщина, очень религиозная, первая из тех, кто соблюдает правила кошерности. Мы можем оставить ее у себя только на два дня, а потом она отправится в дом № 2. Она хотела бы остаться здесь, но это невозможно.

Воскресенье, 4 октября 1942 года

Сегодня пастор произнес серьезную проповедь о любви к ближнему. Я, конечно, не испытываю ненависти к другим, но для меня невозможно любить тех, кто поддерживает этот режим. Горе, которое они приносят каждому, так бесконечно велико, что я не могу распространить на них свою любовь. Неужели Христос действительно просил бы нас об этом? Я в это не верю. Нам очень повезло с нашими гостями. Они такие милые, хорошо образованные люди. Гер и Сини были здесь весь день с малышкой Марьей. Мы устроили прекрасный ужин с бутылкой очень хорошего вина от гостя из дома № 1. Сегодня прибыл еще один гость.

Понедельник, 12 октября 1942 года

У нас появился еще один дом. Это дом № 4, и он уже занят. Мы постараемся арендовать и другой такой же. Спрос по-прежнему огромен.

Понедельник, 19 октября 1942 года

Несколько дней я была слишком занята, некогда было писать. Я ездила в Амстердам в субботу и воскресенье. Мне нужно было передать сообщения от нескольких людей, и я пыталась получить средства для тех из наших гостей, кто без единого гульдена. Многие евреи все еще ходят по улицам – конечно же, в основном в Еврейском квартале. Они выглядят такими ужасно грустными. Будущее этих несчастных печально. То, как с ними обращались, неописуемо. Теперь увозят людей в возрасте до 90 лет. Я слышала об одной 88-летней женщине в Роттердаме, которую вытащили из постели в четыре часа утра и заставили просидеть 28 часов на стуле на каком-то складе. К счастью, у нее была невестка-арийка, которая смогла освободить ее. Невозможно понять, как они придумывают эти правила. Если подумать об этом серьезно, то становится трудно дышать.

Суббота, 24 октября 1942 года

К счастью, у нас есть надежные источники, которые сообщили нам, что завтра полиция начнет обыскивать фермерские дома в окрестностях в поисках ржи, а также евреев. Помоги нам бог, чтобы никого не выдали и чтобы все евреи, находящиеся на нашем попечении, остались в безопасности. О, когда же мы снова будем свободны и когда же эти люди снова смогут свободно ходить по городу? Это все так удручает! Я беспокоюсь не за себя, а за всех этих людей.

Есть такое ощущение, будто что-то витает в воздухе. Кажется, все с волнением ожидают каких-то перемен. Многие верят, что эти перемены настанут в ноябре. Я сомневаюсь, что это произойдет так скоро. Даже если этой зимой мы будем страдать от ужасного холода и голода, я бы смирилась с этим, чтобы избавиться от постоянного ужаса. Приходится постоянно следить за собой, быть бдительными, потому что предательство может прийти откуда угодно. Мы не привыкли к такому поведению. Раньше мы могли свободно делиться своим мнением, протестовать, когда это было необходимо, а теперь мы просто парализованы.

Гер идет – может быть, ему есть что сказать нам в этот поздний час. Если это хорошие новости, то нам не придется страдать от беспокойства.

Все остается по-прежнему. Завтра полиция проведет так называемые обыски в домах, будет спрашивать о евреях, но, надеюсь, ничего и никого не найдет. Все организовано так хорошо, что, если это будет зависеть только от полиции, она не найдет ни одного еврея. Этого не должно случиться. Я бы предпочла, чтобы меня саму забрали вместо кого-либо из евреев…

В доме № 1 их семь, в доме № 2 – шесть, в доме № 3 – шесть, в доме № 4 – двое, и с нами здесь еще двое. Они все должны быть спасены.

Завтра мой день рождения. Сейчас не время праздновать, но нельзя позволять такому дню остаться незамеченным. Мик попросили выступить с проповедью на молодежном служении.

Понедельник, 26 октября 1942 года

Вчера был напряженный день, было много посетителей, я получила много букетов цветов. Из дома № 1 я получила в подарок книгу, из дома № 2 – торт. В доме № 3 не знали, что сегодня мой день рождения, и им было неловко из-за этого. Я получила замечательную книгу о голландских пейзажах от наших временных гостей. Кроме того, они написали чудесное стихотворение. Иногда я задаюсь вопросом: эти люди возвели меня на такой пьедестал – не упаду ли я с него?

Проповедь Мик была очень хорошей. Мы создали укромное местечко за стеной нашего шкафа для одежды, куда наши временные гости могли бы сбежать в случае необходимости. Никогда не знаешь, что может случиться. Сегодня у всех было очень нервное настроение. Никто не знает, когда к нам приедут, чтобы обыскать деревню и окрестности. Гостей в доме предупредили, и все остаются внутри. Я надеюсь, что они сохранят спокойствие.

Гер был здесь в 10 часов. Полиция провела так называемый обыск, но на самом деле это было не так. Они подходили к двери и спрашивали: «Здесь есть евреи?» И когда кто-нибудь говорил: «Нет», они разворачивались и уходили. У нас новый гость, брат Джо Джуды[134], тихий мальчик. Надеюсь, мы все сможем поспать, день выдался волнительный.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

В конце октября[135] я договорился, что Макси возьмут в Голландскую еврейскую больницу (Г. Е. Б.)[136], потому что ему стало хуже в «Палатке Марии» и ему нужно специальное лечение в Г. Е. Б. После этого я немедленно связался с адвокатом, мистером Кастейном на канале Кейзерсграхт, который сделал все что мог, чтобы выяснить, где держат Сэма[137], но все это оказалось бесполезно.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Понедельник, 2 ноября 1942 года

Мы арендовали дом «Дуйвеланд» еще на шесть месяцев за 100 гульденов в месяц. Вся группа из дома «Блаувет» отправится туда в четверг. Маленький домик «Идво», куда мы планировали отправить надоедливых дам, непригоден для жилья, так что теперь им придется отправиться в «Блаувет». Вчера я услышала еще несколько историй из Амстердама. Трехмесячный малыш был оставлен один в колыбели в пустом доме, позже его оттуда забрали. Матери (еврейки) вынуждены оставлять своих детей как подкидышей. В субботу Вим Леэсинк, знакомый Мик, Фрица и Брэма, был здесь, чтобы поговорить со мной. Он спросил, можем ли мы спрятать родителей Брэма. Завтра Мик отправится в Амстердам, чтобы все организовать. Все время хочешь остановиться, но, когда они просят, ты не можешь им отказать… Сейчас у нас пять домов и много жильцов.

Воскресенье, 22 ноября 1942 года

После того как некоторые из наших гостей переехали, в домах теперь царит хорошее настроение. Последние три месяца в нашем собственном доме тоже жили евреи, самые последние пробыли здесь пять с половиной недель. Завтра придет еще один.

На этой неделе мы снова получили газету «Хет пароол»[138]. Я испытываю большое уважение к тем людям, которые продолжают выпускать эту газету в наше время… В этом номере была важная статья, которую я переписываю: «Хотя мы знаем, что евреев выселяют из их домов, а их имущество разграбляется, а сами они часто подвергаются ужасному обращению, в газете «Гамбургер Фремденблатт» от 24 июля появилась следующая статья: «Из Амстердама сообщают, что голландские граждане ведут себя по отношению к евреям как звери. В результате евреи обратились к германскому вермахту с просьбой защитить их. Вермахт, несмотря на свое негативное отношение к евреям, взял их под защиту и перевез их, согласно их собственному желанию, в Германию, где они смогут безопасно заниматься делами по своей профессии. В знак благодарности за эту помощь евреи передали содержимое своих домов и свои драгоценности тем семьям в Германии, которые стали бездомными из-за английских авианалетов».

Без комментариев.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

21 ноября[139] Лена получила письмо от Сэма[140] из лагеря Амерсфорт от 5 ноября, из которого мы выяснили, что его содержали под стражей с 28 октября по 2 ноября, а затем без каких-либо допросов отправили в лагерь Амерсфорт. Мы все были в таком отчаянии; как такое было возможно?

Хуже всего было то, что этот лагерь печально известен садиcтским отношением к заключенным. Я немедленно сообщил своему адвокату об этих фактах, но он сказал, что в данном случае он абсолютно ничего не может сделать. Он сказал, что я должен подождать, пока его не освободят. Если его отправят в Вестерборк, в лагерь, из которого всех отправляют в Польшу, тогда можно было бы предпринять еще одну попытку помочь ему…

Я решил навести кое-какие справки, чтобы выяснить, можно ли что-нибудь сделать для его освобождения. И я узнал, что, возможно, смогу добиться его освобождения в обмен на промышленные алмазы… Только немцы способны придумать такую схему. Я никого не виню за попытку спасти свою жизнь таким образом, но я, конечно, не хотел этого делать. Я поговорил с Леной и поделился тем, что узнал. Я сказал ей, что, как мне сообщили, Сэма можно спасти таким образом, но гарантий никаких нет. Я поделился с ней своими соображениями по этому поводу. Она настаивала на том, что, если только это возможно, я должен попытаться сделать это. Она была готова сделать все возможное, чтобы освободить Сэма.

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Понедельник, 14 декабря 1942 года

Адриану удалось организовать для нас реквизицию дома на Хандельстраат, 17, и я так этому рада! Делом Хохберга в настоящее время также занимается СД, и есть большая вероятность, что молодой еврейский мальчик Дэвид[141] откажется от своих притязаний на собственность. Каким облегчением для нас все это будет!

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Воскресенье, 6 декабря 1942 года

О, как бы мне хотелось, чтобы мы были уже свободны, чтобы евреи не чувствовали себя затравленными, как животные! Даже думать не смею о том, что происходит, иначе просто больше не смогу жить. Это просто какой-то ужасный, безумный кошмар или книга-ужастик! Сегодня военная полиция пришла с обыском в дом, где, по слухам, прятали евреев. Какое-то время мы страшно беспокоились за всех наших людей. Вчера поздно вечером в дом № 4 прибыла еще одна пара. Сейчас мы можем разместить еще всего лишь несколько человек. В доме № 1 находятся семь евреев, доме в № 2 – восемь, в доме № 3 – пять, в доме № 4 – шесть взрослых и ребенок, в доме № 5 – девять взрослых и ребенок. Всего – 35 человек. Это большая ответственность.

Пятница, 25 декабря, Рождество 1942 года

Сегодня утром я была в Эмсте, где Мик произнесла замечательную проповедь. Она теперь гораздо спокойнее говорит и меньше полагается на написанный текст. После «Аминь» я спела «Слава Господу». Есть особое очарование в том, чтобы слушать подобные проповеди своего собственного ребенка.

Погода была холодной, туманной, но до сих пор довольно мягкой. Вчера мы получили цветы из домов № 4 и № 5, а также от Эда, Ирмы и Лени. Сегодня я получила прекрасную книгу от Марты и Ханса и ковер от ван Гелдеров. Последние три дня Фьетье де Фриз ездила к Геру и Сини. Мы пригласили Фьетье де Йонг и Лени на ужин. Мы украсили комнаты, на столе была красная скатерть и свечи. Было видно, что им действительно очень понравилось. Я снова поняла, что мы сделали правильный выбор, поступая именно так – поддерживая людей.

Хенк оставался с нами на этой неделе, и он пытался предупредить меня, убедить меня остановиться. Я с ним не согласна. Одни только разговоры делу не помогают. Нужно что-то делать, если ты действительно хочешь хоть как-то помочь всем тем людям, которые скрываются. Мы будем осторожны, но продолжим делать свое дело.

Глава 11

«Если бы только было побольше мест для этих несчастных»

Первые 100–150 страниц 900-страничного дневника Элизабет ван Лохейзен, написанного в шести тетрадях разного размера, содержат много материала, который представлял бы большой интерес для историка экономики военного времени. Мелким аккуратным почерком, почти не соскальзывая со строчек, Элизабет ван Лохейзен почти ежедневно описывает постепенные изменения, которые она и ее семейный бизнес были вынуждены вносить в свою жизнь из-за военного нормирования. Будучи владелицей небольшой бакалейной лавочки в центре города, она, видимо, была особенно хорошо осведомлена о постоянно меняющихся ценах на основные товары, обувь, зимнюю одежду, а также о нехватке овощей и мяса.

«Сливочное масло, жир и маргарин по продовольственным талонам, – отмечала она, например, в июле 1940 года. – Продажа муки, риса, пудинга, макарон, вермишели и т. д. запрещена на неделю. Сливочное масло – 250 г на человека в течение 14 дней и еще 250 г жира на этот же период». В октябре она предсказала, что зима будет особенно суровой, потому что в списке предписанных норм на продукты питания было «все, кроме всего остального». «Яйца также распределяются по карточкам, по 1 штуке в неделю, по установленным ценам, максимальная цена – 8 центов. Введен запрет на продажу бобовых в течение 14 дней, так что пока никаких бобовых».

Содержание ее дневника принимает неожиданный и примечательный оборот летом 1942 года, когда Элизабет, известная своим друзьям как Бетси, начинает писать о «посетителях и гостях» из Амстердама. Первые такие упоминания иносказательны, но через несколько дней становится совершенно ясно, что она прячет евреев.

Примерно в это же время она, директор местной школы Дерк Хендрикс и местный почтальон Тимен Йонкер решили помочь как можно большему числу людей избежать нацистских депортаций. Их небольшая организация сопротивления позже получит название «Хет Дриманшап» (Het Driemanschap), или «Триумвират». Элизабет ван Лохейзен, Хендрикс и Йонкер были тремя основателями группы, но на самом деле «Триумвират» опирался на довольно обширную сеть членов семьи и друзей, которые в конечном итоге спасли жизни десятков людей.

Впервые Элизабет упомянула в своем дневнике о помощи «посетителю» 5 марта 1942 года. «В течение недели у нас по просьбе Мик [дочь Элизабет] гостил 8-летний мальчик из Роттердама, – написала она». Из дневника неясно, был ли ребенок евреем, или же остался сиротой после бомбежки, или же его приютили, потому что его родители участвовали в Движении сопротивления, или же на это были еще какие-либо причины.

Элизабет написала, что в ту неделю было «очень холодно», шел ледяной дождь. Из примечательных событий она особо отметила нехватку товаров в связи с холодом, капитуляцию Индонезии и рев военных самолетов над головой – однако про мальчика она больше ничего не записала, кроме того, что он поселился у нее. Понятно, что в течение первых месяцев своего участия в Движении сопротивлении Элизабет очень мало писала об этом. По понятным причинам упоминания о «посетителях» проскакивают на страницах ее дневника как отдельные искорки.

«Мы забрали семью (жену и двоих детей) с железнодорожного вокзала и развезли ее членов по трем семьям на разных фермах», – написала она 10 июля 1942 года, но не уточнила, были ли эти гости евреями. Три дня спустя (на той же неделе, когда из лагеря Вестерборк отправился первый транспорт в Освенцим) она сделала запись о том, что «некоторые прячут евреев», не упоминая, что это делала и она сама. Затем она записала, что «кто-то прибыл» в дом Гера и Сини, и уточнила, что у этого человека не было буквы «J» в удостоверении личности. Это «J» – единственная зацепка. Отсутствовала ли буква «J» из-за того, что у этой женщины были поддельные документы? Или потому, что она не была еврейкой?

Но мы наверняка знаем, что в июле в Эпe появился пятнадцатилетний мальчик по имени Лу ван Битс, «очень смуглый, с еврейской внешностью», но крашеными светлыми волосами. Местный фермер по имени Пропер временно приютил его, позволив пожить в своем пустующем загородном домике в лесу.

Мальчик смог исчезнуть из Амстердама, когда оба его родителя были депортированы. Пропер полагал, что безопасность мальчика в этом домике вскоре окажется под угрозой в связи с появлением в соседних домиках других людей, которые начнут приезжать туда на отдых. Учитывая это, он спросил преподобного Виллема Фредерика Хендрика тер Браака, пастора местной реформатской церкви, что можно было сделать в такой ситуации. Тер Браак предложил ему обратиться к Дерку Хендриксу, директору школы, который недавно вышел на пенсию и переехал в тихое местечко в лесу.

Элс Хендрикс, дочь Дерка, помнила ту ночь и позже написала об этом в неопубликованных мемуарах. «Когда он появился в тот вечер в нашем доме, он был чрезвычайно расстроен, – вспоминала она. – Он был охвачен страхом, очень напряжен и растерян. Сначала мы позволили ему выговориться, рассказать о том, что пережила его семья, как неуверенно, одиноко он себя чувствовал, с какими опасностями ему пришлось встретиться». Как отметила Элс, в тот раз она и ее семья впервые полностью осознали, что происходит в стране. Она написала: «Мы стали еще больше ценить то, что наш дом стоял в тихом месте, окруженный высокими деревянными стенами и садовыми дверями, выходящими в сторону от дороги»{138}.

«Гости» продолжали прибывать в городок, скорее всего, потому, что он находился в уединенном месте, окруженный лесами, но, возможно, также и в связи с тем, что в кругах Движения сопротивления стало известно, что в Эпе есть люди, готовые оказать помощь.

К августу «Триумвират» готовился принять еще больше гостей. «Предстоит проделать еще много работы, – написала Элизабет. – Если бы только было побольше мест для этих несчастных».

В сентябре «Триумвират» арендовал свой первый дом, «Ларикшоф». «Очень просторная вилла посреди хвойных лесов, которые так высоко выросли, что дом даже не виден с общественной грунтовой дороги», – написала Элс Хендрикс. В этот дом въехало восемь человек. Наряду с этим ван Лохейзены поселили новых людей в своем собственном доме недалеко от парка Пельцер, пытаясь тем временем найти второй дом в аренду. И они нашли его – это был дом «Идво». К октябрю они арендовали третий дом, «Блаувет», «деревянный летний домик»{139}.

Как оказалось, длительное время находиться в таком укрытии могли не все из «гостей». Герхард Бадриан, тридцатипятилетний немецкий еврей, например, обнаружил, что после недолгого пребывания у Гера и Сини у него слишком расшатались нервы. «У нас ему было трудно поддерживать душевное равновесие, – вспоминал позже Гер. – Это был прекрасный, но излишне чувствительный парень. Он много читал, однако было заметно, что ему явно не по себе. Через неделю он сказал нам, что прятаться – это не по нему. Он при этом понимал, что те, кто укрывал его, шли на слишком большой риск из-за его волнения. В этой связи он решил, раз уж он сам был готов на риск, принять активное участие в Движении сопротивления»{140}.

Герхард Бадриан оставался в дальнейшем важным связным для «Триумвирата». Он пошел работать в Центр изготовления документов, нелегальную типографию, которая выпускала фальшивые удостоверения личности и продовольственные талоны. Элизабет использовала для него псевдоним в своем дневнике, называя его «Бернард», имя, которое он также использовал в своем фальшивом удостоверении личности: Бернард ван Эссен[142].

Кроме изготовления фальшивых документов для многих евреев, Бадриан каким-то образом раздобыл форму СС, поэтому он мог присутствовать в ней на нацистских мероприятиях. С его безупречным немецким и светлыми волосами он легко мог выдать себя за немецкого охранника. Он использовал это, чтобы освобождать евреев из тюремных грузовиков. Он также участвовал в действиях вооруженных отрядов Движения сопротивления, пока не погиб под шквалом пуль во время полицейского рейда в Архивный центр в июне 1944 года, когда бойцы Движения сопротивления попытались уничтожить там регистрационные карточки евреев, по которым оккупанты отправляли множество людей на смерть{141}.

* * *

Все участники «Триумвирата» были связаны с Либеральной голландской реформатской церковью, являлись членами конгрегации преподобного тер Браака, все они также были членами леволиберальной политической партии «Либерально-демократический союз». Элизабет ван Лохейзен являлась священнослужителем и возглавляла женскую партийную группу. Она также была членом организации «Церковь и Мир», созданной в 1924 году для пропаганды всеобщего разоружения и принципов отказа от насилия. Кроме того, она принимала активное участие в женском движении. Она помогала организовать женский марш мира, который должен был состояться 18 мая 1940 года, и отметила в своем дневнике, что испытывала «горькую иронию» оттого, что сроки этого мероприятия оказались намечены на слишком позднюю дату: марш должен был состояться через восемь дней после нацистского вторжения.

Элизабет ван Лохейзен была мало похожа на бойца Движения сопротивления. Она выглядела серьезной и рассудительной. Коротко постриженные седые волосы, круглые очки в черепаховой оправе придавали ей вид учительницы в католической школе. Семья Лохейзен владела бакалейной лавочкой в городе Эпе на Бикстраат с 1743 года. Эта лавка была известна торговлей «колониальными товарами и другими продуктами питания». Это означало, что там продавался удивительный ассортимент товаров: специи и соус самбал из Индонезии, кофе, чай, «квашеная капуста в банках», сиропы от кашля, фотоаппараты и кухонные губки.

Элизабет и ее муж Дерк Ян (Дик) управляли своим семейным бизнесом, и в дополнение к продаже продуктов в основном помещении в небольшом соседнем здании они торговали крепкими спиртными напитками и винами, а их сын Геррит Сандер (Гер), фармацевт и оптик, заведовал небольшой аптекой в пристройке. Таким образом, бакалейная лавка ван Лохейзенов была местом притяжения для почти всех 6500 человек, живших в городе, и еще около 9000 человек, проживавших в муниципальном районе. Благодаря своей работе семья была также связана с поставщиками всевозможных товаров, сетью предприятий по всей стране. Эти связи оказались полезными для их деятельности в Движении сопротивления{142}.

Хотя руководителем в группе была Элизабет, Дик, Гер и Сини также стали важными участниками в деятельности этой группы в Движении сопротивления, равно как и обе дочери Хендрикса Дерка – Рейна и Элс. Будучи студентом, еще до войны Гер провел год, обучаясь в Университете Брауншвейга (Германия). В тот год, когда Гитлер пришел к власти, Гер стал свидетелем сожжения нацистами книг. Эта сцена произвела на него «огромное впечатление». Он на собственном опыте убедился в том, насколько ограничены были права граждан при новом режиме рейха, и привез этот опыт домой, в том числе в городок Эпe.

Несколько лет спустя Гер обручился с Сини (Клазиной Джентье Беккер) из Меппеля. Он входил в правление ассоциации «Единство через демократию»{143}, которая выступала в качестве оппозиционной силы как в отношении партии НСД, так и коммунистам, и стал своим человеком в городке Эпе{144}.

«Мы были настроены против оккупационного режима, потому что его законы и правила были направлены против людей, – рассказывал Гер после войны. – Они были направлены против отдельных людей, против групп людей, против евреев, цыган и гомосексуалистов. Мы были против этого, против угнетения и несправедливости, направленной против отдельных людей. Мы действовали не из какого-то там «патриотизма». Это слово не имеет для меня никакого значения»{145}.

Гер был одним из немногих голландцев, не принадлежавших еврейской общине, которые 3 мая прикалывали на одежду желтую «Звезду Давида» в знак солидарности с евреями. «Я был убежден в том, что крайне важно открыто выступить против фрицев», – позднее объяснял он.

Моральный ориентир для своей деятельности по оказанию сопротивления оккупационному режиму «Триумвират» обрел в своей вере и своей церкви. Преподобный Виллем Фредерик Хендрик тер Браак[143], должно быть, был необычным пастором. В своих еженедельных проповедях, как часто записывала Элизабет в своем дневнике, он убедительно говорил о необходимости помощи нуждающимся. Для некоторых членов его общины эти послания нашли отклик в том смысле, какой был возможен именно там и тогда.

Кафедрой преподобного тер Браака была Гроте Керк на главной площади города, самая большая церковь в Эпе, построенная в XII веке, с внушительной колокольней. Внутри этого скромного, в протестантском стиле ничем не украшенного храма все внимание устремлялось к прекрасному белому потолку с высокими сводами и красно-золотому органу, украшенному фигурками ангелов и стоявшему на постаментах из красного мрамора. Драгоценностью храма являлись его старинные колокола на массивной колокольне, которая датировалась XIII веком. Каждые четверть часа они оповещали о времени всю округу, а также предупреждали о начале воскресной службы.

В 1938 году, когда голландское правительство закрыло свои двери для еврейских беженцев из Германии, пастор тер Браак написал письмо от имени своего церковного совета, умоляя правительство Нидерландов выполнить свой «долг милосердия» в соответствии с позицией Христа о «щедром гостеприимстве» и призывая его «сделать все возможное, открыв свои границы, чтобы предоставить убежище страдающему еврейскому народу»{146}.

Пастор тер Браак продолжал проповедовать идеи христианского милосердия и служения людям на протяжении всей войны, и из свидетельств Элизабет и Элс становится ясно, что он оказывал им как духовную, так и материальную поддержку в деятельности «Триумвирата»[144].

Как и во многих небольших голландских городках довоенного периода, в Эпе проживало немного евреев. «Было всего несколько еврейских семей, но мы знали их всех, – писала Элс, – потому что они долгое время жили в городке. Это были, прежде всего, два еврейских мясника, один из которых владел также кафе по соседству… Кроме того, была семья [по фамилии] Фрэнк. И отец, и его сын Саймон являлись торговцами скотом, но сами они при этом скотом не владели. […] В городке проживала также семья Госшкалк, у которой была небольшая мясная лавка, в которой торговали экспортной продукцией, торговлю в ней вели отец и сын. Все эти люди всегда принимали активное участие во всех мероприятиях городка и были приятными и уважаемыми членами городской общины. Жила в городке также матушка Стерн, но она находилась уже в преклонном возрасте»{147}.

Элс написала, что не помнит, чтобы в отношении евреев в городке до немецкой оккупации проявлялась какая-либо дискриминация. Даже когда многие местные жители в 1930-х годах стали членами НСД, она, по ее воспоминаниям, не могла «припомнить каких-либо явных враждебных действий против них».

«Я никогда не слышала, чтобы мои родители негативно отзывались о евреях, – записала она в дневнике, – равно как и о людях, у которых были другие взгляды, например об ортодоксальных протестантах, которые составляли большинство в Эпе и окрестностях, и о католиках, проживавших в городке. По их мнению, каждый имел право жить в соответствии со своими собственными убеждениями, если только эти убеждения не причиняли вреда другим членам общества»{148}.

Когда в 1941 году евреев заставили зарегистрироваться, тридцать восемь жителей Эпе указали, что они «полностью евреи», около половины считали себя евреями по религии. По иронии судьбы, неофициальное количество евреев среди жителей этого района во время войны, видимо, возросло, поскольку «Триумвират» укрывал евреев, спасавшихся по мере усиления депортаций от облав по всему району.

Местность в районе Эпе была лесистой, тут было множество летних домиков, которые большую часть года пустовали. Здесь также находилось много отелей, гостевых домов и небольших коттеджей, которые местные жители сдавали в аренду для дополнительного заработка. Для членов Движения сопротивления амбары и другие хозяйственные постройки служили отличным местом, где можно было укрывать людей и хранить оружие. Те, кто скрывался, могли просто закупать продукты местного производства, а не выменивать продовольственные карточки{149}.

«Люди прятались в самых разных отдаленных местах», – вспоминал местный историк Виллем Вельдкамп, который насчитал по меньшей мере десять базирующихся в Эпе организаций Движения сопротивления, которые либо оказывали помощь евреям, либо участвовали в вооруженных акциях против оккупационного режима. Как писал Виллем Вельдкамп, этими организациями руководили «несколько влиятельных личностей… Многие из них придерживались левых взглядов, особенно это было характерно для городка Велюве. Всевозможные ассоциации, включая политические партии и профсоюзы, играли важную роль, но другие силы, такие как церковные лидеры, следили за тем, чтобы люди действовали сообща и доверяли друг другу»[145].

Их усилия были значительными, а показатели успеха – высокими. Виллем Вельдкамп обнаружил, что 76 процентов из тридцати восьми еврейских жителей Эпе пережили войну – это намного более высокий показатель выживаемости, чем в подавляющем большинстве голландских городов или в среднем по стране{150}.

Глава 12

«Пришло время скрываться»

В голландском языке есть уникальное слово onderduiken, оно обозначает «скрываться». Если переводить буквально, это означает «нырнуть под воду», производное от слова duiken – «нырять». В более широком смысле это означает «исчезнуть из общественной жизни». По-моему, голландское существительное onderduiker, образованное от этого слова, значительно тоньше передает смысл понятия «скрывающийся», чем аналогичное английское слово person in hiding.

Около 15 процентов еврейского населения в какой-то момент войны стали «ондердуйкерами». Как ясно дают понять авторы дневников, решение спрятаться было продиктовано многими факторами. Родителям с маленькими детьми и пожилым людям приходилось учитывать практические аспекты: младенцы часто плачут, а у пожилых людей могут быть проблемы со здоровьем, которые будет трудно решить, скрываясь. Голландские удостоверения личности, которые были разработаны с большой точностью, было трудно подделать, а подделки – легко идентифицировались.

Безусловно, самый важный вопрос: кто предоставит вам кров в качестве укрытия? Есть ли кто-то, кому вы доверяете настолько, чтобы он обеспечил вас и вашу семью помещением и всем необходимым в течение нескольких месяцев, а возможно, и лет? Те, кто обращался за помощью, должны были знать людей за пределами еврейской общины. Бедные семьи и набожные евреи редко могли похвастаться такими связями.

У «ондердуйкеров», которые полагались в своем спасении на незнакомцев, также был высокий риск столкнуться с обманом, оскорблениями или предательством. Некоторые хозяева помещений и лица, заявившие о готовности помочь, требовали непомерные суммы денег. Можно ли было доверять таким людям и была ли возможность заплатить им?

Даже те, кто подспудно понимал, что самое лучшее для них – это спрятаться, часто не могли психологически заставить себя сделать это. «Им не хватало энергии, контактов, денег, они преуменьшали опасность депортации и преувеличивали опасность ухода в подполье, – писал голландский историк Жак Прессер. – Они были напуганы, ужасно напуганы. Они не были уверены в своих силах, они предпочли бы остаться со своими семьями, они не хотели зависеть от других или подвергать их опасности»{151}.

* * *

Мейер Эммерик перепробовал несколько вариантов действий, прежде чем решил скрыться. Он прочитал в газете, что «незаменимые» работники алмазной отрасли могут претендовать на так называемое «свидетельство для 120 000 специалистов», которое позволит им отсрочить «трудовую повинность». Число готовых к выдаче свидетельств в 120 000 было последним из обозначенных (в самом начале упоминалось 10 000 свидетельств). Оплатить эту услугу можно было драгоценными камнями, ценными металлами, золотом или твердой иностранной валютой. Таким образом, евреи могли купить свою свободу вначале примерно за 20 000 гульденов за человека, затем требуемая сумма возросла до 30 000 гульденов (в то время около 7500 долларов){152}.

В июле 1942 года 545 работников алмазной отрасли подали заявки на получение такого свидетельства (по существу, штампа в удостоверении личности). Эти штампы могли временно защитить от депортации 1230 человек, включая жен и детей{153}. Немцы получали неплохую долю алмазов на сумму как минимум 10,9 миллиона гульденов (или 4 миллиона долларов), а потенциально – до 24,6 миллиона гульденов (или 7,7 миллиона долларов)[146].

Алмазная индустрия Амстердама держалась на еврейских специалистах примерно с 1600 года, когда евреи-сефарды из Испании и Португалии эмигрировали на север, спасаясь от инквизиции. Евреям было разрешено проживать в Амстердаме, но запрещено вступать в большинство профессиональных торговых гильдий, а без членства в гильдии никто не мог работать. Огранка и полировка алмазов были ремеслами, в которых не было гильдий, поэтому многие евреи начали заниматься именно этим ремеслом, и к началу XX века это была в основном еврейская отрасль, в которой только в Амстердаме работало более 1000 еврейских специалистов{154}.

Вопреки стереотипу, не все работы в алмазной отрасли были хорошо оплачиваемыми. Резчики и полировщики обычно получали зарплату на уровне чернорабочего. Это может показаться странным, но эти специальности считались «необходимыми» во времена ведения военных действий. Однако, с точки зрения нацистов, этому было объяснение: рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер планировал создать в Нидерландах управляемую Германией алмазную индустрию. Он собирался заставить еврейских специалистов обучать арийцев этому ремеслу.

Тем не менее работникам алмазной отрасли пришлось заплатить за то, чтобы их для этих целей оставили в Амстердаме. Эммерик узнал, что цена этой услуги составляла 30 000 гульденов в дополнение к «бриллианту высшего качества». Немец, отвечавший за сделку, также потребовал 10-процентную комиссию.

Эммерик заподозрил в этом уловку. Он знал по крайней мере одного еврейского торговца алмазами, который передал «красивые бриллианты чистой огранки» в обмен на штамп, но все равно был депортирован. Эммерик поступил мудро, проявив осторожность. Хотя некоторым людям удавалось отсрочить вручение им уведомлений и трудовой повинности, купив штамп, однако, чтобы сохранить действие этого штампа, приходилось продолжать платить, и часто все большим количеством бриллиантов.

Эта мошенническая схема дала некоторым евреям ложное чувство безопасности. Жена одного торговца бриллиантами, Жозефина Левийт, в своих показаниях после войны утверждала, что, хотя семье предложили одиннадцать мест для укрытия, ее муж был уверен, что взятки за бриллианты защитят их. «Им нужны были обработчики алмазов, – сказала она. – Он был им нужен. Так же как я была им нужна позже для работы в соляных шахтах. Им нужны были люди, которые работали бы на них, потому что во время войны они практически владели всем»{155}.

В конце концов штампы об освобождении от трудовой повинности стали слишком дорогими для многих. Большинство работников алмазной отрасли были депортированы в Вестерборк к концу лета 1943 года. 29 сентября 1943 года последние 120 000 обладателей были задержаны во время рейда и отправлены в Берген-Бельзен, где большинство из них не дожили и до конца года{156}. Менее 100 евреев – работников этой отрасли пережили войну{157}.

«Нам всегда казалось (конечно же, совершенно ошибочно), что мы находимся в относительной безопасности, потому что мой отец все еще работал на фабрике в Ахтерграхт, не так ли? – сказал один из детей работника алмазной отрасли в своих послевоенных показаниях. – И, пока это было так, мы наивно думали, что так будет продолжаться вечно. Тогда-то нам казалось, что мы в безопасности. Однако позже оказалось, что это неправда».

Мейер Эммерик осознал опасность в феврале 1943 года, когда увидел, что многие из 120 000 владельцев штампов об освобождении от депортации были арестованы. Для него стало очевидно: пришло время скрываться.

В течение следующих десяти месяцев Эммерик прятался в различных местах, пока наконец в конце года не обосновался в южной провинции Лимбург. Там его спасительницей была Альбертина Мария ван де Билт, которую он называет «мисс Тини». Она являлась членом студенческой организации Движения сопротивления Утрехтского юношеского комитета. Эта организация помогла спрятать многих еврейских детей, в основном в домах в северной и центральной части провинции Лимбург, в том числе в доме Альбертины.

Альбертина Мария ван де Билт спасла жизни 114 детей[147], включая восьмерых внуков Мейера Эммерика. Когда в сентябре 1942 года маленький Лотье переехал в место укрытия, Мейер Эммерик забеспокоился: «Это у него будет уже пятое жилище за неполных два года жизни». Альбертина помогла Мейеру найти более надежное убежище для Лотье, а также для маленького Макси, который болел туберкулезом и нуждалась в постоянном уходе. «Оказалось, что эта женщина – настоящая святая, которая спасла наши жизни, – записал Мейер Эммерик в своем дневнике. – Она из тех, кто рождается только один на 10 000 и кого нельзя купить за деньги».

* * *

Мейер Эммерик оказался одним из счастливчиков. К началу 1943 года по крайней мере 12 000, а возможно, и до 28 000 евреев сумели избежать депортации, скрывшись от оккупационного режима (более половины из них будут в последующем все же пойманы). Это встревожило национал-социалистов, которые хотели, чтобы ни один еврей не смог укрыться. Оказалось, что многие рядовые сотрудники голландской полиции, которым было поручено следить за тем, чтобы евреи явились на депортацию, проявили халатность. Сибрен Тюльп, столкнувшись с этим фактом, решил подготовить новые кадры молодых полицейских, которые проявляли бы больше рвения.

Новобранцев из числа полицейских отправляли в специальный тренировочный лагерь в Шалкхааре, недалеко от Девентера, в нацистский учебный лагерь, известный как «Батальон полицейской подготовки». Там начиная с 1941 года около 2500 молодых полицейских были подготовлены для работы по розыску евреев и координации мероприятий по их депортации. Основное место в их подготовке занимала антисемитская пропаганда.

Этих фанатичных «шалкхаардеров» (как их прозвали) затем возвращали в Амстердам и Гаагу, где они, находясь в полицейских казармах, всегда были наготове в качестве своеобразного спецназа действовать вместе с полицейскими подразделениями из других управлений. Первая группа подготовленных «шалкхаардеров», одетых в черную униформу и шлемы и вооруженных карабинами, прошла сомкнутым строем по улицам Амстердама 4 марта 1942 года. Их тут же прозвали «Черными тюльпанами».

«Они сами с гордостью говорили, что «охотятся за евреями», – рассказывал Гуус Меэршок. – Первоначально могло сложиться впечатление, что это просто футбольные хулиганы, поскольку они отличались весьма характерным духом товарищества, жестокостью и таким же совершенно чудовищным поведением»[148].

Сибрен Тюльп также пытался мотивировать голландских полицейских охотиться за евреями, предлагая «бонусы» за каждого арестованного. Оплата начиналась с 5 гульденов «за душу», а позже была повышена до 7,5 гульдена и в конечном счете – до 40 гульденов на человека. Эти деньги полагались независимо от того, был ли арестован взрослый, старушка или новорожденный. Плата удваивалась, если захваченный еврей был «страффелле» (фигурантом «уголовного дела»), что достаточно часто имело место, поскольку под уголовным преступлением понимались также такие незначительные проступки, как отказ от ношения еврейской «Звезды Давида» или неявка по повестке.

В сентябре 1942 года руководитель полиции СС в Нидерландах Ханнс Альбин Раутер высоко оценил работу «шалкхаардеров», заявив: «Сотни новых голландских полицейских отлично справляются с еврейским вопросом, арестовывая сотни евреев днем и ночью»{158}. Месяц спустя Сибрен Тюльп заболел и внезапно скончался[149], и регулярные полицейские силы были освобождены от обязанностей по обеспечению антиеврейских мер. «Шалкхаардеры» полностью взяли на себя эту работу{159}.

Деятельность по «охоте на евреев», согласно книге Кристофера Р. Браунинга «Обычные люди: 101-й резервный полицейский батальон и окончательное решение в Польше», впервые проявилась в Польше в 1930-х годах. Евреев, избежавших массовых расстрелов, систематических депортаций и ликвидации в гетто, загоняли специально созданными для этого группами солдат в леса, заброшенные бункеры и другие места, где можно было попытаться укрыться. В оккупированной Польше в этот период любой еврей, обнаруженный за пределами гетто, мог быть казнен на месте без суда и следствия.

«Ни у кого не могло быть никаких сомнений в том, что ни один еврей не должен был остаться в живых в зоне деятельности батальона, – писал Кристофер Р. Браунинг. – На официальном языке батальон осуществлял лесное патрулирование в поисках «подозреваемых». Однако поскольку выживших евреев должны были выследить и перестрелять, как животных, бойцы 101-го резервного полицейского батальона неофициально окрестили этот этап окончательного решения еврейского вопроса как «Юденъяхт» (Judenjacht), или охота на евреев»{160}.

То же самое слово, «Юденъяхт», на голландском языке стало названием эпохального исследования голландских историков Ада ван Лимпта и Яна Х. Компанье об «удивительной роли голландской полиции» в охоте на евреев, впервые опубликованного в 2011 году. Фильм ван Лимпта «Копгельд» («Награда за голову») 2002 года был посвящен группе наемников из числа голландских граждан (Henneicke Colonne), которые работали в качестве охотников за головами евреев на поздних этапах войны.

Эта группа была названа в честь ее лидера Виллема Хеннейке, своенравного тридцатилетнего человека, который женился в третий раз в день немецкого вторжения. Он учился на плотника, но стал кладовщиком, затем работал водителем такси и продавцом пылесосов. Однако как только он стал поддерживать оккупационный режим, у него появилась постоянная работа{161}. В начале войны он «зачищал» еврейские дома после того, как еврейские семьи были депортированы. Затем, в марте 1943 года, его назначили руководить отрядами по охоте на евреев, что стало значительным повышением, которое сделало его руководителем большой команды{162}.

«Около восьмидесяти процентов евреев, скрывавшихся в Нидерландах, были арестованы этими 50 или около того людьми, – рассказал мне ван Лимпт. – Это была очень прибыльная работа. 7,5 гульдена в то время составляли бы сейчас около 40 евро. Однако вы не могли купить на эти деньги много продуктов из-за ограниченного рациона. Все, что можно было купить, – это выпивку и женщин. И они много пили. Для нормальных людей было почти невозможно достать спиртное, но эти люди много пили, чтобы заглушить свою совесть»[150].

В дополнение к премиям сотрудники группы Виллема Хеннейке получали, как писал ван Лимпт, «очень привлекательную зарплату. Один из членов Еврейского совета вспоминал: «Все в их образе жизни говорило о том, что они буквально купались в деньгах»{163}.

И действительно, все обстояло именно так. Один полицейский после войны свидетельствовал в своих показаниях, что он стал очевидцем того, как «Хеннейке выплачивал суммы от 300 до 450 гульденов на человека», что составляет где-то от 2000 до 3500 долларов в сегодняшних деньгах. Это, по утверждению полицейского, «намного превышало заработную плату членов группы Хеннейке»{164}.

После войны многие из охотников за евреями были допрошены, и ван Лимпт изучил их показания. «Я пришел к выводу, что основной мотивацией членов этой группы были деньги, наряду с этим они руководствовались также антисемитизмом, – сказал он мне в интервью. – Когда я провел такое же исследование в отношении полицейских, там все было наоборот. Главной мотивацией полицейских, которые охотились за евреями, был антисемитизм, а затем уже – деньги».

Конечное «количество голов» на счету группы Хеннейке составило 8370 евреев (мужчин, женщин и детей), что является даже большим «показателем успеха», чем тот, которого добилась голландская полиция в Амстердаме (6000 человек){165}. Эти две структуры вместе арестовали 14 370 евреев-«ондердуйкеров». Были и другие силовые структуры, которые регулярно преследовали евреев, такие как «Зеленая полиция» и «Добровольческая вспомогательная полиция», организованная Раутером в мае 1942 года и состоявшая из голландских нацистов и головорезов из W. A.

«Занимаясь практически только преследованием евреев, они быстро приобрели репутацию жестоких и преступных», – писал Боб Мур. Дислоцированные по всей стране, каждая из этих структур обладала специфическими знаниями региональной топографии и являлась уникальным инструментом для «охоты на евреев», потому что у членов этих полицейских формирований «не было моральных угрызений совести по поводу того, что они делали»{166}.

Успех этих формирований зависел от помощи информаторов и наводчиков. Часто это были соседи, бывшие друзья и родственники тех, на кого охотились. «В 1943 году Амстердам кишел доносчиками, и зачастую в премиях даже не было необходимости, – писал ван Лимпт. – У голландского еврея не было никого, кому он мог бы доверять; тебя мог предать кто угодно»{167}.

Израильско-голландский историк Пинхас Бар-Эфрат, изучив показания информаторов в ходе послевоенных судебных процессов над полицейскими осведомителями, сделал следующий вывод: «Главным мотивом для доноса на евреев и передачи их нацистам была жадность. Кроме того, многие выдавали евреев, чтобы «купить» себе свободу после того, как они сами были арестованы немцами»{168}.

Бар-Эфрат отметил, что это разительно отличалось от ситуации в Германии, где информаторами чаще руководили идеологические мотивы, чем надежда на личную выгоду. Из изученных им материалов судебных процессов он выяснил, что 17 процентов голландских информаторов являлись членами НСД, что, как он отмечает, «превышает среднюю долю доносчиков в общем количестве населения»{169}.

Один голландец, который выдал СС сорок три еврея и шесть человек нееврейского происхождения, заявил на суде, что он «на дух не переносит» евреев, поэтому было совершенно естественно, что он заработал 750 гульденов за «услуги по доносительству». Другой информатор принял аванс в размере 10 000 гульденов от группы евреев, пытавшихся бежать в Британию, а затем выдал их СС. Далее он снова совершил такое же предательство в отношении еще четырех евреев, пытавшихся бежать в Швейцарию{170}.

Существовали так называемые «квартирные ловушки»: люди могли предложить убежище беглой еврейской семье, часто за плату, а вместо этого передать их СС. Таким образом, они получали деньги дважды: от евреев – якобы за укрытие – и плату за донос. После этого они просто набирали новую группу евреев и повторяли процесс до тех пор, пока об этом не становилось широко известно и они больше не могли проворачивать эту аферу.

Иногда это не было мошенничеством. Лица нееврейского происхождения, скрывающие евреев, могли быть просто разочарованы своими гостями или же поссориться с ними – и решить выдать их, вместо того чтобы выгнать. Часто евреи платили за свое убежище, а когда их деньги заканчивались, люди, предложившие им укрытие, доносили на них в полицию. Иногда евреи, перед тем как скрыться, просили соседей взять их ценные вещи на хранение. Чтобы в последующем избавить себя от необходимости возвращать эти ценности, соседи порой доносили на евреев.

Ван Лимпт обнаружил, что причины, по которым люди могли доносить, могли быть чрезвычайно мелкими. Так, озлобленная невестка сдала женщину после «спора из-за радио». Или же консьерж здания решил таким образом обеспечить себе «заработок» от информирования, чтобы купить выпивку. Наряду с этим предательства могли быть и непреднамеренными. Одна шестнадцатилетняя девушка, работавшая горничной, случайно упомянула вскользь адрес убежища, где скрывались евреи, когда поблизости находились несколько полицейских.

Случалось и так, что одни евреи предавали других евреев. Самым известным примером был случай с Анс ван Дейк, которая обеспечила себе безопасность во время войны, выдав адреса 145 скрывавшихся евреев. Ее расстреляли в 1948 году. Она стала единственной еврейкой, осужденной за такое предательство, из 15 000 известных коллаборационистов, осужденных после войны.

Большинство других евреев, которые предавали других, чтобы спасти себя или членов семьи, оказались в концентрационных лагерях. Одна еврейка, мисс В., в марте 1943 года передала Хеннейке восемьдесят имен в обмен на гарантии личной свободы. Не прошло и месяца, как она была убита в Собиборе. «Восьмидесяти ее жертв, имена которых она услужливо подсказала, оказалось недостаточно, чтобы спасти ее жизнь», – писал ван Лимпт{171}.

Тем, кто искренне хотел спасти жизни евреев, приходилось преодолевать изощренность нацистских соглядатаев, местной полиции, частных охотников за евреями и всех добровольных информаторов, объединившихся в едином желании поиска и уничтожения евреев. Вознаграждения становились все более привлекательными для лиц нееврейской национальности по мере того, как продукты питания и предметы первой необходимости становились все более дефицитными, а цены на основные товары на черном рынке резко выросли.

В редких случаях тот, кто помогал евреям, обнаруживал, что по мере того, как война продолжалась, а припасов становилось все меньше, он больше не мог оказывать такую помощь и тогда просто просил их найти другое убежище. «Число лиц из числа предоставивших укрытие, которые доносили на евреев из страха наказания, судя по всему, было невелико», – писал Бар-Эфрат{172}.

Тех, кого уличали в пособничестве евреям, часто отправляли в концлагеря, такие как Вугт, Амерсфорт, а иногда и Дахау. Их часто пытали или наказывали такими способами, которые хотя и не всегда приводили к летальному исходу, однако наносили огромный физический и моральный ущерб, часто на всю оставшуюся жизнь. Для тех, кто искренне и бескорыстно предлагал убежище в постепенно ухудшающихся обстоятельствах, такая деятельность становилась все более и более опасной по мере того, как оккупация и охота на евреев становились все более жестокими.

Глава 13

«Худший год для всех евреев»

Январь – июнь 1943 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Январь 1943 года[151]

И вот настал 1943 год, худший год для всех евреев и для меня лично. Один из моих братьев, пациент санатория для больных туберкулезом Зоннестрааль[152], прислал мне письмо, в котором говорилось, что евреев могут в любой момент выгнать из санатория, и я посоветовал ему скрыться. Другой мой брат, который работал медбратом, тоже был в опасности, поэтому я посоветовал ему тоже скрыться.

В один злополучный день несколько немцев пришли на фондовую биржу и сказали, что все алмазы, которые были зарегистрированы государством и являются нашей собственностью, должны быть в тот же день переданы немецкой стороне, которая сохранит их для нас. Я не знаю, сколько миллионов гульденов в качестве бриллиантов было продано в тот день, но я точно знаю, что многие люди в один момент остались без гроша в кармане. Из-за меня мы потеряли практически все. Мой адвокат посетил своего знакомого, еврея по фамилии Энгельсман, чтобы добиться срочного освобождения Сэма[153], и каждый раз он рассказывал моему адвокату новую историю.

Как-то раз в пятницу вечером, сразу после завершения дневной смены, фрицы собрали всех евреев, которые должны были быть отправлены в трудовые лагеря, и без предупреждения, не дав им никакой еды, посадили их в транспорт до Вестерборка. Оттуда их должны были депортировать в Польшу. На следующий день забрали жен и детей этих евреев и посадили их также в транспорт до концлагеря. 11 февраля многие работники алмазной промышленности были выселены из своих домов. Те специальные штампы, за которые они заплатили большие деньги, были объявлены недействительными. Все эти люди были доставлены в лагерь Вугте в провинции Северный Брабант, откуда позже большая группа была депортирована в Польшу…

Мы планировали, что я поеду в [Туинхоф] в субботу, 13 февраля. Лена, которая хотела дождаться возвращения Сэма, решила забрать Лотье и отправиться к сестре Сэма (Джо), которая состояла смешанном браке. Итак, 13 февраля мы отправились в Амерсфорт, а Лена и Лотье отправились к Джо. Была суббота, и, когда мы прибыли в Амерсфорт этим субботним вечером, Фогельтье была вне себя от радости, увидев нас. Там жила также пара немецких евреев, Вольфы, так что в общей сложности у них пряталось пятеро евреев… Мы договорились, что Агнес будет приходить раз в неделю, чтобы держать нас в курсе событий о Лене и детях. Проведя там чуть больше недели, Агнес пришла и, к нашей тревоге, сообщила, что фрицы проинспектировали еврейскую больницу. С Макси ничего не случилось, потому что Лена услышала об этом и, немедленно отправившись туда, забрала его оттуда.

Макси какое-то время был с ними, но Агнес сказала, что ее муж и сын Боб были против того, чтобы он там оставался. Она пыталась связаться с медсестрой в Харлеме, но безуспешно. Мы здесь, в Амерсфорте, были совершенно бессильны как-то помочь, в то время как Лена и дети были в опасности в Амстердаме. Я, что совершенно понятно, был весь на нервах. Перед тем как снова уехать в Амстердам, Агнес пообещала сделать для Лены все, что в ее силах… Она вернулась через несколько дней и сообщила нам, что ее муж наконец согласился, чтобы Макси остался с ними… Мы договорились, что я буду выплачивать им 40 гульденов в неделю в качестве компенсации, а также оплачивать любые дополнительные расходы, связанные с присмотром за ребенком. Вот как мы в конце концов устроили все в этом отношении, и я рада сообщить, что Макси оставался на их попечении в течение семи месяцев, а мы с Леной бесконечно благодарны Агнес за это, поскольку она буквально вырвала ребенка из пасти смерти.

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Суббота, 2 января 1943 года

В неурочный час, в кромешной темноте, мы поспешно уехали и едва успели на поезд вместе с мадам оп тен Ноорт и Юлией[154]. Ехали достаточно комфортно, сначала под проливными дождями, а затем при великолепном солнечном свете в центре Амстердама. Адриан немедленно отправился с багажом на вокзал Амстел, а я отправилась в дом, куда Алекс и большая часть мебели уже прибыли. Там все выглядело так ужасно, что я просто расплакалась. Все было настолько грязным и убогим, что я просто не знала, с чего начать.

Воскресенье, 3 января 1943 года

Много раз заходила в дом. У нас в отеле великолепная ванная и замечательные кровати. А так отель, на мой взгляд, скучный, дорогой и мрачный. Прекрасный завтрак подают в обеденной зоне с замечательным видом на реку.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Суббота, 23 января 1943 года

Сегодня мы услышали трагическую новость. Из еврейской лечебницы «Апелдорне Босх» вывезли всех пациентов. Кроме больных с психическими заболеваниями, там было несколько человек с нервными расстройствами, которых укрывали в этой лечебнице. Те [евреи], которые все еще находились в «Апелдорне Босх», также были перевезены туда. Вчера[155] всех их отвезли на грузовиках на железнодорожную станцию и погрузили в вагоны для скота – в общей сложности сорок вагонов.

Сцены там были совершенно ужасными, крики – душераздирающими. Один вагон был заполонен детьми, и бедняжкам пришлось стоять. Евреи из Вестерборка были вынуждены помогать с транспортировкой, за ними следовали немецкие солдаты с пистолетами. Что они делают с этими несчастными – это просто ужасно. Нет слов, чтобы описать все это. Но никто в Апелдорне этого никогда не забудет. Дама, работающая в газетном киоске, была так расстроена, что закрыла его. Машинист, который вел поезд из Бентхайма, рассказывал, что видел, как из вагонов вытекала моча. Тем, кто «вызвался» помочь, обещали, что они получат документы, благодаря которым их «не отравят газом».

Воскресенье, 24 января 1943 года

Сегодня я была в Апелдорне. То, что произошло в «Апельдорне Босх», произвело на всех глубокое впечатление. Директор центра покончил с собой. Говорят, что тяжелобольным пациентам делали инъекции[156]. Они никогда не сталкивались с такими ужасами. Как можно это вообще вообразить? И они называют себя «новым порядком».

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Среда, 14 апреля 1943 года

Помнишь тот зимний вечер, субботний вечер, когда мы вместе ходили по магазинам на Калверстраат? Мы, в частности, отправились в Хойинг, где купили эти замечательные фруктовые ножи. Я уверена, ты помнишь, как мы были счастливы тогда и как замечательно было вместе покупать вещи для нашего дома. Я помню, мне очень нравилось, как все это выглядело. Погода стояла мягкая, все витрины магазинов были красиво освещены, и каждая витрина сама по себе была произведением искусства. Когда мы вышли из магазина, улица представляла собой одну большую бурлящую массу и все было ярким и веселым. И когда мы повернули на площадь Дам, которая была такой просторной и красивой, с видами освещенных окон «де Биенкорф»[157] и кафе, битком набитыми людьми, – все это казалось нам таким уютным. И Мунтплейн, где машины и трамваи сновали туда-сюда, где мигали неоновые вывески! И улица Регулерсбреестраат, заполненная людьми! Ты знаешь, как мне все это понравилось.

Я описала тебе эту картинку, чтобы рассказать, как выглядит город сейчас. Калверстраат – это сплошные ставни. Даже днем снимают только некоторые из них, а большинство заколочено гвоздями. Во всех витринах магазинов выставлены одни и те же товары. Деревянные броши, например, продаются в магазинах нижнего белья, мебельных салонах, универмагах – словом, везде подряд, потому что больше продавать там нечего. Ювелиры закрыли свои лавки, поэтому окна заколочены досками, двери заперты и тоже заколочены. «Бенсдорп» закрыт. «Фокке и Мельцер», этот прекрасный магазин фарфора и керамики, также закрыт, в то время как в магазинах, которые еще открыты, в витринах почти ничего нет. И, конечно же, по вечерам здесь царит мертвая тишина. Все магазины закрыты, а окна заколочены досками, даже в субботу вечером. На Мунтплейн сейчас так тихо, что полиции там больше нет…

А вот возьмем Еврейский квартал, например район Бреестраат. Здесь мертвая тишина, потому что основную часть населения увезли. Многие дома разграблены. Их опустошает компания под названием «Пулс»[158], мы называем ее «голландской корпорацией по борьбе с воровством, которая нащупала пульс». Пока дома евреев еще не опустошили, их двери заклеены клейкой лентой, окна заколочены досками, а затемняющие шторы обычно опущены, потому что людей забирают вечером, и поэтому у них нет возможности их раздернуть. Это картина крайней нищеты и отчаяния, которую только можно себе представить, пока не увидишь это собственными глазами. А, скажем, на Тугелавеге окна разбиты, а ставни сломаны «обычными» грабителями, которые обыграли гуннов в их собственной игре. Ходят слухи, что существует организация профессиональных грабителей, которые грабят дома, и если жители вернутся после войны, они получат свое имущество обратно при условии, что заплатят им плату за его хранение. Si non è vero…[159] Город похож на поле боя. Все дома опустели. В течение дня по всему городу можно видеть большие фургоны для вывоза мебели. Эти фургоны выгружают свое содержимое на рейнские баржи, пришвартованные вдоль Амстела. Кто-то сказал мне, что нашел том словаря Леви на набережной в Весперзейде. Должно быть, он выпал из фургона, не доехав до баржи.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Вторник, 20 апреля 1943 года

Сегодня утром мне было очень страшно. Ван Эссен пришел сказать нам, что в «Блаувете»[160] никто не отвечает. Дик пошел туда вместе с ним, и они вошли внутрь. В доме царил большой беспорядок, а все восемь взрослых и девятилетние мальчики исчезли. Никто не знает, как это могло произойти, даже полиция не знала, и те, кто находился по соседству, тоже ничего не слышал. Я уже там побывала, чтобы повидаться с Йонкером[161]. Хендрикса нет дома.

Ирме, Карелу и Нэнси пришлось съехать. Они упаковали все в доме номер два, как только мы дали им знать об этом. Я быстро направилась туда. Ома и Мариус отправятся в Венум, а оттуда дальше. Это катастрофа, нам приходится спокойно ждать, насколько вообще кто-либо может быть спокоен. Мы не знаем, каковы будут последствия для них и для нас. Было ли это предательством со стороны кого-то из НСД? От того, что мы ничего не знаем, становится только хуже. В ближайшие несколько дней мы не будем ночевать дома. Мис возьмет нас к себе, а мама останется дома. На данный момент Ирма и Ад временно останутся с ван Дейком, Карел – с Диной, а Нэнси отправится к ван Левену. Наша тихая, умиротворенная жизнь внезапно оборвалась. А у нас было такое хорошее время!

Пятница, 23 апреля 1943 года

Гер пришел сюда вчера поздно вечером, и я сразу поняла: что-то не так… Он сказал, что Нэнси снова должна уехать и что Хендриксу тоже придется скрываться, потому что, по-видимому, упоминалось его имя…

В тот момент нам пришлось принять самое трудное решение, которое мы принимали за последние годы: бежать, бросив работу. Я считаю – это трусливый выбор. Была Страстная пятница, но я не смогла пойти ни в церковь, ни к Разговению. Все казалось таким темным и трудным. Дик сразу определил, что мы должны уйти, и наши дети тоже уговаривали нас уйти… Я проливала горькие слезы, но мы все-таки решили уйти. Мы оба измучены и подавлены, и нам действительно нужен отдых. Последние восемь месяцев были такими напряженными! Сегодня вечером мы отправимся во Вьерхаутен.

Воскресенье, 25 апреля 1943 года

Сегодня Пасхальное воскресенье. Как оно отличается от того, что мы себе представляли! Мы не можем пойти в церковь, поэтому прогулялись по лесу, хоть погода и плохая. Я не думала, что это будет так трудно для меня. Я так устала, я совершенно измотана.

Понедельник, 26 апреля 1943 года

Сегодня днем приехал Гер. Он постоянно занят размещением людей, но говорит, что это невероятно сложно. Он был совершенно подавлен, это такая большая работа! Карла, Нэнси, До – всем придется уйти. Ферма должна быть освобождена в течение четырнадцати дней. Что нам делать со всеми людьми в доме номер пять? Становится все мрачнее и мрачнее. К. дал Геру адреса для детей. Так ужасно, что ему приходится за все это отвечать. Мистер ван Б. хочет получить дом номер два в свое распоряжение, и мы сможем разместить там трех человек. Как внезапно все может измениться! Возможно, нам полезно испытать это на себе. Какое-то время все шло так гладко, как будто мы управляли обычной гостиницей.

Четверг, 13 мая 1943 года

Мы возвращаемся в Эпе. Я так рада, что снова окажусь в наших родных местах! В первую ночь мы спали в доме у наших детей. Весь вечер они рассказывали нам, как все было организовано. Все это крайне изнурительно. Мы все еще так далеки от того, чтобы найти места для всех нуждающихся, и все же все должно быть организовано до 1 июня. Нам придется сразу же вернуться к этому.

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Воскресенье, 23 мая 1943 года

Я вернулась домой в одиннадцать и попрощалась с матерью, которая собиралась лечь в больницу. Как только она и отец ушли и я осталась одна в доме, я горько зарыдала, потому что понимала, что игра проиграна, и потому что J. C.[162] снова позволил это варварство, вместо того чтобы сказать: «Хватит, идите к черту!» Это напоминает мне следующую нездоровую, но очень показательную «шутку»: гунны посылают за Ашером и Коэном и говорят, что евреев будут травить газом, после чего первый вопрос профессора звучит так: «Вы будете сами поставлять газ или это должны сделать мы?» Таково наше положение, оно крайне неприятно.

Я проспала до двух часов, потом вернулась в офис. Там мне пришлось вычеркнуть всех членов семей из числа важных персон и их друзей из (временного) списка депортируемых. Как это получилось? Да очень просто. Мне дали список, чтобы я проверила, будут ли они депортированы, и если да, то я должна была вычеркнуть их из списка. Я чуть не заплакала от ярости и негодования, но ничего не могла поделать. Дома была в половине седьмого, в восемь часов – обратно на работу.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Пятница, 28 мая 1943 года

Сегодня вечером пила чай в доме господина Херманса, предыдущего владельца нашего дома (который аннулировал права евреев на эту недвижимость). У него милая жена, довольно приземленная, буржуазного происхождения. Они живут в прекрасной квартире на улице Аполлолаан. Там мы познакомились с офтальмологом Олтмансом и его женой, он такой галантный, она – богатая. Он вышел из правления Артсенкамера[163], когда была вся эта суета вокруг забастовки. Херманса очень любят в СС.

Воскресенье, 30 мая 1943 года

Неожиданно позвонил доктор Рейтер[164] и зашел сегодня утром выпить кофе. Он такой приятный человек и больше не стесняется. Во второй половине дня я отправилась навестить Фервеев. Госпоже Фервей, думаю, было очень трудно принимать в своем доме двух сотрудников НСД. Ее старший сын не вступил в НСД, и с тех пор, как он уехал, она ничего о нем не слышала уже больше трех недель. Возможно, для некоторых из этих студентов было бы хорошо устроиться на работу в Германию – таким образом они, к своему удивлению, обнаружат, что их представления весьма ошибочны.

Понедельник, 31 мая 1943 года

У меня сильно болела нога, поэтому я около часа лежала в большом кресле на балконе, на солнышке, а затем примерно в половине четвертого пошла на урок немецкого языка. После этого расслабилась дома, так как у Адриана было дежурство в СС.

Глава 14

«Человек, который повсюду ходит со своим блокнотом»

Журналиста и редактора международного отдела издания «Альгемин Хандельсблад» Филипа Механикуса привезли в лагерь Вестерборк 7 ноября 1942 года. Он весил всего восемьдесят фунтов[165], пальцы на обеих руках у него был переломаны.

Его доставили из лагеря Амерсфорт, Politzei Durchlager, полицейского пересыльного лагеря, находившегося в ведении СС. В этом лагере содержались политические заключенные, члены сопротивления, свидетели Иеговы и другие «опасные» фигуранты, арестованные подразделениями СС.

Люди, прибывшие в пересыльный лагерь вместе с Филипом Механикусом, были в ужасном состоянии. Санитар, работавший в лагерном госпитале Вестерборка, Эрнест Франк, сделал официальные записи об этом, поскольку почти всех пришлось немедленно госпитализировать для лечения травм и от недоедания.

«К нам доставили группу измученных и обессиленных людей, которые уже и людей-то мало напоминали, – писал он. – Они были настолько измотаны физически и морально, что казалось, будто они больше уже и не люди… У всех без исключения в глазах был такой животный страх, что никто не осмеливался спросить, что же они такое пережили… Они вздрагивают при виде военной или полицейской формы и уклоняются от ответа на любой вопрос».

Эта группа интернированных была в таком ужасном состоянии, что их прозвали «стонущий транспорт»{173}. Эрнест Франк обратил особое внимание на одного из этой группы. «Среди этих жертв был иностранный корреспондент газеты «Хандельсблад», господин Механикус, – записал он. – Я поднял этого человека, который весил едва 80 фунтов, он был буквально как перышко, и положил его на отдельную кровать в отдельной палате, где ему должен был быть оказан особый уход»{174}.

Не совсем ясно, что случилось с Филипом Механикусом в лагере Амерсфорт, где он провел всего две недели, потому что нет никаких записей об этом в каких-либо письмах или переписке. Почти никаких упоминаний об этом периоде в Амерсфорте нет и в его собственных дневниках, относящихся к более позднему времени, за исключением тех случаев, когда он писал о плачевном состоянии своих рук. Должно быть, он каким-то образом передал информацию о том, как с ним там обходились, своим дочерям и бывшей жене Энни Йонкман, потому что она знала, что в Амерсфорте с ним «обращались жестоко».

Его хорошая подруга, Джоанна Хайнсиус, позже написала, что, по ее подозрениям, охранники стояли на руках Механикуса до тех пор, пока не были раздавлены его пястные кости. Джоанна Хайнсиус предположила, что они выбрали такой способ издевательств потому, что он был известным журналистом, а его руки были инструментами его ремесла{175}.

В Вестерборке Филипу Механикусу выделили отдельную палату на неделю, чтобы он мог восстановиться (а также, возможно, в качестве формы карантина), а затем его перевели в больничные казармы. Следующие девять месяцев он проведет там, выздоравливая и пытаясь различными способами избежать возвращения в общую группу лагеря, поскольку в качестве пациента больницы он не мог быть депортирован.

Филип Механикус прибыл в лагерь с буквой «S», проставленной в его удостоверении личности, что означало, что он был Strafgeval, то есть направленный в рамках меры наказания. Обычно этот статус означал, что он должен был пройти в течение двух-трех дней сортировку через Вестерборк, после чего его должны были перевести в один из лагерей смерти. Но Филипу Механикусу удалось подружиться с некоторыми врачами, которые, хотя и были евреями, обладали в лагере определенной властью, достаточной для того, чтобы отсрочить депортацию. Один из них, Фриц Спэньер, каким-то образом в конце концов сумел также удалить букву «S» из документов Филипа Механикуса{176}.

Только за первое ноября имя «Филип Механикус» появлялось в списке на отправку в Освенцим по меньшей мере пять раз, но каждый раз кто-то вмешивался, чтобы отменить его отправку туда. Таким образом, он смог оставаться в Вестерборке почти семнадцать месяцев – необъяснимо долгое время. В течение этого времени он опубликовал то, что широко признано одним из самых важных свидетельств очевидцев о действующем пересыльном лагере.

«Как благодарны мы должны быть ему за то, что он не претендовал больше ни на что, кроме того, чтобы просто быть человеком с блокнотом, который записывает события изо дня в день, – писал Жак Прессер после войны. – На самом деле [он был] военным корреспондентом, который вел свои записи, в то время как его жизнь постоянно подвергалась опасности, хотя, казалось, он едва ли когда-либо осознавал это»{177}.

Первая сохранившаяся дневниковая запись о жизни Филипа Механикуса в Вестерборке была датирована в дневнике 28 мая 1943 года, пятницей, под номером 3. Это указывает на то, что до той весны он вел два более ранних дневника, но они были утеряны. Трудно сказать, сколько времени потребовалось его рукам, чтобы зажить настолько, чтобы он мог писать. Однако каким-то образом он начал писать в школьных тетрадях, которые раздобыл в лагерной школе Вестерборка.

Однако уже приступив к ведению записей, он больше не прекращал вести их. С его первой записи до последней, которая была сделана 28 февраля 1944 года, было всего двадцать восемь дней, в течение которых он не делал в своем дневнике никаких пометок. Иногда он успевал набросать лишь несколько строчек, но в большинстве случаев его записи были достаточно многословными и часто по объему достигали ежедневно четырех страниц рукописного текста.

Филип Механикус относился к писательству как к своему важнейшему делу и моральному долгу. Это было для него не времяпрепровождение, а важная задача. Как он выразился в одной из своих первых записей, он ощущал себя «неофициальным репортером катастрофы», который оказался здесь не против своей воли, а «предпринял эту поездку добровольно, чтобы выполнить свою работу». Он попытался описать катастрофу, «кораблекрушение» как объективный наблюдатель, который мог утонуть вместе со всеми остальными путешественниками.

Он повествует о событиях отстраненным «голосом» рассказчика. Он попытался, как описывает историк Беттин Сьертсема, «держать себя, насколько это возможно, вне поля зрения читателя». Но эта работа оказала влияние на всю его жизнь. «Писательство также действует как отвлечение внимания [от внешнего ужаса] и как средство противодействия оцепенению», – писала Беттин Сьертсема, потому что оцепенение по отношению к ужасам его ситуации и к тому, что происходило вокруг него, было постоянной угрозой{178}.

Он добросовестно выполнял свои журналистские обязанности и подходил к ним с профессиональной тщательностью. «Он завел информаторов, то есть свои собственные источники, как это делают журналисты, когда они освещают события в какой-либо стране или какой-то отдельно взятый конфликт – отмечает Керт Брерсма. – У него было предчувствие, что его дневники будут важны после войны. У меня даже такое чувство, что он хотел оставаться в Вестерборке как можно дольше, чтобы продолжать выполнять эту работу»[166].

Следует отметить, что Филип Механикус весьма плодотворно работал в таких условиях. В 80-х и 90-х годах Керт Брерсма брал интервью у переживших Холокост журналистов, и все они говорили о том, что, находясь в заключении, было почти невозможно сосредоточиться на написании какой-либо информации, «потому что в Вестерборке важно было только одно – получать пищу и оставаться в живых». Их восхищала решимость Филипа Механикуса «работать» вне зависимости от обстоятельств.

Летом 1943 года Филипа Механикуса перевели из больничных бараков. Он был слишком здоров, чтобы оправдывать свое пребывание на больничной койке так долго. Однако к тому моменту он нашел другие способы избежать депортации. Решающую роль в его судьбе сыграл главный администратор лагеря, старший офицер Ordedienst[167] по имени Курт Шлезингер, который был интернирован в качестве беженца в Вестерборк в феврале 1940 года и был назначен надзирателем лагеря. Другими словами, он был «евреем, отвечающим за евреев», как прозвали его некоторые заключенные, или «королем евреев».

Во многом благодаря этой дружбе (если это можно так назвать) с Куртом Шлезингером Филипа Механикуса не депортировали, но у него не было полной уверенности в своей безопасности, и поэтому он старался одновременно работать по другим направлениями. Поскольку он состоял в так называемом расторгнутом смешанном браке с нееврейкой, Энни Йонкман, и поскольку у него была де-юре «нееврейская дочь» от этого союза, Рут, он подал заявление на получение «статуса Кальмейера»[168], что потенциально могло понизить его статус как еврея. Он также заплатил за то, чтобы его внесли в «список Вайнреба», еще один вид защиты, который оказался полностью фиктивной схемой побега. Наконец, он договорился с различными лагерными чиновниками о том, чтобы его отправили в один из «лучших» лагерей, Берген-Бельзен или Терезиенштадт. Эта тактика затягивания была эффективна до тех пор, пока она срабатывала – но потом она перестала работать.

* * *

Филип Механикус родился в 1889 году в самом сердце Еврейского квартала Амстердама на Ланге Хаутстраат в семье Элиаса Механикуса и Сары Гобс. Филип был старшим из детей. В семье, кроме него, было семеро младших братьев, но трое умерли еще в младенчестве. Его отец Элиас, которого иногда называли портным, на самом деле был скорее старьевщиком, а мать Сара, вероятно, торговала пряжей, нитками, различными лентами. Как писал Керт Брерсма, они жили в крайней нищете, практически на улице, которая представляла собой «выдолбленные в земле соты из серых полуразрушенных домов». Элиас был пьяницей, а также, возможно, и дебоширом. Сара выгнала его примерно в то время, когда Филип окончил начальную школу, и, таким образом, он, как старший ребенок в семье, стал «мужчиной в доме»{179}.

Когда Филипу исполнилось двенадцать лет, директор его школы помог ему устроиться на первую в его жизни работу в социалистической газете «Хет фольк» («Народ»). Несмотря на то что он был всего лишь ребенком, Филип быстро поднялся по служебной лестнице в штате газеты, став сначала специалистом по проверке фактов, затем репортером, а к семнадцати годам – членом редакционного совета{180}. Коллеги и начальство убеждали его продолжать учебу, и он по вечерам посещал занятия, организованные Социал-демократической рабочей партией.

Когда Филипу исполнилось восемнадцать лет, его призвали на службу в армию. В голландской армии он отслужил год в 3-м батальоне 7-го пехотного полка, а затем заключил контракт с изданием «Суматра Пост» в Медане, в Голландской Ост-Индии (так в то время называлась Индонезия), для работы в качестве редактора по проверке фактов. Находясь там, он женился на молодой еврейке Эстер Вессель, с которой познакомился на вечерних занятиях Социал-демократической рабочей партии. Когда они поженились в 1913 году по разрешению адвоката, Эстер в то время еще жила в Амстердаме, а он работал за границей. У Филипа и Эстер было две дочери: Рита, родившаяся в 1918 году в Индонезии, и Джулия (Джул) Сэра Механикус, которая родилась два года спустя, когда семья вернулась домой в Голландию.

Это был первый из его двух браков. Эстер и Филип развелись в 1922 году, а три года спустя он женился на Энни Йонкман. У них родилась третья дочь Филипа, Рут. Этот брак также продлился недолго, пара развелась в 1929 году[169]. В жизни Механикуса были и другие женщины, в том числе Джо Хайнсиус, с которой он познакомился во время отпуска в Швейцарии с двумя своими старшими дочерьми.

«Многие дамы были влюблены в моего дедушку, – рассказывала мне Элизабет Отс, дочь Джул. – Я думаю, его можно было бы назвать бабником. Может быть, у многих из них был роман с ним, я точно не могу сказать». Керт Брерсма не был согласен с этим. «У Филипа, конечно же, не было отношений с Джо Хайнсиус, – утверждал он в разговоре со мной. – Они были просто близкими друзьями». До войны Филип встречался также с концертирующей пианисткой Ольгой Московски-Элиас, которая позже была депортирована в Собибор и погибла там в 1943 году. Во время пребывания в Вестерборке у Механикуса также был роман с коллегой-журналисткой Аннемари ван ден Берг-Рисс, работавшей до войны в Париже иностранным корреспондентом немецкой газеты.

В 1919 году, вернувшись в Нидерланды из Индонезии, Филип Механикус получил свою первую работу в издании «Альгемеен Хандельсблат», в котором он оставался в течение двадцати одного года. Он был уволен в 1941 году вместе с другими еврейскими журналистами во время антисемитской кампании, начавшейся по всей стране.

«Сразу же после оккупации он узнал, что немцы не желали, чтобы он продолжал работать в газете, – писал Жак Прессер. – Некоторое время он работал дома, сочиняя юморески под псевдонимом Пер Сельенец, пока не получил от руководства газеты официального уведомления о своем увольнении».

Керт Брерсма пояснил, что «юмористические» заметки, которые Филип Механикус писал для «Хандельсблат», порой были посвящены животным из зоопарка или другим необычным темам, но в них всегда содержались весьма прозрачные политические подтексты и смыслы. Но и с этой работы ему также пришлось уйти в 1941 году после того, как ужесточились нацистские репрессии против участников Движения сопротивления. Руководство газеты решило, что не стоит идти на риск, втайне сотрудничая с евреем-журналистом.

Тем временем Филип Механикус договорился с Джо Хайнсиус, что та укроет у себя двух его старших дочерей, Джул и Риту, которым к этому времени было уже больше двадцати лет[170]. Понимая, что евреям грозит неминуемое преследование нацистов, Джо Хайнсиус, которая была христианкой, сказала Механикусу, что, если ему когда-нибудь понадобится та или иная помощь, он всегда может обратиться к ней. Она владела небольшой аптекой в Неймегене, городке недалеко от границы с Германией, и жила в апартаментах наверху. Она пригласила Джул и Риту пожить на чердаке ее дома и снабдила их всем необходимым, чтобы они могли тайно оставаться там. Так получилось, что ее дом находился прямо через дорогу от городского управления «Зеленой полиции», но девушкам удалось находиться там все это время незамеченными[171].

Тем временем Рут, которая во время оккупации была еще подростком, была защищена от депортации, потому что ее мать не являлась еврейкой и она была отнесена к категории арийцев. Она могла спокойно продолжать жить своей обычной жизнью, однако вместо этого решила присоединиться к Движению сопротивления и стала работать в подпольной газете «Хет Пароол».

В конце сентября 1942 года Филип Механикус был арестован в Амстердаме за то, что не носил «Звезду Давида». Жак Прессер писал в 1964 году, что тот ехал на задней платформе трамвая и, скорее всего, один из попутчиков выдал его полиции{181}. Керт Брерсма нашел доказательства того, что на самом деле Филипа Механикуса арестовали несколькими днями ранее, чем та дата, которую указывает Жак Прессер, на Ван Вустраат, широком проспекте в районе, известном как Де Пийп, возможно, на пути к трамвайной остановке{182}.

«Он был очень упрям и отказывался носить «Звезду Давида», – рассказывала мне Элизабет Отс; таким образом, был велик риск, что его могли арестовать в любой момент после того, как соответствующее требование вступило в силу в начале мая. – Филип поступал так каждый день. Просто так случилось, что тот день оказался для него роковым»[172].

После ареста его отправили на месяц в заключение, в центр временного содержания на Амстелвеенсевег, в южной части Амстердама, а затем, в конце октября, в концлагерь Амерсфорт.

* * *

Дневники Филипа Механикуса свидетельствуют о глубоких страданиях, которые ему довелось пережить в транзитном лагере Вестерборк, несмотря на то что обычно заключенные там не подвергались физическим пыткам, как это происходило в других лагерях на территории Голландии.

Записи, которые Филип Механикус вел в лагере Вестерборк, выходят за рамки простого репортажа о том, что испытал он сам, и переходят на уровень социологического анализа. Он дает своим будущим читателям (и кажется вполне очевидным, что он писал не для одного читателя, а для широкой аудитории) представление о социальных и классовых разногласиях внутри этого транзитного лагеря. Он исследует различную реакцию на преследования со стороны религиозных и светских евреев (сам себя он при этом относит к категории неверующих), динамику борьбы за власть между новоприбывшими голландскими евреями и еврейскими беженцами из Германии, которых уже достаточно давно интернировали в Дренте. Он сообщает нам, что последних в лагере называли «Alte-Kamp-Insassen», что по-немецки означает «старые заключенные лагеря». Это звучало оскорблением, потому что содержало намек на то, что немецкие евреи настолько глубоко интегрировались в руководящую структуру лагеря, что их считали сродни нацистам.

Филип Механикус остроумно описал жестокую смесь скуки лагерной жизни с ужасом перед предстоящей отправкой в концлагерь. Лишь изредка употребляя местоимение «я», он все же умудрялся погружать читателей в свои собственные переживания и информировать их об особенностях своей личной ситуации.

Осенью 1943 года он, например, уяснил для себя возможность сбежать из транзитного лагеря и обдумывал этот вопрос в своем дневнике. Разумеется, он понимал, что его могут поймать, и с ужасом вспоминал то время, которое ему пришлось провести в концлагере Амерсфорт. «Там я познакомился с настоящими палачами, – писал он. – Этого достаточно, более чем достаточно на всю оставшуюся жизнь». Взвесив все варианты, он пришел к заключению, что лучше столкнуться с русской рулеткой отправки из Вестерборка, чем гарантированно оказаться в каком-либо концлагере на территории Голландии[173].

Примерно в то же время, когда Филип Механикус сделал первые записи в своем дневнике, в настроениях голландской общественности по поводу немецкой оккупации произошел серьезный сдвиг. В феврале 1943 года русская армия разгромила немцев в Сталинградской битве, которая переломила ход Второй мировой войны в пользу союзных войск. Впервые многие голландцы начали осознавать, что немцы вряд ли смогут выиграть войну и что предсказание Хендрика Колейна о том, что они останутся под каблуком Третьего рейха до 2000 года, скорее всего, не сбудется.

Затем, в апреле и мае 1943 года, голландские рабочие организовали еще одну крупную всеобщую забастовку, которая охватила главным образом промышленные предприятия в восточной части страны. Кроме того, различные небольшие отряды Движения сопротивления наконец превратились в значимую силу противодействия немецкой оккупации.

Все началось с того, что 29 апреля немецкие власти объявили о том, что все военнослужащие голландской армии, которые в мае 1940 года принимали участие в отражении немецкого наступления, будут отправлены в Германию для работы на заводах Третьего рейха. В тот же день в провинции Гелдерланд началась забастовка. Первыми на нее вышли рабочие машиностроительного завода «Шторк» в городе Хенгело, их примеру последовали рабочие двух чугунолитейных заводов «Индустри» в Ваассене. Эти два завода, на которых работало около 600 человек, и предприятие «Вулканус», персонал которого составлял около 400 сотрудников, являлись поставщиками сырья для завода «Шторк». Тесные связи между этими предприятиями позволили им в кратчайшие сроки организовать совместную акцию протеста.

Вслед за ними забастовку объявили работники других промышленных предприятий, а также фермерских хозяйств. Так, молочные фермы на севере района Велюве провинции Гелдерланд отказались снабжать фабрики молоком. В общей сложности в забастовке в восточной части Нидерландов приняли участие около 200 000 человек. Эта крупнейшая всеобщая забастовка в Нидерландах в военный период продолжалась шесть дней – с 29 апреля по 3 мая 1943 года. Рейхскомиссар Раутер был вынужден ввести военное положение, в рамках которого немецкие оккупанты начали репрессии: не менее 100 человек были казнены без суда и следствия. Некоторые немецкие солдаты считали себя вправе расстреливать людей прямо на улицах{183}.

Однако эти действия только укрепили решимость рабочих. Расположенная в провинции Гелдерланд Национальная организация по оказанию помощи скрывающимся, известная просто как L. O. (Landelijke Organisatie Voor Hulp Aan Onderduikers), стала основным связующим звеном между небольшими группами Движения сопротивления, и голландские борцы за освобождение начали тесно координировать между собой все виды актов неповиновения оккупантам. Эти усилия, однако, оказались запоздавшими для спасения нидерландских евреев. В мае 1943 года нацисты начали подготовку к своей завершающей антисемитской акции – депортации из Амстердама последней группы «привилегированных евреев».

* * *

Согласно выпущенному в марте 1943 года «Алфавитному указателю организации Еврейский совет», в котором на тридцати восьми станицах содержался перечень отделов, сотрудников и адресов этой организации, по всей стране было не менее пятидесяти ее представительств. В Амстердаме находилась штаб-квартира Еврейского совета по адресу Ньюве Кейзерсграхт, 58, штаб-квартира специализированного отдела Еврейского совета «Экспозитур» занимала три здания на Ян ван Эйкстраат, редакция газеты «Хет Юдише Викблад» – также три здания на Йоденбреестраат.

«М. Леви» в «Алфавитном указателе» значилась секретарем Р. Х. Эйтье, начальника отдела по выдаче разрешений на работу в департаменте по делам евреев, не являющихся гражданами Нидерландов, расположенного по адресу Ватерлооплейн, 119–121{184}.

Хотя Еврейский совет и превратился к тому времени в крупную организацию, о которой говорили как о «государстве в государстве»[174] или как о «еврейском правительстве», которому было поручено решать все проблемы десятков тысяч человек, однако к маю 1943 года было депортировано так много евреев, что сам Совет, казалось, уже утратил смысл своего существования. Это полностью соответствовало плану Аус дер Фюнтена: после того как эта организация дала некоторым «привилегированным» евреям ложное чувство безопасности, теперь можно было распустить ее.

В пятницу, 21 мая 1943 года, Аус дер Фюнтен проинформировал Еврейский совет, что 7000 его членов должны будут явиться для отправки на «работы в Германии». Другими словами, 7000 из 17 500 «штампов», которые были предоставлены сотрудникам Совета, в одно мгновение были признаны недействительными. Кто именно лишался иммунитета и перестал заслуживать защиты от депортации, предстояло решить самой администрации Еврейского совета. На принятие решения было дано четыре дня, потому что соответствующие списки следовало подать 25 мая{185}. Еврейскому совету было впервые недвусмысленно приказано составить конкретный список евреев для депортации, а не рекомендательный список тех, кого следует исключить из мероприятий по депортации.

Мирьям Леви, узнав эту новость, побежала к себе домой вся в слезах. Она с ужасом осознала, что Еврейский совет вряд ли сможет воспротивиться этому распоряжению немецких властей. «Я была ужасно расстроена тем, что Совет в очередной раз смирился с варварством, вместо того чтобы сказать: «Достаточно, идите вы все к черту!» – написала она в своих воспоминаниях.

Она подробно описала суету и хаос, царившие в течение следующих нескольких мучительных дней в стенах Еврейского совета. Ее начальник Эйтье был одним из тех, кому было поручено выполнить поступивший приказ, поэтому в задачу Мирьям входило на следующий вечер сверить список тех, кого предстояло депортировать, с карточками из регистрационного каталога. Администрация Совета, по словам Мирьям, в это время «только тем и занималась, что считала и пересчитывала, но цифры упорно не сходились. После всех уточнений и сверок количество лиц, предназначенных для отправки в Германию, все равно было значительно меньше 7000».

Как вспоминала Мирьям, она и ее коллеги «были в бессильном гневе. Конечно, мы то и дело натыкались на имена наших хороших друзей, коллег, иногда даже родственников, братьев и сестер и даже родителей и детей! Обстановка становилась все более напряженной. В конце концов один из сотрудников нашего отдела (бывший театральный режиссер и импресарио), не выдержав, разрыдался и закричал, что он отказывается заниматься этим. Тогда мы все прекратили составлять списки и один из нас пошел сказать профессору, что мы не сможем выполнить эту безумную и непосильную задачу».

Мирьям Леви описала, что достаточно много сотрудников головного представительства Еврейского совета, которое возглавлял Дэвид Коэн, отказались делать порученную им работу. При этом один смельчак открыто высказался против, а остальные «все плакали и были с трудом способны четко высказать свои возражения». Дэвид Коэн, который, как она написала, тоже был в слезах, ответил им следующим образом: «Если мы не сможем этого сделать, то произойдет нечто ужасное».

Мирьям Леви записала в своем дневнике, что немцы предупредили Дэвида Коэна, что «последствия [их отказа] будут невообразимыми».

Мирьям спросила Коэна: «Если все те ужасы, о которых ты настойчиво твердишь нам, все равно произойдут, то зачем же нам заниматься этой отвратительной работой вместо того, чтобы лежать на солнышке и собираться с силами перед отправкой в Польшу?»

Многие ее коллеги кивнули в знак согласия. Мирьям Леви пишет: «Профессор оглядел своих рыдающих сотрудников, в основном мужчин (я была среди них единственной женщиной), и сказал: «Пожалуйста, не усложняйте нам эту задачу. Списки необходимо подготовить и представить»{186}.

Несколько сотрудников Еврейского совета тем не менее отказались продолжать работать и ушли. Некоторые из руководителей организации остались и продолжали составлять списки. Когда Мирьям на следующее утро снова вернулась в офис, Эйтье попросил ее убрать из списков как можно больше людей. Она узнала, что до многих из списков доставить повестки было невозможно, поскольку они либо уже были депортированы, либо скрывались.

В конечном счете в списках оказалось недостаточно имен. Их количество не достигло требуемых 7000, и 25 мая по повесткам о депортации явилось недостаточно людей. Это привело нацистов в ярость. На следующий день они нанесли ответный удар и в ходе произвольной полицейской облавы задержали 3300 евреев. Вилли Лагес все равно остался недоволен этим результатом, поскольку это составляло менее половины от того количества, которое затребовал Аус дер Фюнтен.

Вилли Лагес тайно запланировал следующую полицейскую облаву несколькими неделями позже, на 20 июня. Она должна была начаться в 3:30 утра. В то воскресное утро автомобили с громкоговорителями проехали по еврейским кварталам Амстердам-Зюйд и по Трансваальбуурт в Амстердам-Оост, приказывая всем евреям собираться в пунктах сбора. Всех, кто не пришел добровольно, насильно вытаскивали из домов. В тот день было задержано более 5500 евреев, в том числе Мирьям Леви.

Она написала в своих воспоминаниях: «Вот и все, подумала я про себя. Это то, чего я всегда так сильно боялась, и именно это сейчас происходит со мной на самом деле».

День был изнуряюще жаркий, но семьи выходили из своих домов в зимних пальто, нагруженные вещами и одеялами, предполагая, что они понадобятся им в холодные месяцы «трудовой повинности». Голландский фотограф из числа нацистских пропагандистов, Герман Хойкельс из города Зволле, прибыл на Олимпиаплейн, знаменитую олимпийскую площадь в Амстердам-Зюйд, чтобы запечатлеть моменты полицейской облавы. Он планировал в последующем продать эти фотографии в «Штурм», официальную газету голландских подразделений СС[175]. Именно там были сделаны последние фотографии многих взрослых, детей и стариков, которых депортировали в тот день. На снимках Германа Хойкеля есть и сопредседатель Еврейского совета Дэвид Коэн, он заснят за беседой с двумя другими мужчинами.

Другой сопредседатель Еврейского совета, Абрахам Ашер, приехал на велосипеде в Амстердам-Зюйд, чтобы проведать свою дочь, которая жила на улице Аполлолаан, и попытаться, насколько это было возможно, предотвратить мероприятия по депортации. Однако он тоже оказался на Олимпиаплейн в качестве арестованного. Его неоднократно просили предъявить удостоверение личности, в конце концов он нагрубил одному из полицейских, и за неподчинение ему разбили нос. Абрахам Ашер отбивался от полицейских и сбил одного из сотрудников «Зеленой полиции» с ног. Другие полицейские схватили его и доставили на площадь, где Аус дер Фюнтен определил ему наказание в виде содержания под домашним арестом в течение одной ночи. В тот день сопредседателей Еврейского совета не стали депортировать{187}.

В серии фотографий Германа Хойкельса голландские полицейские и эсэсовцы, организовавшие облаву, остаются за рамками кадра. Единственные люди в форме – это евреи из «Службы порядка» из Вестерборка, которых загнали туда, вероятно, под дулом пистолета, как и во время других полицейских рейдов, для оказания содействия полицейским{188}.

Хотя эти фотографии являются одними из самых ценных свидетельств среди сохранившихся документов об одной из самых массовых полицейских облав, которыми располагают историки, они не передают ни исходящей от оккупантов угрозы, ни ужаса, который тогда испытывали жертвы.

Именно дневники отражают эмоциональные переживания как жертв, так и очевидцев, таких как Корнелис Комен, коммивояжер английской асбестовой компании, который видел полицейскую облаву из окна амстердамского трамвая. Он и его дети направлялись за город за вишней. «Собирают последних евреев, – записал он в своем дневнике. – Согнали всех вместе и увели, как скот. От домашнего очага – в чужие края». Он также добавил: «Возможно, они и не очень приятные люди, но все же они тоже человеческие существа».

Полицейский рейд попал в поле зрения американских средств массовой информации (что бывало нечасто), которые обратили внимание на бедственное положение голландских евреев. В статье газеты «Нью-Йорк Таймс» от 23 июня 1943 года под заголовком «Гонения нацистов на нидерландских евреев» говорилось: «Все евреи Амстердама были депортированы немцами в Польшу, и те, таким образом, завершили депортацию всего еврейского населения Нидерландов»{189}.

В этой статье объемом не более 200 слов на странице 8 говорилось о катастрофическом характере полицейской облавы, организованной 20 июня. В результате у читателя создавалось впечатление, что все еврейское население Нидерландов было депортировано.

На самом деле такие выводы были немного преждевременны. Некоторые члены Еврейского совета все еще оставались в городе в течение всего лета, вплоть до 29 сентября 1943 года. В тот день, который пришелся на празднование Рош ха-Шана, еврейского Нового года, нацисты официально распустили Еврейский совет, и все его оставшиеся сотрудники, включая сопредседателей организации Абрахама Ашера и Дэвида Коэна, были в числе последних 10 000 евреев Нидерландов также депортированы в Вестерборк. С этого момента немцы объявили страну Judenrein – свободной от евреев.

Глава 15

«Как Иов на навозной куче»

Май – август 1943 года

Филип Механикус, 54 года, журналист, транзитный лагерь Вестерборк, провинция Дренте

Суббота, 29 мая 1943 года

У меня такое чувство, что я неофициальный репортер, освещающий кораблекрушение. Мы все вместе оказались застигнуты штормом и чувствуем, что корабль, дав течь, начинает медленно тонуть. Тем не менее мы все еще пытаемся достичь своей цели, хотя она кажется очень далекой. Постепенно у меня сложилось странное впечатление: меня привезли сюда не мои преследователи, а я сам отправился в эту поездку добровольно, чтобы выполнить свою работу. Я занят весь день напролет, нисколько не скучаю, и иногда мне кажется, что у меня ни на что не хватает времени. Долг есть долг, и работа всегда только облагораживает. Я пишу значительную часть дня, иногда начиная с раннего утра, с половины шестого, порой пишу поздним вечером, уже после отхода всех остальных ко сну, обобщая свои впечатления или переживания за прошедший день.

Я играю в шахматы несколько раз в день, внимательно читаю газеты, разговариваю с разными людьми: с врачами, медсестрами и другими пациентами. В послеобеденные часы я посещаю лагерь и курю трубку. Что еще может быть нужно человеку в этом цыганском таборе?

Главного раввина Дасберга[176] сегодня отправили обратно в Амстердам. Один из моих друзей получил от своей жены письмо, написанное в среду днем. В нем она пишет, что в воскресенье ее арестовали и с тех пор содержат в здании Еврейского совета на Ньюве Кейзерсграхт в Амстердаме. Все это время дети остаются без присмотра. Прошлой ночью из Амстердама прибыл транспорт численностью около 450 человек. Начальник лагеря отдал распоряжение о том, что в рабочее время евреям больше не разрешается гулять по центральной части главной улицы, «бульвара отверженных»[177], они должны ходить только по обочинам, причем очень быстро. Сегодня начальник лагеря ехал на велосипеде и пнул еврея в зад, когда тот забирался в поезд, сказав, что, поскольку этот человек стоял к нему спиной, он не проявил к нему должного уважения. На самом деле это было не так-то просто сделать.

Воскресенье, 30 мая 1943 года

Евреи здесь, в Вестерборке, подобны Иову на навозной куче. Все, что у них есть, – это единственный комплект одежды, костюм и некоторый запас нижнего белья, чтобы днем прикрывать свои тощие конечности, а на ночь – одеяло. Имеется также одна пара ботинок, шапочка, нож, ложка и вилка и чашка. Благочестивые евреи все еще сохраняют свою веру в Бога, точно так же, как когда-то и Иов, и каждую пятницу вечером и в субботу свидетельствуют о своей преданности Всевышнему. Неверующие евреи, которые отличаются силой духа, верят в собственную душевную стойкость и склоняют головы перед религиозными традициями своих соседей по лагерю.

Благочестивые евреи не задаются вопросом, на каких основаниях их постигла такая участь, такое унижение. Они принимают и переносят это как неоспоримую и неизбежную данность, в непоколебимой убежденности в том, что Бог поможет им пройти через это точно так же, как он помогал их предкам в подобных испытаниях. Непоколебимая вера в Бога лежит в основе их отношения к происходящему.

Мыслящий еврей, который не обладает этой верой, задает вопрос: почему я оказался в этой унизительной ситуации? Должно быть глубокое обоснование тому, почему он очутился в таком положении. Самое простое объяснение, что он – еврей, не удовлетворяет его как причина его страданий, его лишения собственности, его изоляции, его изгнания. Это слишком упрощенно, слишком самонадеянно, в этом нет никакого жизненного урока, нет стимула к каким-либо моральным, ментальным или социальным размышлениям. Он спрашивает себя: виноват ли я в чем-то лично или же я должен искупить вину, которую кто-то другой возложил на себя? Он готов признать свою вину безоговорочно, даже если для него не очевидно, что он сделал что-либо, подлежащее наказанию. Он признает, что, возможно, был чрезмерно горд, несправедлив или неосмотрителен. В соответствии с кармическим принципом общей вины он готов разделить наказание других. Он готов воспринимать свое изгнание как факт искупления, унижения, очищения. Но какую цель преследует это искупление?

Должны ли евреи доверить это Тайне, Благочестию, Провидению – или же им следует подвергнуть это сомнению? Сколько уже раз в истории евреев ввергали в погибель и вынуждали наказывать самих себя? Это началось с изгнания из Египта, продолжилось пленением и периодом рабства в Вавилоне, жестоким отношением к диаспоре по всему миру, изгнанием из Испании, пытками в Восточной Европе. Судьба евреев, возможно, еще никогда не была столь тяжелой, а их будущее, возможно, еще не было так зыбко, как сейчас. Неужели они вынуждены вечно искупать свою вину? Является ли это своего рода искуплением, которое им придется постоянно претерпевать? Является ли это средством искупления за судьбу тех народов и цивилизаций, которые были полностью истреблены или погибли? В таком случае искупление было бы равносильно своего рода естественному отбору, искоренению слабых и выживанию сильных, духовному закаливанию, воле к жизни, предельному упорству.

Большинство здешних евреев обладают сильной волей к выживанию. Они верят, что если их не убьют и если война не затянется слишком надолго, они справятся с тем, что случилось с ними. Они весьма жизнелюбивы и, будучи материалистами, цепляются за жизнь так цепко, что готовы использовать каждую унцию своей физической силы и своей воли, чтобы выжить и постараться прожить как можно дольше. Об этом свидетельствует их мощный психологический настрой в концентрационных лагерях: жертв много, но большинство евреев продемонстрировали большую силу воли, которая помогла им преодолеть самые жестокие испытания и закалила их, подготовив к тому, что их ждет впереди.

В Вестерборке мы видели евреев, находящихся в весьма плачевном состоянии, которых привезли из концентрационных лагерей Амерсфорт, Оммен[178] и Эллеком[179]. Они были настолько морально и физически истощены, что здесь все были удивлены тому, как они на протяжении нескольких месяцев в этих концлагерях смогли выдерживать те пытки, которым подвергались. Несомненно, что в целом сильными (морально сильными) следует назвать именно тех, кто сумел выстоять перед попытками подорвать их психическое и физическое здоровье. Психологически слабые проиграли битву и лишились жизни. Можно предположить, что многочисленные преследования, которым подвергались евреи на протяжении всей истории, ожесточили их и выковали среди них суровые типажи. Тем не менее этот процесс требует от евреев чего-то еще помимо стремления спасти свою шкуру.

Вторник, 1 июня 1943 года

Тихое утро. Моросящий дождик. Утренний жестокий обход по вторникам, который на этот раз отличается от обычного. В целом лишь четверо человек из моей палаты были отобраны для дальнейшей транспортировки (а всего из больничных бараков – тридцать). Молодой врач осторожно проинформировал тех, кого отобрали, около шести утра. Не было никаких драматических сцен. Тем не менее транспорт на сегодняшний день насчитывает три тысячи человек[180].

Вопрос: почему на этот раз отобрали так мало больных? Ходят слухи, что хотят как можно дольше сохранить в штате врачей и медсестер, потому что планируют превратить этот лагерь в немецкий военный госпиталь. Это звучит не очень правдоподобно. Более правдоподобным выглядит то, что к этому имеет какое-то отношение доктор Спэньер[181], который снискал расположение начальника лагеря.

Транспорты продолжают вызывать отвращение. Отправка осуществляется в вагонах, предназначенных для перевозки животных, в основном для лошадей. Депортированные теперь уже не лежат на соломе, им приходится искать себе место на голом полу, между их собственными сумками с едой и вещами. Их запихивают туда вместе с больными, которым еще до прошлой недели выдавали матрас. «Служба порядка» собирает их перед бараками в семь часов утра, а затем отводит к поезду, выстроив в колонну по три человека в ряд, по «бульвару отверженных» в центре лагеря.

Поезд представляет собой длинную облезлую цепочку старых, грязных вагонов, которая делит лагерь надвое. «Бульвар отверженных»: пустынная дорога, вдоль которой стоят люди из «Службы порядка», отгоняющие зевак. У изгнанников есть единственная сумка для хлеба, перекинутая через плечо и свисающая ниже пояса, а также свернутое одеяло, прикрепленное веревкой к другому плечу и болтающееся на спине. Жалкие эмигранты, у которых нет ничего, кроме того, что они везут с собой. Мужчины, молчаливые, с вытянутыми лицами; женщины, часто всхлипывающие. Пожилые люди, спотыкаясь под тяжестью своих пожитков, переходят ухабистую дорогу, заполненную грязными лужами. Больные на носилках, которые несет «Служба порядка».

На платформе стоит начальник лагеря со своей свитой, сотрудники «Зеленой полиции» и доктор Спэньер, главный врач[182], в простой серой или черной как смоль гражданской одежде, с непокрытой головой. Рядом с ним – Шлезингер, заведующий регистратурой: брюки и резиновые сапоги, несчастное лицо, соломенного цвета волосы под плоской шапочкой. Рядом с поездом стоят врачи, в готовности на тот случай, если больным понадобится помощь. Тех, кто должен сесть в поезд, пропускают через заграждения и окружают «Службой порядка» (чтобы они не сбежали). «Служба порядка» пересчитывает их, чтобы убедиться, что все соответствует спискам, составленным по баракам, а затем направляет их к поезду. Тех, кто колеблется или замедляет шаг, заставляют двигаться дальше: иногда просто подталкивают, иногда пихают, иногда избивают, либо кулаками, либо ногами. Чаще всего этим занимается «Зеленая полиция» или «Служба порядка»…

Мужчины и женщины, старые и молодые, дети и младенцы, здоровые и больные – всех их запихивают в общие вагоны. Здоровые мужчины и женщины оказываются рядом с теми, кто нуждается в постоянном уходе, кто уже утратил контроль над функциями своего организма, рядом с хромыми, глухими, с больными желудком, умственно отсталыми, инвалидами. Все плотно прижаты друг к другу на голом полу, между своими вещами и на них. Бочка – единственная небольшая бочка в углу вагона, где они должны devant tout le monde[183] справлять нужду, – слишком мала для такого скопления людей. Сбоку от бочки лежит мешок с песком, чтобы присыпать им ее содержимое. В другом углу поставлена бутыль воды с краником, чтобы утолять жажду.

Когда они садятся в поезд, агенты «Липпман, Розенталь и Ко»[184] следуют за ними по пятам, изводя их тычками и побоями, чтобы забрать их последние ценности, деньги, авторучки и часы. Те, кто еще не раздал свои вещи в бараках или не передал их другим на хранение, теперь пытаются выбросить их из поезда. После того как поезд трогается, евреи-гестаповцы, которых используют во время транспортировок в качестве шпионов, обследуют железнодорожные пути, словно гиены, охотясь за банкнотами или другими выброшенными ценностями.

Как только все вагоны набиты до отказа, двери закрываются. Жестом руки начальник лагеря подает сигнал к отправке. Свисток отходящего поезда обычно раздается около одиннадцати часов. Этот пронзительный звук пробирает всех в лагере до костей. Шелудивая поездная змея с набитым брюхом, шаркая, уползает прочь. Шлезингер и его окружение запрыгивают на подножки движущегося поезда, в противном случае им придется возвращаться пешком, а они берегут свою обувь и стараются без нужды не снашивать подошвы. Начальник лагеря уходит, удовлетворенный. Доктор Спэньер возвращается в свой кабинет, заложив руки за спину и озабоченно склонив голову. Когда он говорит что-либо о транспорте, заключенным в лагере становится дурно. Сегодня отправили три тысячи пятьдесят человек.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Пятница, 4 июня 1943 года

Сегодня днем я пошла в Колониальный институт вместе с Адрианом, который выглядел очень подтянутым и красивым в своей форме СС. В институте большая аудитория – очень красивый готический зал, который был полон людей. Мы посмотрели фильм о жизни Фридриха Шиллера[185], очень милый и интересный. Я поговорила с Диен ван Клиф и ее сестрой, обе из НСД. Они вместе управляют тремя книжными магазинами. Во второй половине дня я отдыхала, насколько это было возможно.

Суббота, 5 июня 1943 года

Сегодня утром заехала Криста ван Дейк[186], она отвезла меня повидаться с Джесси Тюльп[187]. У нее оставался мой зонтик, который я ей как-то одолжила. Они обе постоянно жаловались на «всех тех, кто должен уйти». По-моему, я довольно приземленный человек. На самом деле я всегда весела. Возможно, страдания просто проходят мимо меня, потому что я почти ни с кем не разговариваю. Вполне возможно, завтра мы отправимся на турнир за звание чемпиона между «Фейеноордом» и «АДО» на Олимпийском стадионе. Карел Лотси[188] обещал приберечь для меня местечко!

Воскресенье, 6 июня 1943 года

Была очень плохая погода, поэтому утро мы уютно провели дома, рано поужинали и отправились пешком на Олимпийский стадион, где, как оказалось, у нас были замечательные места на трибунах. Кроме очень хорошего матча «Фейеноорда» с «АДО», в котором «АДО» одержал победу со счетом 3:1, мы также посмотрели соревнования легкоатлетов и матч по гандболу. Было приятно снова оказаться на Олимпийском стадионе.

Понедельник, 7 июня 1943 года

Адриан провел 2 июня беседу перед второй встречей с ван Равенсвеем, Кроином и Эггинком из Медицинской ассоциации. Позже он услышал от ван Равенсвея, что Мюссерт действительно хочет обратиться к Гитлеру, чтобы еще раз обсудить сложившуюся ситуацию и назначить группу экспертов, включая Адриана. Тогда его не смогут обвинить в том, что в НСД нет компетентных специалистов.

Сегодня я пропустила урок немецкого. Мне просто не хотелось сидеть на жестких деревянных скамейках, и вместо этого я пошла за продуктами.

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Четверг, 10 июня 1943 года

Вокруг лагеря, сразу за колючей проволокой, раскинулось величественное поле пурпурных люпинов в полном цвету. Это освежающее зрелище для глаз тысяч измученных мужчин, женщин и детей, которые идут по пустынным улицам между безжизненными бараками, проблеск природы для тех, кто выглядывает из запотевших окон грязных прачечных.

Между люпинами, примерно через каждые сто метров, стоят сторожевые вышки, где несет вахту военная полиция в мрачных шлемах на грубых головах, вооруженная карабинами устрашающего вида и готовая пристрелить любого, кто попытается бежать. Вдоль колючей проволоки патрулируют дополнительные группы военной полиции, тоже с карабинами через плечо. Люпины также находятся под строгим наблюдением: всем, кому не разрешается выходить из лагеря на работу, не стоит и мечтать о том, чтобы сорвать прелестные цветы. Тем не менее весь лагерь полон люпинами. Букеты стоят на грубых деревянных столах в бараках, в старых жестяных банках на подоконниках. Они добавляют немного цвета, красоты и аромата грязным кроватям, которые теснятся друг к другу, вони нестираной одежды и потных тел. Ближе к вечеру, когда мужчины и женщины возвращаются в лагерь с работы, пыльные и потные, подгоняемые охраной, ощущающие неутолимую жажду жизни, они несут пучки люпинов, которые они сорвали в награду за свой изнурительный дневной труд.

Суббота, 12 июня 1943 года

Примерно триста человек, состоящих в смешанных браках, и их дети были сегодня утром снова вызваны в регистрационное бюро. Геммекер предоставил им выбор: либо их стерилизуют и после этого отправляют обратно в Амстердам, без «Звезды Давида» и характерной буквы «J», либо их, скорее всего, отправят в Польшу на тяжелые бесчеловечные работы. Решение, что именно выбрать, они должны принять к понедельнику.

В этой истории заключена своя ирония. Когда немцы ввели меры по изоляции евреев в нашей стране, многие евреи, которые были женаты на арийках, расторгли свои браки (иногда временно), чтобы защитить свои семьи и сохранить свою собственность. До прошлого года, когда речь шла о детях от смешанных браков, немцы проявляли в этом вопросе определенное уважение, и даже в случаях, если брак был расторгнут, детей не отрывали от родителей, а также освобождали от депортации всех евреев, состоящих в браке с лицами нееврейской национальности. Те, кто расстался со своими супругами из числа арийцев, часто сожалели о таком решении.

То, что немцы давали одной рукой, они забирали другой. Сначала они отказались от своих гарантий тем, кто состоял в расторгнутых смешанных браках. Затем они разорвали свои обещания для супругов бездетных смешанных браков (исключение составляли те смешанные браки, супруги в которых были воцерковлены или крещены до 1 января 1941 года). А теперь они заставляют тех, кто состоит в смешанных браках и имеет детей, проходить стерилизацию, чтобы избежать нацистского ада в Польше. Те, кто расторг свои браки, чтобы спасти свои семьи, больше не должны испытывать никаких сожалений, если только они не предпочтут стерилизацию, чтобы избежать поездки в Польшу. Для мужчин, чья супружеская жизнь закончилась из-за импотенции, выбор, который ставят перед ними немцы, не особенно сложен. Однако для мужчин в расцвете сил это ужасно. Они находятся в когтях Молоха[189], который никогда не выпускает свою добычу.

Вестерборк превратился в пасеку. Вчера рой пчел, включая их матку, залетел в лагерь и был собран в бочку из-под масла. Очевидно, пчелы не имеют ничего против того, чтобы жить среди евреев.

Четверг, 17 июня 1943 года

Уровень детской смертности здесь вызывает серьезную тревогу. На этой неделе умерли двое детей из одной семьи, четырехлетний мальчик и двухлетняя девочка, в то время как их мать беременна третьим ребенком. Эта семья прошла через концлагерь Вугт. Смертность на данный момент составляет пятнадцать детей в неделю. Вот пример того, как здесь лечат больных детей: ребенка, у которого была инфекция среднего уха, отправили в открытом автобусе в Академический медицинский центр в Гронингене, одного, без матери, отца или какого-либо другого сопровождающего. Там ему сделали прокол[190], после чего сразу же отправили обратно на автобусе в Вестерборк, где отец забрал его у ворот лагеря. Этот ребенок в течение шести месяцев непрерывно болел, у него были грипп, ангина и т. д. Воспаления среднего уха, горла, внутренних органов и другие инфекции здесь очень распространены. Климат здесь плохой, сырой, и много пыли.

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Это была безумная спешка, но 19 июня[191], к Шаббату, я все успела сделать: постирала занавески, заполнила кухонные полки съестными припасами, натерла полы воском. Было чисто, как на палубе, надраенной матросами, пусть это будет смотреться и на похвальбу. Я трудилась не покладая рук, потому что хотела, чтобы мама осталась довольна. В тот день у меня был «день открытых дверей». Я пригласила твоего отца и остальных, а также Эйтье[192], Джо Пронка (бойфренд Бобби, который мне очень помог. Он много чего умеет и выполнял для меня разную работу). Тетя Фина заказала безумно вкусную помадку, испекла настоящие бисквиты со сливочным маслом, которое я купила на черном рынке (дешево, по 10 гульденов за полфунта), а еще купила на черном рынке торт, настоящий сдобный торт.

Я совсем забыла сказать, что в тот четверг нас заставили сдать наши велосипеды. Был представлен новый список, и на наших велосипедах будут новые номера. Я хотела бы получить его обратно к понедельнику. На той неделе профессору[193] сказали, что по состоянию на понедельник (т. е. на 21 июня) должны были вступить в силу некоторые правила, благоприятные для евреев, что побудило меня сказать Эйтье: «Вот теперь мы обязательно получим плохие вести». Когда Гансы[194] говорят «благоприятный», на самом деле это означает «неблагоприятный».

Мой «день открытых дверей» прошел с большим успехом. Гости пробыли у нас довольно долго и осмотрели весь наш дом. Я даже выпила немного настоящего лимонада. Все было просто идеально. Эйтье принес мне половину настоящего сдобного пирога. Это было так мило с его стороны. В шесть часов я перекусила в «Даннерс», на Ден Тексстраат, и к десяти часам вернулась домой. Я и не подозревала, что это, видимо, могла быть моя последняя ночь в Амстердаме. Как надолго? Это еще предстоит выяснить. Так уж случилось, что я плохо спала в ту ночь (в отличие от царя Артаксеркса), но когда уже укладывалась спать, то подумала про себя: как чудесно – мягко и тепло.

На следующее утро, ни свет ни заря, я услышала снаружи звуки громкоговорителя. Я просто ушам своим не поверила! В воскресенье, после всех заверений, которые мы получили! Возможно, это что-то другое, подумала я, но потом сказала себе: ты ведь понимаешь, что все это значит. Это значит, что все кончено. И вдруг я вспомнила: мама! Совсем одна в больнице. Итак, я выскочила из постели, умылась и оделась, надела чулки (несмотря на жару), элегантные туфли и красивое шелковое платье, а также элегантное пальто, сшитое на заказ, и взяла красивую сумочку, потому что хотела произвести впечатление на Гансов. Мне было необходимо пройти через все их кордоны.

С балкона я увидела, что происходит: на евреев устраивалась облава! Итак, я отправилась в путь не позавтракав. Я не знала, что мне делать. Профессор однажды сказал нам, что в случае чрезвычайной ситуации он нас выручит. Теперь я жила на Преториусстраат, а две другие секретарши – на Ингогостраат, так что мы все трое жили довольно близко друг от друга. Однако потом я подумала: похоже, нельзя терять ни минуты. И я поспешила в путь.

Все было оцеплено, и по мере того, как я пробиралась по городу, я понимала, что в Амстердам-Зюйд та же история. На Ньюве Весперпортбрюг я наудачу попыталась пробиться сквозь кордон «Зеленой полиции», которая оцепила это место, но мне не повезло. Даже моя «самая очаровательная улыбка» не смогла помочь мне. Я вернулась обратно и попытала счастья в другом направлении – в районе пивоварни Амстел. Один еврей спросил меня: «Может, попробуем прорваться вместе?» Полицейский, с которым мы посоветовались, посоветовал нам обратиться в Колониальный институт за аусвайсом[195]. «Я не собираюсь совать голову в пасть льву», – подумала я про себя (ведь именно там располагалась «Зеленая полиция»). Но мой спутник сказал: «Тебе нечего терять: тебя все равно схватят. А в этот ранний час они все еще могут выдать тебе единичное разрешение».

Я позволила уговорить себя и направилась в Колониальный институт. Однако по дороге туда меня остановил сотрудник «Зеленой полиции», который поинтересовался, куда я иду. Когда я ответила ему, что хочу вернуться домой за своими вещами, он схватил меня за руку и отвел… в Колониальный институт. Сначала я была полна надежды. С нами вежливо поздоровались и попросили показать наши документы об освобождении от депортации и удостоверения личности. Моя справка об освобождении оказалась довольно хорошей, с небольшим номером (это так же, как с автомобилями), давней датой выдачи и личными подписями профессора Коэна и Ашера (не то что более поздние «штампы»). Нас поставили лицом к стене (там уже было четыре человека). Но по мере того, как проходило все больше времени и накапливалось все больше задержанных, а мы по-прежнему не получали никакой дополнительной информации, я подумала про себя: «Все кончено, я сделала не ту ставку. Лучше не зацикливаться на этом, теперь уже ничего не поделаешь». Вновь прибывавшие были в основном из числа больничного персонала. Позже я узнала, что эти люди позвонили доктору Крооненбергу, заведующему NIZ[196], и он посоветовал им обратиться в Колониальный институт, где им должны выдать аусвайс.

Несмотря на наше затруднительное положение, я не могла удержаться от смеха, настолько комичное зрелище мы представляли собой, стоя там в коридоре и уставившись в стену. Одной из женщин очень захотелось в уборную, она стояла там и стонала: «Мне очень нужно выйти!» И тогда один из этих парней рявкнул на нее: “Wenn Sie nicht schweigen gebrauche ich mein Schutzwaffe!”[197] – или что-то в этом роде. Если бы мне об этом рассказал бы кто-нибудь другой, я бы подумала: «Как это ужасно!» Но тогда мне это казалось не столько кошмаром, сколько безумием от того, что эти люди могли впадать в такую ярость всякий раз, стоило лишь нам слегка повернуть голову.

Около одиннадцати часов (мы простояли там примерно три с половиной часа) нас вывели на улицу. В это время сотни сотрудников «Зеленой полиции» входили в здание. Как оказалось, один из них слишком рано спрыгнул с поезда, и его тело несли на носилках. Как жаль, что он был единственным! Какое-то время я еще лелеяла надежду на то, что нас поведут в здание театра[198], – но нет. Нас отвезли на грузовиках в Полдервег. Это тот район, недалеко от станции Мюйдерпоорт, куда должны были явиться те, кто получил повестку. На мгновение я подумала, что нас сразу же посадят в поезд, но нас отвезли на песчаную площадку, огороженную деревянным забором…

Было бы слишком долго рассказывать обо всем происходившем с нами в деталях. Все было довольно просто. Ренниг был назначен нашим сопровождающим в туалет, и мы по очереди ходили в туалет в здании, где размещалась голландская военная полиция. Я воспользовалась этой возможностью позвонить Эйтье. Сотрудники военной полиции оказались достаточно порядочными людьми. Вскоре приехал Хайльбут, один из руководителей «Экспозитура», специализированного отдела Еврейского совета, но ему не разрешили войти в загон к нам. Позже появилась мадам Шлюскер, за ней последовал сам Шлюскер с Аус дер Фюнтеном.

У всех нас появилась надежда – однако она вскоре угасла. У Шлюскера не было права голоса. Я даже смогла подойти к Аус дер Фюнтену (мне нечего было терять) и показала ему свои документы, но он сказал мне: “Spielt keine Rolle”[199]. Обратившись после этого к Герцу, он подтвердил: “Es wird nur noch auskwartiert”[200].

Нас направили на станцию. «Вот и все, – подумала я про себя. – То, чего я так боялась, именно сейчас со мной и происходит…» На станции нас ждали вагоны. Товарные вагоны – точнее, вагоны для перевозки скота. На стенке моего вагона было написано по-французски: “8 chevaux” («8 лошадей»).

Многие, естественно, были все в слезах, в то время как другие просто сидели и в оцепенении смотрели перед собой. Плакали дети, раздавались вопли и ругань, вместе с тем со стороны некоторых оживленных молодых людей звучали и веселые приветствия: «Как, и ты тоже здесь?» Наш вагон мне показался вполне нормальным, он был не так битком набит, как другие, потому что в него посадили представителей руководства [Еврейского совета]. У нас также был вполне приличный сотрудник «Черной полиции»[201] (каждый вагон сопровождал сотрудник «Черной полиции»). Он держал откатные двери приоткрытыми, чтобы обеспечить нам (а заодно и себе) приток свежего воздуха.

Транспорт из Центрального Амстердама состоял из пассажирских поездов, депортировавших 2800 человек. Однако конкретно этот транспорт состоял из грузовых вагонов для перевозки скота, депортировавших 2400 человек. Он отправился в три часа и шел очень медленно, потому что паровоз с немалым трудом тащил такой длинный состав. Больше всего страдали беременные женщины. В нашем вагоне ехала одна из них. Если учесть, какой особый уход требуется для этих женщин, а также то, как на них напирали и как их толкали, и то, как это могло повлиять на их состояние, становилось понятно, как низко мы пали. Наш поезд почти нигде не останавливался, за исключением Зволле, где сотрудники станции отнеслись к нам с большим пониманием и дали нам воды. Как я уже упоминала ранее, у меня с собой ничего не было, но все делились со мной чем могли. Наша поездка прошла хорошо, и около девяти часов мы прибыли в Вестерборк.

Я забыла упомянуть, что в Амстердаме некоторые стояли на крышах своих домов с биноклями, наблюдая, как нас увозят. Действительно, прекрасное зрелище! Пока мы сидели на полу этого медленного поезда, проезжая мимо прекрасных лесов и таких мест, как Буссум и Хилверсюм, где мы привыкли проводить свои выходные дни при совершенно других обстоятельствах, мне стало немного жаль себя. Но я продолжала говорить себе: «Не зацикливайся на этом, просто подожди и посмотри, что будет дальше». Ведь другие уже прошли через все это год назад.

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Воскресенье, 20 июня 1943 года

Сегодня утром в 8:15 я вышел из дома, чтобы купить в Рейтеме клубнику. На мосту через Рингваарт, ведущем к Линнеусстраат, стоял пост немецкой «Зеленой полиции» и никого не пропускал. Однако мне разрешили проехать дальше. Похоже, что вся восточная часть города, вплоть до Целебесстраат и на всем протяжении к югу до Амстелвеенсевег, а также мосты через Бюйтен-Зингельграхт были перекрыты. Никому не разрешалось входить или выходить без специального пропуска от немецкой службы безопасности СД. Мимо меня проезжали машины с громкоговорителями, звучали обращения к евреям с призывом готовиться сегодня к отъезду. Многих евреев сегодня заберут.

В Рейтеме я купил клубнику, вишню и помидоры, а потом поехал обратно. У меня не было особых проблем с проездом, за исключением последнего поста на Берлагебруге. Часовой там никак не желал пропускать меня. Однако по стечению обстоятельств там оказался Лагес, и мне сразу же разрешили проезд.

Корнелис Комен, коммивояжер, Амстердам

Воскресенье, 20 июня 1943 года

Многие люди в поезде даже не знают, что сейчас происходит в Амстердаме. А там забирают последних евреев. Их согнали всех вместе и увезли, как скот. От домашнего очага – в чужие края. Сначала их везут в Вугт, затем перевозят в Польшу. О, через какие страдания, должно быть, проходят эти люди. Разлученные со своими семьями, со своими женами и детьми. Может, они и не очень приятные люди, но они все равно человеческие существа. Как Милостивый Бог допускает это?

Между тем мы уже на пути в Тил. Поезд битком набит, но в Утрехте в него набиваются дополнительные пассажиры. Однако у людей хорошее настроение, потому что сегодня все выбираются из дома поесть или купить вишни. В Гелдермальзене мы пересаживаемся на поезд до Тила. Здесь еще более многолюдно. Вагоны буквально трещат по швам. Тем не менее мы добираемся туда, где нас ждет ван Дин. Как здесь спокойно, в этом маленьком провинциальном городке! Когда мы появляемся в его доме, на столе уже стоит завтрак. Как всегда, это такой приятный сюрприз для нас – вяленая говядина с сухарями.

После этого мы пьем кофе и отправляемся в вишневый сад. Пешком туда идти три четверти часа. В Бетуве очень красиво. Вокруг нас только шелестящие пшеничные поля, которые перемежаются прекрасными фруктовыми садами. По пути нам попадаются то яблони, то грушевые деревья, а иногда слива или вишня. Один сад красивее другого. Наконец мы добираемся до фермера Кердейка. Ван Дин, не откладывая, заказывает семь с половиной килограммов вишни – это целая коробка.

Мы садимся и начинаем есть. Коробка пустеет меньше чем за полчаса, но потом вишни нам надоедают. В этом-то и заключается проблема: если у вас чего-то слишком много, оно вскоре начинает вам надоедать. Мы устраиваем забег. Ван Дин проиграл мне. Вим победил Берта. Чемпионы – Виллинксы. Потом мы немного побоксировали. А затем мальчики попытались побороть ван Дина и сбить его с ног. Куда там! Он весь в поту, но устоял. Так приятно уставать в результате спорта! Как прекрасна жизнь!

А в Амстердаме евреев сгоняют толпами, как скотину. Они несут за спиной свои пожитки, свои одеяла. Они заранее упаковали вещи, за несколько дней до этого. И все же каким тяжелым, должно быть, стал для них отъезд! Им пришлось расставаться со своими домами, с домашней обстановкой, с друзьями и знакомыми по работе. Пока мы ели вишни, одну корзинку за другой. Пока мы расслаблялись. Как прекрасно было это место отдыха!

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Воскресенье, 20 июня 1943 года

Сегодня вечером, в конце великолепного летнего дня, сюда хлынула последняя волна евреев из Амстердама. Под палящим солнцем две тысячи мужчин, женщин и детей въехали в лагерь в вагонах для перевозки скота. Сегодня в бараках было невыносимо жарко. В больничных бараках пациенты лежали полуголыми поверх своих одеял, дети были без рубашек. Тот, кто был «освобожден от дежурства», искал некоторого облегчения на пустыре сразу за оградой с восточной стороны лагеря. Этот участок вересковой пустоши был превращен в своего рода дюнный ландшафт. Кучи песка, выкопанные для строительства канала, образовали здесь холмы вдоль колючей проволоки, которая ограждала территорию лагеря.

Со стороны лагеря, сразу за бараками, растет молодая дубовая поросль, редкие пока деревца вытянутой формы. Эту имитацию пейзажа можно было бы считать идеальной, если бы не груды грязных, вонючих, наполовину разорванных спутанных матрасов прямо посередине. В этом уродливом ландшафте люди находят облегчение от лагерной жары. Разбившись на пары, мужчины и женщины, мальчики и девочки сидят между кустами, на откосах дюн с видом на вересковую пустошь по другую сторону канала, спиной к заборам из колючей проволоки. Кажется, что они обмениваются нежными словами и признаниями, ничем не обремененные и не подозревающие о надвигающейся трагедии… Пары прогуливаются вдоль канала, как по пляжу, их внимание сосредоточено на любом слове, произнесенном в духе любви. Их тела загорели на солнце. Все, что происходит, вполне прилично и добродетельно, поскольку они находятся на виду у представителей вооруженной военной полиции на сторожевых башнях.

В то время как этим людям удается на время, сознательно или неосознанно, забыть о своей личной беде и предаться любовной болтовне на солнышке, разворачивается новая трагедия: другие евреи, оторванные от всего, что им было дорого, лишенные собственности, обездоленные, униженные и раздавленные, прибывают в лагерь в фургонах для скота. Это уже знакомая нам сцена, и мы неоднократно видели ее раньше. Кажущаяся бесконечной хаотичная процессия депортированных, похожих на кочевых цыган. Мужчины, женщины и дети, нагруженные тем багажом, который они смогли унести на себе. Трагедию приняли как данность, она утратила свое первоначальное величие, свою грубость. Она больше не кажется шокирующей.

В первых волнах заключенных, которых принесло в это место, были сильные молодые мужчины и женщины, они были готовы к предстоявшим испытаниям как к таинственному приключению. Они пришли пешком из Хоогхалена, и весь лагерь содрогнулся, сначала от восхищения, а затем от жалости и ужаса за этих отважных, решительных людей, авангарда евреев. После этого появились смешанные группы пролетариата и бедняков со своими многочисленными детьми, в поношенной одежде, несущие скудные пожитки. Жалкая процессия из Хоогхалена, потрепанная и несчастная. Их нестройную колонну с гвалтом и руганью загоняли в лагерь. Все испытывали сострадание и глубокую жалость к этим измученным людям, которые всю свою жизнь прожили на грани существования, а теперь, обездоленные, оказались в новой беде. Волна за волной эти пролетарии и нищие прибивались сюда, снова и снова являя собой воплощение несчастья, бедности и гибели. Иногда без всякого промедления их отправляли дальше, прямо в Польшу, часто такими же потрепанными, какими они пришли сюда, иногда с несколькими тряпками, наспех собранными у других.

Третье октября стало апофеозом, отмеченным в анналах истории самым черным цветом. Тогда здесь оказались десять тысяч человек, в том числе мужчины из различных трудовых лагерей, их жены и дети. Все они были схвачены в ходе самой дьявольской и ужасающей облавы за всю историю. Дорога из Хоогхалена в Вестерборк стонала от страданий евреев, от жестокости и бесстыдства их преследователей. Море уныния, избитые люди, включая детей (и еще детей! и еще!), которые в толпе толкались и натыкались друг на друга. В лагере не хватало коек. Бараки были переполнены, и тысячи мужчин и женщин спали снаружи, под открытым небом, на площадках для сбора заключенных. Самой многочисленной группой по-прежнему был пролетариат из густонаселенных районов городов. Постепенно эта огромная масса людей была перемещена на Восток.

После этого стали привозить стариков из домов престарелых и тяжелобольных из больниц по всей стране. Первые транспорты следовали поездом только до Хоогхалена, оттуда те, кто мог идти, шли пешком, ковыляя и тяжело дыша, в сторону Вестерборка. Остальных привозили на машинах скорой помощи. Жуткое шествие калек, слепых и немощных стариков и женщин, шаркающих по лагерю под присмотром сотрудников службы безопасности. От одного вида этих картин сердце разрывалось на части, и невыносимо было видеть, как обращались с пожилыми, прожившими так долго людьми, теперь беспомощными и обессиленными.

Позже железнодорожную ветку провели прямо до центра лагеря[202]. Эти пожилые, вырванные из своей привычной обстановки люди умирали в лагере, как крысы. Их останки сжигали в крематории, как жгут бесполезную ветошь. После этого стали прибывать заключенные из лагеря Вугт. Раздетых буквально до нижнего белья мужчин, женщин и детей перевозили в вагонах для скота. Зачастую они были покрыты вшами. Сначала мужчины и женщины появлялись в лагере вместе, позже их безжалостно разлучали, и они оставались одни. Это была особая трагедия в общей большой трагедии. За этим последовала массовая депортация в Польшу в грязных вагонах для перевозки скота – по сорок, пятьдесят, шестьдесят человек утрамбовывали в каждый вагон вместе с их вещами, впритык к отхожему месту.

Теперь нас почти не осталось. Евреи, которым удалось на какое-то время задержаться в Амстердаме, стали прибывать транспортами, один за другим, по 2000 человек в каждом поезде, а также в грузовых вагонах для перевозки скота. Это были последние остатки пролетариата, мелкой буржуазии, большое количество интеллигенции.

Прибытие сегодняшнего транспорта не произвело такого трагического впечатления, как предыдущие, потому что вновь прибывшие были по большей части хорошо одеты и выглядели здоровыми, везли с собой добротные одеяла и запас провизии, что создавало впечатление, что они много путешествовали и прибыли сюда в очередной отпуск. На нескольких больных едва обратили внимание, когда их на носилках пронесли в больничный барак. На новеньких здесь отреагировали не так, как если бы это был трагический момент в трагическое время. В основном все были рады видеть среди вновь прибывших своих друзей, членов семьи или знакомых, как будто неожиданно встретились с ними на отдыхе у моря. В голосах встречавших не было приглушенной скорби и жалости к нашим братьям и сестрам, прибывшим в тюрьму, место бедствия. Вместо этого раздавались веселые возгласы узнавания и приветствия. Один восторженный заключенный даже назвал это «Westerbork-le-Bain»[203].

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Понедельник, 21 июня 1943 года

Сегодня – самый длинный день в году. Ночь была тихой, темной и дождливой. Днем было светло, вечером – довольно приятно. Однако погода остается неустойчивой. Сегодня я вернулся на службу, потому что отдыхать неинтересно… Вчера около 15 000 евреев были схвачены и отправлены в Вугт[204]. По имеющимся оценкам, здесь, в городе, все еще проживает от 15 000 до 20 000 евреев.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Понедельник, 28 июня 1943 года

Шмидт[205] мертв. Вероятно, самоубийство: во время поездки в Париж в командировку ему стало плохо и он выпал из открытого окна поезда. По крайней мере, так сообщается в газете, хотя выглядит это неправдоподобно. К каким изменениям это может привести в нашей стране? Первое, что приходит в голову, – это то, что Мюссерт, безусловно, должен уйти в отставку, поскольку в его штаб-квартире все наверняка деморализованы. И именно теперь, когда выяснилось, что Гитлер не хочет принимать Мюссерта и что, более того, тому пришлось обратиться за помощью к рейхсфюреру СС[206] в связи со всеми этими проблемами. Шмидт, вероятно, не смог бы вынести позора своей провальной политики. В то же время мне это кажется весьма трагичным, потому что у этого человека, несомненно, были большие способности.

Мне пришлось час простоять в очереди, чтобы купить горошек, полфунта ягод и квашеную капусту. Фрау Маэсс пришла сегодня вечером на чай, маленькая решительная женщина, принесла красивые гвоздики[207]. Днем заходили Анс и Бетти, подарили мне гладиолусы, брошь, канцелярские принадлежности и открытки. Это было очень приятно. Этти рассказывала о какой-то ужасной фосфористой жидкости, которую наливают в маленькие бутылочки, прикрепленные к воздушным шарам. От нее возникают сильные пожары, которые трудно погасить.

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Четверг, 1 июля 1943 года

Закончилось первое полугодие. Странно. Я здесь не по своей воле, и все, что мне остается, – это ждать, ждать. И все же пролетело по меньшей мере полгода. Каждый день я спрашиваю себя, как и все остальные: сколько еще? Ожидание – это искусство. У меня нет иного выхода, кроме как ждать, но это все равно требует определенного таланта. Проявлять терпение – это и вправду своего рода благословение Божие. Это требует бесстрашия перед тем, что ждет нас впереди. Тот, у кого хватает мужества смотреть жизни в глаза, должен также иметь мужество встретиться лицом к лицу со смертью. Презрение к смерти вступает в противоречие с волей к жизни. Умереть можно только один раз. Всякий в Европе либо уже находится на фронте, либо может быть в любой момент мобилизован. И поэтому все так или иначе понимают, что смерть, возможно, находится где-то рядом. От этого и жизнь делается более терпимой, и люди в самые тяжелые времена становятся сильными. Пространство и время исчезают. Человек существует на фоне небытия. Если он погибнет, значит, так тому и быть, но, если ему удастся сохранить жизнь, он в дальнейшем становится сильнее. Этот период ожидания – время нравственного воспитания, взросления и осознания, что жизнь – это судьба и она нам неподвластна. Жизнь дана нам взаймы, и мы должны спокойно вернуть ее, когда ее у нас потребуют.

Воскресенье, 4 июля 1943 года

Снова приближается оглашение списка депортации, и это всем леденит душу. Снова повсюду, со всех сторон тревожно шепчутся. Стало известно, что на этот раз будут депортированы двести человек из больничных бараков и что каждому такому пациенту будут выделены в сопровождение три медсестры. В прошлый раз квота составила четыреста человек, но отправлены были только 257. Автор этого дневника получил неофициальную информацию о том, что на этот раз он тоже есть в списке на депортацию. Крайне неприятная новость. Буквально вчера я получил известие из Амстердама, что меня, возможно, включат в список Путткаммера и, следовательно, я получу красную печать[208]. Для меня это – как подбрасывание монеты. Сегодня – день рождения О[209]. Я сегодня днем играл в шахматы с доктором Блохом, которого, как мне казалось, я должен был легко обыграть, однако на самом деле я проиграл. Это меня огорчило.

Понедельник, 5 июля 1943 года

Вчера всю ночь напролет плакал ребенок, которого разлучили с родителями. Другие пациенты ругались и жаловались. Его высокий детский голос разрезал ночную тишину. И всю неделю каждую ночь ребенок звал своих родителей, и каждую ночь пациенты возмущались и громко жаловались. Ребенок плачет по своим родителям и в течение дня, но днем его голос теряется за общим шумом взрослых пациентов. Ребенок не вызывает жалости, все слишком озабочены своими собственными делами…

Сегодня был ликвидирован Еврейский совет[210]. Этим утром некоторые из его членов – шестьдесят человек со своими семьями – были отправлены обратно в Амстердам. Другие шестьдесят, которые остались, получили красную печать «Z», которая дает им тот же статус, что и нашим Alte-Kamp-Insassen[211], которые уже находятся в лагере четыре с половиной года… По существу, это сатанинское преклонение перед представителями режима, которые использовали евреев для поимки других евреев, для транспортировки евреев и надзора за евреями…

Эти евреи содействовали своим мучителям, верно служили им, главным образом в отчаянной надежде получить заветную печать, которая гарантировала бы им собственную безопасность, чтобы спасти свою жизнь…

Теперь те, кого выбрали для этого, возвращаются домой в пустой, мертвый город, в котором волнения и страх витают подобно густому туману. Но тревога останется, потому что в любой момент может начаться новая облава и их могут снова депортировать. И есть ли у них все еще дом, куда они могли бы вернуться? Разве за это время он не был разграблен или конфискован? Где они будут жить, если у них больше нет дома? Скорее всего, они окажутся в новом гетто, Трансваальбурте[212], которое, вероятно, вскоре отрежут от остальной части города. Они будут жить там в мрачной изоляции, несмотря на свой желанный штамп. Между тем их коллеги в Вестерборке живут с определенной степенью свободы, наслаждаются жизнью, пусть и за колючей проволокой, радуются виду вересковых полей и неба.

Вторник, 6 июля 1943 года

Плачут женщины. Рыдают уборщицы, опершись о свои метлы. Женщины, обливаясь слезами, смотрят в открытые окна. Сегодня утром депортировали их братьев, сестер, отцов и матерей[213]. Даже мужчины не могут сдержать слез и пытаются проглотить ком в горле. Пронзительно скрипят колеса, и поезд, как смертоносная змея, уползает вдаль. Два железнодорожных вагона, битком набитых теми, у кого была печать «S»[214]. Я сам прошел буквально через игольное ушко. Сегодня утром в четыре часа мне сообщили, что мое имя вычеркнуто из списка. Все вокруг поздравляли меня, пожимали мне руки. Я милостиво принимал их выражения сочувствия, но внутренне пребывал в смятении. Других пациентов тут и там поднимают с постелей, чтобы они приготовились к своей смертельной поездке. Для тех, кто был вынужден уехать, поздравления, которые получал я, были, очевидно, сродни пощечине.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Четверг, 8 июля 1943 года

Я немного поработала по дому, потому что уборщица не пришла, а этим вечером я ждала в гости фрау Рейтер[215] с Хильдбургом и Геро. Она – весьма жизнерадостная женщина, но сразу видно, что привыкла к тому, что все вокруг ей потакают. Англичане высадились на Сицилии, и там идут тяжелые бои. Будем надеяться, что [немцы] смогут продержаться.

Пятница, 9 июля 1943 года

Ужин в отеле «Амстел» в честь обергруппенфюрера Гроте, заменившего Конти[216] в Ziekenfondsen[217]. Он очень приятный человек. Адриан остался чрезвычайно доволен своей беседой с ним после того, как они привезли нас домой. Надеюсь, они наконец-то смогут добиться прогресса. Они отомстят!

Суббота, 17 июля 1943 года

Весь день звучали сирены воздушной тревоги, заставляя нас очень сильно нервничать. На другой стороне города от налетов пострадало множество домов в рабочих кварталах, а также церковь и большой нефтяной танкер. К сожалению, довольно много убитых и раненых.

Вечером доктор Рейтер сообщил кое-какие новости. Ходят всякие слухи, один чудовищней другого. На чай пришла семья Херман и семья Роскам. Она – немецкий врач, он – важная персона: издатель, очень богатый, но, к счастью, очень простой в общении человек и убежденный эсэсовец. Он говорит, что должен привыкнуть к тому, что СС – это военизированная организация. Мне не приходилось слышать, чтобы Адриан жаловался на что-то подобное. По словам летчика Фрица, множество истребителей было отправлено на Сицилию для участия в Grosz Angriff[218]. Как мне кажется, говорить подобные вещи вслух небезопасно. Собаку Джесси, Типси, пришлось усыпить, чтобы избавить ее от страданий. Мне ее очень жаль!

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Суббота, 24 июля 1943 года

По лагерю ходят слухи о том, что я с разрешения оберштурмфюрера лагеря пишу роман о Вестерборке и что каждый день я должен зачитывать ему по новой главе. Вчера было неофициально объявлено, что больше никаких транспортов отправлять не будут, ни из Вестерборка на Восток, ни из Амстердама в Вестерборк. Сегодня, подобно удару грома при ясном небе (хотя небо здесь никогда не бывает ясным, потому что над нами всегда нависает темная туча), пришло известие о том, что из Амстердама идет поезд.

Вчера появился слух, что в театре «Голландский Шувбург» все еще содержат евреев, а сегодня вечером, около шести часов, прибыл транспорт с 450 евреями. По большей части это были члены «Экспозитур»[219], но была также группа из шестидесяти евреев, сотрудников Еврейского совета, которых на прошлой неделе отправили обратно в Амстердам с защитной печатью за хорошее поведение. Горькая ирония судьбы: некоторые евреи из числа этой группы уезжали из Вестерборка в Амстердам со всем своим скарбом, как настоящие скопидомы. Вернулись же они сюда лишь с котомкой и скаткой-одеялом. Мужчины небриты, их жены растрепаны. Можно было услышать, как люди судачили об этом, говорили что-то вроде: «С более достойными людьми такого не произошло бы» или «Жаль, что они не воспользовались своими деньгами как следует» – и тому подобное. Короче говоря, зубоскалили с немалым удовольствием. Слуги фюрера играют с евреями в кошки-мышки. Они гоняют их из угла в угол, наслаждаясь страхом и постепенным истощением своих жертв.

Воскресенье, 25 июля 1943 года

Приказ доктора Пика, начальника карантинного отделения: поскольку мухи переносят инфекцию, каждый житель лагеря обязан отлавливать пятьдесят мух в день и доставлять их в бумажном кульке на карантинную станцию. Телегу поставили впереди лошади. Забыли о кучах мусора возле лагеря и грязных открытых туалетах, где мухи летают целыми роями, что и становится источником заразы. В одном из бараков развесили липучки, которые ловят сотни тысяч мух. Однако таких липучек почти не сыскать.

Четверг, 29 июля 1943 года

Сегодня я сопровождал своего брата в казармы национальной полиции «Марешаузее». Он женат на арийке. В течение девяти недель он был госпитализирован из-за рассеянного склероза. Как и у многих пациентов с хроническими заболеваниями, его здоровье быстро ухудшилось из-за отсутствия надлежащего медицинского обслуживания, но еще больше – из-за ужасных условий здесь и отсутствия внимательного сестринского ухода. У него уже отказывают ноги, и он едва может ходить без посторонней помощи.

Я легко мог бы воспользоваться этим случаем, чтобы сбежать. С двумя членами «Службы порядка», которые перевозили моего брата, и незаметно для военной полиции я мог бы сесть в грузовик, который должен был отвезти моего брата к поезду в Ассен. На какую-то долю секунды я почувствовал искушение, но устоял перед ним. Ни при каких обстоятельствах я не хочу подвергать опасности своего брата или создавать ему какие-либо трудности. Кроме того, у меня в голове промелькнула мысль: оно того не стоит, война скоро закончится. Это любопытное ощущение: находиться так близко к свободе, а затем отказаться от нее. Все равно что мужчине отвернуться от красивой женщины.

И все же такая свобода – это весьма относительная победа. Тот, кто выживет в Вестерборке, уклоняясь от депортации, может сделать больше в своем плену, чем те евреи в Амстердаме, которые живут в условиях относительной свободы, или те, кто скрывается и сидит в четырех стенах, ежеминутно испытывая страх, что его придут арестовывать. Наше заключение – это колючая проволока и принудительная казарменная дисциплина, но, используя свое воображение, толику юмора и чуточку любви к природе, можно создавать свой собственный мир и, таким образом, забыть о заточении своего физического тела. В равной степени можно забыть о физическом плене с помощью работы, если она не слишком утомительна (и если это не в Вестерборке), а затем проводить свободное время на свежем воздухе, наслаждаясь бескрайним небом, вересковыми пустошами и птицами. Здешнее небо так драгоценно, вереск так многоцветен, а закаты так восхитительны! Здесь летают огромные стаи чаек… Я мог бы стоять часами, наблюдая за чайками, истинным символом свободы. Они покидают землю когда захотят, свободно плывя по ветру, поднимаясь и опускаясь, иногда в унисон, иногда беспорядочно, как цепочка разрозненных мыслей, но они всегда грациозны. Наблюдая за ними в то время, как мое тело остается в заточении за колючей проволокой, я осознаю, что мой разум свободен и ничем не связан.

Глава 16

«Просто у нее было слишком доброе сердце»

Моя девятилетняя дочь Соня вместе с нашим лабрадудлем Коко сидела на заднем сиденье взятой напрокат машины. С помощью навигатора «Гугл Карты» на моем телефоне она подсказывала мне, как доехать до Эпе. В один из моментов, когда, по ее словам, мне нужно было свернуть направо, я засомневалась, потому что эта дорога больше походила на пешеходную тропинку. Но я вспомнила, что мы направлялись на отдых в небольшой коттедж в чаще леса, поэтому нажала на педаль газа и последовала инструкциям Сони.

Мы ехали около десяти минут по грунтовой дорожке, окруженной высокими елями, и чем дальше, тем больше я впадала в панику из-за того, что мы, очевидно, все же ошиблись дорогой. «Это, должно быть, тропинка для верховой езды, – подумала я, – и в любой момент нам навстречу может выехать какой-нибудь всадник и отругать меня». Когда мы подъехали к очередной развилке, Соня сказала мне, что теперь нужно повернуть налево. Это озадачило меня еще больше. Эта дорога, похоже, была вообще велосипедной дорожкой. Следует ли мне выезжать на асфальтированную дорогу, которая при этом недостаточно широка для автомобиля, или продолжить движение по грунтовой дороге? Или же вообще просто повернуть назад?

Я остановила машину и позвонила хозяйке жилья, которое я нашла по сервису Airbnb, женщине по имени Патриция, которая сообщила мне, что ее может не быть дома, когда мы приедем. На всякий случай она дала мне код от замка, чтобы открыть дом. К счастью, она взяла трубку. «Я думаю, мы, возможно, немного заблудились», – призналась я.

«Где вы?» – последовал естественный вопрос. Я огляделась в поисках ориентиров. Ничего, кроме высоких деревьев слева, высоких деревьев справа, высоких деревьев спереди и сзади. И вдруг среди деревьев я увидела маленькую табличку с надписью: «Вход запрещен». Еще до того, как я попыталась ответить на ее вопрос, она сама сказала: «Погодите-ка, кажется, я вас вижу».

Оказалось, что мы были всего в нескольких метрах от входа на ее территорию. Всматриваясь в чащу, я теперь разглядела женщину с короткими каштановыми волосами, которая стояла перед большими белыми воротами и радостно махала нам рукой. Она распахнула ворота и впустила нас внутрь. Я въехала на посыпанную гравием парковку за большим сараем шиферного цвета рядом с величественным домом-усадьбой «Де Кепель».

Нашим местом проживания на ближайшие три дня должна была стать круглая хижина с соломенной крышей за домом «Де Кепель», в которой была всего одна комнатка. Когда-то ее использовали в качестве «чайного домика». Она была выкрашена в темно-зеленый цвет, на окнах и дверях – ставни, которыми хижина закрывалась, как коробочка.

Внутри наша хижина была обставлена достаточно скромно: две односпальные кровати, маленький деревянный столик, каменная кухонная раковина и настольная газовая горелка. Ванной комнаты не было. Для наших нужд (в частности, для омовений) мы пользовались пристройкой во дворе, к которой привела нас Патриция по грунтовой тропинке под зарослями спутанного кустарника. Эта пристройка представляла собой еще один небольшой сарайчик, оборудованный раковиной, душем и унитазом со смывом. Сарайчик стоял на берегу пруда, в котором росли водяные лилии и было несметное количество квакающих лягушек.

Пейзаж был поистине пасторальным, умиротворяющим. И все же я выдохнула с облегчением, добравшись до нашего укромного уголка для отдыха. На самом деле с того момента, как мы вышли из машины, у меня возникло вполне определенное, жутковатое ощущение, что мы приехали в лес, населенный «ондердуйкерами».

* * *

Я отправилась в эту поездку затем, чтобы увидеть своими глазами места, где жила и работала Элизабет ван Лохейзен и ее группа из Движения сопротивления. Мне также хотелось получить представление об уникальных особенностях этой части национального лесного района Велюве и небольшого городка Эпе, чтобы понять, что позволило многим евреям найти здесь убежище. Мы должны были встретиться с местным историком Виллемом Вельдкампом, чтобы он провел для нас экскурсию по местам деятельности «Триады», упоминаемой в дневнике Элизабет ван Лохейзен.

Говорят, что одним из факторов, из-за которого голландским евреям было трудно спрятаться от нацистов или надежно укрыться от них, были географические особенности Нидерландов: равнинный ландшафт и почти полное отсутствие больших лесов. Историк Рауль Хилберг в книге «Уничтожение европейских евреев» начал свой раздел о Голландии с утверждения, что «успешность» их уничтожения здесь была отчасти обусловлена «особой географией страны».

«Нидерланды были ограничены на востоке Третьим рейхом, на юге – оккупированной Бельгией, а на западе и севере – открытым морем, – писал он. – Голландские евреи словно оказались в естественной ловушке»{190}.

По словам историка Питера Ромейна{191}, только примерно от 1800 до 2700 человек сумели бежать из страны во время войны – через море в Великобританию или по суше в неоккупированные страны, например в Испанию или Швейцарию. Боб Мор в своей книге 1997 года «Жертвы и выжившие» писал, что география и топография, «несомненно, затрудняли поиск укрытий и делали практически каждое укрывавшееся сообщество относительно доступным»{192}.

В 2004 году два голландских молодых ученых, Марникс Круз и Питер Тэммс, попытались в этом разобраться. Действительно ли были такие места, где выжить было легче, а в других районах, наоборот, опасность быть обнаруженными была выше? Притом что только около четверти всего еврейского населения пережило войну, существовало много региональных различий, и показатели выживаемости варьировались в зависимости от региона{193}.

Например, самые высокие показатели выживаемости были в южных провинциях, таких как прибрежная провинция Зеландия (56 процентов) и две самые южные провинции Лимбург (49 процентов) и Северный Брабант (48 процентов), расположенных недалеко от бельгийской границы. На севере дела обстояли хуже: в провинции Дренте, где находился лагерь Вестерборк, выжило всего 20 процентов еврейского населения, а в соседней провинции Гронинген – 22 процента. Однако близость к Вестерборку не являлась решающим фактором, потому что показатели выживаемости были крайне неравномерными в соседних провинциях, а иногда они были выше в отдаленных провинциях.

Изучение этих данных заставило Марникса Круза и Питера Тэммса задуматься, насколько корректно был сформулирован сам вопрос. Они внесли изменения в формулировку и вместо того, чтобы пытаться дать ответ на вопрос: «Почему так мало евреев выжило в Нидерландах?» – они предложили такой вариант: «Какие факторы повлияли на шансы на выживание?»{194}

В результате они пришли к выводу, что главным фактором, определявшим выживание «ондердуйкера», выступала, как они выразились, «свирепая охота на евреев», причем играла роль не только алчность местных охотников за евреями, но и успешность их действий{195}.

Город Эпе и близлежащий город Тонгерен, где Элизабет ван Лохейзен укрывала большую часть «гостей», находятся в провинции Гелдерланд, в которой в 1941 году около 6600 человек официально были зарегистрированы как евреи. К концу войны около 2500 из них все еще были живы, что составляет 38 процентов от общей численности еврейской общины. Это примерно на 15 процентов превышало средний показатель по стране. В дополнение к тем, кто жил здесь до войны, этот регион привлек гораздо больше евреев, бежавших из крупных городов, которые также смогли здесь выжить, скрываясь от нацистского режима.

С чисто географической точки зрения этот район казался относительно хорошим местом для укрытия. Около половины территории (порядка 2000 квадратных миль) занимают леса; кроме того, именно здесь расположены самые возвышенные районы страны. В то время как большая часть голландских низменностей находится ниже уровня моря (на отметках –5 или –10 футов[220]), в провинции Гелдерланд есть холмистые районы, которые расположены более чем на 350 футов[221] выше уровня моря.

С другой стороны, провинция Гелдерланд граничит с Германией, и в некоторых районах среди населения преобладали прогерманские настроения, поскольку многие местные жители имели немецкое происхождение, деловые связи или друзей по ту сторону границы. Во время войны провинция была переполнена немцами, поскольку здесь были расположены их тренировочные лагеря. Несколько местных отелей, в том числе один находившийся по соседству с улицей Лариксхоф, являлись популярным местом отдыха для членов НСД.

Тем не менее лесной район Велюве принял тысячи «ондердуйкеров», которые прятались «в маленьких чердачных помещениях, под стропилами, за книжными шкафами, в стогах сена, в курятниках или просто в хижинах в лесу, – писал местный историк Аарт Виссер. – Многие рисковали своей жизнью, чтобы оказать им помощь». Помимо «Триады», Аарт Виссер насчитал в регионе более десятка других групп Движения сопротивления, которые прятали евреев, например в санатории, в часовне и в целом поселении землянок в лесу между Нанспитом и Вирхаутеном. Это поселение называли «Лагерь Pas-op!» (Лагерь «Осторожно!») или «Скрытый город» (“Het Verscholen Dorp”){196}.

* * *

«У нас общие интересы и тесные личные связи», – гласил один из комментариев рядом со статьей в «Нью-Йорк Таймс», которую я опубликовала о дневниках в архиве Института исследований войны, Холокоста и геноцида в апреле 2020 года. Элизабет ван Лохейзен и ее семья, как объяснил в своем комментарии читатель, «сыграли важную роль в спасении жизней каждого из моих родителей, а также ближайших родственников моей матери». Этот комментарий был подписан следующим образом: «Дольф, Уотерлу, провинция Онтарио, Канада».

Мне не терпелось связаться с Дольфом, но, поскольку личность авторов комментариев в «Нью-Йорк Таймс» конфиденциальна, все, что я могла сделать, – это ввести в поисковик «Гугл» запрос «Дольф В. Уотерлу, провинция Онтарио», который ни к чему не привел. Я отложила поиск и углубилась в 900-страничный дневник Элизабет ван Лохейзен, в дополнение к сотням ее писем и открыток (все – на голландском языке). В какой-то момент я случайно перечитала краткое содержание этих материалов на сайте Института исследований войны, Холокоста и геноцида и заметила фразу, которую я почему-то упустила из виду: «Перевод этого дневника на английский язык (сделанный мистером Вомбергом) доступен на компакт-диске».

Компакт-диск? Я быстро отправила электронное письмо Рене Потткампу, координатору программы «Заведи дневник», с вопросом, не знает ли он, случайно, об этом переводе дневника на компакт-диске и нет ли у него, случайно, проигрывателя компакт-дисков.

К моему полному изумлению, ответ на оба вопроса был утвердительным. Через неделю у меня в руках был полностью переведенный текст дневника. Это сэкономило мне уйму времени, и я была благодарна автору перевода. Однако кем же был этот «мистер Вомберг»? Вступительное примечание к переводу дало мне еще одну подсказку, поскольку там стояла подпись: «Й. Вомберг, провинция Онтарио». Онтарио? Такое совпадение не могло быть случайным.

Возможно, Й. Вомберг все еще находился там? К сожалению, единственным результатом, который я нашла о нем в Интернете, был некролог, датированный 2013 годом. Я полагала, что на этом мои поиски и закончатся, но затем прочитала краткое уведомление: «Любящий отец Дольф (Хизер), Элизабет (Гэри Шапиро) и Эмануэль «Мак» (Дженис). Любящая «Опа» Марни (Крис), Аарон, Пол, Джошуа, Эфраим, Нахам и Лорен. Великолепная «Опа» Алекс».

Итак, «Дольф». Насколько распространено это имя в Онтарио? Еще пару кликов, и я, обнаружив компанию, принадлежащую Дольфу Вомбергу, отправила электронное письмо на адрес офиса компании. Через день я получила ответ по электронной почте: «Спасибо, что обратились ко мне. Я действительно тот самый Дольф Вомберг, который прокомментировал Вашу статью».

Далее в письме говорилось: «Действительно, обоим нашим родителям, нашей бабушке по материнской линии, а также двоюродным бабушке и дяде помогала «Группа» в Тонгерене. Мы считаем семьи ван Лохейзен, Куйленбург и Хендрик своей общей большой семьей. Мы поддерживаем связи с их потомками».

Вот это удача!

Дольф рекомендовал мне обратиться к своей сестре Элизабет Вомберг Шапиро, которая, по его словам, является хранительницей всех семейных документов, относящихся к тому периоду, и «знает все». Я связалась с ней в Миннеаполисе, где она в настоящее время живет со своей семьей. Она попросила меня называть ее Лиз. Вскоре мы организовали интервью по видеочату, и она показала мне вещи, которые ее отец привез с собой из Голландии в Канаду.

«Мой папа сохранил со времен войны все, что только мог, включая историческую обертку от туалетной бумаги, которую ему подарили в конце войны, потому что это была очень примечательная обертка, – сказала мне она во время нашего первого интервью. – Все это было убрано в каталожный шкаф в нашей светлой комнате, которая была постоянно залита днем солнечным светом, и хранилось там за швейными принадлежностями».

По ее словам, их родители редко говорили о войне, в основном потому, что мама была против таких разговоров. «Когда моя мама уходила, я просила папу: «Покажи мне, что в этом шкафу!» Он вынимал те или иные вещи, раскладывал их на кухонном столе и объяснял мне, что это такое».

Лиз Шапиро рассказала мне, что все ее ранние семейные предания были связаны с деятельностью «Триады» в Эпe, которую ее семья называет просто «Группой». Она подтвердила, что считает ее членов частью своей семьи, потому что они спасли жизни многим ее родственникам. Элс Хендрикс, по ее словам, поддерживала тесные связи с ее семьей и присутствовала на свадьбе Лиз. Она дожила до 100 лет, и у нее не было собственных детей, но она считала тех, кому помогала, частью своей большой семьи.

Йозеф Вомберг, отец Лиз, родился в 1923 году в Зютфене, небольшом городке, расположенном примерно в часе езды от границы с Германией, где его родители занимались галантерейным бизнесом. Зютфен был связан с Германией прямым железнодорожным сообщением, и многие еврейские беженцы из Германии приезжали сюда на поезде, скрываясь от преследований нацистского режима в 1930-х годах, когда это еще было возможно. Члены местной еврейской синагоги, в том числе отец Йозефа, оказывали им помощь.

Отец Йозефа Вомберга «получил от начальника станции разрешение на доступ на платформу без покупки билета и имел возможность проверять, нужна ли кому-то его помощь, – вспоминал Йозеф Вомберг в записанных на видеопленку показаниях для Фонда «Шоа» в США[222] в 1997 году. – Часто приехавшие оставались у нас дома по ночам или в выходные дни»{197}.

Когда Йозефа спрашивали, о чем он, будучи подростком, узнал от этих посетителей, он отвечал: «Обо всем. Они рассказывали о том, как с евреями обращались в Германии, какое к ним было жестокое отношение. О тех ужасных событиях, которые происходили с ними после этого. Как их забирали, как их сгоняли в трудовые лагеря, как в их домах разбивали окна, как вся их жизнь состояла из сплошных ограничений. Мне довелось услышать разные рассказы»{198}.

Он также отчетливо помнил, как его родители обсуждали, следует ли им бежать в Соединенные Штаты либо в Южную Африку, но в конечном счете они пришли к выводу: «Здесь такого произойти не может. Здесь такого никогда не произойдет». Вдобавок ко всему они чувствовали себя обязанными моей бабушке по отцовской линии, которая все еще жила с нами. Родители также упоминали: «У нас здесь хороший бизнес, хорошо зарекомендовавший себя многолетний бизнес. Как нам, в нашем возрасте, начинать все с нуля на новом месте?» Йозеф продолжает: «Поэтому мы и не иммигрировали. Мы не подавали никаких необходимых для этого заявлений»{199}.

Тем не менее его отец все же по-своему подготовился к возможному вторжению Германии. Он вступил в гражданское ополчение, а Йозефа записал в молодежное отделение своего подразделения. «У нас были тренировки с оружием, обучение штыковому бою. Я и теперь, если нужно, смогу сделать все, что необходимо, если только это потребуется, – рассказывал Йозеф. – Моему отцу довелось нести караульную службу в ту ночь, когда вторглась немецкая армия. В шесть часов утра она уже стояла у наших ворот. Мост через нашу реку был взорван. Немцы реквизировали все жилые помещения со спальными комнатами по всему городу, они поселились и в нашем доме»{200}.

Йозефу в то время было семнадцать лет, и его жизнь начала стремительно меняться. Он больше не мог учиться, ему приходилось носить на одежде «Звезду Давида», соседи перестали разговаривать с ним на улице, его деятельность в синагоге была запрещена. Он даже не мог воспользоваться публичной библиотекой, чтобы взять в ней книги.

После того как немцы приказали его родителям закрыть свой бизнес и передать все имущество конкуренту, активы компании были переведены в управляемый немцами «банк-мародер». «Мы так и не увидели ни пенни, – сообщил в своем интервью Йозеф Вомберг. – Даже после войны нам заплатили лишь малую толику от того, что мы потеряли». В дальнейшем условия их жизни становились все более ужасными. «Все семейные дискуссии были посвящены лишь одному вопросу: «Как мы будем выживать? Как нам выжить без нашего бизнеса?» Этот вопрос задавался изо дня в день», – вспоминал Йозеф{201}.

Благодаря помощи множества друзей из числа евреев и лиц нееврейской национальности в своем районе семья Йозефа была обеспечена продуктами: «яйцами, хлебом, домашним маслом, мукой, овощами», – а один фермер даже принес семье живых цыплят, потому что кошерный забой был теперь запрещен.

В августе 1942 года местный полицейский пришел предупредить семью, что позже в тот день их должны будут забрать. Отец Йозефа заранее договорился с одним из участников Движения сопротивления, что его сын сможет некоторое время поработать на ферме в соседнем городе Хеллендорн. Когда семью предупредили о предстоящем аресте, отец Йозефа умолял сына уехать как можно быстрее. Йозеф вскочил на свой велосипед, сорвал с одежды «Звезду Давида» и принялся изо всех сил крутить педали{202}.

Йозеф проработал на ферме два месяца, но однажды ночью, вернувшись на велосипеде в Зютфен, он никого не застал дома: его родители и сестра исчезли. Местный юрист, друг семьи, приютил его на несколько недель и связал с «Триадой» в Эпе, которая и приняла его. Он прибыл в свое новое укрытие, загородный дом под названием «Дуйвеланд», в ноябре 1942 года.

Как рассказывал Йозеф, дом был достаточно большим, там нашлось место для всех укрывавшихся евреев. Йозефа поселили в комнате с еще одним студентом. «Нам всем выдали талоны на питание и очень вкусно кормили нас – эту заботу также взяла на себя организация, – рассказывал Йозеф. – Деньги не были главной целью. Если у кого-то они были, он мог заплатить за свое содержание столько, сколько мог, но если у кого-то их не было, это не имело абсолютно никакого значения. Даже после войны никто не просил денег или какой-либо другой формы компенсации. Нам помогали просто для того, чтобы помочь»{203}.

Элизабет ван Лохейзен впервые упомянула «Дуйвеланд» в своем дневнике 27 октября 1942 года, когда у ее семьи было слишком много гостей для их размещения в четырех домах, которые они уже сняли. «Возможно, мы и этот тоже могли бы взять», – написала она. После этого она отметила: «Мы арендовали «Дуйвеланд» на шесть месяцев за 100 гульденов в месяц. Вся группа из «Блаувет» отправится туда в четверг». В своем дневнике Элизабет ван Лохейзен называет этот дом домом № 5.

В центре участка, на котором располагался «Дуйвеланд», находилось большое здание в стиле бунгало из красного кирпича с массивной соломенной крышей. Оно было окружено как подстриженными, так и дикорастущими живыми изгородями, а также огромными березами и елями. По воспоминаниям Йозефа, кроме него там уже укрывались от преследования восемнадцать человек. Густой лес надежно защищал дом от посторонних взглядов, однако в нем все же были устроены и дополнительные укрытия. Жильцы выпилили люк в полу жилой комнаты и вырыли длинный туннель, выводивший на склон холма рядом с озером. Там они построили подземное убежище, снабдив его припасами.

«Это был просто потрясающий проект, – вспоминал Йозеф. – Время было весьма лихорадочным. Это было очень трудное и напряженное время. Но все же, оглядываясь назад, я понимаю, что это было хорошее время. Можно было многому научиться»{204}.

Как в своих свидетельских показаниях, так и в мемуарах, которые он написал после войны, Йозеф перечисляет имена и профессии всех тех, кто жил в «Дуйвеланде»: это был и берлинский юрист вместе со своей матерью, и профессиональная виолончелистка, и продавщица, и бухгалтер из Амстердама, и бизнесмен, много лет проработавший в Индонезии, и портовый рабочий, прошедший через гражданскую войну в Испании. «Представьте себе, какие там были политические дискуссии!» – вспоминал Йозеф[223]. Он был тогда подростком, и его увлекало сочетание таких ярких личностей. По его рассказам, он в тот период впитал в себя так много различных философских точек зрения от обитателей дома, что мог бы «получить степень доктора философии».

Он также наслаждался свободой прогулок по лесу, редкой роскошью для тех, кто скрывался в подполье. Кроме того, там была возможность поработать физически: нарубить дров, натаскать воды. «К нам регулярно приходил рыбак, приносил нам рыбу, пойманную в Зейдерзее, а также время от времени появлялся пекарь, господин Олтоф, – написал Йозеф в своих воспоминаниях. – Он приносил ржаной хлеб. В этом отношении нам каждый раз приходилось быть осторожными. Мы расставляли капканы, в них дважды попадали кролики, мы их приготовили и съели. Кроме кроликов в лесу возле дома водились лисы, совы и другие дикие животные и птицы. Мы создали примитивную систему оповещения, которая должна была предупредить нас о приближении немцев, устраивавших облаву. У Чарльза Джуды была с собой виолончель, он нам сыграл много концертов. Господин Куйленбург несколько раз приходил поиграть с ним на скрипке»[224].

Этот сепаратный мир был нарушен в конце апреля 1943 года, когда «Триаду» напугал случай, произошедший в одном из домов. «Ван Эссен пришел сообщить нам, что из «Блаувета» нет никаких новостей, – написала Элизабет ван Лохейзен в своем дневнике[225]. – Дик пошел туда вместе с ним, они вошли внутрь. В доме царил полный беспорядок и никого не было: все его обитатели, восемь взрослых и девятилетние мальчики, исчезли»[226].

Три дня спустя они узнали, что «упоминали семью Хендрикс». Им пришлось срочно изменить свои планы. Кроме всего прочего, они решили, что дом № 5, «Дуйвеланд», также престал быть безопасным местом. На следующий день все жильцы были выведены из него. Впоследствии полиция действительно нагрянула в этот дом и провела в нем обыск, но никого не нашла.

«Продавщицу и меня поселили в семью Аренда Пропера, пекаря, который был убежденным кальвинистом, но ничего не смог добиться в попытках обратить нас в свою веру», – писал Йозеф. Остальных прятавшихся евреев разместили по разным другим местам. Однажды Дика арестовали в то время, когда в городке проводился полицейский рейд.

«Мистер Пропер испугался и предпочел больше не укрывать нас, – написал об этом Йозеф. – Мне заранее дали адрес на такой экстренный случай, и в непроглядную дождливую ночь после наступления комендантского часа я отправился пешком к фермерскому дому ван Эссенов. Он… привел нас в строительную времянку посреди молодого подлеска. Оказалось, что она находилась на территории [немецкого] военного тренировочного лагеря Ольденбрук. Мы пробыли там около недели и ежедневно слышали, как там проводили свои занятия немецкие солдаты»[227].

После этих мучительных дней Йозефа и других перевели в одно из помещений «Триады», дом № 1 в Лариксхофе, где его приютили вместе с десятком других евреев. Как и «Дуйвеланд», это новое убежище представляло собой причудливую по своей архитектуре и привлекательную загородную виллу с соломенной крышей, окруженную высокими елями и зелеными кустарниками, находившуюся в лесной роще, куда можно было добраться только по грунтовой дорожке. В доме было четыре спальни и большая мансарда, на которую вела приставная лестница, а также столовая и библиотека с большим камином, переоборудованные в спальни так, чтобы в доме смогло разместиться около двадцати человек.

Задний двор сельского типа, достаточно большой, чтобы «ондердуйкеры» могли здесь немного отдохнуть от хаоса общинного проживания, обеспечивал дополнительный путь к бегству в случае необходимости. В лесу было также построено дополнительное укрытие. Как вспоминал Йозеф, там были «деревянные стены, а входной дверью служила передняя часть старой печи, от которой лестница вела вниз»{205}.

Однако этот дом был расположен в опасном месте: прямо рядом с подъездной дорожкой проходила дорога, ведущая в Ольденбрук. Кроме того, местная гостиница, расположенная менее чем в пяти минутах ходьбы от Лариксхофа, служила региональной штаб-квартирой НСД.

«Мы жили в этом доме как привидения», – вспоминал Йозеф{206}.

* * *

Среди соседей Йозефа по дому в Лариксхофе была пожилая женщина, страдавшая диабетом, Амалия Вейлер-Бамберг. Она нуждалась в ежедневных инъекциях инсулина. «Триада» предоставила лекарство, инъекции ей делал Йозеф. Амалия и ее дочь Беттье Вейлер, или Беп, тогда еще подросток, сбежали из своего родного города Лохем в 1942 году незадолго до организованного в нем полицейского рейда. Их спасла местная медсестра, заранее предупредившая об этом рейде[228]. Она подробно объяснила Беп, как ей доехать на автобусе до Эпе, где Дерк Хендрикс встретил ее на вокзале и отвез в дом Г. Куйленбурга, нового директора школы в Тонгерене. Она жила там, «открыто скрываясь» и работая горничной и помощницей по хозяйству в семье с маленькими детьми. При этом она пользовалась поддельными документами, предоставленными ей «Триадой».

Однажды Беп, высунувшись из окна двухэтажного деревенского дома, взбивала пододеяльники. Она заметила молодого человека, пришедшего срыть альпийскую горку в саду Куйленбургов, который семья планировала превратить в огород. Беп столько раз рассказывала Лиз эту историю, что та навсегда запомнила ее. Когда Беп увидела Йозефа, «этого красивого парня, который был на два года старше ее, ее сердце громко забилось в груди, – рассказывала Лиз. – Она тогда подумала про себя: «Если кто-то и переживет эту войну, то пусть это будет он. Пусть это будет он, пусть это будет он!»[229]

Однако вскоре после этой встречи укрытие в Лариксхофе было обнаружено. Когда сотрудники НСД появились в дверях, почти все женщины и дети гуляли в лесу и они успели сбежать. Но четверо из укрывавшихся, включая Йозефа, были арестованы. Он вспоминал, что их отвезли «в фермерской повозке, запряженной лошадьми, в Зволле» и допрашивали там в здании средней школы вместе с сотней других арестованных. Йозеф отмечает в своих мемуарах: «Нам пришлось признаться в том, что мы евреи, после чего нас отвезли в местную тюрьму»[230]. Их посадили в поезд до железнодорожной станции Ролде, а оттуда заставили пройти девятнадцать миль[231] до Вестерборка.

Йозефа доставили в лагерь в октябре 1944 года, как раз после того, как уже отбыл последний транспорт в лагеря смерти. Сначала его заставили рубить дрова, а позже отправили в механический цех точить пилы. Последние дни войны он провел, работая санитаром в лагерном госпитале.

«Однажды мы заметили, что эсэсовцы очень нервничают, – писал он. – Нам было приказано помочь им погрузить коробки в автомобили и заготовить дрова для газовых конвертеров в их автомобилях (чтобы испортить их топливо, мы помочились на эти дрова), и той же ночью они уехали. Охрана лагеря была передана немецким пехотинцам, которые говорили всем, кто осмеливался заговорить с ними: «Уходите, если хотите». Мы услышали грохот орудий, увидели парашютистов, прыгающих с самолетов, и поняли, что происходит»[232].

Йозеф Вомберг был одним из последних 750 заключенных, остававшихся в Вестерборке, когда лагерь был освобожден 14 апреля 1945 года. Йозеф вернулся в Зютфен и обнаружил, что все его родители, братья и сестры смогли пережить войну, скрываясь от оккупационного режима. Взрывами бомб в их доме были выбиты окна, а крыша частично обрушилась, но сам дом все же устоял. Учитывая все обстоятельства, он чувствовал себя «довольно хорошо для того времени».

* * *

Во время нашей поездки в Эпе Соня, Коко и я быстро поняли, что это был не город, а шумный маленький городок. Переночевав в «чайном домике», рано утром на следующий день мы поехали на встречу с Виллемом Вельдкампом, местным историком и преподавателем истории. Мы договорились встретиться в центре города, своего рода торговом центре под открытым небом, где было небывалое количество дисконтных магазинов одежды и обуви и множество кафе на террасах. Поскольку мы приехали на встречу пораньше, то обошли все вокруг и примерно через час уселись в кафе рядом с внушительной Гроте-Керк[233] с кучей пакетов, полных покупок. Виллем рассмеялся, увидев нас, и заметил, что мы, очевидно, успели ознакомиться со знаменитой культурой розничной торговли городка Эпe.

Я предполагала, что мы проведем с Виллемом около часа, но он знал буквально каждое место в округе, имеющее отношение к «Триаде», и хотел показать нам все эти места. Мы посетили бывшее помещение семейной лавки ван Лохейзенов (закрытой в 1973 году), церковь Гроте-Керк, где тер Браак проповедовал свое Евангелие сопротивления, а также Лариксхоф и школу в Тонгерене, где Хендрикс когда-то был директором. Он также отвел нас в бывшее здание ратуши, а ныне первоклассный ресторан. Там мы смогли постоять на балконе, где когда-то Элизабет ван Лохейзен стояла рядом с мэром города в День освобождения в 1945 году. Мы также побывали на кладбище Эпе и посетили расположенные рядом могилы Элизабет и Дика ван Лохейзен, отмеченные одним простым белым крестом.

Меня поразило то, что Виллем Вельдкамп относился к этим местам как к священным объектам, как к памятникам местной истории Движения сопротивления, которой он мог с гордостью, не испытывая стыда, обучать своих студентов. Я спросила его, как он расценивает стремление Элизабет ван Лохейзен спасти как можно больше людей. И еще: стала ли личность Элизабет, по его мнению, результатом воздействия своего окружения или же эта голландка являлась сама по себе выдающимся человеком?

«Любого, кто прочтет дневник Бетс ван Лохейзен, впечатлит разносторонность и принципиальность этой женщины, – написал он мне позже. – Она пережила сомнения и борьбу, но, прежде всего, у нее была одна великая цель: помогать своим собратьям и бороться с несправедливостью». Он добавил: «Просто у нее было очень доброе сердце».

Когда я разговаривала с Лиз, она также подчеркнула совершенно особый характер отношений между «Триадой» и их «гостями».

Лиз отметила: «Мой отец всегда говорил: «Мне очень повезло. Они делали все это не ради денег, не для того, чтобы обратить нас в свою веру, не для того, чтобы получить часть нашей собственности, и не для сексуальных услуг». Они делали это, потому что были по-настоящему альтруистичными людьми».

Йозеф и Беп снова встретились и поженились в 1949 году в Зютфене, где у них родились двое детей, Дольф и Лиз. Через четыре года, в связи с осложнением политической обстановки из-за начала холодной войны, они подали заявления на получение виз для переезда в Америку или Канаду. Поскольку Канада первой положительно ответила на их заявления, они переехали туда. Год спустя к ним присоединилась Амалия. Их третий ребенок, Эмануэль (Maк), родился уже в Монреале. Три года спустя они поселились в Сент-Катаринс, где и прожили спокойно остаток своей жизни.

Беп было девяносто пять лет, и она «чувствовала себя очень хорошо» в еврейской независимой резиденции в Торонто. «Она служит нам всем отличным примером», – сказала Лиз.

Я попросила Лиз договориться с ней об интервью от моего имени, но Беп отказалась. Тогда я спросила, сможет ли Лиз уговорить мать, по крайней мере, рассказать об их с Йозефом истории любви и о том дне в Тонгерене с пуховыми одеялами и огородом. Элизабет попыталась уговорить Беп. Она написала мне по электронной почте несколько дней спустя: «Когда я спросила о том, как она увидела его из своего окна, она ответила: «Och kind, dat is zo lang geleden![234] Кому это теперь может быть интересно?»

Мне кажется, я спросила об этом потому, что это было весьма трогательно. В том месте и в то время зажглось пламя надежды и сложилось заклинание: «Пусть это будет он! Пусть это будет он!» Желание Беп исполнилось, сначала в одном поколении, а затем и в другом. Так зародилась новая генеалогическая линия, новая семья.

Глава 17

«Напряжение порой бывает просто непереносимым»

Сентябрь – декабрь 1943 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Пятница, 2 сентября 1943 года

Сегодня был ужасный день. Я отправилась было в городок в 10 часов, когда ван Эссен остановил меня и сказал, что двое мужчин пришли к Геру, в то время как трое других стояли снаружи. Я сразу же поехала домой, чтобы собрать вещи, а потом вернулась в городок. Я встретилась с Диком и Сини, и они рассказали мне, что произошло. Это были пятеро мужчин из СД, которые, судя по всему, вели себя очень грубо. Они обвинили Гера в том, что он доставлял продовольственные карточки и продукты евреям, и сказали, что Гер и Герт-Ян должны поехать с ними в Тонгерен. Куда их направят дальше? И нужно ли нам предупредить кого-нибудь об этом? Что еще может произойти? Самые разные мысли проносились у нас в голове. Хендрикс отправился осмотреться в Тонгерен. Нам оставалось только ждать – и больше ничего. Это было ужасно! О, я много чего представляла себе!

Мик, отправившаяся навести справки от моего имени, вернулась в 2 часа. Как она сообщила, де Хэй[235] был схвачен. Арестованных везут в городок. О, снова придется страдать! Все находившиеся в доме были арестованы. Эта фраза навсегда останется в моей памяти: «Де Хэй был схвачен»… Могли ли мы сделать что-то, чтобы лучше защитить их?

Позже появился Дик с Куйленбургом, который примчался в Эпе, чтобы сообщить нам последние новости. Он был смертельно бледен и очень подавлен. Он так долго заботился об этих людях! Схвачены шестеро молодых людей. Примерно в 3 часа их провели по дороге, ведущей к казармам. Гер тоже был с ними, и это было ужасное зрелище. Слава богу, я не видела этой картины! Позже у них дома был проведен обыск. Обыскали весь дом, однако я забрала продовольственные талоны, которые у них там были, так что, слава богу, в доме ничего не нашли. В коридоре во время обыска разбили все фотографии членов королевской семьи. Сначала они наступили на них, чтобы разбить стекло, а затем разорвали фотографии на части.

Вечером мы навестили Гера в казармах. Дик посетил его днем, они пообедали, а вечером они с Сини принесли ему ужин. Как информация просочилась наружу? Кто нас предал? Чего следует ожидать? Бедный мальчик! Придется ли ему отвечать за нас? Он выглядел храбрым, но немного подавленным. Для него все это – излишняя психологическая нагрузка. Ему сказали, что ему придется пойти с ними, чтобы встретиться с этим евреем, и что он вернется через неделю. Транспорт отправится завтра в 7 часов утра, и евреи будут закованы в цепи. Геру разрешили спать в комнате для гостей офицеров. Этим утром ему приказали снять очки, а затем били его по голове, а также пинали по коленям. Гер не рассказывал мне этого, я все узнала от Дика. Эти скоты позже получат по заслугам! Никто не может делать этого безнаказанно. Мы должны будем позаботиться об этом. Геру придется быть сильным в ближайшие дни, но это будет тяжелым испытанием для всех нас. Последнее, что сказал Гер перед тем, как мы ушли, было: «Мама, пожалуйста, будь осторожна».

Суббота, 3 сентября 1943 года

Гера больше нет с нами. Мы все слышали гудение поезда, но ни у кого из нас не хватило смелости подойти к нему, чтобы попрощаться. Насколько тяжелой будет эта поездка для всех них? И что всех их ждет? Этим утром Сини очень нервничала, сама я была на удивление спокойна. Нам так много нужно еще успеть сделать. Нам пришлось увести всех из дома № 1, и мне удалось разместить их в другом месте. Одного пожилого мужчину я смогла пристроить в Тонгерене, другого – в городке. Пара переехала к одной семье, а остальных восемь человек приходится пока размещать в «сарае», который крайне неудобно расположен рядом с немцами. Ван Эссен позаботится о том, как их прокормить. Им придется спать на земле. Никто из них не захотел оставаться в доме № 1, даже Дьен… Все в городке нам очень сочувствуют.

Воскресенье, 4 сентября 1943 года

Я сегодня очень нервничала. Сегодня утром я получила анонимное письмо, в котором нам советовали прекратить нашу работу и больше не проводить встреч у нас дома. Что нам следует делать? Ян и М. пришли во второй половине дня. Они были расстроены в связи с тем, что мы не можем больше пользоваться нашим местом. Кроме того, им были нужны деньги. Мы решили все организовать в другом месте.

Вторник, 6 сентября 1943 года

От Гера по-прежнему никаких известий. Судя по всему, нам придется подождать еще неделю. Все это время в голову лезут мысли: «А как ему там живется?» Он, конечно, будет голодать, в то время как наша жизнь здесь продолжается в обычном режиме. Сини держится очень хорошо. Мы знали о возможных последствиях, но я бы предпочла, чтобы забрали меня. Возможно, сегодня вечером будут новые полицейские рейды. Что можно сделать? На душе крайне неспокойно, но нельзя стариков отправлять в лес… Как долго все это еще будет продолжаться? Напряжение порой бывает просто непереносимым.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Я устроил все так, чтобы моя жена и Лена могли по очереди навестить мальчиков на их второй день рождения, 7 сентября[236]… Я никогда не забуду, как счастлива была моя жена в тот вечер, узнав, что она наконец-то сможет увидеть Макси после нескольких месяцев разлуки. В ту ночь мы с Леной остались у Роберта. Несколькими днями ранее семья Шпил из Хилверсюма приехала забрать Лотье… Это будет уже его пятое пристанище перед тем, как ему исполнится два года. Мари пришла ко мне в тот же день, чтобы сказать, что Тэн Кейт, очевидно, нашла новое убежище для нее, а также для Лены, что они будут знать это наверняка этим вечером или же на следующий день. После полудня муж Агнес пришел сообщить, что он также прорабатывает для нас еще один адрес и что моя жена может пока пожить у них. Кроме того, он присутствовал при отъезде Лотье. Поскольку я не хотел подвергать опасности моего дорогого друга Роберта дольше, чем это было необходимо, я решил поискать новое убежище. Я разговаривал с человеком на Фаренгейтзингель по имени Баас, который согласился временно предоставить нам свой дом. Я решил взять кое-что из вещей и заодно обсудить со своими наметившиеся планы.

Когда я добрался до Берлагебруга, навстречу мне выбежала жена Роберта, вся расстроенная, и рассказала, что силы СС арестовали Макси и мою жену в доме ван дер Меленов. То, что я почувствовал в тот момент, невозможно изложить на бумаге. Я буквально едва не сошел с ума. Не знаю, как я смог добраться до Роберта, но там я узнал, что нас предали, что моя жена во всем призналась и что ее сразу же увезли[237]. Макси должны были во второй половине дня привести в управление СС на улице Амстеллаан. [Жене Роберта] было велено не выходить из дома, но она быстро примчалась к нам на велосипеде, чтобы предупредить нас.

Позже я узнал, что перед тем, как приехать к нам, она заехала к Энни на Хасебрукстраат и что за это время нас могли уже раз десять арестовать. В два часа дня она попросила свою уборщицу отвести Макси на Амстеллаан. Как дедушке, мне совершенно непонятно, как кто-то, кто ухаживал за больным ребенком в течение семи месяцев, мог поручить своей горничной передать его в руки настоящих преступников. Конечно, я понимаю, что ей бы грозила опасность, если бы ребенок не был доставлен туда, куда они велели, но я бы никогда и ни за что не поступил так с ребенком.

Итак, я оказался в следующей ситуации: у меня отняли и мою жену, на которой я был женат 26 лет, и моего двухлетнего больного внука и отдали их в руки преступников. Лена оказала мне большую поддержку, но у нее забрали сына и мать. Позже мне пришло в голову, что на нас могла донести Стааль, которой Агнес сообщила о наших скитаниях. Эта женщина, должно быть, являлась секретным агентом гестапо. Мне стало понятно, как предали Фогельтье. Мы оказались в крайне опасной ситуации, поэтому нам пришлось действовать решительно, так как я в любой момент ожидал визита полиции в дом Роберта.

Я немедленно покинул его дом, и мы вдвоем отправились к Джо[238]. Я запретил Джо и Карелу сообщать кому-либо, где мы находимся, и попросил Карела[239] сходить в детский сад на улице Мидделлаан[240], чтобы проверить, не доставили ли туда уже Макси, потому что маленьких детей перед депортацией всегда забирали именно туда. Я знал, что у меня будет очень мало шансов вытащить его оттуда. Джо считала, что сначала Карелу необходимо что-нибудь перекусить, хотя дорога была каждая минута, а речь шла о сыне ее брата.

Когда Карел вернулся, он сказал, что Макси пока еще не привезли. Вместе с тем он считал, что это может произойти в любой момент. Я сразу же понял, что мою жену спасти невозможно, но хотел спасти хотя бы Макси, и я готов был сделать это любой ценой.

Мы с Леной провели ночь в доме миссис Баас. Это была ночь, которую я никогда не забуду. Рано утром следующего дня я отправился в детский сад без «Звезды Давида» на своем пальто, зная, что мою жену уже должны были перевести в театр Hollandse Schouwburg. Мою жену пошел проведать Роберт, потому что было лучше, чтобы я не делал этого. В детском саду мне сказали, что Макси еще не привезли, так что мне пришлось возвращаться с пустыми руками. Я вернулся в дом миссис Баас как раз в тот момент, когда там появилась женщина, чтобы поговорить с хозяйкой. Эта женщина, которую я упоминаю в своем дневнике как мисс Тини, оказалась членом нелегальной католической организации. Она уже увезла от миссис Баас двоих детей в безопасное место и приехала сообщить ей, что за ней заедут на следующий день, в пятницу, чтобы отвезти ее саму в безопасное место. Мы объяснили ей нашу ситуацию, и она пообещала оказать нам помощь и поддержку. Пока я пишу это, выяснилось, что эта женщина – настоящая героиня, которая спасла наши жизни, в том числе и жизнь Макси. Она из тех, кто рождается один на 10 тысяч и кого нельзя купить ни за какие деньги.

Мирьям Леви, секретарь, Вестерборк

Понедельник, 6 сентября 1943 года

Моя дорогая, сегодня так называемый понедельник перед отправкой, и после обеда у всех есть свободное время, чтобы собрать свои вещи. То настроение, которое здесь царит, трудно описать. Все дело в том, что в прошлую пятницу комендант сообщил Dienstleiter[241] о том, что где-то около первого ноября лагерь будет расформирован. Четыре транспорта предназначены для отправки в Освенцим, и оберштурмфюрер объявил, что заключенные из других лагерей также отправятся в Освенцим. Один транспорт будет отправлен в Терезиенштадт, один – в Виттель. Направляющиеся в Терезиенштадт поедут в вагонах для скота. Из Барневельда в Терезиенштадт. Лагерь Вугт тоже должен быть расформирован. Другими словами… ликвидация остатков голландского еврейства. Это следствие решения Гиммлера очистить Западную Европу от евреев. А теперь новость, которая по своей значимости заслонит собой все остальные: оставшиеся из списка для «палестинского обмена» (примерно 300 человек с необходимыми документами) отправляются вместе с крещеными, эквадорцами, парагвайцами и всеми, кто там еще есть, в Mitteldeutschland[242]. Куда именно, пока остается неясным.

Моя дорогая, у меня не хватает душевных сил, чтобы передать тебе, что я чувствую, потому что все наблюдают за мной, интересуясь моей писаниной. Сегодня – почтовый день, и нам разрешается написать только две открытки или одно письмо. Я уже написала свой лимит открыток, так что эти заметки уже не имеют к ним никакого отношения.

Забавный инцидент. Польский еврей пошел в регистратуру, где хранятся его официальные документы, чтобы взглянуть на свои бумаги. «Какого гражданства у вас документы?» – «Парагвай». Искали, искали изо всех сил… но в секции Парагвая не нашли никаких его следов. Весь реестр был пересмотрен сверху донизу. В конце концов его документы нашли… но это были эквадорские документы! Этот человек на самом деле забыл, какое у него [куплено] гражданство[243].

Понедельник, 13 сентября 1943 года

Моя дорогая, я сейчас должна написать тебе письмо, когда вокруг меня установится мертвая тишина, чтобы я могла сосредоточиться и собраться с мыслями, поскольку в шумных бараках это невозможно. С тех пор как я узнала о своем отъезде, я сотни раз собиралась написать тебе и даже придумывала фразы, чтобы выразить свои чувства, но спустя некоторое время я начинаю испытывать совершенно другие ощущения. Как я тебе неоднократно повторяла, в один момент ты держишься достаточно сносно, а в следующий уже готова сорваться.

Утром в шаббат я получила письмо от своего босса, которое стало для меня настоящим откровением. Я была совершенно деморализована, потому что в тот момент у меня имелось очень четкое представление о том, что на самом деле значит уйти в неизвестность, не зная, попадет ли в тебя бомба или, когда немцам будет грозит поражение, ты можешь быть уничтоженным каким-то другим способом. И все же я все еще верю, что мы сможем продержаться то короткое время, которое потребуется. Однако потом… Сколько времени должно пройти, прежде чем их светлости решат нашу судьбу?

И независимо от того, будешь ли ты интернирован в Центральную Германию (говорят, что лица по «палестинскому обмену» едут именно туда) или же тебя посадят в Auschwitzreservaat[244], когда война закончится, потребуются еще месяцы, чтобы снова выбраться оттуда. Это значит, что мне придется ждать еще дольше, чтобы воссоединиться с тобой. И когда я думаю, что война может закончиться буквально через неделю после того, как мы отсюда уедем… И вот что гораздо важнее: когда я уеду отсюда, а война закончится и мне удастся раздобыть почтовую марку, чтобы сообщить тебе о моем местонахождении, у меня все еще будет оставаться надежда на то, что ты сможешь меня найти. О боже!..

Сейчас я пишу уже относительно спокойно, потому что сегодня утром узнала, что для лиц из «палестинского списка» есть отсрочка на несколько недель. И хотя я прекрасно понимаю, что подобные слухи и заявления бессмысленны, я цепляюсь за них, потому что эти несколько недель могут все изменить.

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Вторник, 14 сентября 1943 года (пять часов утра)

Сегодня мне был вынесен приговор, без какого-либо предупреждения. Комендант сам составил окончательный список, не оставляя какой-либо возможности моему защитнику вмешаться в этот процесс. Я принимаю это решение с большим хладнокровием, в твердой уверенности, что смогу снова увидеть свою семью и своих друзей. Сердечная благодарность всем моим друзьям, в том числе из Вестерборка, которые позаботились о том, чтобы сохранить меня в добром здравии. Я забираю с собой прекрасные воспоминания о них. Сил всем вам! Надеюсь снова увидеть вас. ФИЛИП МЕХАНИКУС

(Позже в тот же день, вечером)

Мой приговор пока еще не приведен в исполнение. С помощью нескольких друзей я аккуратно упаковал все свои вещи: два одеяла в простыне, перевязанные бечевкой, рюкзак, набитый одеждой, пакет с консервами, один пакет со свежими продуктами, коробку яблок и груш и немного чая из столовой. Все же предстоит долгое путешествие. Я написал свои последние слова прощания со своей семьей и друзьями на открытке, в которой указал, что я сменил адрес. Под «новым адресом» после прочерка я написал: «Я его не знаю». Я решил поступить именно так. Я попрощался со всеми своими друзьями и знакомыми в бараке, пожав двадцать, тридцать рук. Один сосед по комнате, которого временно назначили носильщиком, отвез мои вещи к поезду на тележке, за исключением сумки с едой, которую я перекинул через плечо.

После каждой пары шагов на пути к поезду – очередное рукопожатие. Затем я переложил все свои вещи с тележки на тачку и, вопреки правилам, остался стоять на платформе в ожидании людей из бывшего Еврейского совета или Antragstelle[245], чтобы узнать, могу ли я изложить свое дело Шлезингеру[246]. Шлезингер уверял, что меня не отправят транспортом. Однако комендант лагеря составлял список невзирая на лица, поскольку ощущалась нехватка человеческого материала, и тот, у кого не было действующей «печати» или же кто не был занесен в список тысячи[247], должен был покинуть лагерь. Именно этого хотел Великий инквизитор. Несколько известных фигур в лагере, которые уже практически стали здесь старожилами, также были внесен в список на отъезд. Пока я стоял в ожидании, они прошли мимо, и мы пожали друг другу руки. Первыми ко мне пришли бывшие члены Еврейского совета: «Мы работали над этим всю ночь. Мы собираемся продолжать свои усилия».

– Я намерен сбежать. Я не собираюсь ехать в этих вагонах для скота.

– Вряд ли стоит делать это без подготовки. Лучше все же использовать законные способы. Все будет хорошо. Давайте посмотрим, вот вагон 48.

Через десять минут появился доктор Оттенштейн из Antragstelle, симпатичный, в очках, с кислым выражением на сморщенном лице, одетый в соломенно-желтый пиджак, и заявил: «Подождите здесь минутку. Я сейчас вернусь».

Десять минут спустя он вернулся вместе со Шлезингером, который был одет в черный камзол, кожаные штаны и высокие сапоги. Взгляд понимания. Он сует мне в руку записку с предложением следовать за санитаром в секцию регистрации. Кроме моего имени в записке также значится: «Причина: По приказу оберштурмфюрера», и стоит печать «Администрация лагеря» вместе с подписью Шлезингера, которая представляет собой извилистую линию…

Жизнь – это лотерея. Здесь разыгрывается лотерея без призов. Почему меня должны отправить раньше, чем это определено свыше?.. И что же теперь будет? На следующей неделе или еще через неделю будет разыграна точно такая же лотерея: снова пробуждение посреди ночи от ослепительного света, чтобы услышать бесцветный голос инквизитора: «Механикус? Филип?»

Но почему я остаюсь здесь? Почему бы мне не попытаться бежать? Побег – это риск. Вокруг лагеря повсюду – глаза слуг инквизитора, которые, если заметят тебя, обязательно выследят и вернут обратно как дважды провинившегося, то есть на этот раз уже в штрафные бараки. Я познакомился с этими палачами в лагере Амерсфорт. Для меня этого достаточно – более чем достаточно – на всю оставшуюся жизнь. И все же меня преследует мысль: как я могу выбраться отсюда? По ночам я строю подробные планы своего побега. Не то чтобы лагерь смерти в Польше или лагерь в каком-либо другом месте пугал меня, не то чтобы я боялся смерти, которая рано или поздно все равно придет. Но я не хочу быть рабом, я не хочу, чтобы меня мучили. Я не хочу оказаться в лапах своего врага. Это мое право, которого я продолжаю добиваться. А транспорт выехал, и в нем – тысяча человек.

Четверг, 16 сентября 1943 года

Вчера вечером я снова пошел на представление[248]. Зал был битком набит… Реакция аудитории была неоднозначной. Многие восхищались выступлениями, смеялись над шутками и наслаждались текстом и мелодией песен о лагере, а также конферансье Эрлихом[249]. Тем не менее большинство зрителей колебались и не были готовы одобрить это мероприятие. Певица Камилла Спира[250] пригласила нас спеть вместе с ней припевы каких-нибудь известных песен, но лишь несколько молодых людей отозвались на это предложение. Старшее поколение проигнорировало его. Оно не могло отрешиться от всех тех страданий, которые ему приходилось ежедневно переносить. Оно также достаточно вяло реагировало на выступления на сцене, в то время как молодежь время от времени вскакивала и разражалась аплодисментами. Многие представители старшего поколения оправдывались, заявляя, что им, конечно же, не следовало идти на это представление, но они просто хотели иметь возможность знать обо всем, что происходит в Вестерборке. Они обманывали самих себя. На самом деле они просто не хотели пропустить театральную постановку. Это их единственная отдушина. В Вестерборке у них больше ничего нет.

Есть те, кто отказывается посещать представления. Немецкие евреи, например, говорят, что для них слишком болезнен контраст между весельем на сцене и трагедией отправки транспортов. Голландские евреи объясняют свой отказ тем, что они не могут наслаждаться театральными постановками, в то время как члены их семей… страдают от неизвестности, лишенные в лагерях смерти в Польше каких-либо надежд. Однако молодые люди используют возможность приобрести билеты, которые стоят всего десять центов. Редко кому удавалось видеть такие хорошие представления за такую низкую цену. И, вероятно, больше уже никогда не удастся увидеть. И все же эти театральные постановки сопровождаются чувством меланхолии, ощущением горя. Артисты на сцене шутят и флиртуют, но за кулисами им тоже приходится страдать. Хочется поплакать над участью страждущих, наряду с этим чувствуешь себя обязанным жить вместе с живыми.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Пятница, 17 сентября 1943 года

На следующий день, в субботу, мисс Тини вернулась, чтобы рассказать мне, что она посетила детский сад, где поговорила с доктором Зюскиндом[251], который был ее хорошим другом, и у нее сложилось впечатление, что она скоро сможет забрать оттуда Макси. Она обещала помочь мне. Я плакал от радости, потому что доверился этой женщине мгновенно и слепо. Кроме того, я наконец-то убедился, что Лена и Мари будут в безопасности.

Суббота, 18 сентября 1943 года

Сегодня я провел почти весь день в своей комнате.

Воскресенье, 19 сентября 1943 года

Все пошли в церковь. Здесь, в этом регионе, воскресенья отмечаются очень благочестиво. Кроме того, по воскресеньям на ферму приезжает довольно много посетителей, так что я вынужден оставаться в своей комнате. Я достаточно долго сплю днем, но, с другой стороны, иногда я почти не смыкаю глаз по ночам.

Понедельник, 20 сентября 1943 года

Каждый понедельник швея из Венло приходит сюда шить, и мне приходится оставаться в своей комнате до половины шестого вечера. С первого дня, как я сюда попал, я не мог ни мгновения спокойно усидеть на месте из-за множества мух. К этому трудно привыкнуть тому, кто приезжает сюда из города. Как только ты подносишь ко рту кусочек пищи, на твоей ложке или вилке появляются мухи. Моя тарелка уже вся почернела от мух. Я никогда в жизни не видел их в таком количестве. Сегодня я собираюсь купить сетку для своего окна, чтобы избавить от мух свою комнату. Сегодня я пожертвовал 500 гульденов церкви в Беринге на новый орган.

Пятница, 23 сентября 1943 года

Сегодня утром заходила мисс Тини, чтобы сообщить мне, что мою жену 17 сентября отправили в Вестерборк.

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Понедельник, 27 сентября 1943 года

Сегодня исполняется ровно год с тех пор, как я покинул свой дом. Я говорю себе, что время пролетело незаметно, но при этом я знаю, что это не так. Если я оглянусь назад, то увижу, что за этот год произошло так много событий, что время никак не могло пролететь незаметно. Я знаю, что каждый период этого года – мое заключение в тюрьме, мое пребывание в концентрационном лагере Амерсфорт, мое время в больничных бараках – надолго запечатлелся в моей памяти, очень надолго. И все же это время прошло словно в фильме – страшном, но в то же время захватывающем фильме. Вот как мне это представляется теперь, когда все это осталось позади. Я смотрел этот фильм не как зритель в мягком кресле, а как актер, который стискивает зубы, исполняя свою роль…

В ноябре, когда я покидал концентрационный лагерь Амерсфорт, я думал: может быть, мне посчастливится остаться в Вестерборке?.. В декабре прошлого года я думал: доживу ли я до января? А в январе: доживу ли я до февраля? И так далее. А сейчас уже почти октябрь. Я смог дожить до октября. Но как насчет ноября? В любом случае, как бы там ни было, я выиграл этот год. Тех, с кем я был вместе в тюрьме, и тех, с кем я был вместе в Амерсфорте, и тех, кто прибыл сюда в то же время, что и я, в основном отправляли дальше, в Польшу, иногда спустя менее чем два дня отдыха и простой перевязки их ран. Как они прожили этот год, эти парни?.. Я никогда не получал вестей ни от кого из этих изгнанников, и никто другой, насколько я знаю, тоже… Прошел год изоляции, физических мучений и душевных мук. Что ждет нас во время второго года?

Доуве Баккер, начальник Полиции нравов, Амстердам

Пятница, 1 октября 1943 года

Тихая ночь, прекрасная, мягкая погода… Этим утром Постума[252] сообщил мне, что недавно реорганизованный департамент уголовных расследований, как ожидается, начнет функционировать в течение нескольких недель. Моддерман станет начальником Инспекции II D, то есть Полиции нравов. Он не знает планов насчет меня, так как я пока еще не назначен в департамент. Мне следовало спросить [шефа], есть ли у него что-нибудь для меня. И после этого отблагодарить его за это. Я подумываю о том, чтобы написать личную записку начальнику штаба Общего управления. Это против правил, но я, пожалуй, рискну.

Пятница, 8 октября 1943 года

Ночь тихая. Хорошая погода, ясная и солнечная. Ван Гелкеркен[253] выступил в среду на собрании в Концертгебау[254]. Затронув тему террора, который развязан против нас нашими политическими противниками, он сказал среди прочего, что члены НСД вооружены и за каждого убитого товарища падет по меньшей мере трое наших противников. Это довольно смелое заявление. Три «анти»[255] были убиты в Меппеле на прошлой неделе. Теперь все будут думать, что это была реакция НСД на нападения на нас. Может быть, оно как раз и так. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь.

Ситуация с сахаром в стране внезапно стала просто катастрофичной. Из-за проблем с цепочкой поставок в этом месяце мы можем получить только половину нашего рациона. К счастью, мы запаслись изрядным количеством подсластителя: Агнес недавно купила целый бочонок, а я коплю сахар, который у меня есть, каждое утро появляясь в офисе. Нам разрешают взять по два кусочка каждому.

Вечером я присутствовал на собрании бригады «германских СС» из Амстердам-Ост на Конингслаан, 12. Там я столкнулся со своим соседом через дорогу, товарищем Верхагеном, который является одним из «командиров бригад». «Командир бригады» Слот обсудил пропагандистскую деятельность. Командир нашей секции – товарищ Хилкема. К тому времени, когда собрание завершилось, было уже 10 часов вечера, и мне пришлось идти домой пешком, что было не так-то просто. Я вернулся домой только в 11:30 вечера. Я узнал от товарища Слота, что заместителя начальника государственной полиции П. ван Дейка из Хемстеде застрелили евреи. Он пошел ловить еврея, прятавшегося в стоге сена, и, когда он забрался внутрь стога, его смертельно ранили. Как оказалось, в стоге прятался не один еврей, а около 60. Мы смогли схватить 35 из них. Фермер, который предоставил им такое убежище, теперь тоже скрывается.

Среда, 13 октября 1943 года

Тихая ночь, весь день густой туман. Сегодня я снова на дежурстве, но в 10 утра должен был предстать в качестве свидетеля перед Судом по делам государственных служащих под председательством преподобного Хазельхоффа Ролфземы по делу Ставаста и Войте. Ставаста могут присудить к двум часам исправительных работ в течение 21 дня за ненадлежащее обращение с арестованным 30 мая в офисе Службы политической разведки и контрразведки[256]. В суд были вызваны все сотрудники, которые находились в офисе в то время, а также Воордевинд, Постума и обвиняемый. «Речтсфронт»[257] назначил товарища Дюфура защитником Ставаста. Я считаю, что у Ставаста есть хорошие шансы выиграть это дело.

Во второй половине дня я отправился в офис. Всю мебель уже перенесли. Обстановка в кабинете просто первоклассная. Книжный шкаф еще не успели перенести, но должны это сделать в ближайшие несколько дней. Я снова окажусь в кабинете 203, напротив Эландсграхта.

Суббота, 16 октября 1943 года

Ночь была тихой. Погода хорошая, но очень холодная. Сегодня я снова на дежурстве, насколько это можно считать «дежурством». Это последний день моего руководства Полицией нравов, или Инспекцией II D. Все наши материалы были перенесены в кабинет 203, включая красивый книжный шкаф, который является последней реликвией из офиса на Ньюве Деленстраат. Во второй половине дня Фельдмейер, командующий немецкими войсками СС в Нидерландах, выступил в Бельвью. Темой выступления было «Справедливость превыше всего». Зал был переполнен.

Понедельник, 18 октября 1943 года

Ночь тихая. Дождливо, но позже прояснилось. Погода мягкая. Сегодня я не работаю. Я попрощался со своими бывшими сотрудниками Полиции нравов и переехал в свою новую комнату. Но мне, конечно, не приходится скучать. У меня есть своя работа. Другие начальники инспекций и секций также приступят сегодня к работе здесь, в штаб-квартире. Моддермана пока еще нет на месте, потому что он болен. Говорят, что это что-то связанное с сердцем. Я думаю, он хочет просто уволиться и уйти на пенсию…

Погиб капитан Ханс Дитер Франк[258], получивший Рыцарский крест как один из самых известных летчиков «ночных истребителей». Полицайфюрер Раутер издал приказ, в котором заявляется о необходимости обеспечения защиты в любое время всех сотрудников полиции из числа членов НСД и других функционеров НСД, когда они находятся вне дома, на службе или вне ее. Это хорошая идея, но она практически неосуществима и не совсем удачна. Я обсудил этот приказ с Постумой, и мы пришли к выводу, что в настоящее время нет никакого способа его реализации.

Мюссерт и Раутер выступили на церемонии приведения к присяге новой группы из 600 голландских новобранцев Landstorm[259]. Они объявили о планах формирования вооруженных сил национал-социалистов. Они будут состоять из подразделений СС и W. A., возглавят эти вооруженные силы штандартенфюрер СС Фельдмейер и командир W. A. Зондерван. Они будут состоять из подразделений сельской и городской охраны и предназначаться для защиты национал-социалистов от террористов, а также для охраны запасов продовольствия. Эти силы будут вооружены винтовками, и у них будут полномочия задерживать любых подозрительных лиц в общественных местах.

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Суббота, 30 октября 1943 года

В последнее время моя страсть к писательству ослабла. Ежедневная борьба с отвращением к обществу, с какофонией, с банальностью, с вульгарностью отнимает у меня слишком много энергии. Благодаря писательству я до сих пор находил способ, который иногда помогал мне отвлечься и забыть о неприятностях. А также благодаря игре в шахматы. Но в последнее время у меня нет мотивации делать какие-либо заметки. Либо я просто устал наблюдать за лагерной жизнью, либо мне стало безразлично, что здесь происходит. Так чувствует себя каждый, кто надолго остается в лагере? Конечно, жизнь здесь притупляет чувства. Каждый должен стараться противостоять скуке, чтобы добиться здесь чего-то. А это требует энергии…

Я один из немногих людей в лагере, у кого официально нет какой-либо работы, но я нисколько не стыжусь этого. В конце концов, значительная часть работы здесь выполняется в интересах немецкого вермахта. И поэтому я не чувствую никакого стремления получить работу. Мне кажется более важным записывать то, что происходит здесь ежедневно, – для тех, кто в будущем захочет иметь представление о том, что здесь происходило. Вот почему мой долг – продолжать писать.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Четверг, 25 ноября 1943 года[260]

В 6:30 утра мы внезапно услышали шаги и разговоры рядом с домом. Я услышала, как кто-то произнес: «Ван Велинк!»[261] Я сразу же поняла, что это полиция. Громкий звон колокольчика. Дик подошел к окну. «Полиция, откройте!» Пока они продолжали звонить, Дик спустился вниз. “Anziehen und sie gehen sofort mit!” («Одевайтесь и без промедления подходите!»). Внезапно дом наполнился полицейскими, которые обыскивали каждый угол. Увидев в погребе полбутылки коньяка, они сказали: «Должно быть, это для Томми!»[262] В прихожей стоял чемодан Эрмиены. Они спросили, чей он. Я ответила: «Мой». Я спустилась вниз, чтобы заварить чай. Вместе с ними была и Сини. Как оказалось, десять человек в 5:45 утра появились в ее доме, обыскали его и допросили ее. Очевидно, они искали Гера. Когда Сини упомянула имя Дика, ей велели одеться и показать им дорогу к нашему дому.

…Это были ужасные парни. Мы оделись, Сини налила чай и приготовила несколько бутербродов. Я упаковала кое-какую одежду и туалетные принадлежности для Дика, словно мы готовились к долгой поездке к своим друзьям. Мы все делали молча. Дик был очень бледен (он всегда бледнеет, когда волнуется), но все произошло так быстро, что мы не до конца поняли, что, собственно говоря, происходит.

Детективы ушли, а несколько немцев, которые казались вполне рассудительными людьми, остались. Нам пришлось идти к полицейскому фургону, припаркованному возле церкви. Я все еще помню, как мы втроем идем холодным утром, не зная, что нас ждет впереди, и это чувство острой жалости при мысли о том, что Сини останется одна после того, как мы уедем… Она выглядела храброй, когда попрощалась с нами у полицейского фургона, пообещав присмотреть за нашими вещами, а потом пошла домой одна… Когда нас довезли до тюрьмы, то мужчин и женщин сразу же разделили. Я наблюдала за тем, как Дик становится все дальше от меня в своем ряду. Это было ужасно. Мне хотелось побежать за ним.

Нас зарегистрировали, отобрали у нас все деньги и документы, обыскали нас и после этого разместили по камерам. Позже в мою камеру привели еще миссис Бик и Лин Овербош, так что нас в камере для одного человека оказалось трое. Одной досталась кровать, две должны были спать на полу. Поскольку я была старше остальных по возрасту, то расположилась на кровати. Она была жесткой, но это не имело значения. Нам выдали три ломтика сухого хлеба и очень слабый кофе, но мы не могли есть. Я была совершенно спокойна, но все равно никак не могла заснуть. Многое произошло, слишком многое, чтобы передумать обо всем. Неужели мы не были достаточно осторожны? Почему забрали Дика? Пострадает ли Гер из-за нас? В моей голове крутились разные мысли. Я попыталась сообразить, о чем могут меня спросить и как я должна отвечать. Почему они забрали нас? Из-за того, что мы помогали евреям, или из-за вечеров с Яном и Морин? Хотя ведь с актерами больше ничего особенного не делали. Или это из-за посылок в Вугт?

Пятница, 26 ноября 1943 года

На следующее утро мы узнали правила содержания в тюрьме: приносить воду внутрь, выносить бочку наружу, проветривать камеру – и так далее. Все это время мои мысли были с Диком и в Эпе. Я постоянно думала о бедной Сини, о том, как она себя чувствует теперь, когда рядом с ней больше нет всех нас троих.

Суббота, 27 ноября 1943 года

Нас, двенадцать человек, разместили в большой камере. Большие окна, стол, все аккуратно и хорошо организовано. Мы представились друг другу и очень скоро почувствовали себя как дома, словно мы больше не были в тюрьме. Нас угостили блинами, потому что в пятницу для миссис Жак Ратгерс передали чемодан, полный разных вкусностей. Когда мы поинтересовались, как же эту контрабанду смогли пронести сюда, ответ был таков: через парадную дверь. Мы читали, играли в игры, немного занимались рукоделием и постепенно узнавали о том, как здесь все происходит: как организуются допросы, о чем спрашивают и так далее. Мы узнали много полезного. В том числе и о том, что многие решили перебежать на другую сторону… Нам разрешили написать одно письмо. Еда была довольно вкусной, и старожилы готовили намазку из сырых овощей на хлеб, которая была очень вкусной.

Утром Нел Моленаар растопила плиту. В тот вечер мы получили наши кровати, 12 матрасов и покрывала для каждой из нас. Нам пришлось передвинуть свои вещи, чтобы освободить место для кроватей… Это достаточно примитивная вещь, но у нас в камере был внутренний телефон, и вечером нам звонили и желали спокойной ночи. В «одиночной» камере свет выключался в 7 часов, но здесь нам разрешалось держать свет включенным до половины девятого… Днем у нас был час молчания с часа до половины третьего, в это время все разговоры запрещались. Такое же правило соблюдалось по утрам в воскресенье в течение полутора часов. Мы много читали, вязали, играли в карты и так далее. За это время мы связали совершенно фантастическое количество шерстяной одежды. Наши дни проходили спокойно. Те, кто находился здесь уже длительное время, давали нам советы, чтобы подготовить нас к допросам: что мы должны говорить, верить или не верить тому, что скажут нам.

В первую неделю меня не вызывали на допрос, и все сочли это нехорошим знаком, поскольку это означало, что мое дело не сдвигалось с мертвой точки. Я часто думала о Дике, о том, как ему жилось в другой секции тюрьмы. Приходили Мик и Рит, чтобы принести мне разные вещи. Мне удалось многое заштопать, в том числе носки для Дика, которые ему передали. В конце нашего коридора в камерах сидело несколько мужчин из Эпе, но голоса Дика я не смогла различить. Я спросила у них, знают ли они что-нибудь о нем, но они ничего не знали.

Воскресенье, 5 декабря 1943 года

Мы отпраздновали День святого Николая[263] шоколадным молоком и печеньем «спекулаас». Это было так приятно, что мы забыли о том, что мы в тюрьме.

Понедельник, 6 декабря 1943 года

Внезапно раздался звонок внутреннего телефона. Нам сообщили, что на первый допрос вызывается миссис Жак Ратгерс. Немного позже сообщили, что вызывается также Жанна Уитенбоогаарт из Эпе. Сразу после этого вызвали Сан Бик, а затем – меня. Нам нужно было спешить. Эти джентльмены всегда спешили. Я еще не успела позавтракать, поэтому женщины быстро что-то приготовили для всех нас с учетом того, что мы должны были вернуться не раньше часа дня. Мы спустились по лестнице, где уже было много мужчин (но, увы, Дика среди них не было) и пара людей из СД, которые кричали на всех.

Нас повезли в грузовом фургоне на Утрехтсевег, предупредив, что любой, кто попытается бежать, будет застрелен. Наша группа была разношерстной, но довольно веселой. По приезде нас снова поместили в женскую камеру. Миссис Жак Ратгерс вызвали довольно быстро. Ее арестовали в связи с тем, что одна из ее подруг скрывалась. Следующей была Жанна. И вот наконец вызвали меня. Допрос проводил голландский детектив А. Хекстра. Он старался выглядеть очень добросердечным, но был таким же подлым, как и немцы. Он начал с заявления о том, что им уже все известно, потому что у них в руках оказался Боогерт, который во всем признался. Детектив пообещал, что если я расскажу всю правду, то уже сегодня вечером снова буду дома. Почтальон и сапожник, по его утверждению, также уже дали признательные показания. Я пока еще не могла понять, что последует дальше.

Сначала он задавал массу формальных вопросов, потом вдруг захотел узнать, знаю ли я торговые точки «Чайный дом Шаверен» и «Ринкерхоф». Он предупредил, что сейчас уточнит их названия, и извлек записи, в которых было упоминание о Коре, еврейском мальчике. Тогда я поняла, в чем дело. Он [Кор] заявил, что отец и сын ван Лохейзены организовали раздачу продовольственных талонов, а миссис Лохейзен доставляла эти талоны. Я все категорически отрицала, пока мне не пришлось расписываться за свои показания.

Я, человек, неспособный лгать, произносила сейчас в кабинете детектива ложь за ложью, но когда настал момент подписывать протокол, я испугалась. Я сказала: «Однажды я привезла туда одно письмо». Детектив спросил: «Вы знали, что в нем было?» После этого он проводил меня в коридор, пообещав, что сделает для меня все, что в его силах. В коридоре я увидела Сан Бик. Формально теперь мы все четверо были свободны, но меня снова отвели в камеру. Я была спокойна, поскольку у меня было чувство, что они ничего не могут мне сделать. Я как будто была защищена какой-то невидимой стеной, и мне в голову приходило много хороших мыслей.

Понедельник, 13 декабря 1943 года

Меня снова вызвали по звонку внутреннего телефона на допрос. Как и в первый раз, я была спокойна, но на мгновение все же сложила руки вместе и помолилась, чтобы никого не предать. В фургоне кто-то сказал мне, что видел моего мужа. Он уже был готов ехать на допрос, когда выяснилось, что вызвали меня. Мне вновь пришлось вначале какое-то время ждать в камере, после чего – в холле. Появился Уитт, опрятно одетый, и я пошла с ним. На какое-то время мне стало не по себе. Он сразу же начал с козырей: «Вы солгали нам». Ну и так далее. Я ответила: «Нет, ведь я призналась, что была там». Он поинтересовался: «Как вы посмели это сделать, зная, что ваш сын находится в лагере Вугт? Вы сделали это только для того, чтобы выразить свое несогласие с нами». – «Нет, я только хотела помочь людям». Он достал какие-то бумаги и принялся печатать на машинке. Я было решила, что это он оформляет приговор мне, однако он, завершив печатать, сказал: «Bitte Frau van Lohuizen (пожалуйста, миссис ван Лохейзен), вы свободны. Впредь, однако, больше не впутывайтесь ни во что». Стенографистка проводила меня из кабинета. И я вновь стала свободным человеком, прогуливающимся по улицам Арнема.

…Я едва смогла добраться до станции. У меня ужасно болела спина после падения на скользком дворе… Но как только я добралась туда, я сразу же позвонила в Эпе. Сини не могла поверить, что меня освободили. На обратном пути в Эпе я встретила множество знакомых, которые поздравляли меня. В Апелдорне Мик и Рит встретили меня у поезда, очень счастливые. Чувства совершенно переполнили меня, когда я увидела маленькую Марью. Мне захотелось выплакаться, чтобы снять напряжение, но я старалась держать себя в руках. Сини была чрезвычайно счастлива и сразу же угостила меня замечательным блюдом. Все мои мысли теперь были только о Дике. Я страстно хотела, чтобы его тоже освободили. Вечером я посетила Рит Роландс, затем приняла чудесную ванну и легла спать.

Среда, 15 декабря 1943 года

Я осталась в нашем старом доме с Сини. Она приготовила для меня нашу старую спальню (теперь их комнату) с разожженным камином. Мы договорились, что, если кто-нибудь спросит про меня, она ответит, что я в отъезде. Мне не хочется ни с кем разговаривать, пока у меня не будет хоть каких-нибудь новостей о Дике. У меня с Сини сейчас общие проблемы. Нам не нужно ничего говорить, чтобы понимать друг друга.

Четверг, 16 декабря 1943 года

В 5 часов я была внизу, когда Бетье Х. пришла сообщить мне, что ее жениха Яна Линхаутса вместе с другими заключенными отправили в Вугт. Имя Дика не было упомянуто. Однако полчаса спустя зашел Б. Брюйнен, которому был известен полный список. Теперь это точно: Дика тоже отправили в Вугт. В таком случае, по крайней мере, Гер увидит своего отца. Это меня должны были отправить туда, а не его, но женщины значат меньше, когда у них есть свои мужчины. Может быть, так и лучше: по крайней мере, я смогу помогать Сини, когда родится ребенок, и присматривать за нашим делом и домашним хозяйством. Какое-то время мы находились в очень подавленном состоянии, но это придется пережить. Сини сказала: «Мы сейчас же приготовим посылку для папы, и ты должна написать ему. Мы должны что-то сделать!» Мы, конечно же, не должны проиграть. Мы знали, что этого не могло произойти. Я просто надеюсь, что Дик сможет выстоять. Сможет ли Гер вернуться домой на Рождество?

Пятница, 17 декабря 1943 года

Я получила очень короткую записку от Дика – знак того, что он жив[264]:

«Г-же в. Лохейзен, Эпе

Мы все находимся на пути в Вугт.

Д.»

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Среда, 15 декабря 1943 года

Сегодня снова довольно холодно. Я нахожусь внизу, в доме фермера, где все двери закрыты. Каждый раз, когда кто-то входит, я бегу наверх… Пришла мисс Тини, которая предупредила, что у нее для меня плохие новости. Доктор Верберне из Паннингена проверил мою мокроту и обнаружил, что она положительная[265]. Он придерживается мнения, что мне не следует оставаться здесь, на ферме, потому что у фермера четверо детей. Я был очень расстроен, потому что наконец-то оказался среди людей, которым я действительно мог доверять и которые были чрезвычайно добры ко мне. Я обсудил это с мисс Тини.

Мы договорились, что, когда мы встретимся с фермером, я расскажу ему все и позволю ему принять решение о том, должен ли я уйти или могу остаться. Если же я все-таки останусь, то я должен буду обособить все свои вещи и держаться от детей как можно дальше. Когда фермер появился в 10 утра, мы обсудили с ним все в подробностях. У него было столько сочувствия ко мне, что он даже заплакал. Он сказал, что их не стесняет мое присутствие и что если я захочу остаться, то я могу это сделать. Он готов был продолжать снабжать меня молоком, яйцами и всем, что мне будет необходимо, и я должен буду сообщать ему о том, что мне еще потребуется. Я был тронут до слез, и даже мисс Тини расчувствовалась. Она обсудит этот вопрос с доктором Верберне, сообщив ему о том, что я останусь здесь. Пока я жив, я никогда не забуду доброту этих хороших, простых людей.

Четверг, 16 декабря 1943 года

Сегодня утром я написал письмо, которое, учитывая нынешние обстоятельства, можно считать моей последней волей и завещанием. Я оставил его здесь на тот случай, если со мной что-нибудь случится. Фермеру тогда придется отдать его Лене, а если это будет невозможно, то передать его Роберту. Люди здесь исключительно добры ко мне. Я не мог бы желать для себя лучшего ухода и лучшей заботы, чем те, которые я встретил здесь.

Суббота, 18 декабря 1943 года

Сегодня утром мисс Тини принесла мне письмо от Роберта, в котором тот писал, что у него от семьи ван дер Мейлен[266] нет никаких известий. Он сообщил мне, что теперь в Вестерборк можно отправлять каждый месяц только одну посылку весом в два килограмма. Для тех заключенных, у которых с собой только один ребенок, это означает менее двух унций дополнительного продовольствия в неделю[267] и, конечно же, еще меньше, если под их опекой находится больше детей. По его мнению, транспортов в Польшу больше не будет. Действительно, евреев в лагере, к сожалению, осталось так мало, что фрицы, должно быть, не видят смысла в их дальнейших перевозках.

Понедельник, 20 декабря 1943 года

Поскольку сегодня здесь гостила швея, я пошел повидаться с мистером Саймонсом – и встретил там Лену. Она сказала мне, что ей на два дня нужно покинуть свое убежище, потому что люди, у которых она остановилась, уезжают на эти два дня. Эти люди совершенно не заботятся о том, кто у них вынужден скрываться, их волнуют только ее деньги. Надеюсь, мисс Тини сможет найти для нее какое-нибудь другое убежище. Я пробыл с Леной до 5 часов вечера и вернусь сюда еще завтра. Находясь там, я увидел нелегальную газету Ons Volk[268] от декабря 1943 года, вырезку из которой я вставляю сюда в дневник. В нем сообщается о судьбе наших военнопленных и судьбе евреев, оставшихся в Вугте[269].

Вторник, 21 декабря 1943 года

Сегодня я вернулся в дом мистера Саймонса до пяти часов и договорился с ним о том, что Лена сможет пожить у него, пока мисс Тини не найдет для нее какое-нибудь другое место. В любом случае ей не придется возвращаться по своему старому адресу, потому что эти люди нас очень сильно разочаровали. Я встретил одного человека, который сообщил мне, что вчера слушал английскую радиостанцию, сообщившую, что фрицы теперь перевозят евреев, находящихся в Польше, в вагонах для скота. В этих вагонах их травят газом, а затем доставляют их тела на границу с Украиной и там сбрасывают в большие ямы с известью. Когда я услышал это, моей первой мыслью была такая: может быть, это даже лучше, чем если тебя принуждают к каторжным работам в тюремной робе на какой-нибудь швейной фабрике, подвергая тебя при этом постоянным издевательствам. Как долго еще продлится это страдание? Я начал терять всякую надежду.

Глава 18

«Дневник становится целым миром»

Доуве Баккер писал на каждой странице своего дневника, состоявшего из 18 тетрадей, включая задние картонные форзацы обложек тетрадочных блоков (сами обложки тетрадей его дневника были мраморного оттенка). Последняя запись была датирована воскресеньем, 24 октября 1943 года, она была сделана на последней, 3292-й, странице последней сохранившейся тетради его дневника.

Была ли это действительно последняя тетрадь дневника, который вел Доуве Баккер? Или же он после этой тетради начал другую, которая была потеряна? Могло ли так сложиться, что существовало еще много тетрадей, которые он уничтожил до того, как их обнаружили? Я не могу этого знать. Известно лишь, что восемнадцать тетрадей его почти 3300-страничного дневника были обнаружены прокурорами по уголовным делам в 1946 году[270] и стали документальными свидетельствами на послевоенных процессах над Доуве Баккером по обвинению его в коллаборационизме. После этого они были переданы в Институт исследований войны, Холокоста и геноцида.

Самая первая запись в самой первой тетради дневника Доуве Баккера, озаглавленной Kronyck («Хроники»), была датирована 3 января 1938 года. Его главная цель, судя по всему, заключалась в том, чтобы прежде всего зафиксировать этапы укрепления позиций национал-социалистических сил и победное шествие Гитлера в Европе, а не подвергнуть анализу свои собственные сокровенные мысли и чувства. Дневник Доуве Баккера состоял не из одних только записей. Он вклеивал в него газетные вырезки, карты, на которых были обозначены военные интервенции Третьего рейха в Европе, а также антисемитские листовки.

Листая страницы его дневника, можно найти схемы сухопутных и морских сражений германских войск, многочисленные портреты Гитлера и фотографии нацистских митингов, в частности фотографию митинга НСД, организованного Антоном Мюссертом на площади Дам в Амстердаме, или визита Генриха Гиммлера в Гаагу, или большого военного парада СС перед Государственным музеем на Музейной площади Амстердама.

Иногда эти фотографии были вырезаны из нацистских пропагандистских газет на голландском языке, включая основную ежедневную газету НСД Het Nationale Dagblad, еженедельное издание Volk en Vaderland и еженедельный журнал Storm, который издавался голландскими структурами СС и гордо назывался ими «радикальным боевым изданием». Нередко указанные вырезки были сделаны из De Telegraaf, одной из ведущих голландских газет, которая продолжила издаваться при оккупационном режиме{207}. Как объяснил историк Рене Вос, издания такого рода являлись «коллаборационистской прессой» во время войны{208}. Газета De Telegraaf регулярно заполняла дюймы колонок переведенными статьями из немецкого информационного агентства Deutsches Nachrichtingsbüro, которое, в свою очередь, жестко контролировалось Имперским министерством народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса{209}.

Почти каждый день Доуве Баккер исписывал по нескольку абзацев, как он сам назвал это, «репортажа из немецких военных новостей», которые, как правило, дублировали выдержки из нацистских пропагандистских газет. Зачастую он включал в ежедневные записи второй «репортаж» из военных новостей о других странах военно-политического блока «оси» – Италии и Японии.

Я предполагаю, что существовало еще несколько дневников Доуве Баккера, которые были утеряны. К концу 1943 года у него выработалась устойчивая привычка отчитываться в дневнике о своей повседневной деятельности: о погоде, которая стояла в тот день, о военных новостях, о действиях полиции в Амстердаме, о своих личных размышлениях, – поэтому кажется маловероятным, что он завершил ведение своего дневника без какого-то подведения итогов и без итоговой подписи. Но имеются ли на последних страницах последней тетради его дневника возможные подсказки о том, почему он мог остановиться в своих записях?

Последняя запись Доуве Баккера была о том, что день прошел в основном без происшествий. Он планировал навестить своего «товарища», чтобы забрать у того килограмм яблок и четыре кукурузных початка, которые Агнес хотела перемолоть в кукурузную муку. Он отметил также, что семеро «убийц, диверсантов и шпионов» были приговорены к смертной казни. Во время посещения футбольного матча на стадионе «Аякс» в 16:37 он услышал сирены воздушной тревоги. Кроме того, он сообщил, что Схипхол[271] был атакован и что у него над головой пролетела дюжина вражеских самолетов.

Чернила на последней странице дневника Доуве Баккера выцвели до светло-серого цвета, тем не менее можно было разобрать завершение им своей мысли: «Все указывает на то, что враг не заставит себя долго ждать. Наши боевые силы находятся на границе[272] в готовности к отражению нападения».

Мог ли Доуве Баккер перестать писать из-за того, что войска союзников продвигались вперед? Если он понял, что ход войны изменился, то, возможно, он решил, что вести дневник больше неразумно, или же, вероятно, предпринял шаги к тому, чтобы спрятать более поздние тетради своего дневника. Нельзя исключать, что он спрятал их так хорошо, что в результате они были навсегда утеряны.

В конце октября служебная деятельность Доуве Баккера, судя по всему, также расстраивала его. Его работа в Полиции нравов 18 октября подошла к концу, и в то время, как все полицейские структуры проходили реорганизацию[273], ему в новой системе не была предложена никакая должность. Вместе с тем он не был и уволен. Ему просто выделили отдельный кабинет № 203 в здании на Эландсграхт, но никаких конкретных инструкций о том, что там делать, он не получил. Хотя он и утверждал в своем дневнике, что у него было «достаточно работы», он явно находился в большом смятении.

Где-то через месяц Доуве Баккер написал письмо гауптштурмфюреру СС Альфонсу Бренделю[274] с просьбой о новом назначении. Действовать через головы своих непосредственных начальников было явным нарушением правил Полицейского управления, однако Баккер заявил, что был готов рискнуть. Его письмо, по сути, представляло собой биографическую справку, в которой излагались достижения Баккера в полицейской карьере, упоминалась его принадлежность к НСД, перечислялись его политические пристрастия. Заканчивалось письмо заявлением о его преданности делу нацизма. Доуве Баккер охарактеризовал себя как «убежденного сторонника идеи Великой Германии, [который] безоговорочно признает фюрера, Адольфа Гитлера, лидером грядущего сообщества народов Великой Германии».

Письмо попало на стол подполковника Генри Аренда ван Хилтена, члена НСД, который, как и Доуве Баккер, входил в число тех полицейских – членов НСД (численность этой группы составляла двадцать один человек), которые были интернированы по подозрению в государственной измене во время немецкого вторжения в Голландию в 1940 году. Как и Доуве Баккер, Генри Аренд ван Хилтен впоследствии поднялся по служебной лестнице в полиции и 1 декабря 1943 года стал начальником Управления полиции Амстердама. Таким образом, он находился на этой должности менее двух недель. Он назначил Доуве Баккера на новую должность – начальника Бюро социальной полиции. Эту полицейскую структуру тот будет возглавлять в течение следующих одиннадцати месяцев{210}.

По словам Генри Аренда ван Хилтена, Социальной полиции первоначально было поручено производить аресты нелегальных торговцев продовольственными карточками, однако позже она сосредоточилась на задержании «праздношатающейся» голландской молодежи для отправки ее на трудовую повинность либо в лагеря на территории страны, либо в Германию. Генри Аренд ван Хилтен подтвердил, что Баккер идеально подходил для такой работы, потому что у него «не было угрызений совести» в связи с тем, что он действовал в интересах оккупационного режима. «В противном случае, я думаю, он подарил бы их мне», – пошутил Генри Аренд ван Хилтен{211}.

После дня «Д», когда 6 июня 1944 года 155 000 американских, британских и канадских военнослужащих высадились на пляжи Нормандии во Франции, весь ландшафт войны изменился. Войска союзников наконец-то начали наступление на Западном фронте, и нацистские войска стали отступать. Многие члены НСД и другие прогермански настроенные голландцы пытались скрыть свое предательство. Некоторые из них даже стали в последний год войны участвовать в деятельности Движения сопротивления, надеясь, что это поможет им, если их когда-нибудь обвинят в совершенных ими военных преступлениях. Наряду с этим тысячи немцев, членов НСД и прогермански настроенных голландцев начали покидать Нидерланды.

Доуве Баккер не был среди тех, кто чувствовал стыд или вину по поводу службы на стороне нацистов. Он оставался начальником Бюро социальной полиции до 30 октября 1944 года, а затем продолжал работать в полицейских структурах Амстердама вплоть до освобождения Голландии от немецкой оккупации. Пять дней спустя, 10 мая 1945 года, он был арестован на пивоварне «Хейнекен» в Амстердаме и впоследствии находился под стражей полиции{212}.

* * *

«Печально известный инспектор полиции предстал перед судом» – таков был заголовок краткой сводки новостей в газете Nieuwe Dag в августе 1946 года, которая одна из первых среди средств массовой информации опубликовала материал об уголовном процессе над Доуве Баккером. В этой статье говорилось, что судебный процесс будет сосредоточен на роли Доуве Баккера как «сотрудника структуры СД на Ньюве Доленстраат в Амстердаме, где он допрашивал тех, кто слушал передачи английского радио, печатал или распространял нелегальную литературу или каким-либо образом наносил ущерб германскому рейху или Гитлеру»{213}.

Более пространная статья на эту тему была опубликована в издании Volkskrant пару дней спустя под заголовком «Недалекий сообщник СД». В ней Доуве Баккер был представлен в качестве бестолкового холуя оккупационного режима. Газета De Waarheid, в свою очередь, опубликовала статью под заголовком совсем другого рода: «Он считал, что это был его долг: инспектор Баккер выступает перед судом». В этой статье основное внимание уделялось оборонительной линии, избранной Доуве Баккером: тот утверждал, что «просто выполнял приказы».

Это был первый судебный процесс над Доуве Баккером по обвинению его в коллаборационизме – в последующем, вплоть до 1948 года, их будет организовано еще несколько. Судебное разбирательство 1946 года проходило в так называемом Bijzondere Gerechtshof, специальном суде Амстердама, новом судебном органе, спешно созданном после войны для судебного преследования обвиняемых в коллаборационизме. Дело против Доуве Баккера было возбуждено двумя полицейскими детективами из Управления политических расследований, также созданного сразу же после войны для искоренения правонарушений. Осенью 1945 года два детектива Управления полиции Амстердама[275] опросили нескольких человек, которые работали вместе с Доуве Баккером в Службе политической разведки и контрразведки, включая Вилли Лагеса, который к тому времени сидел в тюрьме, и Курта Деринга, помощника Вилли Лагеса в СД.

Вилли Лагес в своих показаниях отметил, что Доуве Баккер являлся начальником управления, и описал, как со временем испортились их отношения. Он объяснил, что в конечном итоге он расформировал Службу политической разведки и контрразведки в основном из-за неподчинения Доуве Баккера его указаниям. Курт Деринг подтвердил рассказ Вилли Лагеса. «Управление Баккера работало не так, как хотелось бы СД, – заявил он в своих показаниях. – Оно неоднократно нарушало важные планы СД, слишком рано вмешиваясь в различные дела». Он добавил, что Доуве Баккер «неоднократно настаивал на освобождении заключенных». Возможно пытаясь помочь Доуве Баккеру, он продолжил: «Некоторые даже считали [Баккера] другом евреев».

Согласно средствам массовой информации, Вилли Лагес заявил суду, что Доуве Баккер «провалил много прекрасных дел».

Когда Доуве Баккер предстал перед судом, репортер одной газеты описал его как «совершенно сломленного человека, постоянно заламывающего руки», который отвечал на задаваемые ему вопросы «робко и смиренно». Доуве Баккер утверждал, что он являлся незначительной фигурой в Службе политической разведки и контрразведки, что усилило впечатление о том, что он был не более чем подобострастным и некомпетентным дураком.

Прокурор М. Х. Гелинк пришел к выводу, что Баккер «не принес немцам большой пользы». По его логике, если верить показаниям Курта Деринга{214}, то можно было бы прийти к выводу, что Доуве Баккер непреднамеренно саботировал некоторые указания руководства СД в Голландии. Приведя в качестве аргументации эти предположения, прокурор М. Х. Гелинк заявил суду, что не будет добиваться максимального уголовного наказания, которое предусматривается за коллаборационизм. Вместо этого он запросил наказание в виде двадцати лет{215}. Две недели спустя суд вынес вердикт: Доуве Баккер должен отправиться в тюрьму на семь лет за вычетом того времени, которое он уже отбыл за решеткой в качестве предварительного заключения{216}.

Однако год спустя Доуве Баккер снова предстал перед судом. Ему было предъявлено второе обвинение в сотрудничестве с врагом в его бытность главным инспектором Службы документации и начальником Социальной полиции при Генри Аренде ван Хилтене. Это дело вел новый следователь полиции, Геррит Баккер, не имевший никаких родственных связей с Доуве Баккером. Он провел множество допросов и собрал дополнительные доказательства, достаточные для того, чтобы Доуве Баккер был осужден повторно.

Свидетелями на новом судебном процессе были более десяти бывших членов НСД, агентов СД и коллаборационистской полицейской структуры Rechtsfront, в том числе Вилли Лагес и Курт Деринг, а также подчиненные Генри Аренда ван Хилтена и Доуве Баккера, Николаас Йонкер и Хендрик ван ден Берг, которые подробно рассказали о жестокости Доуве Баккера по отношению к подозреваемым, которых он задерживал.

По выражению репортера издания Volkskrant, эти «некогда азартные охотники за людьми» теперь сидели на скамье подсудимых, как «прирученное стадо», безропотно следя за ходом событий в зале судебных заседаний{217}.

Несколько взаимосвязанных свидетельских показаний касались жестокого обращения с одним из заключенных, Эмануэлем А. Стеллингверфом, мужчиной пятидесяти девяти лет, которого доставили в Службу документации Доуве Баккера в мае 1943 года, когда его жену обвинили в незаконной продаже продовольственных талонов. Его жена, как свидетельствовал Стеллингверф, впоследствии была депортирована в Польшу. Из материалов дела было неясно, являлась ли она еврейкой{218}. Один из агентов Доуве Баккера по имени Ставаст засунул палку в штанину брюк Стеллингверфа (одна из форм полицейской пытки), а также избил его так сильно, что крики несчастного были слышны по всему зданию полицейского учреждения.

Другой бывший полицейский, который стал свидетелем этих событий, подтвердил, что агент Доуве Баккера всячески оскорблял Стеллингверфа и что сам Доуве Баккер, «войдя в кабинет, увидел, что там происходит, но ничего не сделал, чтобы остановить издевательство над задержанным».

«По моему мнению, Баккер как начальник должен был в этот момент действовать решительно и приказать Ставасту прекратить такой способ допроса, – продолжил бывший полицейский. – Однако Баккер, насколько я помню, этого не сделал. Он удалился в свой кабинет, после чего Ставаст продолжил издеваться над задержанным»{219}.

В мае 1947 года, когда второй судебный процесс уже подходил к концу, газеты сообщили, что «всплыли новые факты». Под этими «новыми фактами» подразумевались недавно обнаруженные документальные свидетельства: восемнадцать тетрадей дневника Доуве Баккера.

«Доуве Баккер фиксировал свои преступления в дневнике», – гласил заголовок статьи в газете Het Parool{220}.

Газета Volkskrant включила в свою статью на эту тему обширные цитаты из дневника Доуве Баккера, которые прокурор М. Х. Гелинк решил предоставить суду: «В его дневнике можно найти следующие пассажи: «придется создать большие концентрационные лагеря», «сыновья плутократов также должны поехать в Германию на работы».

Основываясь на этих цитатах, М. Х. Гелинк утверждал, что «Доуве Баккер имел крайне дурное влияние на полицейский корпус». Более того, он заявил: «Доуве Баккер всячески поддерживал оккупационный режим и часто поощрял предательство своих сограждан».

В ходе судебного процесса прокурор неоднократно цитировал дневник Баккера. Так, на одном из судебных заседаний он зачитал следующие отрывки: «Арестовано 42 коммуниста, немного прибрались [в городе]», «Загребли всего десять евреев, неважный результат».

16 мая, всего за три дня до завершения судебного процесса, Доуве Баккер на допросе, проведенном Герритом Баккером, попытался объяснить суду, почему он вел свой дневник и что это значило для него. Он начал с подтверждения того, что дневник был его собственным: «Дневник в восемнадцати тетрадях, тот, который вы мне предъявили, был написан мной лично». Затем он продолжил: «Все события, которые я описал в этом дневнике, были записаны мной либо сразу, либо вскоре после того, как они произошли, и поэтому они верны. Но я, конечно же, не могу точно вспомнить, что именно я в нем писал».

Далее он дезавуировал те чувства и эмоции, которые отразились в его дневнике: «Я признаю, что некоторые отрывки в моем дневнике кажутся весьма фанатичными и создают впечатление, что я являлся фанатиком. И все же я заявляю, что мои слова были более фанатичными, чем мои поступки»{221}.

Это экстраординарное заявление, свидетельствовавшее о том, что Доуве Баккер в своем собственном дневнике преувеличивал или иным образом искажал свои мотивы и убеждения, станет центральным пунктом в его защитной стратегии. «Несмотря на ментальность, которая действительно проявляется в моем дневнике, – утверждал он, – в глубине души я являюсь противником насилия и настоящим прямо заявляю, что я никогда никому лично не причинял никакого вреда и никогда не способствовал причинению какого-либо вреда другими лицами». После этой фразы он добавил: «Я знаю, что это может показаться неправдоподобным после ознакомления с тем, что написано в моем дневнике, и все же я не могу объяснить это как-то иначе».

Доуве Баккер также отрицал поддержку им антиеврейских акций. «На самом деле я, конечно же, не был антисемитом, – утверждал он. – Это должно быть очевидно хотя бы по тому факту, что в 1943 году у моей жены была маникюрша-еврейка, которая регулярно приходила в наш дом и с которой я часто беседовал. Я никогда не жаловался своей жене на ее присутствие»{222}. (Из его показаний было неясно, была ли еще жива эта еврейка, на которую он «никогда не жаловался».)

Кроме того, Доуве Баккер упомянул, что он «часто давал советы и помогал евреям, которые нарушали еврейские предписания». Он сообщил следователю, что, в принципе, может даже предоставить имена и адреса этих лиц, хотя именно в тот момент он не был готов вспомнить необходимую конкретику. В заключение он добавил, что есть еще много фактов, которые он мог бы привести в подтверждение того, что он «не был таким свирепым зверем, как это могло показаться на основе записей» в его дневнике.

Попытка Доуве Баккера дезавуировать пронацистские настроения, выраженные в его дневнике, является очевидной оборонительной тактикой, однако она поднимает важный вопрос: в какой степени его ежедневные записи были выражением его «истинных» чувств и политических убеждений? И в какой степени он фантазировал и занимался различными выдумками в своем дневнике?

Профессор Колледжа Уильямса[276] Александра Гарбарини, которая занималась проблемой дневников евреев военного времени и имеет много публикаций на эту тему, предупреждает, что не всегда следует отожествлять человека с той «личностью» или «альтер эго», которые он создает в своем дневнике.

«Существует мнение, что дневник – это место, где человек чувствует себя наиболее комфортно и где он наиболее правдив по отношению к самому себе, а не место, где люди ведут себя иначе, чем при взаимодействии с окружающими, – заявила она. – Это тем не менее вовсе не означает, что дневник является подлинным отражением деятельности человека в реальной жизни»[277].

Нельзя исключать, что Доуве Баккер использовал свой дневник как хранилище своих самых фанатичных идей, как зону, где он мог выражать их свободно, без опасения осуждения со стороны окружающих. «Дневник может служить местом для определенного рода психологической разрядки. Это может быть пространство, где человек, например, дает волю вспышкам своего гнева», – объяснила Александра Гарбарини.

По предположению Александры Гарбарини, Доуве Баккер так часто, с таким рвением и в течение такого длительного времени делал записи в своем дневнике, что, возможно, он создал для себя в своих дневниковых тетрадях вторичную идентичность. «Такой тип авторов дневников – чрезвычайно преданных своему делу – встречается довольно редко, – пояснила Александра Гарбарини. – Для такого типа людей крайне важен мир его дневника. Для них дневник становится целым миром, в котором они живут»[278].

Вопреки оценке прокурора, я обнаружила, что в своих дневниках Доуве Баккер предстает менее радикальной личностью, чем его изображали свидетели в суде. В то время как Вилли Лагес охарактеризовал Доуве Баккера как властолюбивого и независимого человека, в своем дневнике он часто раскрывается как подобострастная фигура, заискивающая перед начальством, чтобы заслужить его внимание. Когда его агентам удавалось схватить участников Движения сопротивления, он при окружающих хвалил их в более развязной манере, чем в тех выражениях, в которых он излагал эти факты в своих записях.

Для того чтобы понять, как Доуве Баккер смог создать свою «дневниковую идентичность», важно осознать, для кого он писал свой дневник. На суде он объяснил это следующим образом: «Я делал свои записи для того, чтобы запечатлеть для потомков события, произошедшие во время войны, которые произвели на меня глубокое впечатление». Он назвал некоторые из своих дневниковых тетрадей «Хрониками», что наводит на мысль о его намерении оставить историческое описание событий того времени. Это подтверждается тем, что он вклеивал газетные вырезки в свой дневник. Этим же объясняется и, как правило, сдержанный, репортерский тон его записей. Те цитаты относительно плутократов, коммунистов и евреев, которые прокурор огласил в ходе судебного процесса, на самом деле достаточно редко встречаются на страницах дневника Доуве Баккера.

Сама идея предоставления коллаборационистам и военным преступникам возможности изложить свои истории может показаться многим отталкивающей по самой своей сути. По крайней мере, сам факт ознакомления на суде с историями тех, кто участвовал в нацистских преступлениях, сопровождался либо эмоциональной, либо философической неловкостью. Насколько мы можем доверять таким людям и полагаться на то, что они говорят правду? Можем ли мы в принципе верить, что та информация, которую они предоставляют нам, не запятнана их моральной деградацией?

Как писала философ Сибилла Шмидт, поскольку мы склонны наделять акт свидетельствования моральным авторитетом, может показаться «весьма проблематичным и даже концептуально противоречивым приписывать способность свидетельствовать преступникам вне зависимости от того, были ли они палачами или нанятыми убийцами»{223}.

Наряду с этим, как она утверждала, мы должны попытаться понять мотивы и намерения тех, кто причастен к геноциду и политическому насилию, потому что из их историй можно почерпнуть весьма ценную информацию. Эти истории, объясняла она, являются «действительными формами свидетельских показаний» до тех пор, пока мы подходим к ним осторожно и обдуманно{224}.

* * *

Поверженная гитлеровская элита неоднократно свидетельствовала на Нюрнбергских процессах в 1945 и 1946 годах и в ходе последующих уголовных процессов, что они были винтиками национал-социалистического механизма, что они «просто выполняли приказы» – фраза, которая теперь даже известна под термином «нюрнбергская защита». Например, близкий друг Гитлера, Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вооруженных сил нацистской Германии, описал себя на суде как простое орудие Третьего рейха, объект без человеческой воли, «элемент аппаратной структуры, которым гордятся другие», особенно фюрер{225}. Обвиняемые нацисты постоянно отрицали то, что они собственноручно руководили многими неблаговидными процессами, и пытались скрыть свою значимую роль в военный период.

В своем легендарном отчете о процессе над Адольфом Эйхманом в Израиле Ханну Арендт поразила заурядность этого главного нацистского преступника, которого называют архитектором Холокоста. К этому моменту понятие «банального зла» уже было распространено на большинство участников массового насилия, однако, возможно, к этому был проявлен слишком поверхностный подход. Ханна Арендт попыталась проанализировать Адольфа Эйхмана не как преступника, а как обвиняемого на судебном процессе, лишенного нацистской формы, военных медалей и своей идеологической цели. Как утверждают ученые-правоведы Тийс Б. Боукнегт и Адина-Лоредана Нистор, Адольф Эйхман на суде больше не являлся нацистским лидером Адольфом Эйхманом. Они считают, что показания других нацистских преступников и их сообщников по военным преступлениям также не дают историкам достаточной основы для понимания мотивов и убеждений преступника.

«Судебное разбирательство не выявляет и не может с помощью судебной экспертизы выявить, о чем думали или что чувствовали преступники, когда совершали свои преступления, – отмечают Тийс Б. Боукнегт и Адина-Лоредана Нистор. – Мы, скорее всего, являемся свидетелями того, как обвиняемые в международных преступлениях рационализируют свои действия и справляются с ними, организуя общение на «юридическом языке», единственном языке, используемом в суде»{226}.

Тийс Б. Боукнегт и Адина-Лоредана Нистор утверждали, что те нацистские преступники, которые предстали перед судом, имели одну личность в военное время и другую, когда они выступали в качестве свидетелей. Было бы бесполезно ожидать, что они тщательно проанализируют свою бывшую нацистскую идентичность, или же объяснят, или же признают в зале суда преступный характер своего поведения.

Чтобы интерпретировать то, что говорят преступники, необходимо учитывать сложную социальную, психологическую, философскую и судебную динамику, присутствующую в их показаниях. Любой обмен мнениями в ходе допроса должен учитывать многочисленные причины, которые могут быть у преступника для изложения его истории, и то, как он может переосмыслить прошлое, фальсифицировать некоторые моменты из него или же безоглядно лгать.

Газетные репортеры описывали Доуве Баккера на его втором процессе как человека, сидящего в зале суда со склоненной головой, бледным лицом и дрожащими руками. Когда он заговорил, то заикался, утверждая, что сам не может понять, что написал. «Должно быть, я был загипнотизирован», – сказал он{227}.

Прокурор М. Х. Гелинк больше не считал Доуве Баккера «некомпетентным дураком», а описал его как «фанатичного сотрудника НСД, яростного ненавистника евреев и подобострастного слугу нацистов. Как человека, который презирает как религию, так и королевскую власть»{228}.

Суд пришел к выводу, что Доуве Баккер оказывал «поддержку и ободрение должностным лицам более низкого ранга в их предательской деятельности», что, как начальник управления, «он не вмешивался, когда его подчиненные плохо обращались с подозреваемыми, и что даже если он не поощрял такое поведение, то, по крайней мере, терпел его»{229}. Однако решающим фактором, как писала одна газета, было откровение, которое было предоставлено из дневника Доуве Баккера и из которого явствовало, что он сотрудничал с оккупантами «сердцем и душой».

Приговор был вынесен в июне. К тюремному сроку Доуве Баккера прибавили еще восемь лет, в итоге у него получилось пятнадцать. М. Х. Гелинк немедленно запросил новое слушание, требуя смертной казни в апелляционном (Кассационном) суде. Комиссар полиции Хендрик Воордевинд, глава следственного отдела в Амстердаме, поддержал запрос, подчеркнув, что мягкий приговор Доуве Баккеру «вызвал большое негодование в амстердамском корпусе юристов».

«Во время правления террористического режима было слишком хорошо известно, как этот головорез преследовал членов Движения сопротивления, убивал их прямо или косвенно», – сказал в ходе свидетельских показаний Хендрик Воордевинд. Как результат, «в полицейском корпусе Амстердама существовало общее убеждение… что Доуве Баккер не избежит смертной казни». Хендрик Воордевинд добавил: «Я не могу сказать ничего хорошего об этом человеке. Он делал все, что было в его силах, чтобы служить делу фрицев»{230}.

5 января 1948 года Кассационный суд пересмотрел приговор Доуве Баккеру. На этот раз его приговорили к пожизненному заключению.

* * *

С тех пор как я начала читать дневник Доуве Баккера, я искала хоть какие-то зацепки о членах его семьи или же о его родственниках и потомках. В своем дневнике он часто упоминает Агнес, свою жену, и свою дочь Тилли (родилась в 1926 году); реже – своего сына Боба (родился в 1929 году; умер в 1974 году), которого он описывает как «инвалида». Агнес умерла в 1962 году. Я подумала, что Тилли, возможно, все еще жива, хотя и была довольно пожилой женщиной, потому что я не смогла найти записи о ее смерти. Вместе с тем я также не нашла никаких свидетельств о ком-либо из ее потомков.

Однажды я в ходе своей исследовательской работы обнаружила веб-страницу{231}, которая вкратце описывала участие Доуве Баккера в работе полиции в Зволле. В рамках этой веб-страницы в комментариях была заметка Марии Эссинк, где она написала: «Он был мужем старшей сводной сестры моего деда».

Я достаточно легко нашла Марию через социальные сети в регионе Грониген. В ее профиле на LinkedIn она была описана как «Исследователь, переводчик, редактор, доступна для вас!».

Мария оказалась именно такой доступной, как и обещал ее профиль, и она быстро ответила на мой запрос. Она объяснила, что наткнулась на информацию о Доуве Баккере, который женился на члене ее семьи, изучая генеалогическую историю своей семьи. Поскольку он не был кровным родственником, она объяснила, что отнеслась к его истории достаточно бесстрастно, но проявила к ней большой интерес. Она выявила семейные связи, покопалась в газетных архивах и даже связалась с дочерью Доуве Баккера, Тилли, примерно за десять лет до нашего разговора. Она отправила Тилли свою генеалогическую карту, но Тилли «была не слишком этому рада», сказала Мария. И добавила: «Она просила меня не говорить об этом слишком много».

Мария не была уверена, жива ли еще Тилли. Когда они познакомились, ей было уже за восемьдесят. Она упомянула, что знала: одна из внучек Доуве Баккера живет на юге страны, а другая – в Амстердаме, но они никогда не поддерживали никаких контактов друг с другом. С помощью некоторых подсказок я смогла найти их в интернете. Я отправила электронное письмо каждой из них, попросив о встрече. Они обе вежливо отказались и попросили меня сохранить их имена анонимными.

«Убеждения моего деда во время Второй мировой войны не были известны нам до тех пор, пока мы не стали взрослыми, – было обозначено в одном из писем, которое мне было разрешено опубликовать. – Это не сыграло какой-либо роли в нашем воспитании, мои родители никогда не говорили об этом. Мой дед умер, когда мы были маленькими детьми, и у нас не осталось никаких особых воспоминаний о нем». Они обе также добавили, что им мало что рассказывали о Доуве Баккере, кроме того, что он был полицейским во время войны, что он попал в тюрьму «и что он испытывал «некоторую симпатию» не к той стороне, к которой следовало бы ее испытывать. Это все, что они нам когда-либо говорили о нем». Они также попросили меня не связываться с Тилли, хотя и подтвердили, что в то время она была еще жива.

Я спросила Эссинк, знает ли она, как другие члены ее семьи относились к Доуве Баккеру. Она мне ответила: «Что я поняла от остальных членов семьи, так это то, что его считали своего рода белой вороной. Никто из них не имел с ним никаких отношений».

К сожалению, его родственники не захотели или не смогли дать мне более подробного представления о влиянии его коллаборационизма на различные аспекты его жизни. Меня не удивило, что его внучки не захотели говорить на эту тему. Многие родственники членов НСД замалчивали их военное прошлое – либо потому, что вокруг них мало говорили об этом и они мало что знали о том, что произошло, либо потому, что они испытывали стыд и чувство вины в этой связи.

В Нидерландах таких людей, как Доуве Баккер, после войны обычно называли fout in de oorlog, что в переводе с голландского означает «те, кто вел себя на войне неправильно». Что касается юридического аспекта, то Специальный кассационный суд в 1948 году предъявил этим лицам обвинение и вынес им приговор за «умышленное оказание помощи врагу во время войны» – преступление, аналогичное государственной измене{232}. Нет ничего удивительного в том, что потомки Доуве Баккера предпочли дистанцироваться от его идеологии и его деяний. Однако, к сожалению, в результате этого семейная история Доуве Баккера здесь нас заводит в тупик.

* * *

В своей знаковой книге 1993 года «Преступники, жертвы и свидетели: Еврейская катастрофа, 1933–1945 годы» (Perpetrators Victims Bystanders: The Jewish Catastrophe, 1933–1945) Рауль Хилберг разработал трехступенчатую типологию свидетелей геноцида, которая достаточно часто используется и сегодня. Согласно его концепции, военные преступники, подобные тем, которые работали в Управлении полиции Нидерландов, являлись частью «широко распространенной бюрократии, и каждый чиновник осознавал, что его вклад был лишь малой частью огромного предприятия». Такого рода функционеры понимали, что «процесс уничтожения был преднамеренным и что, как только они попали в этот водоворот, их действия и поступки уже нельзя будет исправить или скрыть»{233}.

Кристофер Р. Браунинг, который в своей новаторской книге «Обычные люди: Батальон 101-го полицейского резерва и «окончательное решение еврейского вопроса» в Польше» исследовал роль «обычного преступника», использовал термин «нанятые государством массовые убийцы» для обозначения сотрудничавших с нацистами функционеров на оккупированных территориях. Как он отмечал, с учетом того, что «бюрократический характер их участия» предполагал «незначительные шаги», часто выполняемые «рутинным образом», это позволяло им чувствовать себя обособленными от неизбежных последствий своего участия в коллаборационизме. Поскольку их работа была «сегментирована, рутинизирована и обезличена», такие функционеры, по его мнению, могли выполнять свою работу, «не сталкиваясь с реальностью массовых убийств»{234}.

В 2004 году Кристофер Р. Браунинг попытался разработать новые критически важные инструменты для анализа и объяснения всех задокументированных показаний Адольфа Эйхмана, которые были зафиксированы в материалах тридцати двух судебных заседаний в Иерусалиме в 1961 году, а также на более чем 500 страницах рукописных мемуаров. Кристофер Р. Браунинг вспоминал, как его коллеги высмеивали его за попытку найти истину в «бесполезном нагромождении сумбурных воспоминаний, с одной стороны, и лжи, рассчитанной для юридической защиты и самооправдания – с другой»{235}. Однако Кристофер Р. Браунинг рассчитывал на то, что ему удастся «отсеять крупицы полезной информации от массы лживого мусора».

В конце концов он на основе анализа показаний Адольфа Эйхмана сделал несколько уникальных находок, которые, по его мнению, «не только могли характеризовать, но и с высокой степенью вероятности вполне определенным образом» характеризовали этого военного преступника. Речь идет о восьми событиях, которые произошли в 1941 и 1942 годах и которые объясняли его ход мыслей и принятие им решений относительно «окончательного решения еврейского вопроса». Кристофер Р. Браунинг пришел к выводу, что историки могут извлекать полезную информацию из таких «проблемных» источников и должны продолжать изучать «даже весьма сомнительные свидетельства»{236}.

Многие специалисты по изучению военных преступников пытались разобраться в эмоциональном или психологическом состоянии бывших нацистов, основываясь на их свидетельствах или личных документах, собранных в послевоенную эпоху. В большинстве случаев они обнаруживали, что эти преступники создали ментальные барьеры по отношению к своим деяниям, которые зачастую формулировались следующим образом: «я не знал», «я не мог знать» и даже «на самом деле это был не я».

Катарина фон Келленбах, которая изучала переписку тюремных капелланов с заключенными нацистами, их женами и детьми, обнаружила следующее: «Почти все они без исключения не могли открыто признать свою вину в совершении преступлений. Они не могли заставить себя раскаяться». В их показаниях нередко присутствовала «та холодная логика и бесстрастное безразличие к жертвам», которая лишила их возможности испытывать сострадание к своим жертвам и сопереживать им. Поразительно, но они также не были способны чувствовать ответственность за свое поведение. «Ими двигала навязчивая потребность свести к минимуму моральную свободу своих действий, – писала Катарина фон Келленбах, – и они изо всех сил избегали конкретных воспоминаний о причинении ими вреда»{237}.

В своей книге «Расплата» британский историк Мэри Фулбрук открыла много нового по этому вопросу. Она разделила то, что назвала «стратегиями дистанцирования преступника от самого себя», на две категории. К первой она отнесла «географическую стратегию», которая заключалась в утверждении, что никто ничего не знал, потому что злодеяние произошло в другом месте. Например, голландский полицейский, помогавший оккупантам проводить облавы на евреев в Амстердаме, мог заявить, что он не являлся частью системы лагерей смерти, потому что эти лагеря находились «далеко на Востоке».

Мэри Фулбрук обнаружила, что такая моральная защита может быть доведена до абсурдных крайностей. Она рассказала историю Марианны Б., школьной учительницы в Освенциме, городе, где располагался лагерь смерти Освенцим. Она преподавала у детей офицеров СС, служивших в этом лагере. Марианна Б. написала в своих послевоенных мемуарах, что она «не знала» о геноциде, происходившем практически у нее на глазах, потому что она «не могла видеть», что происходило в лагере смерти. Однако она упомянула, что парты в ее классе часто были покрыты очень мелкой пылью, которую надувало с больших дымовых труб, возвышавшихся рядом с городом.

«Он лежал, как сигарный пепел, красивыми бело-серыми хлопьями довольно необычной структуры на черном дереве моего письменного стола», – писала она.

Марианна Б. спросила у экономки: «Что бы это могло быть?» Та, высунувшись в окно, ответила: «Их там снова сжигают в крематории. Это человеческий пепел. У нас так происходит постоянно. Это уже не первый раз!»

Как вспоминала школьная учительница, она была «шокирована и глубоко потрясена», однако вместе с тем пребывала в замешательстве. «Доказательством массового убийства это не было, – решила Марианна Б., несмотря на то что все свидетельствовало о другом. – В конце концов, в каждом большом лагере должен быть крематорий. И все же я никогда не забуду эти удивительно красивые, печальные хлопья пепла»{238}.

Ее класс, должно быть, постоянно покрывался тонким налетом человеческого пепла, потому что она проработала там целых полтора года, с сентября 1943 года вплоть до освобождения Освенцима в январе 1945 года. Тем не менее Марианна Б. предпочла утверждать, что она «не могла знать» о том, что происходило, и отвергла предположение о своем соучастии, поскольку она «не видела», как совершались какие-либо убийства.

Другие преступники, коллаборационисты или свидетели, вовлеченные в преступления, выбирали менее прямолинейную форму «дистанцирования от самого себя», чтобы оправдать свое участие в массовом убийстве или свое согласие с ним. Они, по существу, разделяли себя на две личности: одна «действовала» в прошлом, а другой они «на самом деле» являлись в настоящем. Это «подлинное я», как объяснила Мэри Фулбрук, отличалось от человека, совершившего в прошлом отвратительные поступки. «Человек, который действовал или вел себя определенным образом, не был «подлинным я». «Подлинное «я» – это нравственное внутреннее «я», – писала она. – Внешнее, видимое «я», которое действовало в прошлом, руководствовалось внешними соображениями, над которыми оно практически не имело контроля»{239}.

Чтобы иметь возможность жить в ладу с самими собой, преступникам и их пособникам пришлось сконструировать «идентичность «хорошего «я», сохраняющуюся во времени, несмотря на меняющиеся обстоятельства»{240}. Этот моральный внутренний стержень мог существовать независимо от их насильственных, жестоких или преступных действий.

Из-за этих невероятно сложных психологических механизмов, которые позволяли преступникам дистанцироваться от своей моральной вины, нам становится гораздо сложнее понять их самооценку в послевоенную эпоху. Лицо, обвиняемое в преступлении, обладает тем, что мы могли бы назвать «внутренним ядром доброты», за сохранение которого они отчаянно борются. Их показания, часто представляющие собой совокупность различных тактик защиты, следует рассматривать как отражение в зеркале в комнате смеха. Это отражение может содержать элементы реальности, и наряду с этим в нем существует также множество искажений, которые изменяют реальность.

Как же тогда нам воспринимать послевоенные свидетельства Доуве Баккера? И как нам сравнивать его дневниковые записи с его послевоенными заявлениями на допросах?

Доуве Баккер утверждал в ходе судебных заседаний, что он являлся «фанатиком на словах, но не в своих поступках» и что его дневник не отражает его подлинного «я». Он настаивал на том, что, вопреки записям в его дневниковых тетрадях, он не был антисемитом и «никогда не прибегал к насилию». Когда Доуве Баккер оглянулся на себя прежнего, то он пришел к выводу, что, «должно быть, его загипнотизировали». Все это представляет собой тактику дистанцирования от самого себя, и трудно определить, можно ли считать ее «юридически» или психологически мотивированной.

Прокурор М. Х. Гелинк, безусловно, считал объемистый дневник Доуве Баккера отражением его убеждений и чувств в военные годы. Но точнее было бы назвать его фальсификацией его личности военного времени, слегка вымышленной версией его истинного «я» как преступника. Если в реальности он являлся подчиненным Вилли Лагеса и Сибрена Тюльпа, то в своем дневнике он представлял себя руководителем своего управления. В реальном мире он являлся непопулярным командиром ненавистного подразделения ренегатов НСД. В своем дневнике же он писал, что был предан «движению», выступал «товарищем» в борьбе за новый порядок. В своих записях он представлял себя ценным документалистом, князем в королевстве Рейх.

* * *

Через несколько недель после ареста Доуве Баккера в 1945 году следователи полиции из его прежнего управления спросили его, как он мог поступить на службу врагу и стать предателем своей собственной страны.

«Я заявляю, что, по моему убеждению, после капитуляции 1940 года между Нидерландами и Германией больше не было состояния войны, – ответил он. – И когда оккупация Нидерландов стала фактом, в интересах голландского населения было сотрудничать с Германией. Я также был убежден в победе Германии и в том, что после войны мы продолжим работать в тесном взаимодействии с ней».

По собственному свидетельству Доуве Баккера, он просто содействовал тому, чтобы история двигалась вперед. Он считал, что это делали промышленники и государственные служащие, сотрудничавшие с нацистами, а также все остальные, кто брал с них пример. Он был убежден, что исход войны был предрешен, как только началась оккупация Голландии. Дневник Доуве Баккера в этом отношении можно рассматривать как 3300-страничное описание мира, в котором, как он предполагал, он жил.

После вынесения обвинительного приговора Доуве Баккер отбывал тюремное заключение в Леувардене, Бреде и Хорне[279]. В июне 1958 года, после того как он провел в тюрьме почти десять лет, королева Юлиана в рамках усилий по проявлению сострадания к коллаборационистам военного времени смягчила ему приговор до двадцати лет[280]. С учетом срока, который он уже провел в заключении, он был немедленно освобожден.

Доуве Баккер умер 28 мая 1972 года в возрасте восьмидесяти лет.

Глава 19

«Последние из могикан»

Январь – август 1944 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Понедельник, 10 января 1944 года

Прошлой ночью я лег спать в девять вечера и оставался в постели до девяти утра сегодняшнего дня, не уснув ни на минуту. Я никак не могу смириться с потерей своей жены. Из-за того, что все здесь добры ко мне, я чувствую себя очень одиноким. Когда я время от времени навещаю мистера Саймонса, совершив для этого пятиминутную поездку на велосипеде, это для меня единственная возможность выбраться наружу. Все остальное время я провожу дома, в четырех стенах, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, пересаживаясь с одного стула на другой. Иногда я целый день лежу в постели. Такое бездействие может свести с ума.

По состоянию на 13 февраля исполнится целый год, как я живу таким образом. В последнее время я не могу избавиться от ощущения, что, если в ближайшее время не наступят перемены, я не доживу до конца войны. Единственное, что дает мне силы продолжать жить, – это забота о Лене и детях, которые все еще очень нуждаются во мне. Я не видел Лотье с начала сентября, а Макси – с начала августа 1943 года. Я не хочу обращаться к врачу, потому что боюсь, что он сразу же направит меня в больницу. Я могу только надеяться, что этот срыв у меня скоро пройдет.

Вторник, 11 января 1944 года

В течение дня я часто сижу в гостиной, где часто бывают их дети. Сейчас их четверо, и пятый уже в пути[281]. Старшему ребенку пять лет. Этот мальчуган, когда приходят незнакомые люди, подходит ко мне и говорит: «Дядя (так меня здесь называют дети), залезай под стол!» Каждый раз, когда он произносит это своим лимбургским акцентом, я разражаюсь приступом смеха. Как видишь, я все еще могу смеяться.

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Вторник, 18 января 1944 года

С регулярностью часового механизма этим утром поезд снова отправился в путь, но на этот раз он совершенно отличался от тех поездов, которые направлялись в Освенцим, а также отличался от Austausch[282] евреев неделю назад. Кажется, что это произошло несколько месяцев назад, так много всего случилось за это время. На этот раз поезд состоял из пассажирских вагонов третьего класса с багажными вагонами для больных и вагонами для перевозки животных, которые использовались для транспортировки провизии.

Пассажиры могли забронировать свои места заранее, особенно Alte-Kamp-Insassen[283]. Они даже могли сдать свой багаж накануне вечером. Немощные получили детские кроватки с матрасами, которые были специально изготовлены для них. Впервые с момента отправки поезда на Восток в бараках не требовалось проведения досмотра, поэтому те, кто остался, мог проводить своих друзей до оцепления «Службы порядка» у поезда и там, словно на настоящей платформе, даже на прощание помахать отъезжавшим – словно элитному поезду, отправлявшемуся до Терезиенштадта[284].

Слово «Терезиенштадт» уже обладало своего рода магнетизирующим воздействием на всех нас, подобно словам «Вернигероде»[285], или «остров Уайт», или «остров Капри». Ходили совершенно фантастические истории о том, что там к заключенным очень гуманное отношение, нет заборов из колючей проволоки, а заключенные живут в небольших коттеджах и свободно передвигаются по территории города, который представляет собой старинную крепость. Некоторым из молодежи очень хотелось увидеть эту старинную крепость. В конце концов, разве она находится не в Чехословакии, на дружественной нам земле?

Как доверчивы люди, как они наивны, как охотно они верят в то, что где-то в другом месте трава зеленее! Этим наивным людям приходилось сдерживать в себе порыв присоединиться к поездке, которая казалась приятной экскурсией. За последний год они настолько привыкли видеть депортации в вагонах для скота, что наблюдать обычный поезд с пассажирскими вагонами казалось им милостью Небес. Или, по крайней мере, они были склонны увидеть в этом какую-то человечность, вызывающую ответное чувство признательности, и расценивать поездку как увеселительный круиз. Разве фрейлейн Слеттке[286] не утверждала, что это будет уникальная поездка, что «ничего подобного больше не повторится»? Разве еврейские авторитеты в лагере не твердили, что Терезиенштадт – это лучшее, на что можно надеяться? Разве не было также писем от мужчин и женщин, находившихся там в течение нескольких месяцев, в которых они заявляли, что они в добром здравии и у них все в полном порядке?

Итак, поезд тронулся, увозя мужчин и женщин, печалившихся из-за того, что они покидали своих друзей и голландскую землю, но утешавшихся при этом мыслью, что едут туда, где они будут свободны от бедствий войны, от жестокости концентрационного лагеря в Польше, где заключенные были рабами. Элитная поездка с осмотром достопримечательностей. Даже если она займет немного больше времени. На одном боку локомотива написано крупными белыми буквами красивым курсивом: “Erst Siegen, dann reisen”[287], а на другом боку: “Räder rollen für den Sieg”[288].

Подумать только! Гитлер хочет уничтожить евреев. Он говорил это не раз. Тем не менее он организует отправку евреев на элитных поездах в привилегированное место в Европе: в Терезиенштадт. Он уничтожает их целыми поколениями точно так же, как гробовщик закапывает мертвых в землю: поколение за поколением. Те, кто едет в Польшу, отправляются в вагонах для скота; те, кто едет в Целле[289], путешествуют в пассажирских поездах, и по пути им подают прохладительные напитки; те, кто едет в Терезиенштадт, едут в пассажирских поездах и получают только хлеб… Гитлер играет роль гробовщика и снимает шляпу перед теми евреями, которые при жизни достигли высокого положения.

Вторник, 25 января 1944 года

Прошлой ночью был сильный шторм. Он яростно колотил сжатыми кулаками по ветхим, незащищенным баракам на этом бесплодном клочке вересковой пустоши. Трудно даже поверить, что они не были разнесены в щепки и что крыши не были сорваны. Во время этой ужасной бури и проливного дождя транспорт с еще одной тысячей человек отправился в Освенцим[290]. Снова в вагонах для скота. Самая большая группа – пятьсот девяносто человек – была набрана из бараков «S». Остальные – молодежь из Алии[291], старики из больницы и тридцать один маленький безымянный ребенок из детского дома, чьи родители либо скрываются, либо уже были отправлены в Польшу. Среди этих детей находился десятилетний мальчик с температурой 39,9 градуса – то есть у него было всего на одну десятую градуса ниже, чем требуется, чтобы можно было отнести его к счастливой категории «нетранспортабельных»[292].

Попытка привести в порядок уголовные дела и дела, касающиеся нежелательных элементов, приводит к дополнительному хаосу в лагере. Как всегда, никто понятия не имеет, что будет с теми евреями, которых депортируют в Польшу. Сами они проклинают национал-социалистов и пытаются найти способы выразить свои чувства презрения, неприязни и ненависти, но никто не может найти подходящих слов. Люди бессильны, они громоздят одну фразу на другую, но в итоге издают лишь звук, который свидетельствует об их отвращении: «Бр-р-р!»

«Когда, когда же закончится война? Когда же закончатся страдания от этих еженедельных перевозок?» – причитают женщины. «Война идет так, как надо, однако каждую неделю появляется новый транспорт», – насмехаются мужчины над теми, кто верит, что война скоро закончится победой союзников. Зима продолжается, и есть опасения, что если этой зимой не будет решающей битвы, то война продлится еще все лето и на голландской земле не останется ни одного еврея. Надежда и страх чередуются: куда мы идем, какова наша участь, что принесет нам будущее?

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Понедельник, 31 января 1944 года

Я был сегодня до шести вечера с мистером Саймонсом. Лена выглядит хорошо. Я добыл нелегальную газету от января 1944 года, где была речь королевы, в которой она подтвердила, что Гитлеру, к сожалению, удалось уничтожить всех евреев в Нидерландах.

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Вторник, 1 февраля 1944 года

Транспорт уехал[293], и у нас такое чувство, как будто наша семья стала меньше, как будто наша семья стала беднее, что мы потеряли наших хороших, наших лучших друзей, которых мы так хотели спасти, но у нас не было сил помочь им. У нас такое чувство, что мы последние из могикан, и мы ждем своего вердикта, и этот вердикт не заставит себя долго ждать. Мы не были сентиментальны, когда в этот раз прощались, как и во время всех других расставаний, поскольку у нас есть голландская трезвость, которая воспитана в нас нашей землей и нашим языком. Однако слезы все же подступают к горлу, как и при каждом прощании, усугубляя море страданий и пробуждая в нас чувство жалости и одновременно отвращения, которые охватывают наши сердца.

Понедельник, 7 февраля 1944 года

Сегодня исполняется шестнадцатый месяц моего пребывания в лагере. С меня этого вполне хватило, для меня это более чем достаточно. Я знаю, что мужчины должны обуздывать свою гордость и судить о своих ближних с мягкостью и милосердием, однако я обнаружил, что скоро стану мизантропом. Я понимал, что это грех, и не хотел признаваться в этом другим, но в какой-то момент я поделился этими чувствами с другим, весьма уважаемым человеком, и он охотно ответил мне: «А я ведь тоже стал здесь мизантропом! Я никогда не был им раньше».

Судя по всему, он тоже ждал удобного момента, чтобы признаться в этом. Точно так же, как и я. Есть и другие, которые вскоре станут человеконенавистниками или уже стали таковыми. Масса человеческих существ, вынужденных жить вместе в ужасных условиях, – это самая отвратительная вещь, которую только можно себе вообразить. Это просто чудовищно, когда хаотичные, аморальные побуждения двадцати, ста или тысячи людей концентрируются на маленьком пространстве. Это может вызвать лишь отвращение. Откровенный эгоизм всегда ищет выход везде, во всем великом и малом, без оглядки или стремления проявить вежливость.

Вторник, 8 февраля 1944 года

Каждую неделю у меня возникает одно и то же ощущение. Хотя я пока еще не был определен в какой-либо транспорт, по крайней мере до сих пор я не уверен полностью в том, что не было допущено никакой ошибки, которая стала бы для меня роковой. У меня такое ощущение, что я стою над ледяной водой на высоком трамплине для прыжков в воду, поставив ноги на самый край, и что я вместе с остальными обитателями лагеря жду команды «Прыгать!». Я балансирую на самом краю дрожащей доски и вижу, что многие другие рядом со мной тоже балансируют, у них встревоженные лица, многие в панике. Только когда будет дана команда, я смогу узнать, буду ли я должен окунуться в ледяную воду или же смогу подождать еще неделю. Неделя проходит быстро. Другие тоже избегают рокового прыжка, но продолжают думать о тех, кто уже находится в этих водах, отчаянно барахтаясь на краю гибели, с онемевшими конечностями, изо всех сил борясь со смертью…

Большинство из тех, кто все еще здесь, ходили с абонементом в своих кошельках на водолечебницу Целле или водолечебницу Терезиенштадт, и для них часто являлось тяжелым разочарованием, что вместо этого они должны были отправиться в Освенцим. Словно те, кто отправились в увеселительный круиз на Мадейру, сбились с курса, врезались в айсберг и попадали в воду. Они вовсе не собирались этого делать, они не рассчитывали на это. Освенцим был предназначен для пролетариата, для бедных, для тех, у кого не было денег на увеселительный круиз, а не для богатых, у которых были деньги, которые можно было с пользой потратить, или для сильных мира сего, которые могли положиться на свои связи, на своих влиятельных поручителей и обеспечить себе место в круизе.

Шлезингер[294] был арестован офицером военной полиции. Он не снял шляпу, когда это потребовалось, и по этой причине был наказан. Офицеру, который его наказал, как и большинству немцев, не нравятся немецкие евреи, которые пинками сажают голландских евреев в поезда, и он был рад преподать урок их боссу. Шлезингер был явно растерян и стоял там, заикаясь, в то время как офицер злорадствовал.

Постепенно голландские евреи стали составлять большинство в лагере. Alte-Kamp-Insassen («старосидящих») теперь насчитывается всего около шестидесяти человек. В лагерь сейчас прибывают только голландские евреи, в основном из числа тех, кто скрывался… Еще один транспорт в Терезиенштадт – и старая гвардия Alte-Kamp-Insassen исчезнет.

Среда, 9 февраля 1944 года

Вчерашняя транспортировка пациентов из больницы в поезд не поддается описанию. Медсестры начали одевать больных уже в два часа ночи. Санитары привезли открытую повозку, запряженную лошадьми, и запихивали в нее пациентов прямо на их кроватях, словно заталкивали гробы в катафалк. Тем временем с темного неба посыпался мокрый снег, окутав зимнее утро туманом. Спотыкавшихся больных тащили к вагонам для скота, где им приходилось ждать погрузки под открытым небом.

Плачущих детей, больных скарлатиной и дифтерией, несли к змее поезда. Детей, оставшихся без попечения родителей, из детского дома. Похоже, это был самый чудовищный транспорт из всех, которые когда-либо отправлялись. Можно было прийти в ужас от любого транспорта при виде проявленных при его отправке грубости и жестокости, но этот превзошел все остальные с точки зрения полной бесчувственности к больным. Еще до того, как поезд отошел от станции, один пациент уже умер. Его бросили в пустой вагон, уже заранее приготовленный для тех, кто умрет в пути.

Раньше заключенные, опасаясь транспорта, бежали в больницу. Вчера многие пытались сбежать из больницы, опасаясь транспорта. Врачи предупреждали: выписывайтесь как можно скорее! Сегодня около восьмидесяти пациентов покинули больницу. Бараки 81 и 82 опустели. В бараках с 1-го по 6-й кто-то еще остался. Сейчас численность персонала больницы неожиданно превысила численность пациентов: более восьмисот человек на менее чем пятьсот больных. Врачи и медсестры ожидают массового увольнения.

Тем временем любовь к Целле и Терезиенштадту растет. Многие из тех, кто раньше пытался избежать отправки туда, теперь говорят: «Если снова пойдет речь о Целле, то я готов поехать туда. Если будет возможность поехать в Терезиенштадт, то я поеду. Я не стану рисковать тем, что меня могут отправить в Освенцим в вагонах для скота». Из страха перед большим злом люди выбирают меньшее.

Некоторые надеются, что скоро начнется долгожданное наступление [союзных войск]. Ходят слухи, что как в Северной, так и в Южной Голландии[295] уже были расклеены листовки, в которых говорилось, что надо делать во время неминуемого наступления. Это, однако, не подтвердилось. Говорят также, что здесь подготовлен приказ, согласно которому обитатели лагеря должны сами отправиться в путь в течение двух часов после его обнародования. Это также не подтвердилось. Все больше всего боятся, что в случае вторжения [союзных войск] в Нидерланды мы будем вынуждены пешком направиться к границе с Германией. И вот все здесь мечутся взад-вперед, не зная, на что рассчитывать, не понимая, что следует делать и чего делать нельзя.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Среда, 9 февраля 1944 года

Этим вечером посетители пришли уже в половине седьмого, вынудив меня уйти в свою комнату, так что сегодня я провел в постели почти 20 часов из 24, поскольку оставаться в комнате, не находясь в постели, просто невозможно. Из-за того, что я так много времени провожу в постели, короткая прогулка до дома мистера Саймонса, расположенного всего в десяти минутах езды отсюда, стала для меня настоящим испытанием. Мое тело ослабло из-за постоянного сидения и лежания в постели. Я считаю, что фермер мог бы, по крайней мере немного, ограничить количество своих посетителей по вечерам. Я смог найти разные предлоги, чтобы он не пускал посетителей, и привел их фермеру сегодня утром. Я указал ему на это, потому что полагаю, что не смогу долго продержаться, если мы не будем поступать по-другому. Он сразу же согласился с тем, что я был прав, отметив, что просто не думал об этом. Он выразил сожаление по поводу своего упущения и пообещал больше так не делать, если только не возникнет той или иной чрезвычайно веской причины.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Четверг, 10 февраля, 1944 года

Адриан взял в офис банку с печеньем. Не самый приятный день рождения из-за его болезни, но мы получили много поздравительных писем.

Понедельник, 14 февраля 1944 года

Сегодня миссис Хефс приходила пить чай. Она предостерегла насчет болезни Адриана, что меня несколько шокировало. Вряд ли она смогла утешить меня. Все и так достаточно сложно!

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Среда, 16 февраля 1944 года

Сегодня я получил газету впервые с тех пор, как отменили запрет на почту. Лагерь оживляется: газеты передаются по кругу. Все обсуждают ход войны исходя из опубликованных фактов и названий мест сражений на фронте. При этом, однако, высказывается недовольство, потому что всем кажется, что фронт продвигается слишком медленно, русские тоже продвигаются недостаточно быстро. На итальянском фронте британцы не смогли организовать наступление, и, с учетом всех неудач, успеха на этом направлении не стоит ожидать. А транспорты продолжаются с регулярностью часового механизма.

В лагере осталось всего 4700 евреев, и создается впечатление, что, если только война вскоре не закончится, всех оставшихся здесь евреев отправят на Восток. У нас снова ожили надежды nolens volens[296], и мы были бы весьма рады, если бы только война закончилась в этом году, до наступления зимы. Оптимисты рассчитывают на середину июня. Газеты – это просто дар Божий, даже если они и не приносят удовлетворения особо нетерпеливым. Они избавляют нас от нашей духовной изоляции. Кажется просто невероятным, что немцы вначале предоставляли нам эту привилегию, затем отобрали ее у нас, а после этого вернули нам ее снова. Это необъяснимо даже для таких головорезов, как эти, которые, изображая нас преступниками, смогли уничтожить нас и втянуть Англию и Америку в войну.

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Вторник, 22 февраля, 1944 года

К сожалению, у Адриана поражено и второе легкое.

Вторник, 29 февраля 1944 года

Адриана осмотрели в третий раз. У него больше абсолютно ничего не болит, но он в критическом состоянии. Врачи считают, что это плеврит.

Пятница, 17 марта 1944 года

Адриана унесли на носилках, за ним ухаживает добрая медсестра, которая однажды уже заботилась о нем раньше. Этот трагический момент контрастировал с прекрасной погодой на улице: на площади Лейдсеплейн зацвели крокусы.

Мне разрешили быть вместе с ним. Для Адриана в отделении внутренних болезней выделили отдельную комнату. Все там очень хорошо к нему отнеслись. Адриан выглядел таким опечаленным, как будто ему больше не суждено вернуться домой. Он сказал, что либо очень скоро будет дома, либо облучение займет много времени.

Суббота, 18 марта 1944 года

Когда я встала сегодня утром, я почувствовала, что меня тошнит и что я совершенно измотана. Я просто не могу в это поверить! Посреди ночи, в 3 часа, я вдруг ударилась в слезы. У меня появилось предчувствие, что Адриан больше не вернется ко мне домой. Я получила несколько обнадеживающих ответов, когда позвонила в больницу в 9 утра, но в 10:15 позвонила медсестра и сказала, что у него начались большие проблемы с дыханием. Я не могла поймать ни машину, ни такси. Я позвонила Кристе, и она сразу же приехала присмотреть за домом. Я же взяла велосипед и поехала как можно быстрее, стараясь не попадать в пробки.

Когда я приехала, доктор Друккер сказал мне, что у Адриана саркома и что спасти его невозможно. Когда я зашла к нему, ему только что сделали вторую инъекцию и он выглядел очень счастливым, увидев меня. Я пошла, закрепила велосипед и осталась там с ним. Пришел Уил Брюне, а также доктор Рейтер, который был очень мил со мной. Я поела там, оставив его с 12:30 до 14:30; когда я вернулась, мне показалось, что он выглядел очень плохо. Я дала ему немного попить, и мы долго целовались. Когда вошла Мьен, голова Адриана упала набок. Это был сердечный приступ. К счастью, он мучился недолго.

Я пошла домой, заглянув к ван Клеефьесам, попросив их позвонить от моего имени разным людям и сообщить им о том, что случилось. Я сама просто не в силах сделать это. Я все никак не могу понять, что произошло.

Понедельник, 20 марта 1944 года

Встретилась с Бейландом Б. Л. из СС, чтобы обсудить все вопросы, связанные с извещением о смерти и с похоронами.

Среда, 22 марта 1944 года

Похороны в 14:30 на кладбище Ньюве Оостер. Красивые цветы и венки. Пришел доктор Шредер, он представлял рейсхкомиссара, но не Мюссерта… На самом деле я мало кого могла узнать, все это было похоже на дурной сон. Бетс Кирс[297] все это время преданно оставалась рядом со мной.

Глава 20

«Журналист в душе и сердце»

Последняя записная книжка Филипа Механикуса, зарегистрированная в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида под номером 15, была заполнена лишь наполовину. Он перестал писать 28 февраля 1944 года. Его рассказ о том дне начинался так: «Здесь все воруют, и никто не испытывает ни малейшего стыда по этому поводу и не винит в этом никого другого».

Остальная часть записи представляет собой циничную оценку человеческой натуры в условиях нехватки продуктов, в которых даже представители высших слоев общества опускались до воровства. «Прежние нормы приличия поблекли или же вообще исчезли, – писал он. – В этом отношении наше общество, безусловно, насквозь прогнило: человек больше никуда не годится. Каждый здесь – грабитель в меньшей или большей степени, при этом вряд ли его можно считать преступником».

Его критика была резкой, но одновременно в ней было сострадание. Филип Механикус понимал, что эти мелкие преступления были мотивированы голодом и нехваткой продовольствия в лагере. Утром мальчишки совершали набеги на столовую, пытаясь стащить несколько картофелин или луковицу. Они воровали куски угля для затухающей печи. Их матери были в ужасе от такого поведения, писал Филип Механикус, но наряду с этим необходимо помнить, что они оказались в затруднительном положении: «Обескураживающий фактор: хронический дефицит. Этот фактор стимулирует дурные поступки, которые могут причинить вред тем людям, которые их совершают, несколько позже, когда они вернутся в нормальное общество».

Из последних записей Филипа Механикуса было очевидно, что условия жизни в Вестерборке резко ухудшились. Продовольственные пайки были крайне малы, и заключенные находились в отчаянии. «В течение нескольких недель подряд мы ели капусту всех сортов вместе с неочищенным картофелем, очень редко получали ячменный суп, – написал он 27 февраля. – Очень маленькими порциями». Заключенные лагеря выстраивались в длинные очереди в маленький магазинчик, где продавались предметы первой необходимости, такие как туалетная бумага. В лагере оставалось всего несколько тысяч человек.

После нескольких месяцев отправок транспортов только в один из двух лагерей смерти, Собибор или Освенцим, двумя новыми пунктами назначения стали Терезиенштадт и Берген-Бельзен, известный заключенным лагеря как Целле – по названию города, в котором он находился.

«Материал для обмена», то есть такие заключенные, как Мирьям Леви, которых могли обменять на немцев в Палестине, предназначался для Берген-Бельзена, где эти заключенные содержались в несколько лучших условиях, чем другие евреи. По слухам, Терезиенштадт был старинной чешской крепостью, где заключенным разрешалось свободно гулять по ее территории. Однако это были ложные представления. К 1944 году проживание в обоих этих лагерях было таким же тяжелым и опасным, как и в «центрах уничтожения», из-за распространения множества болезней с летальным исходом: дифтерии, полиомиелита, сыпного тифа.

Филип Механикус провел свои последние недели в Вестерборке, добиваясь того, чтобы его отправили в один из этих двух лагерей, и пытаясь внести в льготные списки также свою тогдашнюю подругу Аннемари. Он был хорошо осведомлен об отношении заключенных к поездам, направлявшимся в различные пункты назначения. 9 февраля он написал: «Тем временем любовь к Целле и Терезиенштадту растет. Многие из тех, кто раньше пытался избежать отправки туда, теперь говорят: «Если снова пойдет речь о Целле, то я готов поехать туда. Если будет возможность поехать в Терезиенштадт, то я поеду. Я не стану рисковать тем, что меня могут отправить в Освенцим в вагонах для скота». Из страха перед большим злом люди выбирают меньшее».

После нескольких месяцев ожидания на краю обрыва Филип Механикус наконец-то получил известие: он был в списке на отправку в Берген-Бельзен. С 28 февраля и вплоть до даты своего отъезда, 15 марта 1944 года, он больше ничего не писал в своем дневнике.

Однако он отправил письмо Рут. Оно было датировано 8 марта, и Филип Механикус был весьма краток, сообщив ей лишь то, что он направляется «в Целле, недалеко от Ганновера», где «будет ждать решения Кальмейера». Он написал также, что надеется на то, что его дело будет отложено на как можно более длительный срок. Это письмо он завершил словами: «Передавай приветы всем друзьям, прежде всего маме. Пока, папа»{241}.

На следующий день он отправил еще одно, несколько более оптимистичное письмо Рут и Энни, в котором сообщал, что в лагере появились явные признаки весны:

«Птицы снова щебечут и поют. Хохлатые жаворонки прыгают в поисках пищи. Поля все еще коричневые, но всякий раз, когда светит солнце, над ними стелется весенний туман». Он добавил, что его «часто переполняло чувство огромной благодарности», что он все еще мог «чувствовать биение их сердец» в их письмах. Поскольку мир вокруг Филипа Механикуса становился все более «пустым», он отметил: «Я ценю, что все еще могу поддерживать с вами контакт».

Это послание подписал следующим образом: «Пока, до следующего раза! Папарацци»{242}.

* * *

Всего 210 человек были размещены в транспорте, который отправился 15 марта в Берген-Бельзен. Это была самая немногочисленная группа заключенных из всех когда-либо отправлявшихся из Вестерборка. В составе этой группы находились в основном евреи, причисленные к так называемым особым случаям, в том числе девяносто пять человек из числа обладателей «документа Кальмейера» (то есть тех, отнесение которых к категории «евреев» все еще оставалось предметом административных споров), а также обладатели сертификатов палестинского обмена и некоторые лица с двойным гражданством{243}.

Хотя Филип Механикус больше не вел дневника, среди пассажиров того же транспорта были еще два человека, которые вели дневники: Рената Лакер и Луи Тас, чьи дневниковые записи позже будут опубликованы[298]. Они оба довольно подробно описали поездку в Берген-Бельзен.

Заключенные должны были отправиться в 8 утра, и Рената Лакер описала общее настроение как «не слишком грустное», потому что их посадили в пассажирский вагон третьего класса с окнами и сиденьями, а не в вагоны для перевозки скота. Этот факт вселил в них определенный оптимизм. «Мы – уже в пути, и мы помнили, что многие из тех, кто остался, ожидали от лагеря Берген-Бельзен много хорошего», – писала она{244}. Луи Тас выразил аналогичное мнение, отметив: «Принимая во внимание все обстоятельства, это выглядело достаточно многообещающим»{245}.

Поездка заняла полтора дня. «Мы сидели, прижавшись друг к другу, между багажом и одеждой», – вспоминала Рената Лакер. Поезд несколько раз останавливался, иногда простаивая целыми часами. В какой-то момент в вагоны поезда был передан хлеб, но колбаса и джем, также предназначенные для заключенных, уже были съедены охранниками{246}.

На станции Целле заключенным разрешили выйти, после чего им пришлось пройти пешком до лагеря три мили. Как отметил в своем дневнике Луи Тас, когда они прибыли в лагерь, шел небольшой дождь.

«Серый моросящий дождь придавал серо-зеленым баракам с их маленькими окошечками и ставнями, которые удерживались палками, колючей проволоке и сторожевым вышкам, которые были видны отовсюду, весьма пугающий вид, – писал Луи Тас. – Когда ворота за нами закрылись, все, включая мою маму и меня, посмотрели друг на друга и подумали: «Мы в ловушке и никогда отсюда не выберемся». В воздухе стоял отвратительный запах брюквы. Те немногие евреи, которых мы видели, казались уже отмеченными смертью, хотя они прибыли сюда всего за месяц до нас»{247}.

Вместе с тем Луи Тас охарактеризовал условия в лагере как «не такие уж плохие», поскольку заключенным разрешалось оставить свою одежду и некоторые личные вещи. Им не стали брить головы, и хотя мужчины и женщины были разделены по разным баракам, они могли навещать друг друга в течение нескольких часов в день. В течение первых шести недель после прибытия из Вестерборка все приехавшие были помещены на карантин, поскольку в лагере уже свирепствовала эпидемия полиомиелита. Заключенных относительно хорошо кормили, и от них не требовали сначала рабского труда{248}.

Им даже разрешили организовать вечер кабаре с чтениями поэзии, небольшими представлениями и короткими комедийными номерами. В этом вечере принял участие и Филип Механикус, который выступил с чтением литературного отрывка. Это мероприятие состоялось в начале апреля, и Рената Лакер написала в своем дневнике, что, по ее мнению, она смогла бы выжить, если бы война продолжалась в том же духе. Однако условия вскоре стали весьма тяжелыми. К концу месяца, как она отметила, «мы буквально умирали с голоду». Когда карантин окончился, вновь прибывшие были распределены по баракам, и их жизнь повернулась к ним более суровой стороной.

«В четверг карантин был отменен, – написал Луи Тас 25 апреля, – и мы познали все ужасы лагеря. Жизнь здесь – настоящее дерьмо. Умереть здесь очень просто». Он описал лица заключенных как «свинцовые, желтые или зеленые», а их тела – как настоящие скелеты. Луи Тас отметил: «Каждый день случается от двух до шести смертей. Таким образом, скончалось уже 3000 заключенных. Это означает, что уровень смертности здесь каждые шесть месяцев составляет 20 процентов, и в дальнейшем он может расти»{249}.

Рабский труд длился двенадцать часов в день, сразу после переклички в 6 утра, с пятнадцатиминутным перерывом на обед, во время которого им обычно подавали суп из кольраби, «без белков и в основном на воде», как описал его Луи Тас. Он работал на обувной фабрике. Его задача заключалась в том, чтобы сдирать с уже использованных ботинок кожу, которую затем использовали для других целей. Луи Тас был уверен, что у Филипа Механикуса была такая же работа, но они не общались до конца лета того года.

Из дневника Луи Таса ясно, что он восхищался Филипом Механикусом. Он, в частности, писал: «Я был очень горд, когда Механикус рассказал мне, что кто-то нашел нас двоих «неуместными» здесь. Честно говоря, здесь нет большего комплимента».

Очень мало известно об остальном времени пребывания Филипа Механикуса в Берген-Бельзене. Его последняя открытка, отправленная Рут, прибыла в Амстердам в апреле 1944 года. По необъяснимой причине она была написана по-немецки: «Я снова здоров после перенесенной инфекции. В апреле было много солнечных дней, сейчас холоднее. Получение посылок здесь разрешено. Пожалуйста, присылайте сладости, сыр, курительный табак. Направляйте на адрес Восье и Бен. Пожалуйста, напишите мне несколько строк. Приветствую всех, ваш папарацци»{250}.

После этого он замолчал.

В октябре администрация лагеря Берген-Бельзен объявила, что вскоре должен отправиться «специальный» транспорт, для которого она искала добровольцев. Никакой информации о его назначении или о том, что делало его «специальным», предоставлено не было. Появились слухи о том, что добровольцы могут стать частью «палестинского обмена». Многие сочли, что, по крайней мере, это была возможность попасть в лагерь получше. И Филип Механикус решил рискнуть.

Поезд, однако, прибыл утром 9 октября 1944 года к воротам Освенцима. Три дня спустя все 120 пассажиров были доставлены в «расстрельную комнату» со звуконепроницаемыми стенами, где они были убиты{251}. Филипу Механикусу было пятьдесят пять лет.

* * *

Все три дочери Филипа Механикуса пережили войну. Джул и Рита перестали прятаться в 1945 году, как и их мать, Эстер Принс-Вессел. Рут была арестована в самом конце войны за участие в Движении сопротивления и на какое-то время заключена в ту же следственную тюрьму в районе Амстелвеенсевег, где за три года до этого сидел ее отец. В конечном счете она все же была освобождена. Все они вернулись в Амстердам, с нетерпением ожидая вестей от Филипа Механикуса.

Сообщение о его смерти поступило с большим запозданием. Газета Algemeen Handelsblad лишь через год напечатала эту новость, только после того, как все факты были подтверждены очевидцем: «Предположение, что наш коллега Филип Механикус больше не вернется к нам, подтвердилось», – говорилось в газете. В некрологе длиной в одну колонку описывалась его деятельность начиная с его работы в издании Het Volk в Индонезии и заканчивая его последней должностью в Handelsblad. Его охарактеризовали как «журналиста в душе и сердце».

«Война положила конец его карьере, – говорилось в статье про него. – Он стал жертвой нацистской практики, с которой он сражался своим пером. В его лице издание Handelsblad потеряло выдающегося сотрудника»{252}.

Однако, если вдуматься, война не смогла положить конец карьере Филипа Механикуса: ведь он продолжал работать, словно получил задание от редакции, так долго, как только мог, даже находясь в заключении. И его журналистская карьера, как оказалось, не закончилась даже в Освенциме.

Как только война завершилась, Энни Йонкман узнала о кампании Института исследований войны, Холокоста и геноцида по сбору дневников военного времени и принесла в Институт тринадцать дневниковых тетрадей своего бывшего мужа, написанных в Вестерборке, передав их лично Ло де Йонгу. Эти тетради были скопированы и добавлены в архив Института под номером 391. В резюме архива и краткой рецензии, написанных, скорее всего, проницательной Сеницер – ван Леенинг, дневники Филипа Механикуса были оценены как «выдающиеся», как «тщательная и выразительная работа одаренного и опытного автора»{253}.

Ло де Йонг, обеспокоенный недолговечностью оригиналов, предупредил Энни, что «чернила быстро выцветают». Он и Жак Прессер убедили ее найти издателя для публикации дневников ее бывшего мужа. Хотя Энни сначала колебалась, Жак Прессер познакомил ее с представителями молодого издательства Polak & Van Gennep, и она в конечном итоге согласилась на публикацию{254}.

Книга In Dépôt была опубликована в 1964 году с предисловием Жака Прессера. Это был один из самых первых лагерных дневников, выпущенных после войны для широкой аудитории.

Совершенно не похожий на другой дневник, который был написан еврейкой во время войны и уже стал мировой сенсацией, – дневник Анны Франк о том, как она скрывалась от нацистов, – он не был столь успешным. Возможно, это объяснялось тем, что он был слишком мрачен и в нем не хватало привлекательности юного голоса Анны Франк. Кроме того, его читали меньше, чем дневник другого заключенного Вестерборка, Этти Хиллесума. Однако такие историки, как Абель Герцберг, Жак Прессер, Боб Моор и Эд ван Лимпт, сочли его бесценным источником информации о военном периоде. Нет другого такого дневника, который описывал бы жизнь в Вестерборке более подробно. Он был переиздан несколько раз и издан в переводе на английский язык Ирен Гиббонс под названием «В ожидании смерти» (Waiting for Death). Впервые его опубликовали в 1968 году{255}. Голландская версия дневника Филипа Механикуса переиздавалась в 1978, 1985 и 1989 годах.

Сегодня очень немногие, кроме голландских военных историков, знакомы с дневником Филипа Механикуса. Возможно, его публикация была несколько преждевременной. Возможно, как документ о Холокосте, он был слишком резким по своему содержанию, аналитическим и циничным для широкой читательской аудитории. Либо читатели не были готовы столкнуться с той ужасающей реальностью, которая была в нем представлена. А в нем содержалось описание земного чистилища и личного ада.

* * *

Когда дочь Джул, Элизабет Отс, была еще ребенком, она поинтересовалась о своем дедушке, и ей сказали только, что он «погиб на войне». Элизабет, исходя из этого ответа, предположила, что он был солдатом и погиб в бою, и она больше не задавала вопросов, понимая, что разговор на эту тему на том этапе окончен.

В послевоенный период Джул вышла замуж за человека, который не относился к еврейской диаспоре, и не раскрывала свои еврейские корни. Она также решила не растить своих собственных детей в еврейских традициях, опасаясь возможных последствий. Единственной привычкой из еврейской культуры, которую Элизабет переняла в доме своей семьи, было употребление на Пасху мацы с маслом и сахаром. Этот факт она до сих пор находит забавным[299]. Однако примерно в возрасте четырнадцати лет она предприняла очередную попытку прояснить свои еврейские корни, купив себе ожерелье со «Звездой Давида».

«Я показала это своей матери, и она встревожилась, – рассказывает Элизабет. – Она попросила меня не надевать его, сказав, что я не должна позволять людям знать, что я еврейка. Это сильно повлияло на мою жизнь. После этого я никогда не чувствовала себя вправе говорить людям, что я еврейка. Это продолжалось до тех пор, пока не умерла моя мать».

Как только ее мать умерла, Элизабет впала из-за этого в депрессию. Она хотела больше узнать об истории своей семьи. Она знала о дневниках своего деда, которые были опубликованы еще до ее рождения, и прочитала их, когда ей исполнилось восемнадцать. «Но они в то время не произвели на меня большого впечатления, – призналась она. – Это было так, как если бы я должна была держаться от этого на некотором расстоянии, чтобы попытаться защитить себя».

Однако где-то в 2012 году она поделилась переживаниями со своим другом и музыкантом, пианистом, чей отец эмигрировал в Нидерланды из Китая. У каждого из них были насыщенные, сложные и в чем-то трагические семейные истории, которыми можно было поделиться. Ее подруга посоветовала ей рассказать эту историю женской группе, которую они обе посещали, и Элизабет решила, что это будет хорошим способом рассказать другим людям об истории своей семьи.

Она подготовила музыкальное и повествовательное представление со слайдами в Power Point, в которое вошли песни, сочиненные еврейской заключенной Терезиенштадта Ильзе Вебер. Когда она впервые представила его своей женской группе, то была поражена реакцией. «Это было потрясающе, половина женщин плакала, – рассказывала она. – Они все говорили мне, что я должна продолжать в том же духе и показывать это на других театральных площадках и другим людям».

Элизабет Отс превратила короткую пьесу в более длинное музыкальное представление Philip Mechanicus, wachten op transport («Филип Механикус, ожидающий транспорта»). Она выступала в различных синагогах и других местах по всему миру с 2015 года. «Это на самом деле дало мне ощущение освобождения, – сказала она, – потому что все реагировали так позитивно и трогательно, что я всегда получала от этого хорошую энергетику. Кроме того, я нашла нескольких дальних родственников, и это было очень приятно, понимаете?»

Ей было особенно приятно обнаружить, что лица нееврейской национальности могут оценить этот материал по достоинству и что никто не нападал на нее за то, что она представляла себя еврейкой. «В то время я понимала, почему я боюсь, – призналась она мне. – Я знала, что есть люди, которые являются антисемитами, однако я подумала: а почему я должна их бояться? Я не хотела этого, поскольку это было слишком тяжелым бременем».

Сейчас Элизабет Отс проводит много времени в размышлениях о своем дедушке, и, хотя она никогда с ним не встречалась, она чувствует тесную связь с ним через его дневники, которые она продолжает публиковать. Для нее Филип Механикус нашел способ справиться с жизнью в ужасающих жизненных обстоятельствах. При этом он опирался на то, что хорошо знал, – на журналистскую работу. Он использовал ее, чтобы реализоваться.

«Это был его способ жить, – объяснила Элизабет Отс. – Он должен был писать, чтобы отражать в своих записях то, что происходило вокруг него. Я также думаю, что для него это был способ справиться с ужасными условиями в Вестерборке. Это было для него средством выживания».

Часть III

На пути к освобождению

Май – июль 1944 года

Глава 21

«Мне действительно было бы жаль пропустить такие виды»

Май – июль 1944 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Суббота, 6 мая 1944 года

Я уверена, что мы на долгие годы запомним этот день и будем вспоминать его всякий раз, особенно когда будем проходить по Вокзальной улице. Сегодня днем, в половине пятого, гуляя там с маленькой Марией, я вдруг увидела Гера. Он был одним из первых людей, вышедших со станции. Я не могла поверить своим глазам. Это было похоже на какое-то чудо. Я никогда не думала, что он приедет вот так запросто. У меня сердце было готово остановиться. Но это действительно был он. Малышка Мария, конечно же, не узнала его.

Мы поспешили домой, закрылись от всех и никого не принимали. Когда мы уже подходили к дому, Сини случайно выглянула в окно и, когда Гер помахал ей рукой, выбежала на улицу. Они оба были просто безмерно счастливы. Я оставила их одних на некоторое время, взяв Марию с собой, чтобы они могли немного побыть вместе. Однако внезапно я почувствовала, как будто весь мир рушится на меня, и я достаточно сильно перепугалась. Я рассказала об этом ощущении маме, при этом мне было трудно сдержать слезы. Я не думала, что это так сильно повлияет на меня. Прошло восемь месяцев! Гер выглядит хорошо, он слегка отяжелел и загорел. С Диком тоже все в порядке, но у него были более трудные времена. Когда он снова вернется ко мне домой? Детей все же не смогли оставить в покое. Все принялись бегать, дарили цветы. Вскоре дом превратился в цветочный магазин. Гер пока мало что рассказывает нам о том, что ему пришлось пережить.

Среда, 10 мая 1944 года

Сегодня Геру исполняется 30 лет. Мы и представить себе не смели, что будем праздновать это событие вместе дома. Кроме того, сегодня ведь также четвертая годовщина войны. В этой связи королева выступила сегодня по радио. Скоро следует ожидать завершения этих трудных времен.

Понедельник, 5 июня 1944 года

Сегодня я получила письмо от Дика. Ему очень любопытно узнать, каким было возвращение Гера домой. Он сказал, что две недели назад, 21 мая, он подписал согласие на Schutzhaft[300]. Гер говорит, что в результате этого согласия тот смог бы вернуться домой в течение шести недель. Мы будем надеяться на это. Мы слышали, что Вима Хоувинка[301], вероятно, отправили дальше по этапу. Когда мы отправляем ему очередное письмо, оно возвращается с запиской, в которой говорится: «Ждите адреса для пересылки». Всех их отправили в Дахау.

Вторник, 6 июня 1944 года

Сегодня рано утром пришел Герман. Я знала, что у него есть какие-то новости. [И он сообщил их.] Тем, кто живет в радиусе 20 миль от побережья, было рекомендовано эвакуироваться. Официальные уведомления последуют позже. Около полудня все говорили о вторжении [союзных войск] в Нормандию. Говорят, что в нем участвовало около 11 000 самолетов, 4000 кораблей, планеров и так далее. Люди также говорили о [боях в] Кале и Дюнкерке. Может ли 6 июня стать началом нашего освобождения и, следовательно, великим днем[302] для нашей страны и для учебников истории? Люди окликают друг друга на улицах. Все говорят только об этом. Предупреждают, что могут начаться бомбардировки крупных городов, железнодорожных путей сообщения и крупных перекрестков, но нас должны заранее уведомить об этом.

Министр Гербранди[303] потребовал спокойствия и никакого саботажа. Движение сопротивления знает, что делать. О, как бы я хотела, чтобы Дик уже был дома! Но мы будем терпеливо ждать. Гер отправился в Зволле на медицинское обследование. Последствия пребывания в концлагере Вугт дали о себе знать, [имеются новообразования] в его мозгу. Говорят, что он должен отдохнуть. Врач велел ему лежать совершенно неподвижно в течение полных двух недель. Первую неделю ему даже нельзя читать, а после этого он может пользоваться маленькой подушкой. Через пять или шесть недель он сможет снова вставать. Он сам боится этого, но мы просто надеемся, что это поможет ему. Сини страдает анемией. Я вымотана, но мне все равно нужно позвонить в страховую компанию. Я должна сделать это до того, как Дик вернется домой.

Среда, 7 июня 1944 года

Сегодняшний день был удивительно спокойным. Почти никаких новостей, и над головой не летают самолеты. Снова холодно и очень дождливо. Кто-то из тех, кого освободили из концлагеря Вугт, пришел сообщить нам, что четверо мужчин из Эпе были отправлены в Германию в составе большой транспортной группы. А именно, это были Воссельман Бош, Шолтен, Йонкер и Брюйнес. Вим Хоувинк также был отправлен в Германию. Мы пока ничего не знаем о семье Линхаут. К счастью, это не относится к Дику. Сини и я в очередной раз невероятно благодарны за то, что Гер уже дома. Немцы в основном уехали, «Ландвахт»[304] покидают отель «Яхтлуст». Сначала они претендовали на отель «Зомерлюст», затем на «Витте Рааф»[305]. Двадцать гостей из «Витте Рааф» должны покинуть отель в течение 24 часов. Немецкие силы будут пока оставаться в отеле «Яхтлуст».

Четверг, 15 июня 1944 года

Еще один знаменательный день в нашей жизни. Неожиданно сегодня вечером Дик вернулся домой из концлагеря Вугт. Я не могла в это поверить. Я даже не могу описать, что я почувствовала в тот момент, когда впервые увидела его. Я спешила закончить все мероприятия по страхованию к 15 июня, и сегодня у меня была встреча в Арнеме… Когда меня спросили, когда он вернется, я ответила: «Если он будет дома к августу, я буду счастлива». Вместе с тем я каждый день надеялась, что он вот-вот вернется. Я подумала сегодня, что если он вдруг приедет тем же поездом, что и мой сын, то сейчас он должен быть там. И я пошла на вокзал, но его там не было. Гер сказал мне: «Мама, подожди еще две недели». Вернувшись домой, я почувствовала себя измученной и решила сразу же лечь спать. Я немного побродила по дому и неожиданно услышала мужские голоса. На секунду я подумала, что это полиция, но затем стало слышно, как открывается дверь во внутренний дворик, – и я увидела Дика, стоящего там с Виллемом Холкебором[306] позади него. Как выяснилось, он приехал поездом в 9:30 вечера. Было чудесно снова оказаться вместе! Сразу же пришла Сини, а также пастор Тер Браак, Вос и Йонкер. Кто-то сообщил пастору Тер Брааку и Сини о возвращении Дика. Дик блаженствовал, сидя в мягком кресле и попивая кофе с молоком после семи месяцев сидения на жестких скамьях. Потом мама пошла домой, прихватив с собой Сини, чтобы дать нам двоим возможность побыть наедине. Нам нужно было так много рассказать друг другу!

Дик сказал, что первые два месяца были невероятно трудными и Гер, похоже, боялся, что он не выдержит. У него был грипп и в течение трех дней температура 40 градусов. Но шесть недель в больничной палате пошли ему только на пользу… После болезни ему поручали разные занятия: он копал, разбирал на части металл, работал на почте. Ему пришлось подписать какие-то бумаги, в которых говорилось, что он не будет раскрывать, что там происходило, но он, вероятно, все равно поделится этим с нами… Дик также сказал, что он не сожалеет о том, чем мы занимались, и что он повторил бы это снова. Он выглядит хорошо, только глаза у него усталые. Так трудно поверить, что мы были разлучены на целых семь месяцев! Его номер заключенного был 8474.

Пятница, 16 июня 1944 года

Вчера вечером мы много говорили с Диком. Мы просто счастливы, что все завершилось благополучно. Сегодня у нас было много гостей, они приходили к нам в течение всего дня. И приносили много цветов. Дик наслаждается свободой, нашим домом, садом и всем остальным. Мы поели в городке и повидались с нашими детьми. Мария стала звать Гера «паппи». Дик все еще не может поверить, что ему удалось вырваться из Вугта. Теперь он гораздо охотней делится своими переживаниями. Военные события продолжают развиваться, но мне они теперь кажутся лишь каким-то фоном.

Понедельник, 19 июня 1944 года

По словам Дика, ему все еще кажется, что он по-прежнему находится в Вугте. Мы будем стараться держать его подальше от всех дел до сентября, чтобы он смог отдохнуть. Все эти события оказали на него огромное влияние, и теперь он вполне может отдохнуть от всего. Теперь он имеет полное право расслабиться. Он много спит. Мы невероятно счастливы, что он вернулся. Нам можно только позавидовать.

Мирьям Леви, секретарь, покидая Берген-Бельзен

Пятница, 30 июня 1944 года

Я в поезде, и я все еще не могу прийти в себя. Мне следовало бы выглянуть в окно, поскольку мы проезжаем мимо великолепных пейзажей, но я лучше расскажу о том, как все происходило. Хотя бы очень коротко, в телеграфном стиле, потому что мне действительно было бы жаль пропустить такие виды. Кроме того, я надеюсь увидеть вас через несколько недель, возможно, даже через несколько дней!

Вчера, 29 июня, выйдя в четверть шестого из умывальной, я увидела Любке (из «Зеленой полиции») перед бараками номер 15 и людей, которые прыгали от радости. Я сразу же поняла: нас отпускают. Я даже не стала останавливаться, чтобы подумать, а немедленно принялась действовать. Засунув полотенце под мышку, я попрощалась с друзьями, понимая, что позже времени у меня на это уже не будет. Вся территория перед бараком номер 15 была оцеплена. С половины седьмого утра до половины восьмого вечера четверо немцев из «Зеленой полиции» проверяли все наши вещи. Мы покинули барак примерно в половине второго (мы = женщины) и, перейдя главную дорогу концлагеря, прошли после этого в ангаре Leibesvisitation[307]. Для этого потребовалось не так уж много времени. Свои вещи нам пришлось оставить в бараке.

До мужчин очередь дошла в половине восьмого. Я видела, как наши вещи увозили на тележках. В три часа ночи мы двинулись в путь, больных и престарелых поместили в грузовики. Я никогда не забуду момент, когда перед нами распахнули ворота концлагеря, выпуская нас. Была еще ночь (три часа), и я немного поплакала в темноте. (Думаю, я была не единственной.) В пять часов, после чрезвычайно утомительного пути, мы прибыли на вокзал Бергена. С нашими вещами был полный беспорядок. Удалось забрать лишь кое-что из них. Ровно в семь часов поезд тронулся. Это были старые вагоны второго класса, по семь человек в купе рядом со сквозными коридорами, туалетами – словом, всем тем, чего у нас не было годами. Подлокотники! Бархатные сиденья! Ничего такого особенного не было (например, ни воды, ни спальных принадлежностей, и мы, семеро человек, спали, прижавшись друг к другу, как сардины в банке), но сам уровень нашей жизни теперь изменился. Мы проезжали мимо городков с магазинами и обозревали сельскую местность без колючей проволоки.

Про наше путешествие можно сказать только одно: оно было просто великолепным. Мы ехали через Тюрингский лес, Хильдесхайм, Нортхайм, Геттинген. Мы миновали горы, густо поросшие лесом, с широкими пологими долинами, проходящими через них. Иногда встречались деревеньки, которые порой состояли всего из нескольких домов. Но с обязательными фруктовыми садами. Мы любовались на бесконечные оттенки и формы зеленой и ярко-желтой кукурузы, красных маков, розового клевера. А теперь мы пересекли реку Майн, с широкой долиной и горами, изгибающимися вокруг этой долины и словно обнимавшими ее.

Поезд петляет, постоянно открывая новые виды, такие просторные, мирные и прекрасные, что мне следовало бы подробно описать их, но вместо этого я продолжаю смотреть в окно. До сих пор мало что напоминало нам о войне, кроме следующей детали: совсем не видно мужчин, а те, кого вы видите, в форме (в основном эсэсовской). Остальные – это женщины-служащие на станциях. В самом деле, везде очень мало людей и на полях практически нет скота. Объявления на железнодорожных станциях: “DIE RÄDER ROLLEN UNS ZUM SIEG, UNNÖTIG REISEN VERLÄNGERT DEN KRIEG”[308]. Надпись на поезде: “VORSICHT BEI GESPRÄCHEN, FEIND HÖRT MIT”[309]. И это все.

Вюрцбург. Все, кажется, знают, что мы отличаемся от остальных. На каждой станции пассажиры высовываются из окон, чтобы увидеть Sonderzug[310]. Нам предлагают воду, а иногда теплое молоко и подогретую воду для младенцев Хартогов. Наши охранники в поезде ведут себя вполне достойно. Один из них – в гражданской одежде (и в перчатках из опасения заражения), двое – в форме. Но я все еще не могу до конца понять происходящее вокруг меня. Я все еще не могу до конца воспринять это. Все это слишком неожиданно. Нюрнберг. Город бомбили не очень часто, но выглядит он довольно потрепанным. На улицах – мертвая, гробовая тишина, на гигантской железнодорожной станции – всего шесть человек. Наша охрана, помимо человека в штатском, состоит из двух служащих «Зеленой полиции», которые после каждой станции ходят взад и вперед по всей длине поезда (я чуть было не написала «бараков»), пересчитывая нас. Словно мы вынашиваем планы убежать. Ты же знаешь, мы очень высоко ценимся.

Воскресенье, 2 июля 1944 года

То, через что мы сейчас проходим, действительно стоит того, чтобы записать про это в дневнике. И только сейчас, когда мы возвращаемся в более или менее нормальное общество и постепенно проникаемся чувством, что мы спасены, мы осознаем, как низко мы пали. Мы проникаемся этим чувством очень медленно, потому что боимся разочароваться в себе. Позвольте мне продолжить свой рассказ. В лагере нам выдали: одну буханку Kuch[311], полфунта маргарина на человека и одну на пятерых баночку вкусного печеночного паштета. Однако мой живот настолько отвык от еды, что вчера, когда нам пришлось сойти с поезда, я почувствовала ужасную тошноту. Мы прибыли в Вену (по-моему, в половине восьмого), где нас встретили пять служащих «Зеленой полиции». Мы вышли, поставили наши вещи на платформу и стали ждать.

Однако, поскольку я неважно себя чувствовала, я вернулась в поезд и легла на скамейку. “Sie fahren als allerletzte”[312], – добродушно сказал один из служащих «Зеленой полиции». Обращаясь к руководителю группы, он добавил: “Und bleiben Sie nicht in der Sonne liegen. Sorgen Sie dafür, dass das Fräulein im Auto sitzen kann”[313]. Он обращался с нами как нормальный человек! Мы уже отвыкли от этого. На самом деле совершенно отвыкли. На грузовике нас привезли в Obdachlosenheim[314]. Громадное здание, каменные лестницы, большие светлые спальни. Кровати не в два яруса и не вплотную друг к другу, а раздельные, с чистыми белыми простынями. Умывальная комната с раковинами, с горячей и холодной проточной водой. И это – приют для бездомных! Как бы там ни было, следует признать: выглядит это весьма прилично. Голо, конечно, без лишней мебели. Однако для нас это был настоящий дворец. Я уже несколько месяцев не мыла как следует своих рук. Когда мы приехали, то приняли душ. Затем – еда.

Рис с карри и кружка супа. Все тарелки, ложки и т. д. принадлежат приюту. Мы все получили талоны на питание, которые каждый раз надо пробивать. А также порцию хлеба. Персонал чрезвычайно дружелюбен. Вчера вечером Таубс выступил с речью, в которой заявил, что, слава богу, все разговоры о скудной пище теперь ушли в прошлое. И он прав. Мы снова учимся смеяться, становимся добрее друг к другу – одним словом, мы снова становимся людьми!

Сегодня мы продолжим наше путешествие, и вскоре по просьбе турецкого правительства нам сделают прививку. Прошлой ночью прибыл поезд из Виттеля, пассажиры которого вместе с нами подлежат обмену[315]. Те, кто прибыл, чрезвычайно избалованы: отдельные комнаты, парк, только самое лучшее. С ними создавал резкий контраст поезд с венграми, который прибыл вчера вечером и который как раз сейчас отправляется в Польшу. Ладно, достаточно об этом.

Еще одно замечание по поводу того, как все организовано в нашем поезде. Нас сопровождает комиссия: один человек из Auswärtige Amt[316], один человек из Polizeipräsidium[317] и один человек – из швейцарского консульства. А в четверг мы будем уже в Константинополе!!![318]

Позже в тот же день

Мы уже в Венгрии, едем в поезде «Митропа»[319], вторым классом. Только что поели в Speisewagen!!![320] «Звезды Давида» сняты. Выяснила, что связно писать достаточно трудно, поэтому просто делаю отдельные заметки. Забыла упомянуть, что в Нюрнберге мы видели зал заседаний, где Гитлер произносил свои речи. Никогда не думала, что увижу это место. В Вене – множество военных. В Венгрии – puszta[321]. Жаль, что мы проезжаем все эти города, практически не видя их. Будапешт – все пригороды в руинах. Видны три огромных пожара. Сейчас мы находимся в Уйвидеке[322] (на границе Румынии и Венгрии). Первоначальный маршрут пролегал через Белград, но он слишком опасен.

Наконец мы в Югославии. Это просто неописуемо. Наш путь – на высоте сотен метров над Дунаем. Деревья стоят по самые верхушки в воде. Посреди реки – луга. На другой стороне реки – деревни и маленькие городки, построенные на скалах. Бедность, бедность, сплошная бедность. Овцы с пастухами и собакой. Маленькие лошадки. Женщины с коромыслами и двумя круглыми корзинами. Все – босые. Мужчины раздеты по пояс. Мы ждем перед туннелем – надеюсь, вот-вот снова отправимся в путь.

Сейчас четверть двенадцатого. Поезд остановился. Бомбежка. К нам приближаются столбы дыма. Повреждена ли железная дорога? Половина второго: мы все еще стоим. Пользуясь случаем, я продолжаю писать. До Вены с нами обращались хорошо, то есть у нас были удобные места и достаточное количество продовольствия. У нас не было запасов воды, но в целом путешествие было довольно приятным. Начиная с Вены все это стало напоминать определенное шоу, потому что этот поезд должен доставить нас в Турцию.

Четверг, 6 июля 1944 года

Мы живем как в сказке. Именно сейчас мы на судне, плывем по Босфору. Красивые дома, слишком изысканные, чтобы их можно было описать словами, и вода такого голубого оттенка, какого я никогда раньше не видела. Это одно большое приключение. Газеты! Пакеты с шоколадом! С фундуком! С сыром! Яйца! Фрукты! Сигареты! Но есть и свои минусы. Мы – шнорреры[323], нищие. Нас посадили на судно, изолировали от всех остальных, и теперь мы вынуждены жить за счет благотворительности. В результате мы приобрели менталитет шнорреров, то есть научились выпрашивать и получать все за просто так. Возможно, скоро мы все же избавимся от этой привычки. И подумать только: ведь раньше мы были теми, кто скорее раздавал, чем получал благотворительность. И все же мы сейчас живем как в сказке.

Пятница, 7 июля 1944 года

Бухта Золотой Рог. Мечети, дворец султана, ослы, нагруженные корзинами, красивые круглые кувшины с узкими горлышками.

Прекрасные лодки и парусники, но самое впечатляющее из всего – голубая-голубая вода. Сегодня вечером мы снова отправимся в путь. И мы подъезжаем к вам все ближе и ближе. Теперь у нас великолепный поезд, невероятно стильный и красивый. У отца и матери есть спальное отделение, совершенно поразительное. А вчера вечером мы ужинали при полной иллюминации! Горные склоны с тысячами освещенных окон, полная луна. Все это было прекрасно, просто божественно! Женщины в вуалях. Кладбища с необработанными камнями. Скалы, вади[324]. Все, что мы здесь видим, – это библейские явления. Мы едем по краю пустыни. Примитивные деревеньки, верблюды.

Суббота, 8 июля 1944 года

Сейчас мы в Адане[325]. На вокзале установлена мемориальная доска в честь состоявшейся здесь встречи Рузвельта и Черчилля. Мы едем по раскаленным туннелям.

Воскресенье, 9 июля 1944 года

Алеппо. Завтрак, утренний туалет и душ в палаточном лагере, возведенном британскими военными, которые сопровождали нас из Турции. Люди здесь спят на крышах.

Понедельник, 10 июля 1944 года

Хама, Хомс, Триполи. Пустынный ветер, палаточные городки, влажная жара, заснеженные горы. Бейрут, Средиземное море. Рас-эн-Накура (Рош-ха-Никра).

ПАЛЕСТИНА!!!!!

Глава 22

«Все эти тривиальные вещи»

Когда я наконец лично встретилась с Мирьям Болле в ее доме в Израиле в апреле 2022 года, она уже достигла преклонного возраста в 105 лет. День был жаркий, и мы с Соней взяли такси от железнодорожного вокзала Ицхак Навон до ее дома, расположенного в зеленом районе, известном как Талбия, недалеко от израильского кнессета. Холмистые улицы с белыми каменными домами были залиты светом, а воздух наполнял чудесный аромат распускающихся цветов.

Мирьям подошла к двери сама, без помощи сопровождающего, без ходунков или каких-либо других средств поддержки, и мы были удивлены, обнаружив, что она жила одна в очаровательном, просторном доме, а не в каком-нибудь доме престарелых. Она пригласила нас в свою гостиную, где кофейный столик был уставлен печеньем и шоколадными конфетами, и предложила нам кофе и лимонад.

Уже около двух лет мы с Мирьям переписывались по электронной почте, и я также брала у нее интервью по телефону, однако не смогла навестить ее из-за карантина, введенного в связи с пандемией коронавируса COVID-19 и ограничений на поездки в Израиль. Наши телефонные разговоры постоянно прерывались, велись на смеси голландского и английского, и я предположила, что их рваный характер объяснялся сочетанием переводческих ошибок и обычных сбоев в памяти, связанных со старостью. Но как только мы разговорились в ее гостиной (на этот раз полностью на голландском), я поняла, что несколько неверно понимала проблему нашего общения: ее разум и воспоминания были абсолютно ясны. Единственной реальной проблемой была междугородняя связь.

Я могла бы сказать, что Мирьям понравилась мне сразу, но правильнее было бы сказать, что она мне понравилась еще до нашего знакомства. Читая и перечитывая ее письма к Лео, я была очарована жизнерадостностью ее юношеской прозы и той очевидной дерзостью, которая оживляла ее рассказы. Чтение транскриптов ее интервью, просмотр ее выступлений по голландскому телевидению и рассказы о ней сотрудников Института исследований войны, Холокоста и геноцида, которые встречались с ней раньше, создали у меня впечатление того, что я с ней уже знакома. Вне зависимости от того, сколько раз я перечитывала страницы ее дневника, где описывалось, как ее вывезли из Берген-Бельзена, как она проехала через разрушенную Европу и прибыла в Палестину, я все равно переживала вместе с ней и вместе с ней каждый раз плакала.

Мы с Соней приехали в Израиль за несколько дней до того, как в стране ежегодно отмечают День памяти жертв Холокоста, и график Мирьям был довольно насыщенным. «Сегодня днем у меня еще одна встреча, – сказала она мне. – А завтра – еще одна».

Я заметила, что с ней очень многие хотели бы встретиться.

«Да, нас осталось не так уж много», – объяснила она. Я поинтересовалась, сколько переживших Холокост еще осталось в живых из ее группы по обмену из концлагеря Берген-Бельзен.

«Только двое», – ответила она. Как объяснила Мирьям, у одной из них были проблемы с памятью, а другая страдала от болезни, из-за которой ей было трудно говорить. По словам Мирьям, она была рада любой возможности рассказать свою историю, если только это не ставило ее перед необходимостью пройти пешком большое расстояние. «Для меня это теперь исключено», – призналась она.

В первый раз я взяла у нее интервью в 2020 году, когда ей было «всего» 103 года. Я тогда решила, что вместо того, чтобы начинать разговор о Холокосте, будет лучше расспросить ее о тех моментах ее жизни, которые она была бы готова вспомнить с удовольствием.

«Это наша свадьба в Квуцат-Явне[326], – ответила она мне тогда. – Это рождение наших троих здоровых детей. Это церемония повышения моего мужа в должности в Амстердамском университете, а также его назначение директором средней школы «Маале» в Иерусалиме. Это тот день, когда наш сын стал пилотом Военно-воздушных сил Израиля. – Помолчав немного, она добавила: – Я уверена, что кое-что могла забыть».

Прошло уже много времени с тех пор, как нынешняя Мирьям Болле была Мирьям Леви. Она рассказала мне, что с тех пор, как ей исполнилось двадцать, прошло пять лет войны, и в этот период произошло множество событий. Наряду с этим много событий произошло и после окончания войны. Хотя она приложила героические усилия для того, чтобы сохранить свои письма и свои записные книжки, Мирьям, по ее словам, не вспоминала о них в течение нескольких десятилетий после того, как приехала в Палестину.

«Была масса вещей, о которых нужно было позаботиться, кроме этих писем, – объяснила она. – Была осада Иерусалима. Еды не хватало, и мы голодали. Англичане ввели комендантский час. Проблемы встречались на каждом шагу. Когда война закончилась, нам нужно было растить троих детей. Мой муж устроился на работу, и я устроилась на работу. Я хотела начать новую жизнь, и у меня не было желания перечитывать эти письма». Ей было отчасти даже удивительно, что многим все еще хотелось узнать поподробней о тех военных годах.

* * *

Первое, что увидели пассажиры поезда, на котором ехала Мирьям, минуя станцию на границе с Палестиной рядом с прибрежным городом Нахария по пути в Хайфу, были цитрусовые рощи. Между пышными деревьями появилось множество маленьких белых домиков. Затем, казалось бы ниоткуда, раздались крики: «Шалом, шалом!» Это было традиционное приветствие десятков доброжелателей, ожидавших их на железнодорожном переезде. Когда поезд замедлил ход, они попытались передать еду и напитки через окна[327].

«Мы очень волновались, – рассказывала Мирьям. – Рядом с поездом ехали небольшие легковушки и грузовички, и люди бросали нам в окна виноград, шоколад и всевозможные вкусности. Все плакали. Как могло быть иначе? Это было что-то невероятное!»[328]

У другого пассажира этого транспорта, Хельмута Майнца, были похожие воспоминания. «Многие из нас не могли сдержать слез, – написал он вскоре после прибытия. – Мы были глубоко тронуты той удивительной теплотой, с которой нас встретили. Везде, с каждого переезда, из каждого дома или фабрики по мере продолжения нашего пути звучали эти сердечные приветствия. Мы чувствовали, что нам здесь были рады!»{256}

Этот замечательный, удивительный поезд, предназначенный не для скота или грузов, а для людей, обеспеченный водой и продовольствием, вез их в безопасное место. В нем было двести двадцать два Auschtauschjuden – «еврея по обмену», – которые были внесены евреями Палестины в список на эмиграцию. Этот поезд прозвали «Транспортом 222», хотя на самом деле какому-то числу евреев из других концлагерей также было разрешено отправиться в это «десятидневное путешествие через пылающую Европу» (как выразился один из переживших Холокост, Яаков Яннай[329]) на охваченную боевыми действиями территорию на Ближнем Востоке.

Немецкий поезд проезжал через города, подвергавшиеся бомбардировкам, и, поскольку он не был помечен как транспорт Красного Креста или как другой специальный транспорт, он легко мог стать целью союзных войск. Несколько раз бомбы упали совсем рядом, но совершенно удивительным образом ни разу не попали в него. Новости об этом поезде были на первых полосах всех палестинских газет, и все в стране видели списки тех, кто должен был прибыть. Имени Мирьям, как ни странно, в этих списках не значилось.

Прибыв в древний город на берегу Средиземного моря и столкнувшись с ошеломляющей новой реальностью, Мирьям вспоминала в беседе со мной: «Я чувствовала настоящую эйфорию, я не могла поверить, что мы спасены». И все же, сразу же добавила она, была «горечь от скорби по тем, кого мы оставили».

Многие из находившихся в поезде, скорее всего, вплоть до 1980-х годов не знали подробностей своего обмена. Их обменяли на такое же количество немецких тамплиеров, членов немецкой протестантской секты, которые основали свои собственные колонии в некоторых районах Палестины в 1860-х годах. Многие из тамплиеров симпатизировали нацистам, и британские власти с начала войны держали их в подмандатной Палестине под арестом. Нацисты хотели их возвращения «к себе домой в империю» и были готовы обменять одного тамплиера на одного палестинского еврея из числа находившихся в концлагерях. Однако немцы не смогли найти достаточно палестинских евреев, чтобы произвести равноценный обмен, потому что многие из них были уже уничтожены. Тогда одна голландская организация в Палестине, возглавляемая голландской парой из Иерусалима, Мирьям и Лейбом де Леу, предложила включить для обмена голландских сионистов и раввинов, чьи родственники жили в Палестине. Вначале британцы, которые в то время занимали антисионистскую позицию, отклонили это предложение, однако в конечном итоге уступили.

«Транспорт 222» был встречен настороженными британскими чиновниками, а также парой де Леу и Моше Шапиро, сотрудником Еврейского агентства. Кроме них, только солдатам было позволено приблизиться к поезду в Хайфе. Британцы подозревали, что некоторые из вновь прибывших могут быть немецкими шпионами, а также опасались инфекционных заболеваний, которые пережившие Холокост могли привезти из концлагерей. Вместо того чтобы позволить приехавшим присоединиться к палестинским евреям, их сразу же посадили в автобусы и отвезли вниз по побережью в лагерь временного содержания Атлит.

«Были трогательные сцены встречи тех немногих, кого пустили на станцию, и некоторых из прибывших, – вспоминал Хельмут Майнц. – Затем мы сели в автобусы. Нас со всех сторон заваливали прохладительными напитками, сладостями и сигаретами».

Когда колонна автобусов начала отъезжать со станции, отовсюду вновь донеслись приветствия: «Шалом! Шалом!» «Нас встречали с таким ликованием, как будто мы победители, возвращающиеся с битвы. Мы сидим практически молча, не в силах по-настоящему осознать, что мы действительно уже приехали на место»{257}.

Незадолго до того, как автобус Мирьям добрался до Атлита, он сделал остановку. Как она вспоминает, на обочине стоял мужчина и безудержно плакал. Он спросил, не может ли он помочь кому-нибудь из тех, кто нуждается в деньгах. Мирьям рассказывает: «Нам не нужны были деньги, мы все были в восторженном состоянии, нам ничего не было нужно. Но когда он спросил, может ли он что-нибудь сделать для кого-либо из нас, я сказала: «Я не уверена, знает ли мой жених, что я приехала. Не могли бы вы сообщить ему об этом?» «Кто твой жених?» – спросил он. «Это Менахем Болле, он из кибуца Джоун, живет вот по такому-то адресу». Мужчина мне ответил: «О, а я ведь знаю его, потому что моя дочь тоже учится в кибуце Джоун. Я тут же напишу ему!»

Я поинтересовалась у Мирьям, как она себя чувствовала, когда ее отправили в лагерь временного содержания с колючей проволокой и сторожевыми вышками, где мужчин отделяли от женщин для дезинсекции, а других уводили из общей группы, чтобы отвести их в больницу или доставить на допрос.

«Конечно, я немного испугалась, – ответила мне Мирьям. – Но Атлит был совершенно другим лагерем. У нас были чистые постели, у нас был душ, было достаточно еды, и я пробыла там всего три дня. Все чиновники были вежливы, хотя и не очень дружелюбны. Мне пришлось ответить на два или три вопроса, после чего они, очевидно, поверили, что я не шпионка».

Как объяснила Мирьям, медицинское обследование показало, что в целом она относительно здорова, но страдала от водянки – это состояние, при котором отекают конечности, возможно, в результате длительного дефицита белка. «Большинство приехавших были ужасно худыми, как скелеты, – объяснила мне Мирьям. – Но я не была такой. У меня были очень сильно опухшие руки. Я была пухлой, но это была болезненная пухлость».

Когда Мирьям отпустили, она подошла к воротам лагеря, где стоял он, одетый в брюки цвета хаки, выглядевший точно таким, каким она его помнила: ее любимый жених Лео. Плакавший мужчина сдержал свое слово.

Мирьям понимала, что заново открыть друг друга после шестилетней разлуки, возможно, будет нелегко. «Мы оба понимали, что мы жили в двух разных мирах и вполне возможно, что наши чувства изменились, – написала она мне по электронной почте. – Но этого не произошло. В тот момент, когда мы обнялись, мы осознали, что по-прежнему любим друг друга»{258}.

Позже Мирьям встретила женщину, которая стала свидетельницей их встречи. Она описала ее следующим образом: «Они обнимались, и обнимались, и обнимались».

* * *

Как рассказала мне Мирьям, во время войны контакты между евреями в Нидерландах и Палестине не были разрешены «ни по почте, ни самолетом, ни по морю, ни по телефону. Общение было возможно только через Красный Крест. Нам разрешалось раз в три месяца писать 25 слов на бланке Красного Креста, эти сообщения подвергались цензуре и доходили до места назначения примерно через два месяца». В этих кратких заметках мало что можно было сообщить, поскольку «было запрещено писать о войне, о политике и так далее».

За те полтора года, в течение которых она писала письма, которые не могла отправить, причины, по которым она их писала, изменились. «Когда я только начала писать письма, я делала это потому, что хотела рассказать Лео после войны о том, что произошло в Нидерландах, – объяснила мне Мирьям. – Однако затем я продолжила их писать по той причине, что увидела, что они стали своего рода дневником».

Когда Мирьям оказалась в 1943 году в Вестерборке, она привезла письма с собой, но сразу поняла, что это небезопасно, поэтому попросила своего коллегу из Еврейского совета, которому пока еще разрешалось ездить в Амстердам и обратно, негласно переправить их бывшей секретарше ее отца в Нидерландско-Азиатской торговой компании. Она засунула их «в сумочку для плавания», небольшой контейнер с тканевой оболочкой, предназначенный для хранения мокрых купальников и шапочек для плавания. Секретарша спрятала эту сумочку на большом складе компании на Хоогте Кадийк в восточных доках Амстердама вместе с другим имуществом семьи Леви. Там они и оставались до конца войны.

«Основная часть нашего имущества была оттуда украдена», – упомянула Мирьям. Однако, к счастью, «никто не проявил особого интереса к женской сумочке для плавания».

Мирьям продолжала вести свой дневник/письма в Берген-Бельзене, но с тех пор в записных книжках. «Я достаточно тщеславна, чтобы верить, что этот дневник может быть найден через сотни лет и послужит важным источником информации, – написала она как-то морозной январской ночью в лагере после ужина из репы и картофеля. – Вот почему я описываю все эти тривиальные вещи – потому что они могут дать стороннему наблюдателю более яркую картину. В конце концов, я так увлечена этим, что не могу поставить себя на место человека, который не прошел через все это сам и поэтому ничего об этом не знает. Возможно, однажды наши дети прочтут это».

Я поинтересовалась, можно ли считать, что надежда на то, что она сможет передать эти записи своим детям, придала Мирьям смелости тайком вывезти свои тетради. Она рассмеялась в ответ: «Это действительно было глупо с моей стороны, потому что, если бы немцы это обнаружили, я бы сегодня здесь не сидела».

Прежде чем сесть в поезд в Целле, все пассажиры «Транспорта 222» должны были пройти целую череду проверок со стороны СС. Весь их багаж подвергался тщательному досмотру.

«Эсэсовцы тщательно проверяли все наши вещи на наличие каких-либо письменных заметок, писем, записных книжек, – отмечал в своих воспоминаниях Хельмут Майнц. – На полу за столами, на которых велась проверка, лежали горы бумаги. Они не оставляли нам никаких воспоминаний о наших умерших»{259}.

Мирьям завернула свои тетради в рубашку и перебросила их через колючую проволоку. Ее сумку обыскали, ничего подозрительного в ней не обнаружили, и она после этого забрала свой сверток, прежде чем сесть в поезд.

* * *

Как только они смогли воссоединиться, Лео Болле взял Мирьям с собой в Джоун, религиозный кибуц на прибрежной равнине к востоку от Ашдода. Они поженились там шесть недель спустя. У них родилось трое детей, Шананья, Илана и Ринна. Родители Мирьям жили в Шолоне, недалеко от Тель-Авива. В конце концов Мирьям и Лео, как они и планировали до войны, стали сионистскими новаторами в создании Государства Израиль и жили, по ее словам, «вполне нормальной жизнью».

Они впервые вернулись в Нидерланды через более чем десять лет после окончания войны. В 1958 году Лео устроился на работу эмиссаром Еврейского агентства, привезя с собой в Амстердам на два года всю свою семью. Одновременно он также работал старшим преподавателем в нидерландской Израильской семинарии, дневной школе.

«Нам было очень комфортно жить в Голландии, и все же мы были счастливы вернуться в Израиль в 1960 году», – рассказывала мне Мирьям. Они решили приезжать в Голландию ненадолго раз в год, но никогда не чувствовали себя здесь как дома. «Я помню Амстердам таким, каким я покинула его в 1943 году, – объяснила Мирьям, – а не как город моей счастливой юности».

Ее семья пережила в Израиле целую череду трагедий. Их старший сын, Шананья, стал пилотом Военно-воздушных сил и погиб во время Шестидневной войны 1967 года. Их дочь Илана служила рядовым в армии и погибла в 1970 году, когда ее джип подорвался на сирийской мине на Голанских высотах. Лео умер в 1992 году от сердечной недостаточности.

Шесть десятилетий прошло с того дня, как Мирьям засунула пачку своих писем в сумочку для плавания, и до того момента, когда их прочитали. В День памяти жертв Холокоста в 2002 году ее сестра Бобби (которая в Израиле сменила свое имя на Шифру Рон) рассказала своим детям о Пасхальном седере, который ее семье удалось отпраздновать в Берген-Бельзене во время Второй мировой войны. Мирьям посчитала, что рассказ Бобби был неверным. Насколько она помнила, они праздновали в Берген-Бельзене Пурим (память о предотвращенной резне евреев в Древней Персии), а не Пасху (праздник освобождения от египетского рабства). Две сестры заспорили об этом, и Мирьям поняла, что имеется возможность проверить факты. Она достала сумочку для плавания и дневник, которые одному из членов семьи удалось забрать со склада Нидерландско-Азиатской торговой компании, и спор был разрешен: Бобби оказалась права. Это была именно Пасха, а не Пурим.

Бобби, однако, была поражена, узнав, что у Мирьям сохранился ее дневник военного времени. Она позаимствовала все записи о Пасхе и перевела их на иврит, чтобы прочитать детям кибуца. Дети были очарованы тем, что услышали, и попросили Бобби перевести еще несколько отрывков. Бобби взялась за это дело с помощью своей собственной внучки, Адвы Бен-Шахар. В свою очередь дочь Мирьям, Ринна, просмотрела и отредактировала получившийся текст.

Однако еще до того, как перевод на иврит был закончен, с Мирьям связались исследователи из Амстердама, которые прочитали ее дневник, хранившийся в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида, чтобы спросить, могут ли они опубликовать его. Мирьям согласилась, и голландская версия ее дневника была впервые издана в 2005 году под названием Ik zal je beschrijven hoe een dag er hier uitziet: dagboekbrieven uit Amsterdam, Westerbork en Bergen-Belsen. Ринна была единственной из трех детей Мирьям, кто к этому времени был жив и мог прочитать эту публикацию. Израильский государственный национальный мемориал катастрофы (Холокоста) и героизма «Яд ва-Шем» в 2014 году опубликовал ее английскую версию в переводе Лауры Вроомен под названием «Неотправленные письма». К настоящему времени эта книга переведена еще на шесть языков.

* * *

Мирьям Болле, без сомнения, является последним оставшимся в живых сотрудником и единственным живым документалистом Joodse Raad, Еврейского совета Амстердама. Историк «Яд ва-Шем» Дэн Мичман во введении к «Неотправленным письмам» отметил, что уникальным вкладом Мирьям Болле в литературу военного времени является ее взгляд изнутри на Еврейский совет, деятельность которого после войны часто становилась предметом споров.

«Мирьям знала о разворачивающихся событиях больше, чем другие десятки тысяч евреев в Амстердаме, – подчеркнул он. – «Письма» – это произведение того, кто знал больше других – и определенно понимал тоже больше»{260}.

Созданный по указанию Бемкера в 1941 году Еврейский совет был вынужден занять унизительное положение посредника между Третьим рейхом и еврейским населением Нидерландов.

Летом 1942 года ситуация с Еврейским советом превратилась в шоу ужасов, поскольку нацисты потребовали, чтобы Совет помог оккупационному режиму облегчить депортацию евреев в «трудовые лагеря в Германии». Хотя внешне Еврейский совет в конечном итоге согласился с требованиями Германии, он тем не менее попытался «сместить приоритеты на предотвращение депортаций и сохранение еврейской общины в стране»{261}. Он весьма мало преуспел в этом. Кроме того, его обвиняли в попытке защитить от депортации ограниченный контингент евреев из высшего класса, высококачественных профессионалов и высокообразованных евреев, одновременно позволяя производить аресты и депортацию немецких еврейских беженцев и представителей еврейского пролетариата.

Поскольку Нидерланды потеряли во время войны почти три четверти своего еврейского населения, на Еврейский совет Амстердама зачастую возлагали большую вину, чем на аналогичные организации в странах, где выжило больше евреев{262}. Мог ли он сделать больше – например, взбунтоваться, оказать сопротивление оккупационному режиму или просто предупредить свое еврейское сообщество? В какой степени Еврейский совет Амстердама можно винить в массовой гибели евреев в Голландии?

Подобные вопросы неоднократно задавались на протяжении многих лет, даже во время оккупации, о чем свидетельствуют несколько сохранившихся дневников.

Одно из самых распространенных заблуждений о Еврейском совете сформулировала исследователь Института исследований войны, Холокоста и геноцида Лорьен Вастенхаут, которая специализируется на истории Еврейского совета[330]. Как она отмечает, считалось, что Еврейский совет составлял списки евреев, подлежащих депортации, хотя на самом деле этого не было, все обстояло с точностью до наоборот: Совет пытался защитить как можно больше людей от депортации. Его стратегия, разработанная сопредседателем Дэвидом Коэном, заключалась в отказе от конфронтации с оккупантами, поскольку он надеялся добиться от них уступок путем сотрудничества с ними{263}.

Оккупационные власти позволяли Еврейскому совету делать выбор в отношении того, кого они предпочли бы «спасти». Бремя этого выбора было «крайне тяжелым и ужасным», такая тактика немецкой стороны настроила евреев друг против друга. Это было частью нацистской стратегии «разделяй и властвуй», которая снимала вину с нацистских лидеров, а также с голландской администрации и голландского населения, перекладывая ее на самих евреев{264}.

Для некоторых цели немецкой тактики были ясны с первых же дней ее реализации. Бывший председатель Верховного суда Нидерландов Лодевейк Виссер, который был уволен со своей должности, потому что был евреем[331], предостерегал Еврейский совет, чтобы тот не делал ничего из того, что требовали немцы. В ноябре 1941 года он написал письмо Дэвиду Коэну, в котором настаивал на том, что обязанностью Совета было не «умиротворять» оккупантов, а «вставлять им палки в колеса»{265}. Оккупационные власти запретили Лодевейку Виссеру заниматься какой-либо общественной деятельностью в еврейской общине. В 1942 году ему пригрозили депортацией в концентрационный лагерь, если он не прекратит ее. Через несколько дней после этого он скончался.

Между тем правительство Нидерландов в лице эмигрировавших в Лондон национальных лидеров не предприняло никаких действий по согласованию какой-либо позиции с еврейской общиной, от должностных лиц голландской гражданской администрации в Нидерландах также не поступало никаких инструкций.

Нацисты фактически отрезали еврейскую общину от государства, сделав всех 140 000 голландских евреев и около 20 000 немецких еврейских эмигрантов лицами без гражданства. Эта система общинной изоляции и принудительного самоуправления была далеко не единственной на территориях, оккупированных Третьим рейхом. Формирование небольшой группы еврейских лидеров для обеспечения контроля за еврейскими общинами стало методом работы нацистов на всех оккупированных территориях Восточной Европы начиная с 1939 года. Это наглядно продемонстрировано в изданной в 1972 году знаковой книге хранителя архива Научно-исследовательского института языка идиш Исайи Транка Judenrat{266}. Аналогичные западноевропейские представительские организации были созданы также во Франции, Бельгии и Нидерландах в 1941 году. Лорьен Вастенхаут обнаружила, что нацисты следовали здесь аналогичной схеме, с незначительными вариациями в зависимости от национальных особенностей каждой страны{267}.

Были ли назначены «администраторы гетто» в Варшаве и Лодзи или же директоры крупных национальных Советов в Париже и Брюсселе, в любом случае эти организации были вынуждены брать на себя ответственность за размещение, питание, информирование и контакты с достаточно многочисленным и все более маргинализируемым населением. Как выяснила Лорьен Вастенхаут, этим руководящим структурам часто приходилось незамедлительно реагировать на специальные немецкие предписания, практически не имея возможности самостоятельно планировать или же принимать продуманные решения{268}.

Шестилетнее расследование Исайи Транка в отношении таких руководящих структур показало, что Еврейские советы по всей Восточной Европе испробовали множество различных тактик, чтобы противостоять намерениям немцев по ликвидации евреев, предупредить или избежать их. Тем не менее очевидно, что Еврейские советы ежедневно, а иногда и ежечасно сталкивались с мучительными моральными дилеммами.

Полагая в самом начале войны, что у них имеется определенная власть, Еврейские советы в Восточной Европе обращались с петициями в поисках защиты от незначительных актов преследования, таких как произвольные аресты еврейских мужчин на улице, конфискация имущества, осквернение синагог и священных свитков, а также от правил, которые не позволяли еврейским ремесленникам приобретать сырье для своих изделий.

Эти петиции редко приводили к какому-либо результату, гораздо чаще срабатывал подкуп чиновников. «Из-за широко распространенной коррупции в немецком оккупационном аппарате взяточничество было одним из наиболее распространенных средств «смягчения сердец» нацистских бюрократов и их помощников из числа местного населения», – писал Исайя Транк{269}.

Когда позже начались «переселения» или «программы перемещения», Еврейские советы попытались выступить посредниками в освобождении депортированных путем их выкупа. В Ченстохове (Польша) в 1942 году «членами Еврейского совета [немцам] были переданы мешки с золотом, драгоценностями и бриллиантами. И все же обманутых, обреченных евреев посадили в вагоны для скота и отправили в Треблинку»{270}.

В Бендзине (Польша) в 1943 году «Еврейский совет передал гестапо десятки ящиков с серебряными подсвечниками, канделябрами, коробочками для специй, ханукальными лампами и другими ценностями. Три месяца спустя еврейское гетто в Бендзине было ликвидировано»{271}.

Как писал Исайя Транк, в конечном счете стало ясно, что такие действия Еврейских советов, основанные на представлении о том, что спасение все еще являлось реальной возможностью, служили лишь тщательно разработанной нацистской схеме ограбления еврейских общин.

Исайя Транк разъяснил, что в первые дни войны большинство Еврейских советов были убеждены, что немцы не станут убивать тех, кто оказался решающим фактором их успеха. Они часто пропагандировали трудоустройство на предприятиях немецкой промышленности как возможный способ спасения и отчаянно искали возможности такого трудоустройства для как можно большего числа евреев. А в таких городах, как Лодзь, Хелм, Скала и Замосць в Польше, Еврейские советы по собственной инициативе создавали «производительные гетто», чтобы обеспечить безопасность их жителей[332].

По словам Исайи Транка, как только национал-социалистический механизм геноцида был введен в действие, Еврейские советы столкнулись с «самой мучительной моральной проблемой, с которой только мог столкнуться представительный орган», понимая, что они не могут спасти всех{272}. Для многих выживших членов Еврейских советов эти решения стали на всю жизнь источником страданий.

Якобу Генсу, например, было приказано «сократить вдвое» население гетто в Ошмянах (Белоруссия), в котором в то время проживало около 4000 человек. Немцы не стали скрывать от него, что высланные евреи будут расстреляны. Якоб Генс проинформировал об этом Еврейский совет, который начал переговоры с нацистами, и ему удалось сократить это число до 406, отобрав только пожилых людей, которые «все равно должны были умереть зимой»{273}.

«Я не знаю, все ли поймут это решение и будут защищать его, – сказал Якоб Генс, – однако принцип был таким: «Спасай что можешь, не считаясь со своим собственным добрым именем или с тем, что тебе предстоит пережить».

Такие жестокие дилеммы вызывали у членов Еврейских советов мучительные моральные переживания. Некоторые из них покончили с собой под тяжестью своей вины. Тех, кто отказывался сотрудничать, часто убивали и заменяли более сговорчивыми.

Иногда лучшим вариантом оказывался призыв членов общины к бегству. Так, например, Еврейский совет в голландском городе Энсхеде рекомендовал местным евреям скрыться, что привело к более высоким показателям их выживания в этом регионе. По словам исследователя Дэна Мичмана, когда некоторые восточноевропейские Еврейские советы пытались организовать побег евреев в местные леса, на следующий же день немцы окружали эту местность и все евреи погибали. «Это была хорошая, бунтарская идея, но результат оказался катастрофичным».

Проанализировав результаты различных вариантов действий Еврейских советов, Исайя Транк пришел к выводу, что их решения в конечном счете «не оказали существенного влияния» на итоги выживания представителей еврейской общины{274}.

* * *

Тем не менее сразу же после войны Еврейские советы по всей Европе были обвинены в коллаборационизме. Несколько временных судебных органов, известных как Еврейские суды чести или просто Суды чести, были созданы сразу же в 1945 году в лагерях для перемещенных лиц в Германии и Италии, чтобы судить тех евреев, которые, по мнению общественности, сотрудничали с оккупационными властями. Среди тех, кого судили, были капо[333], лица, выполнявшие полицейские функции в еврейских гетто, и члены Еврейских советов. В целом было проведено более сорока судебных процессов.

В Польше члены Еврейских советов предстали перед так называемыми Народными судами – Sady Społeczne, созданными Центральным комитетом евреев, предоставляя этой категории лиц возможность «реабилитировать» себя{275}. Суды чести в Западной Европе, такие как jury d’honneur во Франции, которые судили лидеров Еврейского совета в период с 1944 по 1947 год, аналогичным образом пытались «восстановить внутреннюю сплоченность еврейской общины»{276}. Несмотря на эти усилия по примирению, как писал историк Леон Поляков в 1954 году, «на этих органах коллаборационизма лежал несмываемый позор». По словам польского историка Петра Врубеля, в послевоенный период такое мнение было широко распространено среди общественности{277}.

Ло де Йонг в 1977 году назвал вопрос о еврейском коллаборационизме, «без сомнения, самой трудной, запутанной и болезненной проблемой всей темы Холокоста»{278}. К 1997 году Петр Врубель пришел к следующему выводу: «Этот аспект Холокоста все еще далек от своего решения»{279}. Дэн Мичман, у которого взяли интервью в 2021 году, придерживался более мягкой точки зрения, заявив, что такая форма обвинения жертв была неизбежным следствием раскола, который оккупационные силы внесли в еврейское сообщество. Он, в частности, заявил: «Как часто бывает, ваш гнев и реакция на страдания обращены на того человека или те властные структуры, которые причастны к тому, что с вами случилось. Вот почему среди голландских евреев сотрудники Joodse Raad [Еврейского совета] получили прозвище «Joodse verraad», или соучастники «еврейской измены».

В 1945 году Дэвид Коэн и Абрахам Ашер, которые оба пережили концентрационные лагеря, подверглись судебному преследованию со стороны Еврейского суда чести в Амстердаме. Этот полусудебный коллегиальный орган, который в конечном счете рассмотрел двадцать шесть дел, был сформирован «для оценки действий лиц, которые во времена немецкого гнета вели себя образом, несовместимым с самыми элементарными принципами солидарности, которых… следовало ожидать от всех евреев».

Гертруда ван Тийн-Кон, которая работала на Дэвида Коэна и была спасена, выехав на «Транспорте 222», обвинила его в том, что он «выбирал для депортации евреев из низших слоев общества вместо евреев из своего собственного социального класса». Эти обвинения позже были поддержаны другим голландцем, пережившим Холокост и поселившимся в Палестине, Саломоном де Вольфом, а также одной из участниц голландского Движения сопротивления, не относившейся к еврейской общине, Лаурой Мазирель{280}.

Дэвид Коэн предстал перед судом в первые месяцы 1947 года. Он и его адвокат утверждали, что он пытался действовать в интересах еврейского сообщества и недооценил нацистскую программу по ликвидации евреев. Абрахам Ашер отказался присутствовать на судебном процессе. Суд постановил, что оба сопредседателя Еврейского совета виновны в том, что помогали немецким оккупантам «шантажировать» еврейскую общину, заставляя ее подчиняться, дублируя нацистские угрозы и составляя списки для депортации. В качестве наказания их отлучили от церкви и исключили возможность занимать в будущем какие-либо руководящие должности.

По Абрахаму Ашеру и Дэвиду Коэну был нанесен еще один удар, когда 6 ноября 1947 года они были арестованы по обвинению в коллаборационизме со стороны Специального суда Амстердама. Даже среди их критиков возникло впечатление, что государство не имеет права судить этих двух представителей еврейской общины. Саломон де Вольф, который ранее выступил с обвинениями в адрес Дэвида Коэна, написал статью в газете Движения сопротивления De Vlam («Пламя»), в которой заявил, что заклеймить двух лидеров Еврейского совета как военных преступников в контексте нацистского террора было бы несправедливо{281}.

Последовали общественные протесты, и Абель Герцберг выступил в качестве их официального адвоката и правозащитника в общественных кругах. Несмотря на то что обвинительное заключение было сформулировано, дело так и не передали в суд. Абрахам Ашер умер в мае 1950 года и, по словам его друзей, «был сломлен». Он не был похоронен на еврейском кладбище (некоторые исследователи говорят, что это был его собственный выбор, другие же утверждают, что его было запрещено хоронить там), вместо этого ему отвели место для захоронения на общественном кладбище.

Дэвид Коэн, перенесший в 1956 году «тяжелый кризис», согласился продиктовать свои воспоминания о военных годах секретарю Ло де Йонга в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида и предоставил Жаку Прессеру права использовать их в ходе своих исследований. В 1982 году «при невыясненных обстоятельствах» журнал Nieuw Israëlietisch Weekblad получил расшифровку этих воспоминаний и впервые опубликовал свою версию в сериализованной форме{282}. Несколько десятилетий спустя вся 141-страничная рукопись была отредактирована и опубликована в издании Института исследований войны, Холокоста и геноцида исследователем Эриком Сомерсом.

Однажды утром я встретилась в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида с Эриком Сомерсом и спросила его, вызвала ли у него в ходе работы над мемуарами Дэвида Коэна симпатию точка зрения бывшего сопредседателя Еврейского совета. Он некоторое время размышлял, прежде чем ответить, затем сказал: «Я думаю, что Дэвид Коэн был действительно наивен. Это точно. С другой стороны, у него было ошибочное убеждение (и я могу понять его логику), что война не будет продолжаться долго. Когда немцы вторглись в Россию, многие были убеждены, что это конец, потому что Гитлер не мог выиграть войну на два фронта».

Затем Эрик Сомерс добавил: «Он [Дэвид Коэн] пытался найти способы так или иначе сотрудничать с немецкими властями, потому что, по его мнению, если вы будете стремиться закрыть дверь, тогда немцы сделают это сами, и они сделают это более жестко и более действенно. Он воспринимал и оценивал ситуацию неверно, и немцы, безусловно, использовали его в своих целях».

Во время конференции 1977 года Ло де Йонг отметил, что Еврейские советы были не единственными институциональными органами в Европе, которые не смогли оказать оккупационному режиму адекватного сопротивления. Как он утверждал, большинство людей в оккупированных странах «подчинились немцам». По его словам, Еврейский совет в Амстердаме, как и большинство других голландских организаций, согласились с той концепцией, что сотрудничество с немецкой стороной является самой безопасной и мудрой стратегией{283}.

Многие этические претензии к Еврейским советам основывались на предположении, что они могли знать или же действительно знали о лагерях смерти и газовых камерах.

Исследователь Лорьен Вастенхаут сообщила, что сохранилось от 50 до 75 процентов организационных документов о деятельности Еврейского совета в Амстердаме в течение двух лет. Она ознакомилась со многими из них, но не со всеми. Я спросила ее, сталкивалась ли она когда-нибудь с какими-либо документальными свидетельствами о том, что члены Еврейского совета, будь то председатель, члены правления или штатные сотрудники, были проинформированы кем-либо (структурами СС или какими-либо продажными немецкими или голландские чиновниками) о массовых убийствах в концлагерях на Востоке.

«Нет, я никогда не находила подобного документа», – ответила она. После этого она добавила, что хотя такие слухи и циркулировали, «неопровержимых доказательств этому не было. Немцы были не настолько глупы, чтобы допустить такую утечку информации».

Дэн Мичман тоже подтвердил, что ни одно из исследований не выявило того факта, что кто-либо из членов Еврейского совета в Амстердаме был проинформирован немцами о планах относительно «окончательного решения еврейского вопроса». Мирьям Болле также не считала, что члены Еврейского совета располагали такой информацией или же скрывали ее. «Я не думаю, что председатель [Еврейского совета] знал больше, чем он рассказал сообществу», – сказала она.

После долгих размышлений по этому поводу Мирьям Болле сообщила мне, что теперь она считает послевоенную критику в адрес Еврейского совета «слишком резкой».

С ее точки зрения, большинство членов Еврейского совета делали все, что могли, в чрезвычайно сложных обстоятельствах. «Я не уверена в том, что кто-то другой сделал бы это лучше, – сказала она. – Я не верю, что результат мог бы быть каким-то другим».

Затем она добавила: «После войны меня иногда спрашивали, не стыдно ли мне за то, что я работала в Еврейском совете. Ответ таков: ни в коем случае».

Глава 23

«Стояла просто убийственная тишина»

Сентябрь – декабрь 1944 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Воскресенье, 3 сентября 1944 года[334]

Мы, евреи, получили известие, которого мы очень боялись. Я услышал репортаж Пола Уинтертона[335], английского военного корреспондента на русском фронте, который стал свидетелем наступления русских в Люблине. Русские продвигались невероятно быстро, настолько быстро, что у немцев просто не оставалось никаких шансов организованно что-либо спасти. В результате стало ясно, что немцы, которые вначале убивали евреев наугад, теперь используют свой знаменитый организаторский талант, чтобы создать для этого продуманную систему. И они создали для этой цели огромные здания, строить которые они заставили самих евреев. В этих зданиях большие газовые камеры, мусоросжигательные печи и длинные каменные столы, которые используются следующим образом: евреи большими группами должны выстроиться в очередь, а затем они должны снять обувь и раздеться, и, как только все они будут аккуратно зарегистрированы, они должны сдать все свои золотые кольца администраторам. Затем их ведут в газовые камеры. После этого трупы кладут на каменные столы и вырывают у них изо рта золотые или коренные зубы. После этого все тела отправляют в мусоросжигательные заводы, а пепел используют в качестве удобрения на полях.

Пол Уинтертон сообщил, что в распоряжении русских оказались полные списки [имен] и 800 000 пар обуви, а также эти здания с газовыми камерами и мусоросжигательными печами… Печи такого размера способны сжигать 3000 евреев в день… Он завершил свое сообщение заявлением, что не только виновные в этих преступлениях, но и те, кто знал о них и держал рот на замке, больше не могут претендовать на то, чтобы называться людьми, и понесут заслуженное наказание. Я должен также упомянуть, что найденная обувь принадлежала как младенцам, так и взрослым.

Сегодня днем приходской священник снова ненадолго навестил меня. Тилен тоже пришел навестить нас и принес всем нам разные вкусные вещи. Хотя ему и не нужно было этого говорить, однако он сказал, что мы всегда можем прийти к нему и что он договорился, чтобы доктор приехал в Кессельс. Этим вечером дважды подряд звучали сирены воздушной тревоги, второй раз здешний аэропорт подвергся бомбардировке. На этот раз я не пошел в бомбоубежище, потому что хотел увидеть это мрачное, но фантастическое зрелище: бомбы с белым фосфором падали сотнями.

Понедельник, 4 сентября 1944 года

Прошлой ночью здесь не было воздушного налета, и я спал довольно хорошо. Сейчас, когда я пишу это, половина второго пополудни. Когда я шел к бомбоубежищу, звучала сирена воздушной тревоги. Я слышал из разных источников, что американцы уже пересекли границу Голландии. Врач подтверждает это и добавляет, что они уже освободили Маастрихт. Невероятно, насколько быстро все это происходит. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Все присутствующие здесь твердо убеждены в том, что мы будем освобождены на этой неделе. Дай-то бог! Сирена воздушной тревоги звучала в течение часа, но бомбежки здесь не было.

В 4 часа дня вернулся доктор и посоветовал нам, если возможно, уехать сегодня или завтра. Я договорился, что мы втроем уедем завтра. Однако потом внезапно выяснилось, что всех мужчин и юношей, независимо от возраста, забирают прямо из дома и с улицы и всех отправляют на работу в аэропорт. Доктор высказал опасения, что могут забрать пациентов и из больницы, поэтому он указал мне хорошее место, где можно было бы спрятаться. Я, конечно же, не могу уехать при таких обстоятельствах. Весь день я был готов ко всему, но больше ничего не произошло. Я получил письмо от Роберта, в котором он поделился, что планирует навестить меня в субботу, 9 сентября. Я не думаю, что сейчас у нас есть какая-либо возможность разъезжать из-за огромного напряжения, царящего здесь в эти дни. В любом случае я отговорил его приходить ко мне.

Вторник, 5 сентября 1944 года

Прошлой ночью здесь не произошло ничего особенного, однако царит ужасное нервное напряжение. Мы пробыли в бомбоубежище несколько часов, причем без сирен воздушной тревоги. Многие немцы покидают этот район, и я ожидаю, что это будет продолжаться. Они возвращаются в Германию. Сегодня ночью немцы подожгли здания в аэропорту.

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Вторник, 5 сентября 1944 года

Наконец-то есть новости! Тилбург, Ден Бош, а сегодня рано утром – Дордрехт. В следующую минуту ожидаем услышать, что уже и Роттердам пал. Слава богу, они приближаются! …

Сегодня я наблюдала за массовым отъездом немецких сладкоежек и «милочек». Они забрали своего дьявола и его старшую сестру и увезли их на роскошных автомобилях и машинах Красного Креста с ранеными, в автобусах, полных немками и женами из НСД. Увезли всех. Все они уезжают из Амстердама. Блаженная уборка. Внезапно мы услышали шум самолетов. Мы побежали прочь, исходя из предположения, что именно этот поезд являлся целью. Мы уже было решили, что это приближаются английские войска. Потому что, по словам «людей», мы должны ожидать этого в любой момент. Увы, это не что иное, как стрельба, доносящаяся из кузовов отъезжающих с вокзала грузовиков.

Поезд медленно тронулся, он переполнен членами НСД, которые считают, что им безопаснее бежать (на данный момент) в более безопасное место – то есть в Германию. Эти ленивые бездельники хотят избежать наказания, однако этого не произойдет.

В три часа мы увидели высоко в небе силуэт английского самолета. Как раз в тот момент, когда самолет пролетал над поездом, раздались выстрелы, и поезд остановился. Четыре вагона поезда загорелись, около тридцати пяти человек погибли, около ста было ранено. И ничего не было слышно. Стояла просто убийственная тишина. Передатчик молчал, радио молчало, люди молчали. Никто ничего не говорил, и никто ничего не знал. Это ужасно… Уж лучше бы все болтали! В любом случае это бы немного сняло напряжение.

Все велосипеды и грузовые мотоциклы, которые были оставлены, забрали с улиц. Общественный транспорт остановился. Если это продлится долго, все начнут голодать (это действительно может привести к голодной смерти). Мы больше не сможем достать картофель, точно так же, как мы уже сейчас не можем достать мясо или молоко. Все будет намного хуже. Газ уже нормируется, и его использование ограничено. Его подают днем, с половины седьмого до половины девятого, а затем с одиннадцати вечера до часу ночи. А также с половины пятого до половины седьмого утра. Все просто ужасно.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Среда, 6 сентября 1944 года

Хотя сирены воздушной тревоги не звучали, больные находились в бомбоубежище всю ночь, до 5 часов утра. В час ночи я лег на свою кровать не раздеваясь и проспал таким образом несколько часов. Днем здесь снова был воздушный налет, и больным пришлось вернуться в бомбоубежище и находиться там до 6 утра. Я сейчас в своей палате. Все, о чем здесь ходили слухи, а именно о том, что Маастрихт, Бреда, Тилбург и Дордрехт пали и что союзные войска направляются уже к Роттердаму, оказалось неправдой. Я теперь сомневаюсь, находятся ли вообще союзники на голландской границе. Странно, что все утверждают это, об этом якобы слышали из английской радиопередачи. Даже врачи лгут об этом. В любом случае это показывает, что люди здесь все еще умеют фантазировать.

Четверг, 7 сентября 1944 года

Прошлой ночью здесь было очень тихо и все больные спали на своих кроватях. Сегодня Макси и Лотье исполняется три года. Я попросил Тилен принести торт приемным родителям и отправил вместе с ним письма от нас с Леной. Мне любопытно знать, сделал ли он это уже. Этим вечером я познакомился с индийским художником и мэром, которые оба недавно появились здесь в качестве пациентов. Сегодня, впервые за долгое время, весь день звучали сирены воздушной тревоги.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Суббота, 9 сентября 1944 года

Получила продовольственную карточку и установила электросчетчик, так что теперь я могу сэкономить немного денег, принимая ванну. Очень неплохо пообедала в «Кемпински». У них все еще подают то, что и раньше. Как это вообще возможно! Мне так нравится спокойно жить одной, когда меня не теребят обеспокоенные знакомые! Если бы у меня был телефон, то мне, конечно же, постоянно бы звонили.

Воскресенье, 10 сентября 1944 года

Господин и госпожа ван дер Дин пришли выпить кофе и посидели вместе со мной на солнышке, которое было чудесным. Существует общее возмущение по поводу того, что все мужчины из числа членов НСД пренебрегают своим долгом. Это позор для Движения. Из партии ушли ван дер Заанде, ван Бален и Шпиренбурги[336]. К счастью, Мип оказалась благоразумной и пришла выпить чаю, как и миссис Вейнмален, которая слишком явно старается оставаться со всеми друзьями, что не очень приятно.

Понедельник, 11 сентября 1944 года

Ситуация становится критической. Угля хватит только на очень короткое время. Я обменяла свои продовольственные карточки [на продукты питания и проч.], но мою еду не могут мне доставить. Начиная с завтрашнего дня трамваи не будут ходить с 10 утра до 4 часов дня, а крупные заводы закроются. Проходя мимо дома миссис Воут[337], я услышала, что рейхскомиссар очень сильно разгневан тем, что его бросили так много людей. Он собирается всех их уволить. Доктор Рейтер сообщил, что союзники планируют свою решающую битву в Нидерландах. Моя бедная страна! Дай бог, чтобы фюрер вовремя получил свое новое оружие! Получила очень печальное письмо от Гермины. Она испытывает страх. Я написала Анс[338] с просьбой помочь ей. Сегодня стоит восхитительная осенняя погода. Пила чай с мисс Линденберг. Купила немного лука-шалота и цветочных луковиц. Бэкер и Плеккер тоже сбежали, вот это да!

Среда, 13 сентября 1944 года

Сегодня Алекс добилась немалых успехов, дом становится уютнее с каждым днем. Я взяла карточку на экстренный паек. Не на мясо, это только для больных, но мне удалось раздобыть немного колбасы. Такая же ситуация и в Бельгии, там идут тяжелые бои, особенно в Меце, Бресте и Ле Гавре. Все еще надеюсь, что нам удастся стабилизировать Западный фронт. Прекрасная погода, и я перекусила в «Кемпински». Вечером бомбы падали где-то совсем близко, дом несколько раз дрожал от взрывов. Было очень неприятно!

Понедельник, 18 сентября 1944 года

Разбомбили так называемый Хембруг [мост], Схипхол[339], Шеллингвуд, я могла бы продолжать перечислять и дальше, если бы захотела. Что действительно глупо, [однако,] так это то, что железнодорожники объявили забастовку, так что все идет наперекосяк. Люди, по-видимому, совершенно не думают о своих желудках.

Четверг, 21 сентября 1944 года

В целом я в порядке, но скучаю. Сегодня вечером ужинала у Вестеров. Сейчас я чувствую себя совершенно измученной, возможно, из-за того большого напряжения, которое испытываю. Потери огромны, почти невозможно представить себе, что так близко отсюда происходит великая битва. Мы слышали, что прибывает «всего» 10 000 эвакуированных. Мне становится очень грустно всякий раз, когда я слышу взрывы, доносящиеся из гавани, которая полностью разрушена.

Среда, 27 сентября 1944 года

Такие тревожные, тяжелые дни! Я пересчитала все свои платежи с момента кончины Адриана, и теперь я должна пойти к нотариусу, чтобы получить наследство. Осталась ли еще наша мебель в Неймегене? Бедные люди там и в Арнеме! Там продолжаются ожесточенные бои. Я чувствую себя отчаянно одинокой, слишком много плачу, но я не понимаю, почему меня должны были оставить здесь одну, в этом враждебном мире, полном злых духов. Люди слепы к большевизму. Я думаю, что это позор, если кто-то поддерживает это. Однажды они пожалеют об этом. В Италии, Румынии и в Болгарии они наконец-то поняли, что это значит. Я мечтаю о приятных посиделках, где я могла бы для разнообразия познакомиться с самыми разными людьми, и не только с женщинами!

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Конец сентября 1944 года[340]

Ни у кого нет газа, поэтому никто больше не может готовить. Или же у тебя должна быть угольная печь. Отец нашел способ изготовления печей. Он может сделать их практически из чего угодно. Через несколько дней об этом знали уже все. Соседи, друзья, члены семей соседей – все они приходят к нашей двери с мусорными баками, ведрами, чайниками, коробками для мыла. Не сможет ли отец соорудить из этого печку? Ежедневно отец говорит по меньшей мере двадцати людям: «Да, конечно, это подходит. Приходи в понедельник, чтобы забрать ее». В понедельник очередную печку забирают, но на этом дело не заканчивается. Отец может изготовить самое большее две печки в день. Тем не менее он обещает: «Приходи в понедельник и забирай ее». Затем он принимается за дело. Изготавливает сначала одну, затем другую. Пока не будут готовы все печи и пока все не будут довольны.

С 12 сентября трамваи не ходят с девяти утра до четырех часов дня. Еще и это. На фабрике повесили табличку с надписью: «Просьба ко всем принести свои шашки и шахматы, потому что нам не разрешается пользоваться станками». Разрешается только включать свет. На работе много простоев.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Четверг, 6 октября 1944 года

Я сегодня утром все делала весьма неторопливо. Заходила Юста, у нее дела тоже идут не особенно хорошо. На выходные я отъезжала. Вскоре ожидаются очень тяжелые бои. Союзники прилагают все усилия, чтобы как можно скорее вторгнуться в Рейнскую область и Саарский регион. Начиная со следующего понедельника трамваи больше не будут ходить для перевозки пассажиров, как и в остальной части Северной Голландии. Говорят, что с 15 октября начнут работать кухни срочной помощи, а с понедельника запретят пользоваться электричеством! Меня не прельщает такая перспектива. Что ж, главное, чтобы мы выиграли войну!!

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Среда, 1 ноября 1944 года

Уже некоторое время у нас нет электричества, и каждый вечер мне становится все труднее. В данный момент у нас есть карбидная лампа, но у всех нас от нее болит голова. Если мама собирается доить коз (у нас две большие и две маленькие козы), то она берет лампу с собой на улицу, и мы должны полчаса сидеть, вглядываясь в темноту. Ты держишь глаза открытыми как можно дольше, пока не станет больно, а затем снова закрываешь их. Если бы у нас не было коз, у детей вообще не было бы молока.

Большинство людей сидят в кромешной темноте. Те немногие, у кого есть велосипеды, подключают лампы к динамо-машине[341]. Можно также прикрепить динамо-машину к педальной швейной машинке, но тогда, если хочешь света, крутить педаль придется бесконечно. Можно также сделать пропеллер и установить его на крыше, чтобы его крутил ветер. Те, кто посмелее, пытаются тайно подключиться к источникам энергии. Но горе тем, кого поймают! Это может стоить головы или свободы.

Сахар и сливочное масло больше нигде не продаются. Мы едим сухой хлеб. Хлеб без масла, сыра, сиропа или джема. Бр-р-р, кофезаменитель без сахара и с обезжиренным молоком… Еду мы получаем из бесплатной столовой. Мы идем со своим ведерком в назначенную нам столовую, где всегда очень длинная очередь. Там мы получали вначале свои три четверти литра еды. Через три дня мы стали получать всего пол-литра. В понедельник мы едим жидкое капустное пюре, на следующий день – овсяную кашу, но если бы тебе не сказали, что это овсянка, ты бы никогда об этом не догадался. Относительно вкусен только гороховый суп, а остальное не понравилось бы даже свиньям. Это приходится проглатывать через силу, но и этого так мало!

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Понедельник, 6 ноября 1944 года

Я все еще не вижу никакого реального облегчения дел в ситуации для нас. Прошло шесть недель с тех пор, как меня выписали из больницы в Венло, и в течение всего этого времени, то есть в общей сложности в течение 42 дней, я ночью не раздевался. Каждый день, каждый час я сижу здесь в ожидании освобождения. В какой-то момент мы оказываемся в эпицентре военной активности, а потом внезапно наступает кладбищенская тишина. Мы находимся в постоянном ожидании. Думаю, что это худший период времени из всех, что я пережил до сих пор.

Вторник, 7 ноября 1944 года

Прошлой ночью здесь было очень тихо, и сегодня практически ничего не произошло. Лена и Лотье выздоровели, но у меня, похоже, язва желудка, которая постоянно причиняет мне дискомфорт.

Среда, 8 ноября 1944 года

Прошлой ночью снова было тихо, а сегодня утром над головой пролетали самолеты. Однако, как мне представляется, наша цель все еще очень далека. Сегодня днем я услышал, что семья, которая взяла на себя заботу о Макси, переехала в Целен после того, как фрицы взорвали их дом. Это примерно в полутора часах ходьбы отсюда, и вот прошло пять с половиной недель с тех пор, как мы хоть что-либо узнали о Макси.

Сегодня вечером немцы снова заявились сюда, чтобы украсть свинью. Не проходит и дня, чтобы они не утащили какое-нибудь животное, и если такая ситуация продлится еще 14 дней, в Беринге не останется ни одной сельскохозяйственной живности. Все фермерские дома и конюшни полностью разграблены и разрушены. Теперь фрицы установили на дорогах 9000 противопехотных мин, что, с одной стороны, говорит о том, что союзники скоро будут здесь, но, с другой стороны, создает большую угрозу для нас. Одна из таких мин была заложена всего в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Фрицы, которые были сегодня в доме, заявили, что, если нас взорвут, мы можем винить в этом только самих себя, потому что остались здесь. Просто подождем и посмотрим, что произойдет.

Четверг, 9 ноября 1944 года

Прошлой ночью снова было тихо, и мне кажется просто невероятным, что здесь, на фронте, сейчас не ведется никаких боевых действий. Будем надеяться, что это затишье перед бурей. Сегодня вечером у меня снова сильно болел живот.

Пятница, 10 ноября 1944 года

Ночь была очень тихой. Нет никаких признаков войны. Сегодня вечером у меня снова начались боли в животе.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Суббота, 11 ноября 1944 года

Сегодня для нас был очень тяжелый день. Утром приходил лесник, и, когда я спросила, есть ли у него какие-либо новости, он ответил: «Есть, но плохие». Всех их поймали. На мгновение мне показалось, что мое сердце остановилось. Неужели все, за что мы беремся, должно быть уничтожено? Неужели мы никому не можем помочь? Мы так сильно желали мира нашему народу. А теперь?

Разные мысли проносились у меня в голове, в то время как я пыталась осознать, что же произошло. Очень вероятно, что нас кто-то предал. По-видимому, неподалеку жили агенты-провокаторы. По словам лесничего, в [наших домиках и] лесах было полным-полно «Зеленой полиции». Все наши, кроме Ганса, оставались в убежище в лесу вместе с Ирмой и Беп. Бедняги думали, что там они будут в большей безопасности, но теперь их обнаружили. Это так печально, особенно то, что это произошло сейчас, когда мы так близки к освобождению. Что с ними будет? Мне остается только надеяться, что они будут сильными и будут верить, что все закончится хорошо. Тогда они смогут справиться…

О нашей стране не сообщают ничего, абсолютно никаких военных новостей. Рузвельт говорит о быстром освобождении, но что он имеет в виду под «быстрым»? Большинство из нас ожидают очень скорого наступления где-то поблизости, такого же, как в районе Мец. Дай бог, чтобы для тех, кого обнаружили, это не стало слишком поздно. И так много других. Запасы продовольствия в освобожденных районах Голландии по-прежнему довольно скудны. Каждый день четыре самолета доставляют туда продукты питания. В распоряжении [союзных] войск должен находиться весь транспорт на колесах.

Воскресенье, 12 ноября 1944 года

Как странно быть человеком! Твоих друзей больше нет либо они жестоко страдают – а ты продолжаешь жить, несмотря ни на что. Ты ешь, пьешь, спишь. Сегодня утром в церкви мне было очень тяжело, потому что я не могла перестать думать о них. С ними, скорее всего, жестоко обращались? Как чувствует себя К., как обстоят дела с Беп?

Вчера вечером мы с Элс обсуждали все это. Мы обсудили, насколько тяжела вся эта ситуация и что вам нужно делать все возможное, чтобы оставаться духовно сильными. Иногда я просто не вижу впереди никакого лучика надежды, но надо продолжать надеяться и верить, чтобы не впасть в отчаяние.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Суббота, 11 ноября 1944 года

Прошлой ночью здесь по-прежнему было очень тихо, но мы получили известие, что половина Венло сожжена дотла. Мы выехали оттуда как раз вовремя, хотя с больницей ничего не случилось. Сегодня фрицы снова украли здесь свинью и корову.

Понедельник, 13 ноября 1944 года

Положение на фронте по-прежнему остается неизменным. Сегодня вечером у меня произошла еще одна ссора с Мари, которая вовлекла в нее нескольких человек, в том числе и тех, кто скрывался вместе с нами. Мне было стыдно за это, и я так разозлился, что, когда некоторое время спустя лег спать, меня стало рвать кровью. Естественно, Мари была шокирована этим, и по крайней мере это произвело на нее хороший эффект. Он заключался в том, что между Мари и Леной был восстановлен мир. Это было необходимо, потому что в последнее время отношения между ними стали враждебными. Остаток вечера я чувствовал себя глубоко несчастным.

Вторник, 14 ноября 1944 года

Прошлой ночью я очень мало спал, и у меня была сильная одышка, но, по крайней мере, кровью меня больше не рвало. Сегодня утром я уже чувствовал себя немного лучше, а к полудню пришел врач. Лена позаботилась об этом. Он провел мне полное обследование и посоветовал два месяца лежать в постели на спине. Я, конечно же, понимаю, что, как только я почувствую себя лучше, я встану с постели. Ночью я съел немного каши, и до сих пор меня больше не рвало кровью. Какой бы ни была ситуация на фронте, такое впечатление, что большинство фрицев уже ушли отсюда. Говорят, что они вернулись в Германию. Сегодня днем пара молодых солдат, примерно 19 лет, попросили бутерброды. Они сказали, что их отрезали от подразделения, поэтому они больше не могут получать провизию. Войска на фронте находятся в движении, и ожидается, что англичане будут здесь уже очень скоро. Будем надеяться, что это так.

Среда, 15 ноября 1944 года

Прошлая ночь была довольно приятной. Этим утром я смог встать, чем был доволен. Сегодня ночью рядом с нашим домом летали снаряды, как и сегодня утром. Лена уехала рано утром в Паннинген, чтобы забрать мои лекарства. Она пообещала также попытаться найти Макси. Ей это удалось, и она привезла его с собой сюда. Я был так удивлен! Он выглядит прекрасно и, кажется, вполне здоров.

В час дня фрицы взорвали старую и весьма живописную ветряную мельницу, которая простояла на этом месте по меньшей мере шестьдесят лет. Сегодня вечером в 10:30 они ударили по церкви рядом с мельницей. Все это происходило буквально в пяти минутах езды от нас. Мы услышали пару ужасных взрывов, но окна остались целыми. Все это говорит о том, что мы можем ожидать союзников в ближайшее время.

Пятница, 17 ноября 1944 года

Прошлой ночью была сильная стрельба, и мы слышали, как над нашим домом пролетали снаряды. Сегодня в 8:30 утра все мы из числа прячущихся начали спускаться вниз в твердом убеждении, что наконец-то теперь это безопасно, однако буквально через две минуты мы увидели перед фермерским домом «Зеленую полицию». Мы сразу же снова поднялись по лестнице. Как оказалось, «Зеленая полиция» разыскивала мужчин. Через некоторое время полицейские уехали, но теперь мы уже стали особенно осторожны, потому что стало ясно, что они забирают с собой в Германию всех мужчин, которых только могут обнаружить. Пока «Зеленая полиция» занималась здесь поисками мужчин, союзники начали наступление.

Сейчас здесь сущий ад, и все, включая нас, столпились в подвале. В 11 часов утра по нашему дому был нанесен удар. Все окна повылетали, в крыше были пробиты огромные дыры. Как раз в этот момент начался проливной дождь и вода стала все заливать. Моя комната, в которой я прожил больше года, пострадала больше всего. С потолка упала лампа, в стенах теперь огромные дыры. Все в руинах. Если бы мы остались там, мы бы здорово пострадали.

В 6:30 вечера всех малышей уложили спать на соломенных циновках в подвале. Тем, кто постарше, пришлось стоять. Все собрались вместе. Всю ночь мы слышали стрельбу с обеих сторон, почти непрерывную. Это, безусловно, худший день в нашей жизни, худший день, который мы пережили до сих пор. Как мы можем слышать, англичане подходят все ближе, а немцы отступают, они ведут огонь уже из окопов вокруг нашего дома. Все здесь, в подвале, одеты, сидят или стоят в ожидании ночи. Одним словом, все это ужасно.

Суббота, 18 ноября 1944 года

Всю ночь стоял страшный грохот. Однако наш дом больше не пострадал. Лене тоже не удалось поспать ни минуты. В подвале тесно и дурно пахнет. В девять утра мы увидели, что отдельные дома в Беринге были в огне, горели также скирды с пшеницей, рожью и овсом на обочине дороги. Небо было окрашено в красный цвет, везде стоял сплошной дым. Около 10 часов один из прячущихся вместе с нами заявил, что на дороге видели английские танки. Я решил, что его воображение сыграло с ним злую шутку. Во всяком случае, было бы слишком хорошо, чтобы это было правдой.

Сегодня днем в наш дом снова попало несколько снарядов. Когда я укрылся за несущей стеной, в окно влетели осколки, которые попали в стену буквально в шести дюймах[342] над моей головой. Там, куда попал снаряд, в стене пробита большая дыра. Итак, мне пока еще удается избегать смерти. Мы находимся в центре босхианского ада[343], и будет божественным чудом, если мы все выберемся отсюда живыми. Все женщины стараются держаться, хотя, как мне кажется, они просто не совсем осознают, в какой опасности мы находимся.

Все мы сейчас лежим в подвале, четырнадцать детей и одиннадцать взрослых, а погреб очень маленький. Мы прижались друг к другу, как сардины. Шум почти невыносимый, дети плачут и визжат одновременно. Это просто оглушительный шум. Я не спал последние несколько дней. За последние 48 часов я смог выйти из подвала только один раз, чтобы сходить в туалет. Атмосфера ужасная, потому что от некоторых женщин ужасно пахнет, а одна из женщин храпит так громко, что никто не может спать. Мы провели всю ночь в адском шуме.

Воскресенье, 19 ноября 1944 года

Прошлой ночью опять было много стрельбы. Единственная свинья, до которой не добрались немцы, была убита снарядом. Около 6:30 утра стало немного тише, и все начали говорить, что в Беринге больше нет немцев. В 7:30 я вышел из подвала и увидел разных мужчин из Беринге, которые шли по улице. Я пошел выяснить, что произошло, и мне сказали, что мы освобождены. Англичане уже здесь, и они двинулись дальше по дороге на Паннинген.

Я пошел домой, чтобы принять ванну и переодеться. Потом я вышел из дома и увидел пару детей в оранжевых зимних шапочках[344]. В нескольких ярдах от нашего дома я увидел первого английского солдата и немного поговорил с ним. Мне трудно описать словами то, что промелькнуло у меня в голове в тот момент. Если даже мне больше нечего ожидать в этой жизни, это навсегда останется моим самым счастливым моментом. Я никогда не забуду это 19 ноября. Лена тоже никогда этого не забудет. Когда я прошел дальше по Беринге, я увидел людей на улице, их лица сияли радостью. Если эти люди так невероятно счастливы, то как, по-вашему, должны чувствовать себя мы, евреи, те, кого поносили и убивали? Это невозможно описать.

Среда, 22 ноября 1944 года

Прошлой ночью я спал в постели впервые с тех пор, как покинул Венло. И я смог раздеться после того, как спал в одежде 57 ночей подряд. Слава богу, теперь все это уже позади. Все члены НСД здесь арестованы. Нам невероятно повезло, что мы смогли спрятаться в доме местного фермера. Здесь не было продуктов с 8 сентября, и все же все эти недели мы ни в чем не нуждались.

Глава 24

«Что нужно узнать, что знать об этом?»

Что знала широкая общественность Нидерландов о том, что случилось с их соседями и соотечественниками, которых арестовывали ночью, на которых днем проводили облавы, которых сгоняли на площади и сразу же после этого сажали в поезда, о которых затем больше ничего не было слышно? Какой евреи представляли свою судьбу после того, как их вывезли из Голландии? Что, по мнению тех евреев, кто скрылся, должно было произойти с депортированными членами их семей?

Знали ли те рабочие, которые строили железнодорожные ветки, куда именно вели эти ветки? Находились ли в курсе машинисты поездов, которые направлялись к границе с Германией, что их пассажиры больше никогда не вернутся? Информировали ли оккупанты тех полицейских, которые проводили облавы, что задержанные в ходе этих облав евреи будут убиты после того, как их вывезут из Голландии? И разве те, кто освобождал дома евреев и забирал их имущество и бизнес, не были осведомлены об этом?

Что происходило в головах тех, кто выглядывал в окна из-за занавесок, наблюдая, как их соседей выгоняют из дома лишь с теми вещами, которые они могли унести в руках? Какой информацией они располагали и насколько они доверяли этой информации?

Такого рода вопросы, сводящиеся, по существу, к одному: «Что было известно о судьбе евреев?» – чаще всего задаются во время исследования Холокоста. Что знали об этом? Исследователи определяют этот вопрос как «вопрос о знании». Это связано с более широкими философскими проблемами, с этикой и моральной ответственностью. Если об этом знали, то почему не сделали так, чтобы остановить это? С другой стороны, можно было бы освободить от моральной ответственности тех, кто заявил о своем незнании того, что происходило за пределами Голландии?

«Вопрос о знании» являлся центральным предметом спора в голландской культуре памяти в течение последних двух десятилетий, поскольку он связан с политикой национальной идентичности. Неужели три четверти евреев страны погибли из-за того, что лица нееврейской национальности отвернулись от них и позволили этому случиться? Если это так, то можно ли считать, что это навлекло позор на нацию? Стало ли преступное безразличие причиной голландского Холокоста?

Термин «сторонний наблюдатель» – это слишком общая категория с размытыми границами. Сторонние наблюдатели проявлялись во многих формах и занимали множество различных политических постов. «Реакция была самой различной», – писал покойный голландский политик-еврей Эд ван Тийн, которого в детстве прятали по восемнадцати разным адресам. Хотя его родители были депортированы, он выжил и позже стал мэром Амстердама.

«Были случайные прохожие, которые видели полицейскую облаву на улице и намеренно отводили взгляд, немедленно вычеркивая это событие из своей памяти, – писал он. – Были также случайные наблюдатели, обычно из числа соседей, которые после того, как жертв уводили, заходили в их дома, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь стоящего. Некоторые свидетели происходящего были глубоко взволнованы, так как замечали своих знакомых среди депортированных и пытались попрощаться с ними. Для других видеть, как забирают беззащитных людей, было травмирующим событием, которое оказало глубокое влияние на всю их оставшуюся жизнь»{284}.

В двух книгах, опубликованных в последние два десятилетия, поднимаются вопросы о знании стороннего наблюдателя. Авторы каждой из этих книг занимают твердую позицию по данному вопросу. Их названия уже сами по себе говорят об этой позиции: в своей книге «Вопреки здравому смыслу» Иес Вуйсье писал о «самообмане и отрицании в голландской историографии, касающейся преследования евреев», а Барт ван дер Боом, в свою очередь, в книге «Мы ничего не знаем об их судьбе» утверждает, что простым голландцам не было ничего известно об «окончательном решении еврейского вопроса».

Иес Вуйсье, проанализировав новостные источники информации, пришел к выводу о том, что утверждение «мы ничего не знали» являлось национальным мифом. «Что голландцы, евреи и лица нееврейской национальности, знали об истреблении евреев в то время, когда оно происходило?» – задался он вопросом. И ответил на него следующим образом: «Очень многое, и уже с самого начала этого процесса»{285}.

Барт ван дер Боом, опровергая это утверждение, использовал 164 дневника из архива Института исследований войны, Холокоста и геноцида в качестве доказательства. Он пришел к противоположному выводу. «Знал ли обычный голландец о Холокосте во время оккупации? – задает Барт ван дер Боом вопрос. – Ответ таков: «Нет». Знание было исключено в отсутствие четкой, постоянной и достоверной информации». Хотя это заявление дает совершенно четкий ответ на поставленный вопрос, Барт ван дер Боом тем не менее считает необходимым добавить: «У голландцев не было никакой уверенности в этом, у них были лишь предположения»{286}. Если бы они были уверены в этом, предположил он, они могли бы сделать больше для спасения евреев.

Книга Иеса Вуйсье вызвала широкую критику в национальной прессе, причем одни эксперты назвали его «историком-любителем», а другие настаивали на том, что информированность не всегда ведет к знаниям. Его критики утверждали, что сообщениям средств массовой информации часто не доверяли. Были также социальные и психологические факторы, которые не позволили многим голландцам поверить в то, что они могли услышать{287}. Иес Вуйсье не просто нападал на «сторонних наблюдателей», которые все знали, но не действовали. Он также призвал привлечь к ответственности ведущих послевоенных историков страны за то, что они не смогли дать точную характеристику знаниям военного времени.

Барт ван дер Боом потратил полдесятилетия на работу над своим опровержением, работая с командой студентов-исследователей над отбором свидетельских показаний из голландских дневников, чтобы оценить не то, что «обычные голландцы» могли прочитать или услышать, а то, как они осмысливали эту информацию наряду со всеми другими новостями и слухами, которые доходили до них во время оккупации.

Барт ван дер Боом стремился разобраться в этом вопросе, как он написал во вступлении к своей книге, «потому что он непосредственно затрагивает нашу идентичность». Он добавил: «Оккупация стала определяющим моментом нашего национального прошлого, моментом, когда мы должны были продемонстрировать свою состоятельность»{288}. Он был обеспокоен тем, что национальная идентичность голландцев оказалась в опасности, поскольку современные историки и писатели заменили «миф о сопротивлении» на «миф о виновном свидетеле»{289}. Если бы «простые голландцы» знали об убийствах евреев после их прибытия в Собибор и Освенцим и продолжали при этом быть пассивными и проявлять безразличие к судьбе евреев, то моральный вердикт им был бы ужасен.

Произведению «Мы ничего не знаем об их судьбе» была присуждена престижная голландская премия Dutch Libris Geschiedenis («Большая историческая премия»), оно получило восторженные отзывы. Жюри оценило эту книгу как «смелую», за то, что она заняла «необычную позицию» после глубокого изучения исходного материала.

В то время как поклонники Барта ван дер Боома считали, что его анализ явился желанным противодействием от попыток устыдить голландцев за моральную распущенность, его выводы впоследствии вызвали решительные возражения со стороны других историков. Споры по поводу книги продолжались в течение нескольких месяцев как в голландской прессе, так и в международных исторических журналах.

Некоторые рассматривали Барта ван дер Боома как апологета, стремящегося оправдать нацию и спасти ее моральный облик. «После публикации этой книги голландский народ был освобожден от своей коллективной вины», – написали Арианна Баггерман и Рудольф Деккер, добавив, что первоначальный положительный прием книги в широких кругах общественности «говорит нам больше о настоящем, чем о прошлом»{290}.

Обе книги должны быть расположены вдоль повествовательной дуги голландской культуры памяти[345], которая на протяжении десятилетий пыталась медленно и не без пристрастия осмыслить и оценить роль «среднестатистического голландца», или «стороннего наблюдателя», в непростой национальной истории.

* * *

На самом глубоком экзистенциальном уровне концепция систематического, поставленного на промышленную основу убийства миллионов людей, включая пожилых, социально неблагополучных и инвалидов, а также новорожденных младенцев, в современной Европе остается, в самом широком смысле этого слова, просто непостижимой. То, что это на самом деле имело место в действительности (а оно имело место в действительности), воспринимается с большим трудом даже самыми черствыми учеными (что является одной из причин того, что это остается источником постоянных и зачастую весьма эмоциональных споров).

Есть две отдельные проблемы, которые необходимо решить при попытке ответить на «вопрос о знании».

Во-первых, что могло быть известно? Какая информация поступала из Германии? Какие слухи циркулировали в обществе, в какой момент времени и где именно?

Во-вторых, если предположить, что люди действительно получали эту информацию, то как они ею воспользовались? Как они воспринимали сообщения о массовых убийствах в контексте другой информации, такой как нацистская пропаганда, сообщения от источников из подполья, слухи и пересуды? Насколько они доверяли этим источникам информации и до какой степени они подвергали их сомнению? И, наконец, как они психологически воспринимали эти чудовищные новости?

Чтобы ответить на первый вопрос, мы как минимум можем ознакомиться с первоначальными предостережениями и более поздними сообщениями в средствах массовой информации, в которых более или менее точно описывалась деятельность нацистов по ликвидации евреев.

В самом начале войны появились свидетельства того, что достаточно часто заявляемые планы Гитлера по избавлению Европы от евреев могут материализоваться в виде геноцида. Свидетели насилия из числа евреев и еврейские организации были одними из первых, кто предупредил мировую общественность о немецких планах уничтожения евреев задолго до того, как «окончательное решение еврейского вопроса» было официально принято.

«Нам придется столкнуться с тем фактом, что при новом режиме в Германии два миллиона евреев будут уничтожены», – предупреждал Ричард Лихтхайм, глава женевского отделения «Еврейского агентства для Палестины» в октябре 1939 года в письме, адресованном в лондонскую штаб-квартиру этого агентства{291}.

Еще в 1941 году десятки международных газет сообщали о жестокой тактике нацистов, применявшейся против евреев по всей Европе, а также об их крупномасштабных операциях по уничтожению евреев. Самые первые сообщения поступали из оккупированной Польши, которая была разделена между Германией и Советским Союзом, что вынудило польское правительство отправиться в изгнание в Лондон. Появилась информация о массовых казнях, которые проводились расстрельными командами, а также об отравлении газом в специальных грузовиках и массовых захоронениях в первом нацистском лагере смерти Хелмно-над-Нерем. В январе 1942 года одному из мужчин по имени Сламек, которого принудительно привлекали к захоронению погибших евреев, удалось бежать и добраться до близлежащего городка Грабов, где он сообщил местному раввину и жителям этого городка о том, свидетелем чего он стал. Позже он добрался до Варшавского гетто, где его история была записана{292}.

Информационное агентство «Би-би-си» впервые сообщило о массовых казнях евреев еще раньше, 2 июня 1942 года, сославшись на доклад Всеобщего еврейского рабочего союза (БУНДа), который был передан Леоном Файнером, активистом подполья в Варшаве, польскому правительству в изгнании в Лондоне месяцем ранее. Содержавшееся в этом докладе утверждение о том, что еврейское население подвергалось «систематическому уничтожению», также было напечатано в статьях изданий «Нью-Йорк Таймс» и «Бостон Глоуб».

Герхарт Ригнер, глава Женевского отделения Всемирного еврейского конгресса, 8 августа 1942 года предупредил официальных лиц в Соединенных Штатах и Великобритании о том, что надежные информаторы в Германии узнали из штаба Гитлера о планах окончательного решения еврейского вопроса:

«ОТ ТРЕХ С ПОЛОВИНОЙ ДО ЧЕТЫРЕХ МИЛЛИОНОВ ПОСЛЕ ДЕПОРТАЦИИ И СОСРЕДОТОЧЕНИЯ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ БЫСТРО УНИЧТОЖЕНЫ, ЧТОБЫ РАЗ И НАВСЕГДА ПОЛНОСТЬЮ РЕШИТЬ ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС В ЕВРОПЕ»{293}.

22 июля 1942 года Ричард Лихтхайм написал руководству Иерусалимского представительства «Еврейского агентства для Палестины» письмо, в котором заявил: «Евреи почти в каждой стране на этом измученном континенте живут в постоянном страхе перед депортацией с целью последующего медленного или же быстрого физического уничтожения либо рабского труда в невыносимых условиях, и их мысли сосредоточены только на спасении путем побега – надежда, которая может осуществиться лишь в очень немногих случаях»{294}.

В ноябре 1942 года Ян Карский (Козелевский), эмиссар польского правительства, прибыл в Лондон, чтобы доложить британскому правительству о зверствах немцев в оккупированной Польше. Он дважды пробирался в Варшавское гетто (по-видимому, в результате подкупа) и стал непосредственным свидетелем систематических нацистских убийств. По его оценкам, в то время число убитых евреев в Польше уже превысило один миллион человек.

Первый официальный международный доклад, в котором описывались «лагеря уничтожения», известен как «Нота Рачиньского». Автор этого документа – польский дипломат Эдвард Рачиньский, который в то время являлся министром иностранных дел польского правительства в изгнании[346] в Лондоне. Нота была разослана всем правительствам, подписавшим Декларацию Организации Объединенных Наций.

10 декабря 1942 года «Нота Рачиньского» была опубликована в виде шестнадцатистраничной брошюры под названием «Массовое истребление евреев в оккупированной Германией Польше», которое было напечатано красными буквами на белом картоне обложки. В этой брошюре подробно описывался усиливающийся нацистский геноцид восточноевропейских евреев на территории Польши с подтверждением соответствующих фактов очевидцами, находившимися в немецких концентрационных лагерях.

Через неделю после получения «Ноты Рачиньского» союзные государства, включая Соединенные Штаты, Великобританию, СССР, Югославию, Французский национальный комитет, Польшу, Бельгию, Чехословакию, Грецию, Люксембург, Норвегию и Нидерланды, опубликовали совместную декларацию, в которой прямо говорилось, что власти Германии причастны к массовым убийствам евреев в Восточной Европе.

В документе подчеркивалось, что ответственные за эту «жуткую политику хладнокровного истребления нации не смогут избежать возмездия».

В декларации, в частности, отмечалось: «Со всех оккупированных стран евреев вывозят в ужасающих условиях жестокости в Восточную Европу. В Польше, которая превратилась в главную нацистскую бойню, в гетто, созданных немецкими захватчиками, систематически уничтожают всех евреев, за исключением немногих высококвалифицированных рабочих, необходимых для военной промышленности. Ни о ком из увезенных больше нет никакой информации. Трудоспособных людей медленно доводят до смерти в трудовых лагерях. Немощных оставляют умирать от переохлаждения и голода или умышленно убивают в ходе массовых казней. Число жертв этих кровавых жестоких акций исчисляется многими сотнями тысяч ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей»[347].

Среди многих других газет издание «Нью-Йорк Таймс» также опубликовало эту совместную декларацию, а министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден в тот же день, 17 декабря 1942 года, выступил в Палате общин, зачитав ее вслух. После этого депутаты Палаты общин отдали дань уважения жертвам минутой молчания. В тот вечер Энтони Иден выступил по радио, чтобы довести до всего мира текст этой совместной декларации.

Еврейский парикмахер Альберт Грюнберг, скрывавшийся в парижской квартире и не имевший никаких источников информации, кроме радиоприемника, подключенного к розетке соседской квартиры через специальное отверстие, просверленное в стене, сделал в своем дневнике отдельную запись о докладе Яна Карского.

По словам историка Энн Фридман, Альберт Грюнберг, услышав соответствующую передачу «Би-би-си», записал: «Итоговая смета для евреев не так уж и сложна: они просто должны быть полностью уничтожены, чтобы от них на Земле не осталось и следа! Вот почему их истребление носит систематический характер и проводится тайно». Он предупредил своих сыновей: «Роберт! Роджер! Дети! Помните! Всегда помните! Всю свою жизнь помните о том мученичестве, которому подвергли ваших современников враги вашей расы и вашей нации!»{295}

* * *

Эти новости были хорошо известны многим, прежде всего международным политическим деятелям, но слышал ли их среднестатистический голландец? И как бы он воспринял их с чисто прагматической точки зрения? А что еще более важно, так это то, насколько он этому поверил.

Немецкие оккупационные силы жестко контролировали все национальные газеты, которые подвергались строгой цензуре и использовались, по существу, в качестве средства нацистской пропаганды, по большей части антисемитской и расистской, вводящей в заблуждение о «трудовых лагерях». Хотя нам и хотелось бы рассчитывать на то, что большинство населения отвергало эту пропаганду, на самом деле она, искажая реальность, судя по всему, сбивала с толку и дезориентировала многих. Учитывая огромное количество распространяемой дезинформации, как общественность могла понять, каким именно новостям следовало доверять?

Королева Нидерландов Вильгельмина во время выступления из Лондона по «Радио Оранье» 28 ноября 1941 года отметила: «Цивилизованное человечество во всех странах было потрясено ужасающими массовыми убийствами невинных гражданских лиц, совершенными нацизмом на оккупированных территориях». При этом она не стала вдаваться в какие-либо подробности. Наряду с этим она сочла нужным упомянуть, что знает, какое огромное давление испытывает ее народ со стороны оккупантов, а также о том, «как они [оккупанты] безосновательно отправляют вас и ваших близких в рабство и в концентрационные лагеря, как они жестокого преследуют евреев»{296}.

Как отметил эксперт по коммуникациям Йорд Шаап, это был один из трех случаев во время войны, когда голландская королева упомянула в своем радиообращении (в достаточно расплывчатых выражениях) тяжелое положение соотечественников из числа евреев. Первый раз она сделала это 17 октября 1942 года, в разгар депортаций евреев из Вестерборка, затем – 31 декабря 1943 года, когда она отметила, что уничтожение еврейской общины, «к сожалению, практически стало фактом»{297}.

С 1940 по 1945 год королева Вильгельмина тридцать раз выступила на «Радио Оранье», ежевечерней передаче Европейской службы «Би-би-си» на голландском языке, которая для большинства голландцев была единственным источником правительственной информации. Однако она так и не обратилась к своему народу с призывом сделать что-либо для защиты гражданского населения еврейской общины или же для предотвращения такого «уничтожения».

«Остается лишь удивляться, почему эта информированная во всех отношениях королева, имеющая тесные немецкие связи по семейной линии, которая высоко ценила радиовещание как средство общения со своим народом, не сделала того, что можно было бы сделать, чтобы помочь своему народу, – писала историк Нанда ван дер Зее в 2010 году. – Почему она не предупредила голландцев по «Радио Оранье» о действиях оккупационных сил, неделя за неделей уничтожавших евреев. А ведь у нее была такая возможность»{298}.

В дополнение к информации «из Лондона» голландская общественность могла бы обратиться к средствам массовой информации Движения сопротивления. Во время оккупации в Нидерландах силы подпольного сопротивления издали по меньшей мере 1300 газет, журналов и брошюр, некоторые из которых публиковались и распространялись достаточно короткий период времени, а другие – на протяжении всей войны.

Историк Йерун Девульф утверждал, что в Нидерландах в военный период было больше подпольных газет, чем в любой другой европейской стране. По его словам, это объяснялось тем, что голландцы считали свою нацию «оплотом свободы в борьбе против угнетения и тирании»{299}. Как утверждал Йерун Девульф, на самом деле издание как подпольных информационных брошюр, так и фальшивых документов являлось одним из основных видов деятельности голландского Движения сопротивления. Хотя подпольные газеты, безусловно, издавались достаточно большим тиражом, из дневников голландцев не было ясно, доверяли ли им те, кто их читал, больше, чем альтернативным источникам новостей.

Среднестатистический голландец склонен полагаться на то, что называют «информацией из Лондона». Под этим выражением обычно понимают голландскую службу «Би-би-си», которая использовала ту же радиовещательную студию в Лондоне, что и «Радио Оранье». Оккупационные власти уже 15 апреля 1941 года распорядились, чтобы евреи сдали свои радиоприемники, и на протяжении всей войны конфисковывали различное радиооборудование у лиц нееврейской национальности. Однако многие в Голландии, включая Анну Франк, смогли нелегально приобрести радиоприемник.

«Если в Голландии все так плохо, то каково же должно быть в тех далеких и нецивилизованных местах, куда их [евреев] отправляют немцы? – написала та в своем дневнике. – Мы предполагаем, что большинство из них убиты. Английское радио сообщает, что их травят газом. Возможно, это самый быстрый способ умереть»{300}.

Эта запись датирована 9 октября 1942 года, но существует только в пересмотренной версии дневника Анны Франк, над которым она начала работать в 1944 году после выступления Геррита Болкештейна на «Радио Оранье». Возможно, она слышала об «умерщвлении газом» по английскому радио в 1942 году. Домашняя служба «Би-би-си» 9 июля 1942 года, в частности, сообщила: «Евреев регулярно убивают огнем из пулеметов и забрасывают их ручными гранатами, их даже отравляют газом». Однако, возможно, Анна Франк добавила эту запись в свой дневник уже позже.

По мнению историков Дика ван Галена Ласта и Рольфа Вольфсвинкеля, термин «газовая камера» впервые появился на страницах голландской подпольной прессы в сентябре 1943 года. Три месяца спустя Боб Левиссон, голландский юрист, бежавший из страны, сообщил голландскому правительству в изгнании о «систематической… и полной ликвидации всех евреев на всей территории Нидерландов»{301}.

Дневниковые записи, выдержки из которых приведены в этой книге, упоминали и цитировали новости из разных источников. Доуве Баккер, как упоминалось ранее, часто вырезал и цитировал нацистские пропагандистские лозунги, взятые им как из откровенно пропагандистских газет, таких как Het Nationale Dagblad и Zwarte Soldaat, так и из других, содержавших пропаганду немецких средств массовой информации. Элизабет ван Лохейзен иногда цитировала статьи из подпольной прессы. Порой она даже ссылалась на «фейковые новости» из издания Hamburger Fremdenblatt, которые перепечатывались в газете Движения сопротивления «Хет Пароол» и в которых, в частности, сообщалось о том, что евреи просят позволить им покинуть Голландию в связи с преследованиями со стороны голландцев. Она достаточно хорошо знала реальное положение дел, чтобы немедленно высмеять это.

В свою очередь, Мейер Эммерик сообщал, что читал газеты Движения сопротивления, такие как «Хет Фолк», и иным образом узнавал новости от своих помощников. В 1943 году Мейер Эммерик написал, что встретил одного «джентльмена», «слушавшего вчера английскую радиостанцию, которая сообщила, что фрицы теперь перевозят евреев, находящихся в Польше, в вагонах для животных. В этих вагонах их травят газом, а затем их тела привозят на границу Украины, где сбрасывают в большие известняковые ямы». В сентябре 1944 года Мейер Эммерик записал, что слышал, как английский корреспондент Пол Уинтертон детально описывал нацистскую машину смерти: «В этих зданиях были большие газовые камеры, мусоросжигательные установки и длинные каменные столы, которые использовались следующим образом…»

На самом деле эта информация стала обнародоваться довольно поздно (к 1944 году о лагерях смерти уже было хорошо известно), и большинство депортированных голландских евреев уже воочию столкнулись с этим механизмом убийства.

* * *

Чтобы обосновать свой аргумент о том, что голландцы все знали, Иес Вуйсье исследовал работу национальных средств массовой информации во время войны{302} – и смог обнаружить в 1942 году двадцать четыре упоминания об уничтожении евреев. Три сообщения были опубликованы в том, что он назвал «легальной прессой», семь сообщений были переданы по «Радио Оранье», шесть появились в газете Движения сопротивления De Waarheid («Правда»), которая издавалась коммунистической организацией, и четыре сообщения были переданы радиостанцией De Brandaris, которая вещала из Лондона.

В общей сложности, по оценкам Иеса Вуйсье, о массовых убийствах евреев непосредственно из этих источников услышали где-то от 750 000 до миллиона голландцев, что составляет около 10 процентов населения страны, численность которого в то время оценивалась приблизительно в 8,8 миллиона человек. «Кроме того, несомненно, многие узнали эту информацию и из других источников», – констатировал он. Иес Вуйсье резюмировал: «К концу декабря 1942 года «окончательное решение еврейского вопроса» больше не было секретом»{303}.

В свою очередь, исследование Барта ван дер Боома показало, что по крайней мере некоторые голландцы были проинформированы об уничтожении евреев. Из 164 дневников, изученных его командой, в тридцати пяти «в тот или иной период времени были сделаны записи о том, что евреев травили газом». Были также упоминания и о других формах убийства, таких как массовые казни или смертельные медицинские эксперименты над евреями. В двадцати девяти из изученных 164 дневников «говорилось в относительно конкретных выражениях» о депортациях, в том числе в двенадцати дневниках лиц нееврейской национальности и в семнадцати дневниках евреев{304}. Изучив комментарии авторов дневников о том, куда они отправляли депортируемых, Барт ван дер Боом пришел к выводу, что они «ожидали худшего, но не невообразимого».

Приводя свои доводы о том, что голландцы не знали, Барт ван дер Боом утверждал, что они слышали противоречивые сообщения, которые заставляли их сомневаться в услышанном, и в атмосфере страха, замешательства и гносеологической нестабильности они не знали, каким именно источникам можно доверять. Многие из авторов этих дневников, добавил он, скептически отнеслись к сообщениям, которые они услышали, и некоторые отказались им верить, расценив их как «пропаганду злодеяний»{305},[348].

«Никто не рассматривал депортации евреев как безобидную акцию, – писал Барт ван дер Боом. – Было вполне очевидно, что с ними будут плохо обращаться и что в конечном счете многие из них погибнут. Вопрос заключался в том, насколько плохо с ними будут обращаться, как много их погибнет и в какие сроки. Все это было в высшей степени неясно»{306}.

Барт ван дер Боом подчеркивал важность этой «неясности», утверждая, что отсутствие вмешательства со стороны голландцев для спасения преследуемых было больше связано с их сомнениями и растерянностью, чем с безразличием. «Голландские евреи и лица нееврейской национальности, возможно, понимали цели геноцида, стоящие за депортациями евреев, но не понимали конкретного значения их «уничтожения», – писал Барт ван дер Боом в журнале «Исследования Холокоста и геноцида». – Они были склонны предполагать, что для осуществления своих безумных планов нацистам потребуется время – время, которого, как они надеялись, у преступников не было»{307}.

Голландцы не только недооценили угрозу со стороны нацистского режима в отношении евреев, но и не смогли выработать надлежащие способы помочь евреям из-за множества противоречивых сообщений. Был ли уход в подполье лучшим вариантом, чем отправка в трудовой лагерь? Если бы вас схватили при попытке сбежать и скрыться в подполье, то вы были бы приговорены к Moordhuizen, то есть к казни, и расстреляны. Отправка в трудовой лагерь могла оказаться весьма мучительной, но большинство считали, что там можно было бы выжить. Таким образом, у «сторонних наблюдателей» возникала этическая дилемма относительно того, следует ли прятать евреев: это поможет им или же подвергнет их смертельной опасности? «Люди в то время не знали того, что мы знаем сейчас, а именно: депортация означала верную смерть в течение нескольких дней», – объяснил Барт ван дер Боом[349].

Суть дела, однако, заключалась в вопросе о сострадании со стороны голландцев. Была ли нация «безразлична» к судьбе евреев или же она просто не была осведомлена о происходившем? «Было бы чрезмерным упрощением считать, что «сторонние наблюдатели» не помогали евреям потому, что им было все равно», – уверен Барт ван дер Боом.

Поскольку нация борется с тем, что историк Ремко Энсель описал как «угрызения совести по поводу войны»{308}, вопросы, касающиеся «пассивности» и «безразличия» нации, все еще задевают голландцев за живое. Два голландских историка, Кристина Морина и Крийн Тийс, в 2019 году издали сборник эссе, многие из которых прямо отвечают на попытку Барта ван дер Боома дать ответ на вопрос о том, до какой степени «не все равно» было «стороннему наблюдателю».

Историки Ремко Энсель и Эвелин Ганс ответили на этот вопрос двумя пространными эссе в прогрессивном журнале De Groene Amsterdammer, в которых они настаивали на том, что утверждение Барта ван дер Боома о неосведомленности голландцев о Холокосте в связи с тем, что они не были уверены в немедленном убийстве евреев, ошибочно по самой своей сути.

«Все, что этому предшествовало: антиеврейские предписания, изоляция евреев, облавы на них, депортации – в таком подходе полностью игнорируется», – написали они{309}, добавив, что Холокост начался и закончился не в Освенциме{310}.

Эксперты по дневникам Рудольф Деккер и Арианна Баггерман выступили против использования Бартом ван дер Боомом дневников в качестве источника «данных». «Дневники никогда не позволяют узнать истинные мысли их авторов, – отметили они. – Однако любой, кто изучил 164 дневника, искренне верит, что такие тексты являются незамутненным зеркалом того, что думал или чувствовал их автор, и это вполне объяснимо»{311}.

Рудольф Деккер, который провел две крупные инвентаризации голландских дневников и других личных документов в Национальном архиве, добавил по данному вопросу в своем интервью, что такие документы «никогда не могут быть показательными для всего общества. Ведь они же не равнозначны опросу Гэллапа, когда людям задают целый набор заранее продуманных вопросов»[350].

* * *

Пытаясь разобраться в этих различных аргументах, я вспоминаю о ремарке Филиппа Лежена[351] насчет того, что авторы дневников должны «сотрудничать с непредсказуемым и неконтролируемым будущим». Таким образом, процесс ведения дневника очень похож на процесс проживания жизни. Мы никогда не можем быть абсолютно уверены в последствиях наших действий или в том, как будут развиваться кризисные ситуации в будущем. Размышляя об аргументах Барта ван дер Боома относительно того, что у большинства «сторонних наблюдателей» не было «уверенности» в том, что основная часть депортированных будет убита на Востоке, я прихожу к выводу, что его логика не может служить оправданием.

Очевидно, что многие голландцы, такие как ван Лохейзены и мисс Тини, знали достаточно для того, чтобы рисковать, пряча евреев, и действовать в Движении сопротивления с большим риском для себя. Такие люди, как Мейер Эммерик, Мирьям Леви и Филип Механикус, знали достаточно для того, чтобы сделать максимум возможного, лишь бы избежать своей отправки на Восток.

Основываясь только на этой небольшой подборке дневников, мы видим, как люди в бескрайнем море неопределенности делали выбор, имевший этическое и моральное измерение. Их решение действовать в интересах других основывалось не только на «знаниях», но и на чувстве морального долга. Когда один из друзей Элизабет ван Лохейзен предупредил ее, что укрывать так много евреев было слишком опасно, она ответила: «Разговоры не помогут. Мы должны что-то делать… Мы будем осторожны, но продолжим свое дело».

В чем разница между таким «сторонним наблюдателем», как Элизабет ван Лохейзен, и другими, которые не сделали ради спасения евреев ровным счетом ничего, а также теми (если уж на то пошло), кто решил воспользоваться уязвимостью евреев и действиями нацистов по их преследованию? Хотя те, кто прятал евреев, те, кто помогал им, и те, кто присоединился к Движению сопротивления лишь из альтруистических побуждений, на самом деле были редкостью, они все равно в основном являлись вполне «обычными», среднестатистическими голландцами.

Мемориальный музей Холокоста Соединенных Штатов определяет Холокост как «систематические, спонсируемые государством преследования и убийства», то есть не только как мероприятия по «окончательному решению еврейского вопроса» или по успешному завершению нацистского проекта по уничтожения евреев. Уничтожение еврейского сообщества Европы началось еще в 1933 году с назначением Гитлера канцлером Германии и приходом к власти нацистской партии. Оно продолжалось двенадцать лет и включало в себя целый ряд антисемитских акций, начиная с определения иудейства как «расы».

Холокост не ограничивался «изнурительным трудом с целью уничтожения». Широко практиковалось также преднамеренное ограничение или полное лишение евреев пищи, их подвергали холоду и пыткам, над ними проводили медицинские эксперименты, они страдали от инфекционных болезней и множества других фатальных последствий лагерной системы. Холокост был процессом принудительной деградации личности и лишения евреев всего, что обычно принадлежит нормальным людям, начиная с утраты гражданства и завершая изоляцией от остального общества. В общий перечень антисемитских акций входило обязательное обозначение принадлежности к еврейской общине посредством «Звезды Давида» на одежде (действие, похожее на клеймение скота), всяческие притеснения, запугивания и унижения, которые оставили глубокие психологические шрамы у тех, кто смог физически выжить. «Сторонние наблюдатели» в Нидерландах были свидетелями многих из этих стадий уничтожения евреев своими собственными глазами. О других стадиях (возможно, за исключением лишь массового убийства по прибытии в лагеря смерти) они могли узнать разными другими способами.

«Хотя никто не мог представить себе газовые камеры и печи в конце этого процесса, – писала историк Нанда ван дер Зее, – ни один здравомыслящий человек» не смог бы согласиться с тем, что «почти ежедневные депортации младенцев и стариков, инвалидов и душевнобольных прямо у него глазах не должны были бы вызвать у него весьма серьезных вопросов, тем более когда немцы называли это частью Arbeitseinsatz, принудительной программы замещения рабочей силы»{312}.

На самом деле вопрос заключается не в том, что именно голландцы знали, а, как Рудольф Деккер, вероятно, лучше всего сформулировал это в своем интервью, в том, «что нужно узнать, что знать об этом?».[352]

Утверждение о том, что кто-то «не знал», как красноречиво указала Мэри Фулбрук в своей книге «Расплата: Наследие нацистских преследований и стремление к справедливости», использовалось многими из тех, кто, безусловно, мог бы «знать», – например, учительницей Марианной Б. в Освенциме.

«Предположение, стоящее за утверждением о том, что он «ничего не знал об этом», основано на искажении действительности, которое вызывает чувство опасения, – указывала в своей книге Мэри Фулбрук. – «Это», о котором якобы ничего не было известно, фактически сводится лишь к газовым камерам на Востоке. Однако явная бесчеловечная сущность нацистского режима была видна повсюду… Она была очевидна любому, кто хотел это увидеть»{313}.

Глава 25

«Империи фрицев пришел конец»

Ноябрь 1944 года – март 1945 года

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Среда, 22 ноября 1944 года

Вчера я ходила к миссис Гирлинг на Зюйдер-Амстеллаан, 45[353]. У нее было видение, что мне вскоре предстоит работать в госпитале, помогая раненым. Она видела, что мне это будет доставлять огромное удовлетворение и что я буду чувствовать себя там как дома. Она также видела в моем будущем еще один брак, который будет для меня весьма успешным. Вместе с тем она определила, что я не останусь в Амстердаме. У нее также было видение о моем финансовом положении. Похоже, я получу немного денег, на которые я рассчитываю. Мне в этой связи кажется весьма примечательным, что сегодня я получила письмо от профессора Снайдера, который посоветовал мне связаться с его представителем. Он сообщил, что мог бы выступить в качестве посредника, чтобы я заняла должность руководителя голландским персоналом в госпитале люфтваффе. Мне удалось немного поспать, но только где-то до 4 часов утра, потому что я была сильно взволнована.

Четверг, 23 ноября 1944 года

Что весьма примечательно, так это то, что несколько ночей назад я сидела с мамой[354] и она сказала мне, что в моей жизни наступил поворотный момент, что скоро у меня начнется новая жизнь. А еще в ночь после «Безумного вторника»[355] я увидела папу[356], который сказал мне, немного посмеявшись: «Но ты не можешь здесь оставаться!» – потому что знал о моем возмущении в связи с тем, что так много людей уезжает отсюда. Странно все это.

Суббота, 25 ноября 1944 года

Мама сказала мне[357], что в моей жизни наступил поворотный момент, что у меня появится что-то новое в моей жизни и что в мою жизнь войдет мужчина. Я регулярно вижусь с ней, и она непреклонна в этом утверждении относительно моего будущего.

Воскресенье, 26 ноября 1944 года

Я приготовила еду пораньше, тщательно поухаживала за своей внешностью и за руками, села спокойно почитать, а затем в половине второго дня внезапно прямо над нами завязался воздушный бой. Самолеты летали очень низко, прямо над головой. Много бомбили, я слышала, как бомбы свистели, когда они летели на землю.

Позже мне показалось, что наш дом на Хандельстраат охватил огонь. А дом семьи ван Аммер полностью сгорел. Миссис Книрим сильно пострадала от того, что прорвалась вода, это очень печально. Улица Эвтерпестраат[358] была вся охвачена пламенем, вероятно, потому, что там находится здание СД, но оно само как раз не так сильно пострадало.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Эйндховен

Понедельник, 27 ноября 1944 года

Прошлой ночью я замечательно поспал, в отличной постели, но это и все, что я могу сказать об этом месте. Там невозможно достать никакой еды, и там нечего купить, даже какого-нибудь горячего напитка, только бокал пива. Сегодня утром я вышел пораньше, чтобы попытаться оформить документы для поездки в Бельгию и получить несколько продовольственных талонов.

Поехать в Бельгию очень сложно. Разрешение на такую поездку дадут только в том случае, если это «в национальных интересах» или же в военных целях, но я до самого полудня настаивал на своем. Приложив немало усилий, мне удалось получить разрешение на въезд в Бельгию на 14 дней, но попасть туда будет проблематично, потому что проезд разрешен только на машине, а мне не разрешено брать машину напрокат. Таким образом, теперь я должен подождать, пока кто-нибудь не отправится в Антверпен по поручению правительства, но мне так или иначе придется согласиться на такой вариант. Сейчас я готовлюсь к отъезду в эту пятницу, 1 декабря, в 8 часов утра. Я заказал машину, чтобы доехать до Хасселта[359], а оттуда я должен буду продолжить путь на поезде до Антверпена. Мне остается надеяться, что все пойдет по плану.

Пятница, 1 декабря 1944 года

После практически бессонной ночи я поднялся очень рано, чтобы успеть вовремя попасть сегодня утром в назначенное место, откуда меня должны были отвезти в Хасселт в Бельгии. Когда я добрался туда, машины там не оказалось, а после того, как она наконец появилась, мне пришлось ждать до 11 утра, прежде чем она отправилась в путь, хотя она приехала в 7:30 утра. Это был грузовик, который перевозил пустые коробки, поэтому я поехал в Хасселт в открытом кузове, сидя на паре коробок. Мне очень повезло, что не было дождя, но я все же оцепенел от холода к тому времени, когда добрался до места около 2:30 пополудни. Я узнал, что могу сесть на поезд прямо до Антверпена в 3:30 пополудни, и если бы я тогда только знал, что в дальнейшем случится со мной в этот день, я бы сразу развернулся и вернулся в Эйндховен.

Когда я покупал свой билет на поезд, мне сказали, что я смогу добраться до Антверпена через Брюссель. На вопрос, во сколько я прибуду в Антверпен, они ответили: в 8 часов вечера. Во время поездки мне стало ясно, почему она должна была занять так много времени. В Эйндховене меня уже предупреждали, что Антверпен интенсивно обстреливается посредством «Фау-1»[360].

Пока я ехал в поезде, я услышал так много историй о «Фау-1» и «Фау-2», что у меня волосы встали дыбом. Во время этой войны я никогда не испытывал страха, но, должен признаться, после того как я узнал про все эти вещи, мне стало совсем не по себе. Во время своей поездки я убедился, что все услышанные мной истории были правдой. Я лично видел двадцать семь бомб «Фау-1» над Антверпеном и в районе города. Я видел, как одна из них взорвалась, а другая, объятая пламенем, врезалась прямо в городские постройки, когда я садился в поезд. Должен признаться, что мне тогда было очень страшно, но я еще не мог по-настоящему оценить эффект от применения таких бомб по Антверпену. То, что мне предстоит увидеть завтра, должно быть, будет ужасно.

Что касается моего путешествия, то поезд отправился из Хасселта в 4 часа дня… а в Левен я прибыл в 7:30 вечера, где как раз упала горящая бомба «Фау-1». Как оказалось, буквально в 100 метрах от вокзала, и целые улицы были стерты с лица земли. В 8 часов вечера я выехал из Левена в Мехелен, куда прибыл в 9:15 вечера. Однако я не поехал оттуда в Брюссель, мне пришлось снова пересаживаться в Даффеле, который находится недалеко от Антверпена. Мне пришлось сойти с поезда, потому что бомба «Фау-1» разрушила мост. Я двадцать минут тащил свои чемоданы к другому поезду и в конечном итоге выехал в Оуде-Год, пригород Антверпена… Там я сел на трамвай до центра Антверпена… и мне пришлось вновь тащить свои чемоданы еще двадцать минут, прежде чем я нашел отель. Была почти полночь, когда я наконец добрался до своего номера, чувствуя себя скорее мертвым, чем живым.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Пятница, 1 декабря 1944 года

Я смогла попасть в госпиталь с большим трудом, так как он был оцеплен… Я встретила главного врача Бельзиха, высокого красивого мужчину с милым лицом и пронзительно-голубыми глазами. Я надеюсь, что не влюблюсь в него. Я действительно опасаюсь этого. Однако результаты меня разочаровали: мое письмо, по-видимому, слишком задержалось у доктора Шредера, и из-за этой задержки вместо меня уже был назначен кто-то другой. Я пришла домой вся в слезах и чувствовала себя очень подавленной.

Суббота, 2 декабря 1944 года

Глерум пришел выпить кофе, в моем доме все еще царит полный беспорядок. Он был очень расстроен предстоящим вторжением, а также очень обеспокоен возможной нехваткой продуктов. Я ходила на прекрасный концерт арфистки Фиа ден Хертог-Беркхаут, она исполняла «Два танца» Дебюсси. А также чудесную музыку из увертюры Россини к опере «Шелковая лестница», 4-ю симфонию Дворжака и современную музыку.

Некоторое время спустя я обнаружила Еву собранной и сидящей со своим багажом на лестнице. Мы проболтали целый час. Ее перевели в другой отдел, она была недостаточно любезна со своим начальником. Ба! У нее теперь есть настоящий парень, армейский майор из Баарна. Это хорошо для нее. Выпила несколько коктейлей у Хермансов, где познакомилась с человеком из Службы безопасности по имени Хейтинг…

Воскресенье, 3 декабря 1944 года

Сегодня утром я много наготовила всего, примеряла разную обувь. Опоздала на концерт Бетховена, это была 8-я симфония, и Фердинанд Хеллман божественно играл на скрипке. Прошли с Евой изрядное расстояние под проливным дождем. Позже ван дер Десены зашли ко мне выпить. После назначения Карела Пика генеральным секретарем Нидерландов весь Совет Красного Креста подал в отставку, а Бэннинг скрылся. Все это не очень приятно.

Я подозреваю, что Олли и Дафна тоже будут вынуждены покинуть Амстердам. Jeugdstorm[361] был восстановлен в Берлине под названием Germanische Jugend[362], который является частью подразделения «Хаджот»[363]. Все быстро движется к объединению. Я не верю, что мы снова попадем под руководство Голландии. Я получила мрачное письмо от Мьен, которая, по-видимому, обескуражена, поскольку очень надеялась на скорую победу союзников.

Понедельник, 4 декабря 1944 года

Мне очень понравилось петь этим утром, пока в комнату светило солнце и было абсолютно не холодно. Этим утром снова летало много самолетов, а днем внезапно началась сильная стрельба. Корри видела сбитый самолет. Наконец-то здесь появилась зелень, это здорово. Я достала расклешенное бархатное платье и отнесла в починку старую синюю туфлю. Иначе я бы больше не смогла ею пользоваться. Я ненадолго вышла на холод к миссис Маттийссен и тщетно звонила доктору Шредеру. Профессор Снайдер уже разговаривал с ним, так что я должна услышать от него завтра хоть какую-то информацию. Слышала, что люди, назначенные для уборки картошки, должны работать на территории вермахта. Некоторые отказались это делать, так что им сказали, что их расстреляют, если они откажутся от этого. Некоторые из них были отправлены в Германию. Труус Олтманнс был зол из-за того, что Боб еще не вернулся. Они прорвали Рейндейк к юго-западу от Арнема, так что все, что находится между Неймегеном и Арнемом, теперь находится под водой. Наша бедная страна, все разрушается.

Вторник, 5 декабря 1944 года

Именно из любви Всевышний послал нам страдания.

Будьте терпеливы, борясь с трудностями, и ждите лучших времен.

Печаль тяжела, но благословен ее плод.

Якоб ван Леннеп

Сегодня сирены воздушной тревоги снова звучали несколько раз. Они словно специально подгадали к приезду Снайдера. Я была очень удивлена, когда увидела его. Вместо почтенного пожилого мужчины передо мной стоял молодой красивый офицер в немецкой форме СС. Очень приятная беседа, и он пробыл у нас почти три часа. Я могла говорить с ним очень свободно. Я надеюсь, что буду чаще видеться с ним. Кажется, у меня надвигается «увлечение мужчиной». Интересно, как все пройдет в госпитале, потому что я должна еще все согласовать с профессором Хесселем. Похоже, необходим еще будет надзор за кухней. Какая прекрасная цитата выше!

Четверг, 7 декабря 1944 года

Я действительно немного расстроена своими внезапными чувствами к Снайдеру. Боже, как много я ему рассказала! Странно, что что-то подобное может произойти так внезапно. Элси пришла с бутербродами, что было очень мило, но она, конечно, немного диковатая. Я немного рассказала ей о поведении Мюссерта и его взглядах. Занялась, чтобы расслабиться, шитьем, осталась дома. Де Рейтеры сейчас находятся в тюремных камерах в Эльсте. Это просто ужасно для их детей. Такие плохие вещи происходят повсюду.

Пятница, 8 декабря 1944 года

…Сегодня плохая погода, немного снега и довольно холодно. Сходила в салон, чтобы подстричься и сделать уход для лица, прежде чем пойти к профессору Хесселю к 12 часам дня. Какой благородный человек: он забрал меня из зала ожидания и проводил вниз на лифте… Мне должны прислать письмо. Я получила записку от Клаартье, она говорит, что ее дом был почти разрушен из-за случайного попадания «Фау-1». Как же ей не повезло! В провинции Делфт больше нет ни газа, ни электричества. На прошлой неделе в Гааге были разграблены все наши магазины. Нет ничего с выпечкой этим утром. Мы получаем 1000 граммов хлеба в неделю, больше никакой муки или крупы, кроме того, 2 килограмма картофеля, пол-унции сыра, никакого мяса, никакого джема или сахара. Это просто ужасно!

Понедельник, 11 декабря 1944 года

Только что разговаривала с Эвелин Херманс, которой тоже надоело сидеть на кухне, и она ищет работу ассистента фармацевта. Очень мягкая погода. Вновь становится очень холодно – а затем внезапно приходит тепло, как весной. У меня такое огромное желание вновь увидеть профессора Снайдера!

Вторник, 12 декабря 1944 года

По-прежнему нет никаких известий из госпиталя, это ужасно раздражает, и я ничего не могу сделать, чтобы ускорить этот процесс. Приходила на чай к миссис Тиджбут, которая, возможно, сможет найти мне работу в вермахте в качестве заведующего кухней. Прошлой ночью я очень ясно видела маму, и у меня был весьма отчетливый сон об Адриане, который казался вполне здоровым.

Среда, 13 декабря 1944 года

Сегодня холодно, но в конце концов выглянуло солнце. Похоже, вполне определенно станет холодно, бр-р-р! Я заплатила гульден за маленький пакетик растопки. Мы постараемся вернуть это через арендаторов в Альфене, которые, вероятно, нас накормят. Я постараюсь остаться на ночь с Белен. Сегодня, похоже, началось новое немецкое наступление. Замечательно, наконец-то появилось хоть какое-то движение!

Вторник, 19 декабря 1944 года

Адриан[364] говорит мне, что находит мой энтузиазм по поводу Снайдера совершенно логичным. Он говорит: «Ты знаешь, как я им восхищаюсь. Он будет любить и заботиться о тебе после того, как она уйдет[365]. Если ты выйдешь замуж, ты будешь заботиться о его детях, и у вас тоже будут свои дети». После этого он говорит: «Профессор Хессель хочет иметь тебя, хотя он еще не знает, как это сделать. Я был шокирован всем этим, но у тебя все будет хорошо». О Шредере он сказал: «Он хочет, чтобы ты была его девушкой». Что же касается Адриана, то он сказал, что ему было очень трудно жить в новой жизни, но, по крайней мере, он снова стал чувствовать себя здоровым.

Четверг, 28 декабря 1944 года

Вот уже неделю не удается достать никаких овощей. Мне удалось купить яблоки по 6 гульденов за килограмм, это хорошая цена. Я напрасно звонила Снайдеру, он, должно быть, в Букело. На улице очень скользко. Бедные лошади!

По-прежнему видно, как уводят мужчин целыми группами, что очень неприятно. Буду ли я по-прежнему ходить на работу в госпиталь? Пока что мало что из предсказанного сбылось. Вполне возможно, что мне скоро придется уехать отсюда, чтобы остаться с Труусом, потому что ситуация здесь становится невыносимой.

Пятница, 29 декабря 1944 года

Сегодня велосипеда по-прежнему нет. Все абсолютно скандально! Я проделала дырки в своих подошвах. Картошки нет, но есть кочан капусты. Подобрала свои шляпы, которые были прекрасно починены. В Груневегене нет угля. Только что поболтала с миссис из Американского отеля, где полно постояльцев. Сходила в салон и в Lebbing. На улице ужасно скользко, хотя прекрасная погода. В Бельгии идут ожесточенные бои.

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Антверпен

Воскресенье, 31 декабря 1944 год

Мы провели день вместе, а сегодня вечером спали вместе лишь до часу ночи. Наш первый новогодний день после освобождения.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Суббота, 27 января 1945 года

Я пошла к профессору Снайдеру, и он сказал, что добудет мне немецкое удостоверение личности. Он действительно просто ангел. Как ужасно, что я влюбилась в женатого мужчину!

Воскресенье, 28 января 1945 года

Я чувствую себя по-настоящему несчастной и больной. Дом похож на свинарник. Элси очень помогала мне.

Суббота, 3 февраля 1945 года

Много работала. Встала рано и в 10:30 утра отправилась в банк и бакалейные лавки. После этого отнесла некоторые продукты профессору Снайдеру. Было очень приятно его видеть, но он был удивлен, когда я попросила его называть меня по имени. Он решил, что [поступать так] будет запанибратством. Состояние его жены, по-видимому, очень тяжелое. Он должен уехать в Германию на десять дней. Я буду очень скучать по нашим телефонным разговорам. Иногда я бываю очень подавлена. Эти отношения никуда не денутся. В конце концов, это невозможно, потому что он женат…

Воскресенье, 4 февраля 1945 года

Сегодня утром я долго лежала в постели. Я просто измучена. Весь этот период был довольно утомительным. Однако еда была очень вкусной: квашеная капуста и картофель с подливкой, а также пудинг. Я сама приготовила кое-что поесть, а потом заглянула к Элси. Похоже, что за Фейцмой[366] следили, а затем четыре раза выстрелили ему в спину. Элси в этой связи чувствует себя опустошенной. В концертном зале «Консертгебау» в Амстердаме в его честь состоится поминальная служба.

Воскресенье, 18 февраля 1945 года

Я снова встала рано и переделала кое-какую работу по дому, которая мне пришлась по душе. После этого немного пошила и поджарила говядину. Получилось вкусно, и я съела приготовленное с картофелем и листьями бараньего салата…[367] У меня было ощущение, что проф. Снайдер думал все это время обо мне. Позвонит ли он мне завтра?

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Воскресенье, 28 февраля 1945 года

Я несколько дней была дома, поэтому постараюсь записать все, что произошло со мной за последние несколько недель, когда я не могла писать… 25 января стало для меня еще одним знаменательным днем. Я вышла ранним утром в сильный снегопад, чтобы присмотреть за детьми из Гааги… Около 11 часов утра я столкнулась с Хендриксом, который сообщил мне, что СД снова арестовала Антона ван де Руста. Я сказала ему: «Тогда будь осторожен!»…

Подъехав к Форстхофу, я увидела приближавшуюся немецкую машину. Я решила отъехать немного в сторону, так как дорога была скользкой, но машина остановилась, и вооруженные люди из СД вышли из каждой двери и направились прямо ко мне.

«Это нехорошо!» – сразу же подумала я.

– Вы мадам ван Лохейзен?

– Да.

– Вы, должно быть, знаете, почему мы собираемся вас задержать?

– Нет, я не знаю…

Потом я увидела Дика в их машине, он выглядел очень бледным и несчастным. Я постаралась сохранять спокойствие.

– Мы положим ваши сумки в машину, и ваш муж сможет поехать с ними домой. Ему не обязательно идти с нами.

Это, по крайней мере, заставило меня почувствовать себя спокойнее. Я не знала, как долго они пробыли в нашем доме и о чем спрашивали мою мать и тетю. Двое вооруженных мужчин повели меня к машине…

Затем внезапно тот, кто сопровождал меня, сказал:

– Теперь вы можете признаться во всем, потому что ваш муж уже все нам рассказал. Он сказал: «Я не вмешиваюсь в это, потому что этим занимается моя жена».

Тогда я поняла, что они лгут, и ответила:

– Сейчас я тебе кое-что скажу. Мой муж никогда не мог сказать ничего такого, в чем нельзя найти объяснения, потому что он слишком сильно меня любит.

Меня затолкали в полицейский фургон, где я обнаружила не только ван де Руста, Ланоойа и Веллинга, но и некоторых мужчин и мальчиков из Хеерде… «Это касается тех, кто скрывается, – сказал мне Антон. – Держи голову выше!»… После этого он передал мне немного хлеба.

К счастью, они отправили меня в казармы, а не туда, куда отправляют задержанных по тяжким обвинениям. Там меня отвели в камеру 38. Честно говоря, я не скоро забуду это зрелище. Длинный зал, заставленный двухъярусными кроватями, в два или даже три яруса, и двумя длинными столами со скамейками… Женщина в чине сержанта прошла вдоль скамеек к последней кровати и выкрикнула: «Кто здесь болен?» По всей видимости, беременная женщина упала в обморок, и ее перевезли в больницу. [После этого раздалось предупреждение: ] «Я вылью ведро воды на голову первому из вас, кто упадет в обморок!»

Все, что эта женщина произносила, она выкрикивала, а не говорила: «Грязное белье должно быть готово к сбору завтра утром в 10 часов!»… Моя кровать была второй в ряду, внизу, рядом с окном, где было легко лечь. Среди нас было три или четыре еврейки, но к вечеру их отправили в Вестерборк. Примерно через час… привезли еще двоих. Конечно же, их выдали. Всего нас было около 30 женщин… Каждый день трем женщинам приходилось заниматься бытовыми делами: вытирать пыль, мыть полы, вытирать сырость с окон и мыть посуду. Женщины старше 50 лет были избавлены от этих обязанностей. Я же исполняла это несколько раз, и в последний раз это было слишком утомительно для меня…

Иногда по утрам мы получали четыре ломтика белого хлеба – порой с небольшим количеством сыра, кровяной колбасы – или же ржаной хлеб без масла. Мы также получали по кружке чая или кофе, иногда теплого, часто холодного. Это было между 9 и 10 часами утра. Пару часов спустя мы получали обед. В первый день суп оказался несъедобным, и нам разрешили его просто вылить. За эти четыре недели я ела кашу 3 или 4 раза, иногда сваренную на обезжиренном молоке, иногда на воде. Один раз мы получили пюре из свеклы и один раз – пюре из кабачков на жиру. Суп каждый день – иногда достаточно густой, иногда очень водянистый…

За четыре недели я похудела на семь килограммов. В первую пятницу я разделила все, что у меня было, с другими. Те, кто что-то получал, клали это на тарелку, и это делилось между теми, у кого ничего не было. Я познакомилась с некоторыми женщинами, кто-то из них пробыл там уже шесть – восемь недель, и вскоре почувствовала себя как дома. Первые дни все, о чем я могла думать, – это только о предстоящем допросе и о том, о чем меня будут там спрашивать, но мне не пришлось долго ждать, чтобы узнать это.

В понедельник, 29 февраля, дверь открылась и кто-то позвал: «Элизабет ван Лохейзен!» У меня от страха начались спазмы в животе. От меня не потребовали, чтобы я надела пальто, а это означало, что меня должны были подвергнуть допросу в самом здании. В холле я на мгновение сложила ладони вместе и вознесла что-то вроде молитвы: «Не позволяй мне называть никаких имен». После этого я стала совершенно спокойна. В комнате ожидания, где несколько охранников играли в карты, а два сержанта-женщины флиртовали с ними, бельгиец пригласил меня присесть за стол.

– Быстро ответьте мне: кто подвозил вас в этой красивой машине? – спросил он.

– За мной никогда не приезжала никакая красивая машина.

– Вы знаете машину, ту, которая использовалась, когда Центр распределения подвергся налету?..

– Я ничего, абсолютно ничего не знаю об этом, я готова поклясться в этом!

Я испытала огромное чувство облегчения, потому что я действительно ничего об этом не знала.

– И все же мы вряд ли сможем отпустить вас… Вы прятали людей в своем доме?

– Нет, я никого не прятала у себя дома.

– Вы регулярно получали продовольственные талоны.

– Я не получала никаких продовольственных талонов с тех пор, как моего мужа отправили в Вугт. С тех пор я больше ни во что не вмешивалась.

– Когда он вернулся из Вугта?

– 15 июня.

– А до этого?

– Я сама только что вернулась из тюрьмы.

После того как меня спросили, почему Дика отправили в Вугт, допрашивавший меня некоторое время смотрел в окно, затем сказал: «Тогда подпишите это».

Моя подпись была далека от красивой, но это не имело никакого значения. Я вернулась в свою камеру через четверть часа, и после этого меня больше не вызывали на допросы. Было на удивление тихо и спокойно, и я часто задавала самой себе вопрос: если со мной все завершено, то почему меня все еще держат здесь? И мне не сказали, кто назвал мое имя…

Ночью, когда в 10 часов выключали свет, мы всегда пели «Что принесет нам будущее», «Господи, возьми меня за руки» и многие другие церковные каноны. В тишине ночи это звучит очень трогательно. Однако шаги охранников постоянно напоминали нам, где мы находились. Сестра Борема, а за ней сестра Беп читали после обеда и ужина отрывки из Библии, до еды и после нее мы молились. В камере было центральное отопление и электрическое освещение, а также три встроенных умывальника с проточной водой.

Дважды в день, утром и вечером, открывалась дверь, и нам разрешалось сходить в туалет… В камере было два окна, которые можно было приоткрыть, и, просидев взаперти с 6 утра до 10 вечера, мы были очень рады свежему воздуху. В день получения посылок, в пятницу, окна оставались закрытыми, что было не очень приятно, учитывая, что в помещении находилось 55 женщин.

Вот в таком режиме и в такой обстановке мы проживали день за днем. Нам было слышно, как в любое время дня и ночи приезжал и уезжал полицейский фургон, и мы знали, сколько страданий это приносило многим семьям. Иногда проходило несколько дней, в течение которых к нам никого не подселяли, но потом за один раз могли подселить и двух женщин, и трех, и даже пятерых. Их возраст колебался от 17 до 74 лет. Из 55 женщин, которые находились вместе со мной, шестнадцать были старше 50 лет. Богатых и бедных, молодых и старых – всех поместили в одну камеру, у каждой женщины была своя история, свое горе. Горя было много, но эти женщины переносили его мужественно. Они не сожалели о разрушенных или сожженных домах, о разграбленной мебели или плохом питании. Вместо этого они беспокоились о своих детях или мужьях, которые остались дома, либо были вынуждены скрываться, либо были заключены в тюрьму в Амерсфорте. В Арнеме я прониклась уважением к таким женщинам, а в Апелдорне это чувство у меня только усилилось. То, что я видела в Арнеме, было детской забавой по сравнению с тем, о чем я услышала в Апелдорне, где женщины подвергались насилию со стороны варваров из СД.

Я вспоминаю бабушку Вос, самую старую в нашей камере, которую били по лицу и которой топором раздробили часть пальца. Я вспоминаю мать Боонзаайер, которая отказалась сообщить местонахождение своей дочери и которую так сильно избили, что ей пришлось провести в кровати восемь дней. После побоев на ее ягодицах остались такие шрамы, что она еще долго не могла сидеть на скамейке. Она рассказала, что ей и ее мужу надели шляпы на голову и с силой столкнули их головами друг о друга. Я вспоминаю Нел ван Реес, которая 24 декабря родила недоношенного ребенка, но ее все равно избивали и таскали за волосы, а затем бросили в темный подвал и заставили стоять там на коленях. А еще я вспоминаю мужественную Эдди Зель, которую избили так сильно, что одно из ее предплечий и одна ягодица надолго покрылись фиолетовыми синяками… Ей выламывали пальцы, выкручивали руки и ноги, таскали ее за нос – эти негодяи применили все свои методы, но так и не получили от нее никакой информации.

…В первое воскресенье ко мне подошла Эли Эсселинк и спросила, не могла бы я произнести несколько слов любви к Господу. Я этого совершенно не ожидала, но Эли объяснила, что бабушка Вос была бы признательна за это. Вспомнив стихотворение о «доспехах Бога», я затем исполнила церковный канон, за которым последовал отрывок из Библии, затем прочитала молитву о любви к Богу на 15–20 минут, потом еще одну молитву, затем исполнила еще один церковный канон. Я делала все это по памяти, но каким-то образом у меня получилось все это вспомнить, потому что я видела глаза, смотрящие на меня пронзительно и с большим доверием. Эти женщины принадлежали в основном Христианской реформаторской церкви и ассоциированным с ней структурам, и им не хватало их воскресных церковных служб. Бабушка Вос сердечно поблагодарила меня, и я повторила свои слова любви к Богу и в следующее воскресенье.

Потом я делала это уже каждое воскресенье. «Сегодня после полудня мы собираемся в церковь», – шутили женщины, когда наступало воскресенье. Иногда я опасалась, что не смогу составить нового текста, но, когда я просыпалась ночью, этот текст сам приходил ко мне, и я могла мысленно создать целую проповедь. Во второе воскресенье я говорила женщинам о псалме 103: «Благослови, душа моя, Господа, Творца и Промыслителя. Ты сотворил свет, облако, огонь и все стихии»[368]. В третье воскресенье – о самаритянке у колодца, которая прекратила работу, чтобы послушай незнакомца…

Благодаря этим воскресным проповедям я смогла сблизиться с женщинами и завоевать их доверие. Я старалась помочь им. Довольно скоро я взяла за практику каждый вечер переходить от одной кровати к другой, обмениваясь теплыми словами и целуя тех, кому требовалось утешение. Тилли, очаровательная молодая девушка, сказала мне в последний вечер: «Знаете, на кого вы похожи, мадам? На Флоренс Найтингейл[369]». Это, безусловно, было преувеличением, но она сказала это вполне искренне. Нел, Джерри, Трийн, Дина, Вилли, Эдди – я никогда не забуду ни этих молодых девушек, ни других женщин, с которыми мне довелось провести все это время. Какие планы мы все строили на тот случай, «когда мы снова будем свободны»!

Понедельник, 19 февраля 1945 года[370]

Сегодня после допроса ко мне подошла Дьен Шафтенаар (из-за жестокого обращения у нее пропали голос и слух) и сказала, что в Эпе поймали евреев. Я была ужасно напугана. Она сообщила, где они прятались, и тогда я поняла, о ком идет речь. Некоторое время спустя к нам в камеру привели миссис Гроссшалк. Мы притворились, что не знаем друг друга, поэтому ни у кого не возникло подозрений, когда я спросила ее, как обстоят дела в Эпе. Мне очень хотелось узнать последние новости о Сини, Дике и маме… Она ответила мне, что прочитала в газете от 17 февраля о рождении девочки по имени Элсбет (Элизабет Джанетт). Это вначале даже расстроило меня: когда в прошлом году родился маленький Дикки, Гер и Дик находились в Вугте, а теперь я сижу в тюрьме. Но все в камере были рады за меня.

Среда, 2 марта 1945 года

Как обычно, я отдыхала во второй половине дня. В нашей камере находились четыре женщины, выписанные из больницы, две из которых были больны туберкулезом, в помещении в течение полутора часов стояла тишина. Это было замечательно, поскольку весь день было слишком много разговоров. Я пошла проведать миссис Рамбонне, которой требовалось внимание, и вскоре после этого один из охранников, войдя в камеру, выкрикнул:

– Лохейзен!

– Это я.

– “Sachen packen. Sie gehen nach Hause, schnel!”[371]

Я не могла в это поверить! Раздались радостные возгласы: женщины всем сердцем обрадовались тому, что меня отпускают. Я быстро схватила свои вещи. У меня не было времени даже на то, чтобы как следует попрощаться со всеми, хотя мне так хотелось это сделать! Так что я видела их всех тогда последний раз…

Я встретила Мика у миссис Поппель… и мы вместе поехали в Эпе по проселочной дороге. Мои сидели втроем за кухонным столом, все они, конечно, были очень удивлены и взволнованы… Я быстро съела немного stamppot[372] с капустой и миску каши, о которой я так мечтала в тюрьме, и после этого мы пошли навестить детей. Мы воспользовались нашим собственным ключом, чтобы открыть дверь, – и сразу же увидели Гера. Он был ужасно рад меня видеть. Наверху Сини чуть не заплакала от неожиданности. Я чувствовала такую близость к своим детям! Ина держала на руках маленькую Элсбет, и она сразу же отдала ее мне. Это прелестная малышка с голубыми глазами и вьющимися светлыми волосиками! Еще одно чудо!

Воскресенье, 4 марта 1945 года

Мы больше не можем звонить в церковные колокола. Немцы заняли церковную башню, у них теперь есть ключи от нее.

Воскресенье, 11 марта 1945 года

Кажется, что страданиям никогда не будет конца. Сегодня утром мы с Диком пошли в церковь. Для меня это было впервые за семь или восемь недель. На входе к нам подошел Ян Меркельбах и спросил: «Что происходит в доме Гера? Я видел там много велосипедов»…

Мы вышли из церкви и направились к дому Трууса ван Делдена. Дик быстро побежал домой за моим дневником. Позже мы с Миком вернулись за радиоприемником, который спрятали в яме во дворе. Через некоторое время мы увидели Гера, который прогуливался возле дома ван Коота. После этого мы решили навестить Сини.

За Гером пришли в 9:45 утра. Он был ужасно напуган. Он был также очень расстроен, но ему хотя бы разрешили попрощаться с Сини. Они обыскали весь дом, но никто не понимал, в чем, собственно говоря, дело.

Сини спросили: «Есть ли у вашего мужа какие-нибудь близкие друзья, которые могли предать его?»

Сини ответила: «Конечно, у него есть хорошие друзья, но у них нет никаких причин в чем-то предавать его. Мой муж ни в чем не замешан».

Кроме Гера арестовали также Принсена, ван Коота, Кунста, Леусвельда и его шурина Кампхейса, отца и сына ван Вемдов из Виссельс-Вельда и Н. ван Эссена. В домах у Принсена и ван Эссена обнаружили радиоприемники. Всех арестованных доставили в отель «Денненхойвель».

На какое-то время я очень сильно расстроилась, но затем быстро успокоилась. Днем я пошла навестить Сини. Ей разрешили в 5 часов принести Геру немного еды, и она сказала, что к тому времени он уже успокоился… Как долго это продлится на этот раз? И каковы будут последствия? Я думаю о Сини, о которой нужно позаботиться с ее тремя детьми, и об Элсбет, которой всего три недели от роду. Кто же здесь, в городке, предал нас? Гер ни в чем не был замешан… Сини говорит, что хочет побыть одна сегодня вечером, но мне это не кажется мудрым решением. Странно, что к арестам почти привыкаешь. Я пробыла дома всего четырнадцать дней, и теперь это случилось снова. Но они не поставят нас на колени. Для этого им придется просыпаться пораньше. Я только хотела бы уставать не так сильно.

Понедельник, 12 марта 1945 года

Вчера вечером в половине девятого Гера перевезли из отеля «Денненхойвель» в Апелдорн. Мы надеялись, что его освободят. Мы пройдем через это. В итоге Эли осталась с Сини. С Гером, конечно же, все будет в порядке. Написали, что в январе и феврале в Климофуисе от холода умерли семь младенцев. Матерям и младенцам, находящимся там, требуются бутылочки с теплой водой. В Роттердаме умирает 75 процентов младенцев.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Пятница, 16 марта 1945 года

Иногда я совсем падаю духом. Я часто чувствую себя очень одинокой, порой ни Бельциг, ни Снайдер со мной практически не общаются. Я не знаю, как мне в дальнейшем придется выживать. Гаага подверглась жестокой бомбардировке, весь район между Шенккаде, Безуйденхаутом и Лаан ван Н. О. Инди был сожжен и разрушен. Новым мэром назначен ван Маасдейк, поскольку Вестра, похоже, ни с чем не справляется[373].

Суббота, 17 марта 1945 года

Работала сегодня так усердно, что у меня стала сильно кружиться голова. Наши продовольственные пайки стали совсем небольшими, нам их совершенно не хватает.

Воскресенье, 1 апреля 1945 года

Трудные дни. Воллерман очень подавлен, потому что уже две недели не получает никакой почты. Я тоже в крайне подавленном состоянии. Все так непросто, и будущее Германии выглядит таким туманным. Когда же наконец наступит перелом?

Я должна понять, смогу ли я нанять горничную. В доме ужасно грязно. Я очень сильно влюблена в Воллермана, и это весьма сложная ситуация. В конце концов, он ведь женат. На ланч пришла Хенни, и мы немного послушали музыку. Прогулялась к Хермансам. К счастью, его взяли под стражу лишь на короткое время.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Понедельник, 2 апреля 1945 года

Я пообещала себе, что сегодня днем просто спокойно почитаю, но все сложилось по-другому. Я ненадолго зашла навестить Яна и вернулась около половины первого. После этого я заметила Дика, идущего ко мне прямо через поля, и спросила его: «Что, за мной кто-нибудь пришел?»

Дик ответил: «Гер вернулся!»

Это, конечно же, было очень неожиданно. Выпив на скорую руку чашечку кофе, я пошла повидать Сини и Гера. Все были так счастливы! Мы получили уведомление в четверг, что его отправят транспортом вместе с остальными. Группа заключенных была отправлена в Делден, но позже 400 вернулись обратно. В ту ночь сбежали 17 человек, однако Гер не осмелился. После этого ничего особенного не происходило: в субботу в Девентере была объявлена воздушная тревога, а в воскресенье был день отдыха…

В понедельник утром их разбудили в половине шестого: «Одевайтесь, ребята!» Охранники ушли, и все двери были открыты… Шел дождь, поэтому он вернулся домой замерзшим и мокрым, но спокойным и счастливым. Он рассказал нам, что города Лохем, Руурло, Ворден и Энсхеде уже освобождены. Новость про Энсхеде стала для нас сюрпризом. Вечером он был еще немецким, а уже к утру стал английским. Скоро ли за ним последуют Девентер и Зютфен? Каждый день идут ожесточенные бои, и мы слышим стрельбу зенитных орудий. Ночью мы видим сполохи от боевых действий на фронте.

Суббота, 7 апреля 1945 года

Почему ожидание длится так долго и сколько нам еще придется ждать своего освобождения? Этот вопрос витает в воздухе. Фронт так близок и в то же время все еще недостижимо далек. Дни проходят, и мы продолжаем жить дальше, надеясь и тоскуя, но спокойные и полные веры.

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Среда, 18 апреля 1945 года

Я измучена и расстроена. Возможно, кому-то и удалось добраться до Германии, но я сомневаюсь в этом. Провинция Северная Голландия будет защищаться до конца. Видела Бофтрагте[374], который уезжал на машине, значит, он недавно вернулся. Говорят, что рейхскомиссар[375] находится здесь. В Велюве есть несколько дивизий СС. Недалеко от Эмнеса была разрушена дамба, так что нас затопит. Как, черт возьми, собираются доставлять нам продукты? У меня припасен всего один килограмм мяса. Нет никаких позитивных новостей. Бельциг снова был в большой спешке. Как ужасно постоянно быть одной, я больше не могу этого выносить!

Среда, 2 мая 1945 года

Сегодня вечером было официально объявлено, что Гитлер мертв, пал среди своих солдат. Я не могу этого понять. Это ужасный шок, но его идеи продолжают жить. Вскоре после этого Геббельс покончил с собой. Геринг[376] болен, и теперь командует гросс-адмирал Дениц[377]. Похоже, идут переговоры.

После обеда я отправилась на поиски старых мистера и миссис Снайдер, и я много услышала [от них] о «Геерте». Они милые люди, мне их жаль. Этим вечером я сходила на литературное чтение Фишера. Оно было интересным, но слегка длинноватым. Люше играл на пианино. Возвращались домой под обстрелом, это было страшно.

Четверг, 3 мая 1945 года

Сегодня я очень устала. Я купила тоник у профессора Хесселя. Эллен и Фишер оба оказали мне действенную помощь. Мне стало не так грустно. Я так надеюсь, что Бельциг будет добр ко мне! Я разговаривала с ним сегодня, он проявил дружелюбие, а это идет мне на пользу. Когда Снайдер собирается возвращаться и как он намерен сделать это? Я боюсь, что, если увижу его снова, мои глаза выдадут меня. Вчера состоялось совещание рейхскомиссара, Бельцига, Бофтрагте и других с Бернардом и несколькими британскими офицерами. Англичане вели себя хорошо, принц стоял рядом, засунув руки в карманы. В настоящее время, похоже, немецкая оккупация все еще продолжается. Сегодня у меня впервые появилось ощущение, что война закончилась.

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Пятница, 4 мая 1945 года

Сегодня вечером я была занята глажкой белья, когда услышала, как кто-то сказал: «Наступил мир». Мы не могли в это поверить. Было половина десятого, и я поехала на велосипеде в городок. На здании мэрии уже развевался голландский флаг. Вначале людей там было немного, однако внезапно они начали стекаться со всех сторон. Члены НСД достали оружие, раздались выстрелы. В небо начали взлетать сигнальные ракеты и фейерверки. Все вокруг поздравляли меня. Все были так счастливы! Зазвонил церковный колокол, и все закричали: «Наконец-то полная капитуляция!» Собравшиеся были очень возбуждены. Мои мысли обратились к павшим солдатам. Их так много…

На самом деле мы достаточно мало видели войну. Наш городок тоже не пострадал, и сейчас все так заняты различными делами, что практически не остается времени на отдых. Капитуляция назначена на 8 часов завтра утром. Как те, кто живет на западе страны, воспримут все это? У них наконец-то появился какой-то свет в конце туннеля – надежда получить еду.

Да, сейчас есть о чем подумать. Мы находились в таком напряжении почти пять лет, это просто невероятно! К чему же были все эти страдания, все это кровопролитие? Будем ли мы свободны от войн в будущем? Я надеюсь, что Бог дарует нам это. Мы должны приложить все усилия, чтобы это было именно так.

Часть IV

Война, застывшая в памяти

Май 1945 года – май 2022 года

Глава 26

«Археология молчания»

5 мая 1945 года в восемь часов утра по всей территории Нидерландов зазвонили церковные колокола, возвещая о капитуляции Германии. Война была официально окончена. Хотя некоторые регионы были освобождены ранее, теперь страна воссоединилась и везде начались празднования. Люди выбегали на улицы в одежде королевского оранжевого цвета, размахивали национальными голландскими флагами, пели, плакали, кричали, забирались на танки союзников, чтобы поцеловать своих освободителей.

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! – написал в своем дневнике тридцативосьмилетний сборщик налогов в Амстердаме. – Вот песня, которую мы поем, чтобы приветствовать Пятое воскресенье после Пасхи. Мы свободны! Мы спасены! Я держу ручку, не зная, как выразить всю радость, всю благодарность, которые я испытываю, все те чувства, которые захлестывают меня. Мы избавлены от злейшего врага, от голода, от страха перед ужасающим будущим»{314}.

Этого момента с нетерпением ожидали в течение нескольких месяцев, поскольку значительная часть юга страны была освобождена уже в конце 1944 года. К весне 1945 года союзные войска, даже в условиях продолжающихся боевых действий, начали доставлять продовольствие и гуманитарную помощь голодающему населению западных районов Нидерландов, где «Голодная зима», вызванная немецкой блокадой поставок продовольствия, привела, по оценкам, к гибели от 16 000 до 20 000 человек[378]. Некоторым было весьма трудно привыкнуть к новой реальности.

«Я ожидал, что завершение войны принесет облегчение, что мы почувствуем себя так, словно сбросили свинцовый костюм, – написал в своем дневнике Антон Франс Кенраадс, тридцатидевятилетний учитель из города Делфт. – Все обернулось по-другому. Мне трудно привыкнуть к мысли, что теперь мы действительно свободны. Каждый раз, когда я думаю о том, как много вещей, которые раньше пугали меня, теперь исчезли, мое сердце наполняется счастьем»{315}.

Те, кто поддерживал германский рейх (добровольно или же нет), теперь оказался в весьма пикантном положении. «Мы сами больше не знаем, что теперь может произойти, и невозможно представить себе большего страдания, чем терпеливое ожидание того, что с нами случится, – писал 5 мая 1945 года один голландский солдат, служивший в составе немецкого подразделения СС в Вауденберге. – В любом случае перспективы не очень радужные и число возможных вариантов ограничено… Ситуация кардинально изменилась, и наша судьба теперь находится в руках наших врагов»{316}.

К членам НСД, чью партию немедленно объявили вне закона, было проявлено мало сочувствия. Известных членов партии и других коллаборационистов хватали прямо в их собственных домах, выводили на городские площади с поднятыми над головой руками и иногда публично избивали. Женщин, имевших отношения с немцами или с сотрудниками НСД, унижали как moffenmeiden (немецких девушек) или, что еще хуже, как moffenhoeren (немецких шлюх). Их заставляли стоять на коленях, пока им брили головы.

Тем временем выжившие в концлагерях возвращались домой. 12 апреля 1945 года канадская армия открыла ворота Вестерборка, обнаружив из его жителей последних оставшихся 750 евреев. Среди них был Йозеф Вомберг, который вспоминал, что был «безумно счастлив», когда его выпустили одним из первых, «если быть точным, то 55-м по списку»{317}.

Он был одним из очень немногих необычайно удачливых евреев, выживших в Нидерландах. Только 5200 из более чем 107 000 человек, которые прошли через Вестерборк и были отправлены в центры смерти на Востоке, смогли вернуться домой живыми. Они возвращались в течение нескольких месяцев из разных частей Восточной Европы. Около 2000 человек вернулись из Берген-Бельзена, около 1500 – из Терезиенштадта, около 1150 – из Освенцима. Еще несколько сотен человек были освобождены из других концентрационных лагерей. Из Собибора вернулось всего девятнадцать выживших там.

* * *

Выжившие, многие из которых все еще находились на грани смерти, медленно возвращались к мирной жизни. Вернувшись домой в свои опустевшие дома в разрушенных городских кварталах, они обнаружили, что большинство их родственников пропало. Или же они возвращались в свои дома – и обнаруживали, что те заняты незнакомцами, которые в большинстве случаев не желали отдавать их обратно. Историки Динке Хондиус и Эвелин Ганс выяснили, что антисемитизм в Нидерландах во время войны не уменьшился, а только усилился{318}.

Выжившие евреи столкнулись с жестокостью со стороны соседей и бывших друзей, которые больше не хотели с ними общаться. Голландское правительство заняло позицию, согласно которой евреи не должны были получать «дополнительную помощь», поскольку это якобы могло бы в определенной степени подтвердить нацистскую идеологию о том, что евреи «отличаются» от других. Как убедительно обрисовал это Эвелин Ганс в своих исследованиях, такой подход являлся новой формой пассивного антисемитизма. Подобное искажение логики трансформировалось в кафкианскую бюрократическую политику послевоенного периода. Например, в Амстердаме и Гааге выжившим евреям выставлялись счета за неуплату налогов на имущество, начисленных за время их пребывания в концентрационных лагерях, что затрудняло, а иногда и делало невозможным возвращение ими своих домов.

Лица нееврейской национальности открыто жаловались на то, что возвращавшиеся евреи проявляли «жадность», добиваясь возврата ценностей и мебели, которые они оставили на хранение соседям или бывшим друзьям до момента своей депортации. Некоторые из тех, кто прятал евреев, жаловались на их «плохие манеры» или же на невозможность больше нести расходы на их содержание{319}. Когда же евреи пытались рассказать о том, что им пришлось пережить во время войны, их соседи часто говорили им: «Мы тоже страдали»{320}.

Как результат, в Нидерландах, как и по всей Европе, выжившие евреи предпочли хранить молчание.

«Мы должны были рассказать нашу историю, но пока не могли», – написала Рената Лакер, которая была освобождена Советской армией из концлагеря Берген-Бельзен 23 апреля 1945 года, провела несколько недель в лагере для перемещенных лиц близ Касселя и в июле вернулась в Амстердам{321}.

«Мы никогда по-настоящему не «вернемся», мы никогда вновь не окажемся среди «других», – написал в свою очередь Грет ван Амстел, голландский скульптор и художник, участник еврейского движения сопротивления, выживший в Освенциме{322}.

Те, кому удалось выбраться из концлагерей, выйти из подполья, вернуться к жизни на грани болезней и голода, те, кого пытали, те, у кого перед глазами стояли картины, полные ужаса, хотели, чтобы окружающие оценили их страдания. Однако кто бы стал их слушать?

«Лишь очень немногим Выжившим посчастливилось иметь слушателя непосредственно в послевоенный период, – писал Роберт Крелл, голландский еврей, который смог выжить, скрываясь, и позже стал профессором психиатрии, который лечил выживших в концлагерях и их семьи. – Пока еще не было веских оснований заслушивать рассказы Выживших»{323}.

«Веские основания» заслушивать эти рассказы появятся позже: когда станет необходимо выслушивать свидетельские показания, регистрировать доказательства, информировать будущие поколения, прививать ценности терпимости, проводить в жизнь принцип «Никогда больше!» и с последнего времени (что вызывает тревогу) противостоять отрицанию Холокоста.

Чувство молчаливой «непохожести» и горький человеческий опыт хранились запертыми в сундуке долго, очень долго. «Два десятилетия, последовавшие за войной, можно охарактеризовать как период фактического молчания о Шоа{324}, – писал историк чешского происхождения Саул Фридлендер. – В отношении репрессий и забвения наблюдался консенсус».

Выжившие часто предпочитали хранить молчание, добавил он, «поскольку очень немногим было интересно их слушать (даже в Израиле) и поскольку в любом случае их собственной главной целью была социальная интеграция и возвращение к нормальной жизни»{325}.

* * *

Тем не менее без излишней шумихи и, главное, самостоятельно несколько голландских историков начали работу по сбору свидетельских показаний. Еще в 1944 году члены исторических комиссий Центрального комитета польских евреев собрали на ранее оккупированных территориях около 7300 устных рассказов.

Моше Фейгенбаум, бывший книготорговец, выживший в подполье, распространил этот проект на лагеря для перемещенных лиц в Германии, где десятки тысяч выживших евреев были временно размещены там после войны. Работая в тесном сотрудничестве с Израэлем Капланом, документалистом, пережившим несколько концлагерей в Германии и Восточной Европе, он создал сеть из более чем пятидесяти «исторических комитетов» для сбора информации от более чем 2500 выживших. Когда они оба эмигрировали в Израиль, они собрали свидетельства и основали еще один крупный архив, который позже преобразовался в «Яд ва-Шем», израильский государственный национальный мемориал катастрофы (Холокоста) и героизма{326}.

Латвийско-американский еврейский психолог Дэвид Бодер в 1946 году решил отправиться из своего дома в Соединенных Штатах в Париж, который стал для него отправной точкой для его посещений лагерей для перемещенных лиц во Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Он использовал для своих исследований самодельное устройство для устной записи, состоявшее из композитного материала на основе углеродных волокон и стальной проволоки. Дэвид Бодер еще не был достаточно хорошо знаком с названиями концентрационных лагерей, и ему как-то пришлось просить своих собеседников повторить слово «Освенцим»{327}.

Готовясь к исследовательским поездкам в 1945 году, Дэвид Бодер зафиксировал свое намерение «по психологическим и историческим причинам» собрать истории у как можно большего числа людей, имевших разные точки зрения, «в их собственном изложении» и «с их собственным голосом»{328}. Дэвид Бодер говорил на семи языках и со своим помощником смог за три месяца провести 119 интервью на девяти языках (при этом ни одного на голландском языке), сделав девяносто часов видеозаписи{329}.

Дэвид Бодер выступал одновременно и как психолог, и как этнограф. Он не только брал интервью, но и записывал мелодии еврейской народной музыки, религиозные песни и песни Движения сопротивления. Он также обращал особое внимание на то, чтобы записать воспоминания о жизни еврейских общин в довоенное время. Можно утверждать, что его исследования положили начало новой форме (или жанру) военной документации, которой еще только предстояло появиться. Речь идет о свидетельствах евреев, выживших во время Холокоста, хотя как конкретные термины ни слово «Холокост», ни слово «Выживший» (именно в этом контексте) пока еще не существовали.

Опубликовав в 1946 году сборник послевоенных интервью под названием «Я не брал интервью у мертвых» (I Did Not Interview the Dead), Дэвид Бодер посвятил его огромному числу жертв, которые уже не могли «свидетельствовать». Однако общение с пережившими Холокост потребовало от него такого эмоционального напряжения, что он вскоре был вынужден отказаться от продолжения этой работы.

Дэвид Бодер не смог продолжать свои исследования после того, как он брал интервью у матери, которая была вынуждена бросить своего новорожденного ребенка на обочине дороги в Польше – в надежде, что ребенок выживет. Разрыдавшись, он решил на этом остановиться. Дэвид Бодер завершил свой проект и вернулся домой, чувствуя себя побежденным. Он обработал около пятидесяти интервью, но остальные не успел, скончавшись в 1961 году. Более чем на полвека его архив был практически забыт. Однако группа архивистов в 2002 году воскресила его, и сегодня материалы, собранные Дэвидом Бодером, выложены на интерактивном веб-сайте «Голоса Холокоста»{330}.

В сентябре 1946 года в Польше была организована «археологическая экспедиция» с целью поиска в развалинах Варшавского гетто архива подпольной еврейской группы «Ойнег Шабес», который был спрятан Эмануэлем Рингельблюмом и командой документалистов под его началом. Прошло почти два года с тех пор, как нацисты стерли город с лица земли после восстания евреев в Варшавском гетто и Варшавского восстания. Один из немногих переживших те события коллег Эмануэля Рингельблюма, Херш Вассер, который выпрыгнул из поезда, направлявшегося в концлагерь Треблинка, и благодаря этому остался жив, руководил этими работами, в которых евреи и поляки принимали участие бок о бок.

«Они вырыли глубокие туннели под руинами Варшавского гетто, построили вентиляционные шахты и сквозь камни и кирпичи стали зондировать развалины гетто длинными металлическими щупами, – писал историк Сэмюэл Д. Кассоу. – Через некоторое время зонд наткнулся на что-то твердое. Это была туго перевязанная бечевкой жестяная коробка, вся в глине. Затем зонд нащупал еще девять таких коробок»{331}.

Исследователи смогли обнаружить только часть архива группы «Ойнег Шабес»[379]: десять металлических коробок и жестяных молочных бидонов, заполненных любовно собранными и сохраненными дневниками польских евреев, фотографиями, свидетельскими показаниями, последними завещаниями, письмами, рисунками, запрещенными газетами, письменными отчетами о жизни в гетто, а также историческими свидетельствами о жизни евреев в Польше в довоенный период.

Были обнаружены только первые две части архива, а третья же была трагически утрачена. Тем не менее обнаруженные части содержали 1692 документа общим объемом 30 000 страниц, которые охватывали трехлетний период: с момента немецкого вторжения в Польшу в 1939 году до конца 1942 года{332}. В настоящее время эти документы хранятся в Еврейском историческом институте в Варшаве. Они до сих пор считаются «одной из самых важных коллекций документации о судьбе польского еврейства во время Холокоста»{333}.

Исаак Шипер, один из архивариусов Еврейского исторического института в Варшаве, в отчаянии спрашивал своего сокамерника по концентрационному лагерю Майданек до того, как тот умер там в июле 1943 года, сможет ли этот материал убедить будущие поколения в фактах геноцида евреев. «Если мы напишем историю этого периода крови и слез, а я твердо верю, что мы это сделаем, то кто нам поверит? – задавал он вопрос. – Ведь никто не захочет нам верить, потому что наша катастрофа – это катастрофа всего цивилизованного мира»{334}.

Однако мало-помалу начали собираться свидетельства об этих миллионах загубленных жизней. К концу 1950-х годов еврейский историк польского происхождения Филип Фридман, первопроходец в составлении указателей свидетельств, собранных различными документалистами, сказал историку Раулю Хилбергу, что «документальных свидетельств тех, кто пережил Холокост, стало слишком много, чтобы их можно было каталогизировать».

На тот момент насчитывалось восемнадцать тысяч таких свидетельств{335}.

* * *

Многие мемуары о концлагерях, опубликованные сразу же после войны, можно было бы в суровых условиях лагерей по массовому уничтожению евреев рассматривать как «дневники, которые не могли быть написаны». Так, дневник Абеля Й. Герцберга «Между двумя потоками» (Between Two Streams), составленный в виде заметок в «привилегированных» бараках концлагеря Берген-Бельзен, был задуман как черновой материал для книги, однако был в 1950 году опубликован в полном объеме на голландском языке.

Примо Леви писал, что он также задумал свою книгу «Если это человек» (If This Is a Man), еще находясь в лагерных бараках «Лагер». «Потребность рассказать нашу историю «остальным», заставить «остальных» принять в ней участие приобрела для нас, до нашего освобождения и после, характер немедленного и сильного порыва, вплоть до соперничества с другими нашими элементарными потребностями, – объяснял он. – Книга была написана для того, чтобы удовлетворить эту потребность, то есть в первую очередь для внутреннего освобождения».

По словам Иэна Томпсона, биографа Примо Леви, у этого «внутреннего освобождения» к тому времени пока еще не было широкой аудитории, поэтому рукописи на эту тему отвергались многими издателями. Редакторы утверждали, что для такого рода произведений время еще не настало. Книга Примо Леви в конечном итоге все же смогла найти своего издателя, Франческо де Сильву, который выпустил первоначальный тираж в 2500 экземпляров. Даже при таком ограниченном риске продажи были весьма низкими. Книга была переиздана в 1958 году на итальянском языке после того, как дневник Анны Франк уже приобрел некоторую популярность.

Эли Визель, ортодоксальный еврейский мальчик из бедной Трансильвании, которого арестовали в возрасте пятнадцати лет, отправили в Освенцим, разлучили с матерью и сестрой и заставили смотреть, как забивают до смерти его отца, стал «красноречивым свидетелем» от имени миллионов других безгласных жертв. Лауреат Нобелевской премии мира стал профессором и харизматичным лектором, автором нескольких десятков книг и, как было определено в официальном документе о его награждении Нобелевской премией, «посланцем человечества во имя мира, искупления и человеческого достоинства».

Однако прежде, чем все это случилось, Эли Визель прожил в полном публичном молчании почти десять лет. Позже он скажет, что после войны открыл «археологию молчания», «географию молчания» и «теологию молчания». Молчание, добавил он, как ни странно, тоже может выступать в качестве «одного из видов свидетельства»{336}.

«Вы можете быть молчаливым свидетелем. Это значит, что само молчание может стать способом общения, – сказал он, пытаясь объяснить особенности этого десятилетия. – Иов молчал после того, как потерял своих детей и все остальное: свою удачу, свое здоровье. Иов семь дней и семь ночей молчал, и трое его друзей, пришедших навестить его, тоже молчали. Должно быть, это было весьма сильное с эмоциональной точки зрения молчание, это было великолепное молчание… Моим намерением было просто убедиться в том, что те слова, которые я мог бы использовать, являются правильными. Я просто опасался прежде времени произносить их вслух»{337}.

В интервью 1996 года, которое дал в связи с присуждением ему Нобелевской премии мира, он рассказал, что написал свою самую знаменитую книгу, «Ночь» (Night), «на самом деле не для себя» и, в отличие от Примо Леви, не для «внутреннего освобождения».

«Я написал это для других Выживших, которым было трудно рассказывать о себе, – объяснил он. – Я хотел сказать им: «Послушайте, вы должны высказаться. Как бы плохо у нас ни получалось выразить свои чувства, передать свои воспоминания… мы должны попытаться сделать это. Нельзя гарантировать никакого успеха, но мы должны гарантировать, что приложим необходимые усилия». Я написал это для них, потому что Выжившие – это своего рода самый вымирающий вид. Каждый день, каждый день проходят их похороны. И я чувствовал, что какое-то время они были забыты и заброшены всем обществом, практически унижены им после войны»{338}.

Поворотный момент для Эли Визеля наступил, когда он брал интервью у одного из самый почитаемых французских писателей той эпохи, Франсуа Мориака. Набожный католик, Франсуа Мориак часто упоминал имя Иисуса в интервью, и Эли Визель, который потерял свою веру в Освенциме, внезапно счел это частое упоминание невыносимым и закричал на Франсуа Мориака: «Десять лет или около того назад я видел детей, сотни еврейских детей, которые страдали больше, чем Иисус на своем кресте, но мы не говорим об этом».

Затем он вышел из комнаты. Франсуа Мориак последовал за ним, и в конечном итоге они оба вместе поплакали. «Знаешь, может быть, тебе стоит все же рассказать всем об этом», – сказал Франсуа Мориак в завершение их встречи{339}.

Свою первую книгу объемом почти в 900 страниц, озаглавленную «И мир хранил молчание» (Un die welt hot geshvign), Эли Визель написал на идише, своем родном языке (и языке европейского еврейства, который был практически полностью уничтожен вместе с говорившим на нем народом). Под фразой, вынесенной в название, он имел в виду прежде всего молчание свидетелей, которые знали многое, но предпочитали бездействовать. Впервые эта книга была опубликована в Аргентине.

Позже Эли Визель сократил это произведение до 127-страничного варианта на французском языке – La Nuit – и попытался опубликовать его при поддержке Франсуа Мориака, который оставался его близким другом и одобрил его книгу, написав предисловие к ней. Они перебирали «издателя за издателем», но безуспешно, пока в конце концов не остановились на издательстве Les Éditions de Minuit, которое выпустило книгу тиражом в 1500 экземпляров. В 1960 году после неоднократных попыток опубликовать книгу на английском языке (она была отклонена более чем пятнадцатью издательствами в США) небольшое издательство Hill & Wang наконец-таки выпустило ее под названием Night.

Генри Гринспен, психолог и драматург, получивший образование в Гарварде и Университете Брендайса и начавший неофициально опрашивать переживших Холокост, с которыми он познакомился в 1970-х годах, сказал мне, что те, кто вышел из концлагерей в 1940-х годах, вероятно, рассказывали бы больше, если бы могли найти внимательных слушателей.

«Ты просыпаешься от кошмара, ужасного кошмара и обнаруживаешь, что рядом с тобой в постели близкий тебе человек, кому ты небезразличен, и первое, что ты хочешь сделать, – это поделиться с ним этим кошмаром, – рассказал он мне. – У всех нас есть этот инстинкт. У тебя был настоящий кошмар, пережитый наяву. И у тебя был естественный инстинкт – рассказать кому-нибудь о своих чувствах»{340}.

Однако, добавил он, независимо от того, насколько велико было стремление переживших Холокост передать часть своего опыта другим, немногие из них смогли в послевоенные десятилетия найти добровольных слушателей. «Большинство переживших Холокост, которых я знал, помнят период, когда окружающие либо активно заставляли их замолчать (часто это были родственники, а иногда даже другие Выжившие), либо не проявляли к ним ровным счетом никакого интереса», – продолжал Генри Гринспен.

«Были и другие из переживших Холокост, которые говорили, что их заставили почувствовать стыд, – добавил он. – Люди опознавали Выживших в концлагерях по их фигурам, в которых проступали скелеты, спасшиеся из моря трупов. Предполагалось, что они должны были уже умереть либо скоро умереть. И если они выжили, то виноваты в этом были только они сами… Идея заключалась в том, что если ты после этого выжил, то должен был что-то для этого сделать… Поэтому их спрашивали: «А что ты сделал для того, чтобы выжить?»

Выжившие часто задавали себе один и тот же вопрос: почему я? Этот экзистенциальный вопрос породил множество послевоенных мемуаров, исследовавших саму природу человеческого существования и смысл выживания. В книге Виктора Франкла «Человек в поисках смысла» (Man’s Search for Meaning) 1946 года, которая представляет собой частично мемуары о выживании в концентрационном лагере, частично психологический трактат, предпринята попытка описать, как люди могли сохранять чувство идентичности, духовности и достоинства среди многочисленных грабежей и повальной деградации лагерной жизни.

Для Виктора Франкла единственное избавление от лагерных кошмаров заключалось в воспоминаниях о родных и близких. Чтобы укрепить свой дух и пережить лагерные мучения, он вызывал в памяти образ своей любимой жены и часто проигрывал в уме разговоры с ней или же представлял себе, что они держатся за руки. «Активизация внутренней жизни помогает заключенному найти убежище от духовной пустоты и нищеты его существования, позволяя ему совершить побег в прошлое», – писал он{341}.

Однако отрешение от окружающей обстановки и сосредоточение только на воспоминаниях о прошлом в конечном счете лишали жизнь смысла. Чтобы выжить, человек должен был верить в то, что впереди его ждет будущее, что у него имеются веские причины продолжать жить. «Горе тому, кто больше не видел смысла в своей жизни, кто больше не видел ни цели впереди, ни своего предназначения, а следовательно, и смысла продолжать жить, – объяснял Виктор Франкл. – Такого человека можно было считать потерянным»{342}. У самого Виктора Франкла было две причины продолжать жить: воображаемое воссоединение со своей женой (которая уже трагически погибла, но он в то время еще не знал об этом) и книга о психологическом воздействии на человека лагерной жизни, которую он планировал написать.

Виктор Франкл писал, что первоначально он «сочинил» свою книгу в уме, когда находился в Освенциме, потому что там он не смог раздобыть все необходимое для письма. Вначале он делал отдельные заметки для будущей книги, но потерял их в дезинфекционной камере. Он изо всех сил старался сохранить идеи, которые возникали у него, «стенографируя ключевые слова на крошечных клочках бумаги». Как он вспоминал, это помогло ему «подняться над ситуацией, над сиюминутными страданиями»{343}.

В Нидерландах одним из первых литературных описаний войны стал роман Марги Минко «Горькие травы» (Het bittere kruid), опубликованный в 1957 году. Он был основан на реальных событиях ее собственной жизни. Марга Минко, двадцатилетняя журналистка, работавшая до войны в местной газете в городе Бреда, сбежала через садовую калитку, когда полиция приехала арестовывать ее семью в Амстердаме. Ей удалось выжить, скрываясь. Ее родители, брат и сестра, а также его жена и ее муж – все они были депортированы и погибли.

В эпилоге этого произведения (он получил название «Трамвайная остановка») Марга Минко написала о своем дяде, который в послевоенные годы каждый день стоял на городской трамвайной остановке на тот случай, если его брат вернется из концлагеря, хотя Красный Крест уже сообщил ему, что тот скончался. В конце этой истории главная героиня романа, от имени которой автор ведет речь, тоже оказывается на трамвайной остановке.

«Я остановилась, чтобы посмотреть на выходящих из трамвая людей, как будто кого-то ждала, – написала она. – Кого-то со знакомым мне лицом, который бы внезапно оказался прямо передо мной. Но мне недоставало веры моего дяди. Они никогда не вернутся. Ни мой отец, ни моя мать, ни Бетти, ни Дэйв, ни Лотта – никто»{344}.

* * *

Ло де Йонг описал первые пятнадцать лет после войны как период «грандиозного сокрытия фактов» или «коллективного умолчания». Большинство исследователей сходятся во мнении, что эта эпоха завершилась с проведением в Иерусалиме в 1961 году судебного процесса над Адольфом Эйхманом. Архитектора концепции «окончательного решения еврейского вопроса» обнаружили в Аргентине и доставили самолетом в Израиль, чтобы он ответил за свои преступления против еврейского народа. В отличие от судебных преследований других нацистских лидеров на процессе Международного военного трибунала в Нюрнберге, который расследовал факты, связанные с ответственностью германского рейха за Вторую мировую войну в целом, судебный процесс над Адольфом Эйхманом, который в значительной степени опирался на документальные материалы, расследовал факты, связанные конкретно с Холокостом, и основывался на показаниях очевидцев.

Гидеон Хаузнер, руководитель стороны обвинения, заявил, что озвученные в ходе судебного процесса «устные доказательства» помогут донести абстрактную реальность шести миллионов смертей до мировой аудитории. По словам Гидеона Хаузнера, «единственным способом конкретизировать обвинения в адрес инициаторов Холокоста являлся вызов в зал суда выживших свидетелей, причем в таком количестве, насколько это могли позволить рамки судебного разбирательства, и изложение каждым из них хотя бы крошечного фрагмента того, что он видел и пережил».

Как выразился Гидеон Хаузнер, в общей сложности 118 рассказов из уст очевидцев, изложенных в основном в хронологическом порядке, смогут «наложить на фантом измерение реальности»{345}. На свидетельскую трибуну выходили один за другим люди, пережившие Холокост, чтобы рассказать о процессе геноцида, от транспортировки заключенных до их гибели в крематории. Этот судебный процесс стал для многих, как в Израиле, так и за его пределами, первым подробным отчетом о Холокосте. Это нарушило практику умолчания, взорвало тишину, и весь мир стал прислушиваться к фактам, которые прозвучали в Иерусалиме.

Историк Сара Горовиц отмечала, что, как только Гидеон Хаузер использовал воспоминания Выживших в качестве «устных свидетельств» (то есть в качестве официальных материалов), эти воспоминания (трансформировавшиеся в «свидетельства») стали восприниматься более серьезно и в контексте написания истории. Рассказы переживших Холокост, писала она, ранее «считались слишком субъективными, подверженными ошибкам и слишком ограниченными, чтобы быть полезными для практических исследований, а в юридическом контексте их воспринимали ненадежными в качестве доказательств»{346}.

Как только эти воспоминания были признаны достойными судебного и исторического внимания, к ним стало прислушиваться гораздо больше людей. Однако этот обширный материал еще только предстояло собрать и систематизировать.

«В Соединенных Штатах насчитывается более 50 000 человек, переживших Холокост, – сокрушался израильский историк Иегуда Брауэр, заведующий кафедрой изучения Холокоста Еврейского университета в Иерусалиме, в статье, опубликованной в «Нью-Йорк Таймс» в 1970 году. – Однако не было проделано вообще никакой работы по сбору их свидетельских показаний»{347}.

Эта ситуация кардинально изменится в ближайшие два десятилетия.

Глава 27

«Страдание и борьба, верность и предательство, человечность и варварство, добро и зло»

Очевидным авторитетом по военной тематике в послевоенный период являлся Ло де Йонг. Он и сегодня остается одним из самых влиятельных историков. Его мандат в качестве директора Национального института военной документации был очевиден: он должен был работать со всеми вновь собранными материалами, чтобы помочь определить позицию нации в отношении периода нацистской оккупации. Его работа, наряду с деятельностью других сотрудников Института, помогла сформировать «коллективную память» нации о прошедшей войне на десятилетия вперед.

Сотрудники института, в основном молодые евреи, среди которых кто-то потерял семью во время войны, собирали важные архивы Рейхскомиссариата, записывали материалы послевоенных судебных процессов над коллаборационистами, брали интервью у десятков очевидцев. «За поразительно короткое время Институту удалось собрать огромный архив», – писал историк Яап Коэн. В этом архиве хранилось почти два миллиона файлов{348}.

Идея заключалась в том, чтобы создать hoofdwerk – единую централизованную авторитетную голландскую историю Второй мировой войны. Ло де Йонг сформировал команду из четырех известных историков для написания такой истории с предполагаемой датой ее публикации в 1958 году. Несмотря на значительные расходы, выделенные на ее деятельность, эта команда не смогла в полном объеме выполнить порученное ей задание. В 1955 году она приняла решение прекратить свою работу, и сам Ло де Йонг стал единственным автором этого проекта.

Тем временем оформился менее масштабный проект: подборка материала из уже собранных дневников. Ло де Йонг поручил своим сотрудникам во главе с Джитти Сеницер – ван Леенинг отобрать дневники на предмет иллюстрирующих выдержек, которые, взятые вместе, могли бы рассказать историю о военном периоде страны. В 1954 году Институт исследований войны, Холокоста и геноцида опубликовал то, что некоторые до сих пор все еще считают его первым выдающимся достижением, – книгу объемом в 700 страниц на голландском языке, «Фрагменты из дневников 1940–1945 годов» (Dagboekfragmenten 1940–1945), в которую были собраны тексты, свидетельствующие о военных годах с разных социальных, экономических и политических точек зрения.

Эти различные фрагменты были опубликованы в виде «множества голосов», рассказывающих историю оккупации в хронологическом порядке. Из-за опасений по поводу необходимости соблюдения конфиденциальности публикуемой информации Институт принял решение не называть конкретных имен и не представлять различных авторов. Каждый из них был указан лишь вкратце, с упоминанием профессии, возраста и места проживания. Было также решено отказаться от публикации фотографий, справочной информации или исторического контекста. Поскольку война завершилась не так давно, было высказано предположение, что такая информация не является обязательной для большинства читателей. Книга Dagboekfragmenten 1940–1945 получила высокую оценку как издание, выразившее мнение целого поколения, и до 1955 года она дважды переиздавалась{349}.

Однако идею насчет hoofdwerk еще нельзя было считать полностью реализованной. Обратившись к сотрудникам с просьбой начать подборку необходимых источников, Ло де Йонг наряду с этим осуществил другой крупный проект: с 1960 по 1965 год он написал сюжет крупного исторического сериала под названием «Оккупация» (De Bezetting) и выступил в роли его ведущего. В этой передаче, выходившей в течение пяти лет в эфир на национальном телевидении примерно раз в три месяца, на протяжении двадцати одной серии рассказывалась хроника войны.

Передача имела поистине феноменальный успех, став, по словам историка Фрэнка ван Фрея (позже займет пост директора Института исследований войны, Холокоста и геноцида), одним из первых национальных «телевизионных событий». Когда передача выходила в эфир (это всегда происходило воскресным вечером), у телевизора собиралась вся семья. Те, у кого не было телевизора, шли смотреть передачу к своим соседям. После каждой серии в офисы телекомпании приходили сотни писем, на следующий день содержание показанной серии широко обсуждалось. Согласно одному из опросов, последние две серии посмотрели примерно 65 процентов голландцев. Национальная газета De Telegraaf назвала этот телесериал «монументальным», а издание De Volkskrant охарактеризовало его как «поистине общенациональный праздник, подобного которому никогда раньше не проводилось»{350}.

Сериал был продуктом своей эпохи. Ло де Йонг сидел за письменным столом с доской позади него, на которой были представлены необходимые карты, и воспроизводил заранее записанные интервью. Он говорил в манере Уолтера Кронкайта[380] звучным, педагогическим тоном. В течение сериала в целом было представлено 169 свидетельских показаний, в которых очевидцы описывали то, что они пережили, зачастую зачитывая письменные документы.

Сериал «Оккупация» очаровал целое поколение. Многие из тех, кто посмотрел его, до сих пор считают, что он сформировал их понимание войны. Наряду с этим не обошлось без критики в адрес Ло де Йонга, в частности за ряд очевидных упущений{351}. Так, некоторые критики отмечали, что в сериале достаточно кратко был освещен вопрос голландского коллаборационизма, в том числе проблема активизации и прихода к власти голландских нацистов. Кроме того, многие осудили то, что преследования евреев и ужас лагерей смерти либо трактовались слишком сжато, либо замалчивались – возможно, для того, чтобы поберечь нервы зрителей от этих шокирующих фактов.

Как отметил Фрэнк ван Фрей, в сериале была предпринята попытка представить зрителям единое связное повествование о «подвергшейся нападению, но сохранившей единство и несломленной нации», эпическую историю о героизме Нидерландов и стойкости голландских ценностей перед лицом зла, которое «пришло извне» при одновременном замалчивании фактов о широко распространенном соучастии голландцев в преступлениях нацистов и игнорировании «возможных последствий их пассивности и стремлении адаптироваться к ситуации».

Фрэнк ван Фрей подчеркнул: «Сериал «Оккупация» с самого начала был задуман как драматическое повествование о страданиях и борьбе, верности и предательстве, человечности и варварстве, добре и зле. Это история с победителем, которая заканчивается восстановлением первоначального порядка»{352}.

Через два года после окончания телесериала Ло де Йонг начал публиковать столь же монументальный исторический отчет о войне – многотомник «Королевство Нидерландов во Второй мировой войне», 18 000-страничную энциклопедию о периоде оккупации, которая до сих пор, без всякого сомнения, является наиболее значительным из всех когда-либо написанных исторических отчетов о военном периоде, пережитом голландцами.

Дихотомии добра и зла, родины и врага, силы и трусости были перенесены из сериала «Оккупация» в другие исторические труды Ло де Йонга, задав тон многим голландским историкам на долгие годы вперед. В этот период написания истории в национальных публикациях появились два типа личностей: те, кто был goed in de oorlog, и те, кто был fout in de oorlog, что буквально означало «поступавший правильно во время войны» и «поступавший во время войны неправильно». Если верить этим публикациям, подавляющее большинство голландцев выступили на стороне справедливости, они стали невинными свидетелями, пытавшимися справиться с тем чрезвычайным давлением, которое оказывалось на них нацистскими оккупантами. Согласно этой логике, лишь незначительное меньшинство составляли «поступавших неправильно»: это были члены НСД или же те, кто работал непосредственно на немцев.

Факты преследования и последующего уничтожения почти трех четвертей еврейского населения страны (среди них были и члены собственной семьи Ло де Йонга) были включены в историографию Ло де Йонга, однако не относились к числу доминирующих в ней. В телесериале «Оккупация» лишь четыре фрагмента были полностью или частично посвящены преследованиям евреев в Нидерландах{353}. Однако, как отмечал Фрэнк ван Фрей и некоторые другие критики, даже в этих фрагментах подчеркивается «неголландский» характер этого насилия. Факты этого насилия описывались как своего рода «стихийное бедствие», которое голландцы никак не ожидали и не имели возможности предотвратить.

«Поражает фактическое отсутствие отдельных жертв, с одной стороны, и усиленный акцент на участии в Движении сопротивления лиц нееврейской национальности – с другой, – писал Фрэнк ван Фрей. – В этом отношении телесериал «Оккупация» во многом соответствовал преобладавшим в то время взглядам на события тех лет»{354}.

* * *

История судьбы евреев в военный период до середины 1960-х годов рассматривалась как некая отдельная тема, как своего рода нишевая история, которая не вписывалась во всеобъемлющее повествование о стойкости голландцев, их героическом сопротивлении и их победе над злом. Я часто задавалась вопросом, как могло так получиться, что Ло де Йонг, еврейский журналист и историк, переживший большую личную трагедию, замалчивал в своем грандиозном повествовании о Второй мировой войне эту часть истории и, таким образом, внес свой вклад в создание героического национального «мифологического ландшафта»?

Хотя он упоминал о преследованиях евреев в двух томах своей энциклопедии «Королевство Нидерландов во Второй мировой войне», его внимание к этому аспекту войны было скорее второстепенным, чем центральным. Похоже, что для того, чтобы считаться «историком нации», ему приходилось довольно усердно сохранять позицию незаинтересованной объективности.

Было ли на него оказано большое давление, чтобы он не подвергал сомнению действия своей королевы, своего правительства, своих соотечественников или их реакцию на еврейскую катастрофу? Почему для него потеря 75 процентов еврейского населения (среди них были его родители, сестра, брат и некоторые другие дальние родственники) не стала главным вопросом? Возможно ли предположить, что он не хотел казаться евреем, а желал предстать перед окружающими объективным историком? Быть может, он воспринял антисемитские настроения той эпохи? Или все дело заключалось в попытке привлечь на свою сторону как можно более широкую аудиторию?

Так получилось, что Ло де Йонг передал эту «другую» историю на аутсорсинг и она в конечном итоге нашла свое место в послевоенной историографии. В 1950 году Ло де Йонг от имени Института исследований войны, Холокоста и геноцида поручил профессору Амстердамского университета Жаку Прессеру написать книгу, специально посвященную преследованиям евреев. Это было чрезвычайно сложное задание. Обе стороны надеялись, что книга будет опубликована к 1952 году, однако вместо этого данная работа заняла у Жака Прессера пятнадцать лет.

Жак Прессер родился в 1899 году в семье социалистов на площади Ватерлооплейн в Еврейском квартале. Он преподавал в Амстердаме в государственной гимназии Воссиуса, предназначенной для желающих поступить в университет, но во время оккупации был вынужден оставить свою должность и перевестись в Еврейский лицей, специальную высшую школу для еврейских учащихся, которым было запрещено посещать государственные учебные заведения.

Его жена, Дебора Сюзанна Прессер-Аппель, была арестована за то, что не носила «Звезду Давида». Она была депортирована в Вестерборк и оттуда отправлена в Собибор, где в марте 1943 года погибла в возрасте двадцати девяти лет. Жак Прессер после ее ареста стал скрываться и поэтому смог выжить.

После войны Жак Прессер вернулся к преподавательской деятельности и писал статьи, поэзию, короткие рассказы, а также детективные романы. Он считался интеллектуалом, пользовался популярностью среди своих студентов и сверстников. Все это время он пытался работать над книгой, которую Ло де Йонг поручил ему написать для Института исследований войны, Холокоста и геноцида. Он считал ее своим главным произведением.

В надежде, что книга найдет отклик в сердцах читателей в сугубо личном плане, он решил использовать такой прием, как «постоянное погружение читателя» в рассказы очевидцев, изложенные в дневниках и письмах. Он придумал для таких источников от первого лица специальный научный термин: «эго-документы», то есть документы личного происхождения. Он в течение двух десятилетий рассказывал об этих документах на занятиях в университете и публиковал о них научные статьи. Но работа над книгой о преследовании евреев продвигалась крайне медленно.

Позже Жак Прессер объяснит, что голландский Холокост являлся для него не только «историей», но также частью его собственного жизненного опыта. События немецкой оккупации глубоко повлияли на него как на личность. Он был их свидетелем и пережил все эти страдания. Жертвами Холокоста стали не какие-то абстрактные анонимные фигуры, а его жена, его семья, его друзья, его община. Когда он пытался приступить к обработке материала, он был вынужден принимать в расчет определенные моральные соображения.

Книга «Уничтожение» (Ondergang) была наконец опубликована (на голландском языке) в 1965 году. Это издание объемом более 1000 страниц стало разящим обвинением не только нацистской программы геноцида, жестокости и насилия, которая претворялась в жизнь оккупационными силами в Нидерландах, но и безразличия голландцев к этим преступлениям, которое означало их соучастие в них. До сих пор эта тема была табуированной. По словам Фрэнка ван Фрея, эта историческая публикация была воспринята как цунами в культурной жизни страны, как значимый момент существенных социальных перемен.

В своем вступительном слове «К читателям» Жак Прессер объяснил, что в течение пятнадцати лет работы над проектом его поддерживало чувство долга «высказаться от имени всех тех тысяч людей, которые теперь обречены на вечное молчание, чьи последние крики отчаяния остались неуслышанными и чей прах был развеян»{355}. Вместо того чтобы писать о «евреях», он часто использовал местоимение «мы».

Первый тираж его книги, выпущенный в конце апреля, был распродан в течение четырех дней{356}. В ноябре вышло новое, недорогое издание в мягкой обложке, которое сразу же разошлось тиражом в 40 000 экземпляров{357}. В течение года было продано в целом сто тысяч экземпляров – крупный успех для голландского научно-популярного издания. Как отмечала голландская газета Algemeen Handelsblad, многие отклики на книгу были «очень эмоциональными», на что Жак Прессер заявил, что для него это не стало большим сюрпризом. «Это историческое произведение о людях нашего времени, которых мы по большей части знали лично», – сказал он{358}. До определенной степени «эмоциональная» реакция на книгу последовала от членов Еврейского совета, в частности от детей Абрахама Ашера, которые выступили против нападок Жака Прессера на упомянутое учреждение.

Книга была переведена на английский язык Арнольдом Померансом и опубликована в 1968 году под названием «Уничтожение голландских евреев», а затем переиздана в 1988 и 2010 годах под названием «Пепел на ветру». Она выступила в качестве основы для некоторых других исторических работ, которые появились на голландском языке во второй половине 1960-х годов. Фрэнк ван Фрей охарактеризовал эту книгу как «решающий фактор в закреплении окончательного решения еврейского вопроса в коллективной памяти»{359} населения Нидерландов. Она действительно положила начало открытому обсуждению той темы, которая до этого момента не обсуждалась. Это позволило следующему поколению создать иную структуру, с помощью которой можно было бы понять историю своей страны.

Однако на некоторых историков той эпохи книга «Уничтожение» произвела меньшее впечатление. «Прессер не считался серьезным ученым в Нидерландах, – высказал мне свою точку зрения в интервью бывший исследователь Института исследований войны, Холокоста и геноцида Дэвид Барноу. – Он был слишком эмоционален. Все говорили, что эта книга знаменита, но она не может считаться научным трудом». Он добавил: «Она написана в гневе. Можно сказать, что он был «слишком близок» к своему материалу».

Двое академических помощников Жака Прессера, Арианна Баггерман и Рудольф Деккер, согласились с тем, что в мире науки книга «Уничтожение» не воспринималась как серьезный труд. «Субъективная история Прессера была воспринята неодобрительно, – писали они. – Его акцент на индивидуальном опыте получил довольно критический отклик от его голландских коллег»{360}.

Как подчеркивали историки Саския Хансен и Джулия Заранкин, поскольку Жак Прессер рассматривал войну как историю о человеческой жестокости, преступной виновности и страданиях, в то время как Ло де Йонг представлял ее как битву политических идеологий, эти два историка, возможно, сформировали предпосылки к возникновению «основной дихотомии в памяти голландцев»{361}.

Эта «основная дихотомия» в написании истории, установившаяся после войны, с тех пор сформировала культуру памяти в Нидерландах. В 1950-х годах послевоенное поколение все еще могло рассчитывать на идею о том, что «неотъемлемая добродетель» голландского населения осталась нетронутой, однако к концу 1960-х годов новое поколение, дети выживших в войне, поставило это фундаментальное убеждение под сомнение. Их скептицизм отражал бунтарство той эпохи и зарождающуюся культуру сопротивления, которая противостояла флегматичности и молчанию их родителей. Молодые историки, журналисты и общественные активисты начали исследовать, что на самом деле происходило во время войны, и задавались вопросом, как общество допустило это.

Фрэнк ван Фрей утверждал, что было бы «слишком просто» свести недостаток общественного внимания к преследованиям и истреблению евреев к «сознательным усилиям по подавлению болезненных воспоминаний». В послевоенный период, писал он, многочисленные причины «социального забвения» включали в себя «глубоко осознанный поиск преемственности и реконструкции» и традиционную идеологию, «подчеркивающую идею о том, что все эти страдания были не напрасны»{362}. Как утверждал Фрэнк ван Фрей, книга Жака Прессера внесла «радикальные изменения в доминирующую культуру памяти».

Индивидуальные интерпретации войны Жаком Прессером и Ло де Йонгом отражали разницу не только в их эмоциональной отстраненности от драмы, но и в степени их физической близости к ней. Жак Прессер был вынужден выживать дома, в то время как Ло де Йонг находился за океаном, в изгнании. Эта дистанция, физическая и эмоциональная, позволяла Ло де Йонгу сохранять рассудок при рассуждениях о прошлом. Но он при этом, должно быть, нес огромное эмоциональное бремя.

* * *

Во время немецкого вторжения в 1940 году Ло де Йонг, в то время главный редактор журнала De Groene Amsterdammer, вместе со своей семьей поспешил в гавань Иджмуйден, откуда несколько пароходов отправлялись в Дувр и другие британские порты. В творившемся в гавани хаосе они были разлучены с его родителями и его младшей сестрой Джанетт, которой к тому времени исполнилось двенадцать лет. Все трое вернулись домой, а позже погибли в Собиборе. Ло и его жена были одними из немногих счастливчиков, поднявшихся на борт парохода{363}.

Его брат-близнец Салли, врач, также остался, потому что служил в голландской армии, как и его жена Элизабет ван Мейл (или Лизье) и их маленькие мальчики, Абель и Даниэль. Салли в последующем умер в Бухенвальде, а Лизье – в Освенциме. Абель и Даниэль, скрывавшиеся в разных семьях, смогли выжить. Они выросли порознь, без родителей, но поддерживали связи со своим знаменитым дядей-историком, который редко говорил с ними об их родителях.

«Ло почувствовал себя неловко, когда мы как-то спросили его о чем-то, и ответил: «Оставьте прошлое в покое. Сосредоточьтесь на будущем», – рассказал Абель об одном из моментов. – На самом деле [эта фраза звучала] достаточно странно для историка»{364}.

Все оказалось не так просто. Когда Ло де Йонг умер в 2005 году, его падчерица обнаружила большой конверт, засунутый за ящик его бюро. В нем были фотографии Салли, письма, написанные Салли, и множество других личных документов его брата-близнеца, которые сыновья Салли никогда не видели. Почему Ло де Йонг не поделился этими материалами со своими племянниками?

Проработав с 1942 по 1943 год врачом в Вестерборке, Салли понял значение депортации, и когда он и его жена получили свои собственные уведомления о призыве, они предприняли две безуспешные попытки бежать из страны, но были арестованы. Салли отправили в Освенцим. Там, согласно некоторым источникам[381], он был вынужден работать ассистентом Йозефа Менгеле, печально известного нацистского врача, который проводил ужасные медицинские эксперименты на близнецах.

Возможно, Ло де Йонг хотел оградить сыновей Салли от этой информации или же он не поверил в нее, но, когда был обнаружен конверт с документами Салли, Абель и Даниэль сильно разозлились на своего дядю. Последовала семейная ссора, которая стала темой документального фильма, снятого внучкой Ло, кинорежиссером Симонкой де Йонг{365}.

Это привело к еще большему обострению напряженности в семье. Один из сыновей Ло де Йонга, Роэл, назвал этот документальный фильм «отвратительным» и заявил, что ни Ло, ни он сам не верили, что Салли был причастен к медицинским экспериментам Йозефа Менгеле. Конфликт привел к серьезному расколу в семье. Роэл утверждал, что была «очевидная» причина, по которой Ло де Йонг не передал конверт своим племянникам: «Его архив был единственным вещественным напоминанием о его прошлом. Он просто не мог расстаться с ним»{366}. Абель опубликовал в 2019 году свою собственную книгу «Могло ли все это быть по-другому?» (Had het anders gekund?), и за этим последовали новые дебаты.

Я познакомилась с Симонкой в уличном кафе в Амстердаме в 2020 году, всего через неделю после смерти Абеля в Израиле. Даниэль скончался за два года до этого. Несмотря на семейный скандал, произошедший в результате съемок ее фильма, она считала, что это был «хороший способ пережить все это». «Я позволила себе почувствовать боль», – объяснила она. Симонка добавила, что она не осталась в обиде на Ло де Йонга. На самом деле работа над фильмом помогла ей развить в себе сочувствие к нему. «Он просто не был способен говорить о своих эмоциях или интересоваться вашими эмоциями», – сказала она.

Я поинтересовалась у Симонки, считает ли она, что Ло де Йонг и Жак Прессер находились по разные стороны исторической пропасти: один – эмоциональной, а другой – отстраненной? Считала ли она, что они внесли свой вклад в «основную дихотомию памяти голландцев»?

Она немного подумала, прежде чем ответить: «Мой отец рассказал мне историю о них двоих».

Она поделилась со мной этой историей. После войны Ло де Йонг защищал докторскую диссертацию в Амстердамском университете, и юный Абель присутствовал на этом мероприятии. Жак Прессер, который был научным руководителем Ло де Йонга, произнес вступительное слово. Рассказывая необычную историю жизни Ло де Йонга, Жак Прессер заплакал. И Ло де Йонг, и Абель были очень смущены. «Мой дедушка тоже не смог справиться с этим, с проявлением своих эмоций, – сказала Симонка. – Прессер мог себе позволить это. Но мой дедушка ненавидел такое проявление чувств. Ему казалось, что это слабость».

Симонка сказала, что в детстве она проводила много времени в доме своего дедушки, но он «всегда закрывался в своей комнате и там работал. Он был не из тех, кто сядет рядом и спросит тебя: «Как дела?»

«Возможно, он действительно хотел быть «объективным», и именно поэтому ему приходилось отрешаться от своих эмоций, – продолжила она, возвращаясь к моему вопросу. – Мое личное ощущение таково, что для него это было просто слишком болезненно. Для меня его стремление работать так усердно, как он это делал, было обусловлено этой травмой».

* * *

Концепция «объективизма», введенная в научный обиход в XIX веке немецким историком Леопольдом фон Ранке, к середине XX века уже стала практически общепризнанной при написании исторических трудов и в несколько меньшей степени была воспринята в других социально-научных областях, таких как антропология, социология и журналистика. Леопольд фон Ранке создал эту концепцию исходя из желания превратить «историографию» в научную дисциплину, что означало необходимость лишить ее морального измерения{367}. Факты занимали центральное место в «объективном» написании истории, и, чтобы сохранять академическую приверженность фактам, историкам следовало отказаться от личной предвзятости и занять нейтральную позицию по изучаемым вопросам{368}.

Неудивительно, что в эпоху Жака Прессера книге «Уничтожение» не хватало определенной исторической «серьезности» из-за того, что она ориентировалась на субъективные оценки, а также по той причине, что Жак Прессер в качестве автора продемонстрировал в своем произведении очевидную личную идентификацию с жертвами преследований.

Однако влиятельный немецкий историк послевоенной эпохи Райнхарт Козеллек, который прошел подготовку в молодежной нацистской организации «Гитлерюгенд», был отправлен нацистами на Восточный фронт и после плена пережил сталинский ГУЛАГ, понимал, что после двух катастрофических мировых войн человечество нуждалось в новых формах написания истории. «Демонтаж прежней концепции истории и появление новой теории о том, как на самом деле развивается история – хаотично, непрерывно, беспорядочно и свирепо, но со вполне очевидными закономерностями, – являлись, таким образом, самыми важными событиями для историков», – писал он{369}.

Райнхарт Козеллек проводил различие между двумя формами исторической истины – объективной и субъективной – и выступал за открытый диалог между ними. Как он считал, профессиональный историк, то есть тот, кто беспристрастно реконструирует историю, может претендовать на «объективную» истину, но отдельные люди также имеют право претендовать на свои собственные субъективные истины, почерпнутые из конкретных, характерных и аутентичных воспоминаний. Он предположил, что, заставляя эти различные типы истины вступать в диалог друг с другом, история могла бы сократить огромный разрыв между ними, который ведет к опасному формированию «идеологий»{370}.

Жак Прессер явно предпочел сохранить свою историческую интерпретацию личной, субъективной истины. В своей «Записке для читателей» он объяснил: «Ни один еврей из тех, кто пережил этот период, не может беспристрастно размышлять о событиях, описанных здесь. В лучшем случае ужасные переживания можно подавлять, но их невозможно полностью забыть. У душевной раны не было достаточно времени, чтобы зажить»{371}.

На самом деле, как писали Арианна Баггерман и Рудольф Деккер, Жак Прессер «сделал гораздо больше, чем просто использовал эго-документы и личные свидетельства в качестве иллюстраций. Автобиографический материал, по существу, занимает центральное место в его книге»{372}.

Дэвид Барноу видел ценность дневников не в том, что они выступали в качестве основы исторических трудов, а в том, что они, по его словам, являлись «просто дополнительным материалом». Он писал: «Ло де Йонг, как настоящий ученый, использовал множество дневников во всем своем телесериале, но не в качестве улик, а как своего рода необходимый исторический фон».

Можно было бы рассказать эпическую повесть, всеобъемлющее объективное повествование о национальной истории без эмоциональных, болезненных воспоминаний. Но для того, чтобы рассказать подлинную историю преследований, социальной изоляции, деградации и потерь, нужно оживить эту историю печалью, болью, гневом и ощущением трагедии. Жак Прессер написал свою книгу, стремясь дать голос тем, кого навсегда заставили замолчать. Это был крик из могилы. Его история, как охарактеризовал ее Фрэнк ван Фрей, была одновременно и некрологом, и обвинением. Жак Прессер хотел, чтобы его соотечественники поняли, что для всех них пришло время почувствовать боль, погоревать и, возможно, даже поплакать.

Глава 28

«Постепенная отмена коллективных репрессий»

Знаковый телевизионный мини-сериал «Холокост» был выпущен в 1978 году, в том же году, когда был опубликован восьмой том энциклопедии Ло де Йонга «Королевство Нидерландов во Второй мировой войне», озаглавленный «Заключенные и депортированные». Это была первая книга энциклопедии, адресно посвященная евреям и участникам Движения сопротивления. Четырехсерийный восьмичасовой мини-сериал «Холокост» с Мэрил Стрип в главной роли стал мировой сенсацией и закрепил само слово «Холокост» в общественном сознании как синоним истребления евреев Европы. Вместе эти два события стали ключевыми элементами в изменении культуры памяти в Нидерландах.

Впервые показанный по каналу NBC в Соединенных Штатах, сериал «Холокост» позже попал на европейские телеэкраны, и, хотя его критиковали как чрезмерно коммерческий (Эли Визель назвал его «дешевым»), он тем не менее ознаменовал кардинальное изменение в культурном восприятии геноцида евреев. За этим последовал выход в 1985 году документального фильма «Шоа» французского режиссера Клода Ланцмана продолжительностью девять с половиной часов, почти полностью состоящего из видеоматериалов, снятых в концлагерях. Ведущий американский телевизионный критик Роджер Эберт охарактеризовал этот фильм как «свидетельское показание», и, хотя его кадры было чрезвычайно тяжело смотреть, миллионы людей решились на это, подтвердив тем самым, что он является «культурным событием».

Взятые вместе, эти фильмы конца 70-х и 80-х годов разрушили то, что еще оставалось от стены молчания. Эпоха, которую Саул Фридлендер назвал «периодом амнезии», подходила к концу. По его мнению, это можно было считать «постепенной отменой коллективных репрессий, вызванной течением времени»{373}. Фрэнк ван Фрей охарактеризовал это как момент культурного «разрыва», после которого процесс «социального забвения» подошел к концу и начали происходить «радикальные изменения в доминирующей культуре памяти»{374}.

1980-е годы стали известны как «эпоха свидетелей», период, отмеченный массовой публикацией свидетельских показаний тех, кто пережил Холокост. Это совпало с появлением недорогих портативных видеокамер, которые можно было использовать для съемок членов семьи, не выходя из дома. У переживших Холокост, которые к тому времени уже тридцать пять лет хранили воспоминания о прошлом, внезапно появилась аудитория. Такие видеозаписи собирались музеями, архивами, историческими институтами, мемориальными центрами и частными фондами, созданными для сбора и сохранения еврейского наследия.

Пережившие Вторую мировую войну и, в частности, Выжившие в концлагерях (с большой буквы «В») вскоре стали рассматриваться не просто как источники информации, но и как просветительские ресурсы. Их стали приглашать выступить перед общественностью по телевидению и в общественных центрах, а также рассказать о своем историческом опыте школьникам. Молодых людей вроде меня на Лонг-Айленде в 80-х годах учили истории посредством таких рассказов. В некоторых случаях учителя пользовались возможностью передать таким свидетелям право рассказать историю Холокоста, чтобы снять с себя эту мучительную обязанность.

В этом изложении трагических событий был некий памятный аспект. Благодаря свидетельствам Выживших мы могли не только лучше узнать историю, «чтобы не повторять ее», но и одновременно почтить память людей, которые прошли через это, вспомнить тех, кто погиб. Рассказы Выживших являлись для нас своего рода прививкой от предвзятости и этнической ненависти. Выслушав эти истории, мы осознавали, что не могли бы пожелать такой судьбы никому другому. Мы подспудно понимали, какие этнические, религиозные, социальные предубеждения может породить такая ненависть.

Одним из первых американских архивов, начавших собирать такого рода свидетельства, был видеоархив свидетельств о Холокосте Fortunoff в Нью-Хейвене (сейчас – Йельский университет), где собрано около 4400 свидетельств на десятке языков.

После съемок своего революционного фильма «Список Шиндлера» Стивен Спилберг в 1993 году основал фонд по сохранению рассказов о Холокосте – «Архив визуальной истории Фонда Шоа Института Южной Калифорнии». Хранящийся сейчас в Институте визуальной истории и образования Университета Южной Калифорнии, этот архив содержит более 55 000 зафиксированных свидетельств из пятидесяти стран на десятках языков.

Коллекция видеозаписей свидетельств Мемориального музея Холокоста Соединенных Штатов включает в себя более 25 000 интервью, около трети которых сделаны в домашних условиях, а остальные, по выражению Нэнси Куи, архивариуса музея, представляют собой материалы «всех форм и размеров, в цифровом виде, в виде пленок, цифровых носителей или кассет, от интервью учащихся средней школы со своими бабушками и дедушками до профессионально подготовленных интервью для документальных фильмов»[382]. Другие важные коллекции включают архив израильского государственного национального мемориала катастрофы (Холокоста) и героизма «Яд ва-Шем», содержащий 200 полнометражных свидетельств переживших Холокост, и сокровищницу французской неправительственной ассоциации «Яхад-Ин-Унум», содержащую более 4000 свидетельств очевидцев «Холокоста от пуль» – массовых убийств евреев расстрельными командами.

В совокупности только эти архивы содержат 100 000 аудиовизуальных свидетельств. Историк Аннет Вивьерка в своей книге «Эра свидетеля», изданной в 1998 году, предположила, что таких свидетельств может быть гораздо больше, «возможно, несколько сотен тысяч, для которых не существует исчерпывающей библиографии». Она утверждает: «Никакое другое историческое событие, даже Первая мировая война, когда впервые стала распространяться практика записи свидетельств, не породило такого масштабного и продолжительного явления, овладеть которым во всей полноте не способен ни один исследователь»{375}.

Свидетельства продолжают записываться с удивительной быстротой. Даже во время массового карантина, введенного в 2020 и 2021 годах в результате пандемии коронавируса, Инна Навазельскис, ведущий интервьюер Мемориального музея Холокоста, продолжала брать интервью в режиме Zoom-видеоконференций из своего дома в Фоллс-Черч, штат Вирджиния. Как объяснила она репортеру издания «Вашингтон Пост», необходимость этого была продиктована вполне объективными причинами: «К тому времени, когда пандемия закончится, многих из этих людей, возможно, с нами уже не будет»{376}.

Эти индивидуальные воспоминания собираются для создания «коллективной памяти» будущего. Свидетельства очевидцев Холокоста и масштабных убийств во время Второй мировой войны призваны послужить защите от будущей «социальной амнезии» или «социального забвения». Они призваны исключить кощунственное отрицание совершенных преступлений, когда Выживших уже не будет с нами и некому будет дать свидетельские показания.

Это благородные цели. Однако некоторые историки даже в 1980-х годах были обеспокоены ростом внимания к предполагаемой «интимности» индивидуальной памяти. Социолог Доминик Мель, в частности, заметила, что столь сильная опора на свидетельские показания сигнализирует о «кризисе экспертного дискурса и ставит под сомнение авторитетность мнения ученых и специалистов», в то время как Аннет Вивьерка указала, что такие свидетельства «обращаются к сердцу, а не к разуму»{377}.

Психиатр и психоаналитик Дори Лауб задалась вопросом, может ли кто-либо переживший систему концлагерей действительно выступать в качестве свидетеля, и предположила, что Холокост был «событием без свидетелей». «Ни один очевидец не может быть абсолютно объективным, – писала она, – то есть сохранять непредвзятость и независимость, которые можно было бы считать бескомпромиссными и незыблемыми, что вряд ли возможно при даче свидетельских показаний». По ее утверждению, уже сам факт того, что жертва подверглась воздействию жестокой и бредовой идеологии, «исключает возможность трезвой, взвешенной и здравомыслящей точки отсчета у свидетеля»{378}.

Можно ли считать свидетеля «вменяемым» после того травмирующего опыта, который он пережил?

Аннет Вивьерка утверждала, что правомочность свидетельских показаний «беспокоит историков» вовсе не по той причине, что историки бесчувственны к страданиям или не испытывают сострадания к рассказчикам. Ее беспокоило то, что более широкое, «стройное историческое» повествование конкурировало или, возможно, даже подрывалось «другой правдой, правдой индивидуальной памяти». Она добавила: «Историческое событие распадается на ряд отдельно взятых историй». По ее мнению, эти раздробленные фрагменты вызывают беспокойство, поскольку они больше рассказывают нам о «насилии, приводящем к травмам, и о необратимом характере этих травм», но мало что могут рассказать нам об истории{379}.

Однако стоит задать вопрос: как будущие поколения будут понимать смысл этих документов? Станут ли они для них отражением военных лет? Или же эти документы будут просто отражать интересы того периода (с 1980-х годов по настоящее время), в течение которого они были сделаны?

Память нестабильна. Во-первых, как всем известно, она может с возрастом угасать. Но даже и без этого процесса умственного упадка воспоминания находятся в состоянии постоянной ревизии, начиная с момента их появления о том или ином событии.

Воспоминания меняются по мере того, как мы рассказываем о событиях, превращая их в более «занимательные», как это делала моя мать со своими военными историями, или же делая их в своей памяти более мрачными. Воспоминания меняются в зависимости от того, кому мы рассказываем свои истории и где мы их рассказываем. Воспоминания неизбежно видоизменяются, когда мы соотносим их с другими источниками информации, например с фотографиями или же с воспоминаниями других людей.

«Память каждого индивидуума о том или ином событии, как утверждают психологи, не сохраняется в своем первоначальном, навсегда зафиксированном виде, – писала историк Алейда Ассман. – Это процесс непрерывного переписывания и реконструкции в постоянно меняющемся настоящем»{380}.

Например, известно такое явление, как «амнезия источника», которое встречается у переживших Холокост, когда они пытаются на основе собственных воспоминаний восстановить факты из прошлого. Они порой оказываются неспособны точно вспомнить, где и когда ими была получена ранее усвоенная информация, и иногда в своих воспоминаниях искажают исторические факты.

Дэвид Барноу отмечал, например, что многие выжившие в Освенциме впоследствии рассказывали, что по прибытии в лагерь смерти видели нацистского врача Йозефа Менгеле. Помимо проведения своих ужасных экспериментов он также входил в группу врачей, которые сортировали заключенных на тех, кого следовало немедленно отправить в газовую камеру, и на тех, кого отправляли работать и обрекали на голодную смерть. Многие выжившие помнят, что Йозеф Менгеле лично проводил такой отбор, однако маловероятно, чтобы он поступал так в каждом конкретном случае. Тем не менее некоторые из заключенных, возможно, видели послевоенные документальные фильмы про Холокост, в которых Йозеф Менгеле был назван лицом, производившим отбор, и добавили его в свои воспоминания. «Менгеле не мог заниматься этим двадцать четыре часа в сутки, – объяснил мне Дэвид Барноу. – И он определенно не представлялся заключенным. И все же каждый из заключенных утверждал, что он был отобран в группу для изнурительных работ самим Менгеле».

Аналогичную историю рассказала мне и Нэнси Куи, архивариус Мемориального музея Холокоста США. «У нас есть много переживших Освенцим, кто утверждает, что они были отобраны Менгеле, – сообщила она. – На самом деле, возможно, это был не Менгеле, а кто-то другой». Этот спорный факт в их воспоминаниях вовсе не означает, что остальная часть их истории недостоверна, быстро добавила она. «Просто иногда они могут добавить подобную деталь, которая может оказаться ошибочной, но все остальное из того, что они говорят, является весьма ценной информацией».

Как объясняла исследователь исторической памяти Алейда Ассман, «личные воспоминания включают в себя гораздо больше, чем то, что мы как индивидуумы пережили сами». Они более социально определены, чем нам хотелось бы этого, отчасти потому, что помогают нам определить наше место в обществе или в конкретной общине. По утверждению Алейды Ассман, личные воспоминания могут являться «динамичной средой для обработки субъективного опыта и формирования социальной идентичности»{381}.

Акт «свидетельствования» обычно не является простым изложением воспоминаний. В процессе записи свидетельств переживших Холокост принимают участие два партнера: тот, кто помнит и излагает свои воспоминания, и тот, кто слушает и записывает. Интервьюер играет определенную роль в формировании устной истории, придавая ей необходимую форму и структуру. Ситуационная динамика интервью, отношения между двумя людьми и обстановка, в которой происходит беседа, – все это может быть теми факторами, которые существенно влияют на конечный результат.

Точно так же, как вопросы прокурора к обвиняемому в совершении преступления влияют на его ответы, подход интервьюера к показаниям жертвы (стремится ли она представить себя предметом насилия или же занимает нейтральную позицию) вносит свой вклад в рассказываемую историю. Интервьюер также не существует в вакууме: он обычно задает вопросы, которые особенно актуальны для того времени, в котором все они живут.

Свидетельства, собранные Дэвидом Бодером в лагерях для перемещенных лиц в Европе, по этой логике имели бы совершенно иную тональность и направленность, чем свидетельства Выживших, собранные в 1990-х годах в Соединенных Штатах. Все это не только потому, что изменились обстановка, ожидания потенциальных слушателей или условия, но и потому, что общество и его проблемы кардинально изменились.

Например, в интервью Дэвида Бодера, которое он взял у Беллы Згнилек, двадцатидвухлетней польской еврейки, переживший Освенцим, он задал вопрос, как польских евреев собрали и увезли в концлагеря и как там с ними обращались. Он спросил также, что случилось с различными членами семьи Беллы. Дэвид Бодер также попросил ее спеть несколько песен, которые она и другие заключенные пели в лагере и которые она хорошо знала. Интервью состоялось в августе 1946 года, и в большинстве случаев Белла отвечала: «Я ничего не знаю».

В почти трехчасовом интервью, которое Джуди Шварц провела с Йозефом Вомбергом для архива «Шоа» в конце 1990-х годов, поднятые темы включали жизнь евреев в Нидерландах в довоенный период, роль местных раввинов в то время, особые способы выживания в подполье и послевоенную жизнь еврейских семей в Голландии.

«Свидетельства, особенно когда они создаются в рамках более масштабного культурного движения, выражают дискурс или дискурсы, ценимые обществом в данный момент», – писала Аннет Вивьерка. И эти свидетельства предоставляются «в ответ на вопросы и ожидания, продиктованные политическими и идеологическими соображениями» в соответствии с текущей ситуацией{382}.

* * *

Чем дневники отличаются от свидетельских показаний? Дневники как источник информации страдают теми же недостатками, которые характерны и для свидетельских показаний. Хотя они зафиксированы по времени и больше не могут быть пересмотрены, обновлены или «замутнены» «амнезией источника», они также не могут быть восприняты в качестве «юридически признанных» воспоминаний. Они относятся к числу воспоминаний, сформированных политическими идеологиями и такими эмоциями, как страх и горе, принятием желаемого за действительное и духовными устремлениями, а также социальным контекстом и общественным опытом. Дневники тоже могут быть «динамичным средством обработки субъективного опыта и формирования социальной идентичности». Дневник того или иного человека также может быть в большей или меньшей степени адаптирован к потребностям времени. Мы видели такой подход в случае с Доуве Баккером, который стремился создать ощущение социальной идентичности или причастности к какому-либо делу. В своих дневниках их авторы могут выражать свои сокровенные мысли, но при этом они могут мало что знать о мире за пределами своего ментального ландшафта или же, как в случае с Филипом Механикусом, пытаться придать своему дневнику предельно точную форму журналистского репортажа.

Независимо от того, основано ли это строго на фактах или нет, ведение дневника – это всегда процесс выбора. Автор дневника никогда не сможет точно сообщить о том, что произошло в день или час описываемых событий. Он приступил к процессу отбора моментов для записи по своему собственному усмотрению. Эти моменты были безжалостно вырваны из общего исторического процесса.

Читатель дневника, подобно тому, кто записывает свидетельские показания, находится «в диалоге» с текстом, записанным автором дневника. Чтение этого текста тоже будет обязательно определяться собственными интересами читателя.

Однако дневники действительно отличаются от свидетельских показаний двумя существенными моментами. Один из них заключается в том, что свидетельства – это, по самому своему определению, истории Выживших, а сюжетная линия всех историй Выживших всегда сводится к вдохновляющему финалу. Какие бы ужасы ни происходили, они в любом случае были пережиты, и рассказчик справился с этим, чтобы поделиться этой историей. Это не обязательно означает то, что вся история выживания евреев каким-либо образом менее болезненна и трагична. Это означает лишь то, что эта история неразрывно связана с вопросами индивидуального триумфа, индивидуального выживания.

С другой стороны, десятки тысяч дневников, собранных культурными слоями общества, включают истории тех, кто не выжил. Хотя этот момент может показаться аксиомой, нам также нужно читать рассказы тех, кто смог выжить, поскольку очень многие просто физически не пережили выпавших на их долю испытаний. И нам нужно услышать также голоса мертвых, и желательно их собственные слова, а не только голоса и слова их посредников.

Другое отличие дневников от свидетельских показаний заключается в том, что они являются немедленной реакцией на те или иные события или обстоятельства. Авторы дневников не фиксировали события скрупулезно и педантично по мере их возникновения и развития. Они пытались сделать это спустя часы (либо даже спустя минуты) после того, как они произошли. Именно поэтому их воспоминания отличаются яркостью, детальностью и мощностью воздействия на читателей. Необходимо только принимать во внимание, что их яркость с течением времени начинает угасать.

Таким образом, я думаю, что дневники следует читать и осмысливать их не как форму изложения истории или как форму свидетельств очевидцев. Дневники следует читать как первоначальный набросок адекватных воспоминаний.

Заключение

«Их было гораздо больше»

Холодным, но великолепным солнечным днем в начале марта 2022 года я проехала на велосипеде через весь город, чтобы встретиться с Ребеккой Эммерик в Национальном мемориале имен жертв Холокоста, новом мемориале в память о 102 000 евреев и 220 цыган, мужчин, женщин и детей из Нидерландов, которые погибли во время Холокоста. Памятный объект, спроектированный польско-американским архитектором Даниэлем Либескиндом, имел зеркальную крышу, на которой было написано еврейское слово «лизачар», что переводится как «в память». В этот день он сверкал на солнце подобно праздничному ореолу.

Ребекка и ее муж Рональд Шпиренбург приехали в столицу из Амерсфорта, и я наблюдала, как они оба осторожно спускались по лестнице с уровня улицы в лабиринт кирпичных стен, окаймлявших Весперстраат. Это было первое посещение Ребеккой памятника, который был официально открыт восемью месяцами ранее.

Мемориал Либескинда состоит из 102 163 отдельных кирпичей, на каждом из которых выгравированы имя, дата рождения и возраст жертвы на момент ее смерти. Ребекка пришла со списком из 144 имен, которые она планировала увидеть, – тех, кто носил фамилию Эммерик, а также других родственников, вступивших в брак в этой семье. И еще она набрала с собой полный карман камешков.

Жертвам нацистского геноцида было отказано в уважительном погребении, их бросали в братские могилы или сжигали в крематориях, их имена часто заменяли цифрами, вытатуированными на коже. В ходе этого процесса были осквернены еврейские традиции погребения, траура и скорби по умершим – еще одна форма нацистского отрицания человечности. Один из традиционных еврейских обычаев скорбеть заключается в том, чтобы оставлять камешки или гальку на месте захоронения. Цветы, конечно, красивы, но камни не вянут и не умирают. Некоторые верят, что эта практика помогает удержать на земле душу перед тем, как она покинет тело. Другие считают, что это способ сохранить душу усопшего рядом с теми, кто любил ушедшего от них.

В центре мемориального комплекса, между лабиринтом стен, Даниэль Либескинд создал сад белых камней, где посетители могли собирать камешки, чтобы оставить их затем под именами умерших. Я тоже набила карманы маленькими белыми камешками и последовала за Ребеккой и Рональдом сквозь извилистые стены мемориала в поисках Эммериков.

* * *

Впервые я побывала на этом месте в 2013 году, когда это была просто большая безжизненная площадь за прекрасным, полным цветов парком Весперпланцоен рядом с Эрмитажем Амстердама.

Тогда я сопровождала пережившего Холокост Жака Гришавера, председателя Нидерландского Освенцимского комитета, который предложил построить Национальный мемориал имен жертв Холокоста здесь, рядом с каналом напротив площади Йонаса Даниэля Мейера, где со сжатыми кулаками стоит статуя героического докера времен Февральской стачки.

По оценке Жака Гришавера, он потерял в ходе войны по меньшей мере пятьдесят своих голландских родственников. Ребенком он смог выжить, поскольку скрывался, и был обеспокоен нежеланием широкой общественности признать масштабы еврейской трагедии.

«Когда я разговариваю с молодежью, я пытаюсь объяснить ей, что пережил то же, что и Анна Франк, – сказал он мне тогда. – Я всегда начинаю свои рассказы и беседы именно с этого, потому что хочу донести до всех, что таких, как Анна Франк, было больше. Их было гораздо больше»{383}.

Комитет Жака Гришавера, основанный в 1956 году, пятнадцать лет выступал за установку памятника в честь всех жертв голландского Холокоста. Это привлекло внимание одного из ведущих мировых архитекторов Даниэля Либескинда, уроженца польского города Лодзь, дизайнера Еврейского музея в Берлине и мемориала Ground Zero на месте бывших башен-близнецов в Нью-Йорке.

Несмотря на то что администрация Амстердама долгое время поддерживала этот проект, Нидерландскому комитету по Освенциму было нелегко убедить общественность в необходимости памятника. Предыдущий дизайн Даниэля Либескинда для этого мемориала пришлось отменить после протестов жителей района, которые заявили, что они не хотят, чтобы, выглядывая из своих окон, им всякий раз приходилось вспоминать о «черной главе» истории страны. После этого было предложено и отправлено для утверждения столичной администрацией несколько других альтернативных площадок.

Нидерландский Освенцимский комитет под руководством Жака Гришавера тем не менее продолжал неустанно бороться за этот проект, и в конечном счете он получил все необходимые разрешения. В 2016 году городская администрация подписала окончательное соглашение, и шесть месяцев спустя Даниэль Либескинд поделился своим новым проектом мемориала площадью 1550 квадратных футов[383].

«Пора, пришло время! – сказал он. – Это очень своевременно, заняться этим следует срочно!»{384}

Перед созданием Национального мемориала имен жертв Холокоста на его месте стоял другой, на удивление нелепый памятник – «Памятник признательности еврейства». Он был установлен в 1950 году «от имени евреев Нидерландов своим защитникам» в годы оккупации. Белокаменная стена с пятью рельефами в форме надгробий, увенчанная «Звездой Давида», была задумана как «выражение благодарности за самопожертвование и солидарность евреев и граждан нееврейской национальности».

Как предположил в 1980-х годах бывший член Нидерландского Освенцимского комитета Боб Найкерк, который относился к числу выживших евреев, «Памятник признательности еврейства» был создан по «королевскому приказу» королевы Вильгельмины. Он процитировал слова королевы, якобы произнесенные ей при этом: «Неужели вы, евреи, не выразите никакой благодарности?»{385} Хотя некоторые историки считают данное утверждение сомнительным, по крайней мере несколько членов Нидерландского Освенцимского комитета понимали, что королева, возможно, стремилась тем самым получить знак признательности от выживших евреев{386}.

В стране существовало искреннее желание оставить нацистское прошлое позади и двигаться вперед как единая нация, без «расовой», религиозной или другой сегрегации. По логике вещей, если бы евреи могли проявить благодарность тем, кто пытался спасти их, или же простить и забыть прошлое, это послужило бы более широким интересам нации.

Мауриц де Хартог, руководитель Нидерландского Освенцимского комитета, член городского совета и человек, переживший Холокост, в речи перед городским советом в ноябре 1945 года выразил двойственное отношение к «Памятнику признательности еврейства». Он, в частности, заявил: «Конечно, наш народ не смог предотвратить выдворение подавляющего большинства голландских евреев из страны, из которых, к сожалению, вернулась лишь небольшая часть. Однако, добавил он, если бы не помощь голландцев, которые не относились к еврейской общине, «возможно, никто из них вообще не выжил бы»[384].

Требование к еврейским демонстрациям благодарности в послевоенную эпоху исходило не только от королевы. Историк Динке Хондиус пишет, что несколько газет опубликовали статьи, в которых предупреждали выживших или вернувшихся евреев о необходимости проявить признательность членам Движения сопротивления, чтобы не спровоцировать новую волну антисемитизма.

«Они должны постоянно помнить о том, что они должны быть благодарны. И они должны выразить эту благодарность, загладив свою вину перед теми, кто стал жертвами, защищая евреев, – говорилось в статье бывшего журнала Движения сопротивления De Patriot в июле 1945 года. – Они могут благодарить Господа, что сами не лишились своих жизней. Однако они могут потерять симпатию к себе. Ведь они не единственные, кому пришлось нелегко, и они страдали не больше других»{387}.

Однако, когда в 1950 году был открыт «Памятник признательности еврейства», крупнейшие еврейские организации, похоже, не согласились с этим. Ни один из их представителей не был среди сотен присутствовавших. Бывший тогда мэром Амстердама Арнольд д’Айли признал неловкость ситуации при открытии памятника. Он, в частности, сказал:

– Муниципалитет делает это с гордостью, но также и со стыдом, потому что Движение сопротивления на самом деле «потерпело неудачу»{388}.

В свою очередь, мэр Амстердама Фемке Халсема заявила в 2022 году: «Остается только позор»{389}.

Она руководила перемещением «Памятника признательности еврейства», чтобы освободить место для Национального мемориала имен жертв Холокоста. Вместо того чтобы убрать памятник, столичная администрация решила вернуть его на прежнее место на находящуюся неподалеку площадь Весперплейн, с необходимым разъяснением. Сопроводительный текст на памятном объекте теперь гласит: «Памятник и его история показывают, насколько сложно было смириться со Второй мировой войной и Холокостом в Нидерландах».

Тем не менее в течение многих лет это был единственный государственный памятник, который прямо упоминал о Холокосте. Впрочем, он рассказывал скорее о Движении сопротивления и героизма, чем о трагедии и утратах. Мы можем понимать такой вид поминовения как попытку смягчить вину и стыд лиц нееврейской национальности либо классифицировать это как стратегию отрицания Холокоста и «умывания рук», как это определил эксперт по антисемитизму Манфред Герстенфельд{390}. «Отрицание Холокоста влечет за собой попытку признания того, что Холокост имел место при отрицании соучастия в нем или ответственности за него конкретных групп или отдельных лиц, – писал он. – Многие страны пытались представить себя жертвами немцев и отрицали или принижали свою ответственность или ответственность своих граждан за Холокост». В любом случае «Памятник признательности еврейства» не был задуман как место скорби по погибшим или как утешение для выживших евреев, у которых не было другого места, чтобы вспомнить о тех, кого они потеряли.

Первый мемориал, специально посвященный погибшим евреям, был создан в Амстердаме в Hollandsche Schouwburg («Голландский театр Шоубург»), бывшем театре, который использовался в качестве места депортации. Здание было заброшено после того, как последний транспорт с евреями 19 ноября 1943 года отбыл из бывшего театра в Вестерборк. После освобождения его новые владельцы (которые приобрели его на аукционе у фирмы, занимавшейся мародерством) попытались возродить его в качестве места проведения концертов, но им помешали протестующие, которые осудили непристойность этих планов. В результате общественной кампании было собрано 200 000 гульденов, чтобы выкупить бывший театр у его владельцев, но после этого не было достигнуто никакой договоренности насчет того, как же поступать с этим зданием. Некоторые лидеры еврейской общины выступали за его снос, заявляя, что он причинил слишком много боли, чтобы стать достойным мемориалом. Однако многие продолжали посещать это место в День памяти, оставляя цветы в память о тех, кого в последний раз видели там живыми. Они поступали так даже после того, как бывший театр закрыли щитами, и здание вскоре превратилось в руины{391}.

После семнадцати лет расхождения во мнениях, споров и дебатов в 1962 году бывший театр был наконец преобразован в первое национальное место памяти жертв Холокоста. Его фасад XIX века был сохранен, в то время как интерьер благоразумно снесли и вместо него установили скульптурную композицию. В центре помещения на фундаменте, выполненном в форме «Звезды Давида», установили монументальный обелиск{392}.

Начиная с 1966 года члены оставшейся еврейской общины отмечали в этом мемориале Йом ха-Шоа, День памяти жертв Холокоста{393}. В 1990-х годах Еврейский исторический музей взял на себя управление этим памятным объектом, превратив его в «просветительский памятник» за счет небольших выставок и исторических программ для детей. В вестибюле на первом этаже на темно-серой каменной стене было высечено около 6700 фамилий жертв из числа голландских евреев, освещенных Вечным огнем.

Однако каждая фамилия, выгравированная на каменной стене, означала множество жертв, которые могли быть родственниками или же просто случайно носили одну и ту же фамилию. Например, сотни никак не связанных между собой жертв носили фамилию Коэн. Таким образом, стена с именами в «Голландском театре Шоубург» не отражала истинного числа жертв. В конечном счете, хотя некоторые привыкли к этому памятному объекту, другие сочли его неадекватным. Скорее всего, по той причине, что этот мемориал содержал достаточно скудный пояснительный текст о войне или жертвах. В связи с этим с годами данный памятник становился все более непонятным для тех, кто не был знаком с конкретными обстоятельствами нацистской оккупации.

* * *

Национальный мемориал имен жертв Холокоста Даниэля Либескинда был открыт в середине сентября 2021 года. На церемонии открытия присутствовал король Виллем-Александр, а также премьер-министр Марк Рютте, мэр Амстердама Фемке Халсема и многие другие официальные лица наряду с Жаком Гришавером и группой евреев, выживших во время Холокоста, а также десятками представителей еврейских организаций.

«Этот памятник 102 163 раза утверждает: «Нет, мы вас не забудем», – сказал Марк Рютте. – Нет, мы не допустим, чтобы ваши имена были стерты. Нет, последнее слово – не за силами зла»{394}.

Он описал открытый памятный объект как «мемориал для каждого человека, для каждой истории жизни», отметив, что на каждом кирпиче начертано конкретное имя конкретной жертвы.

Кирпичи мемориала имеют не однородный цвет, а скорее теплую гамму горчичного, медного и коричневого оттенков, имитирующую цвета кирпичных домов Амстердама. Посетитель должен замедлить свой шаг, чтобы прочитать каждое имя, одно за другим, и в ходе этого процесса он может понять, что еврейское сообщество Нидерландов состояло как из множества отдельных людей, так и из больших и разрозненных семейств.

– Симон Берг, 3.7.1934, 8 лет

– Сонни ван ден Берг, 8.10.1942, 7 месяцев

– София ван ден Берг, 27.5.1890, 53 года

– Тео Берг, 20.5.1932, 10 лет

– Грасия ван ден Берг-Эрейра, 10.3.1849, 94 года

– Саартье ван ден Берг-Флесшедрагер, 14.8.1881, 63 года

На десяти кирпичах можно прочитать имена семимесячного ребенка и девяносточетырехлетней женщины с одной и той же фамилией. Возможно, это недавно появившийся на свет младенец и его прапрабабушка. Или же между ними какие-то другие отношения, потому что эти имена мемориала представляют не просто семьи или генеалогические древа, но поколения и родственные связи разных диаспор. Самые старшие из погибших родились в XIX веке, самые младшие, возможно, родились, когда их родители укрывались, или же в концентрационном лагере в самом конце войны. Так много жизней и наследия было стерто с лица Земли! Большинство этих жизней – всего за пятнадцать месяцев.

Мемориал, созданный Даниэлем Либескиндом, привлекает внимание к тому, что в прошлом общественности было трудно представить, – к масштабам трагедии. Об этих масштабах свидетельствует, например, то, что фамилия Коэн, сотни раз повторенная на кирпичах различных оттенков, занимает более тридцати столбцов на одной стене. Фамилия де Фриз состоит из 29 столбцов. Фамилии Полак, Леви, де Йонг повторяются снова и снова. Кирпич за кирпичом, кирпич за кирпичом.

* * *

Мемориал Даниэля Либескинда появился как раз перед открытием другого памятного объекта – Национального музея Холокоста, строительство которого началось в августе 2021 года и, как ожидается, будет завершено в 2023 году. Он находится неподалеку, на улице Плантаж Мидденлаан, и две этих исторических площадки планируют (на момент написания этой книги) координировать свои мероприятия, чтобы желающие могли посещать их одновременно, отдавая дань памяти погибшим и узнавая новые факты.

Новые объекты амстердамского ландшафта представляют собой значительный шаг вперед в процессе признания той истории, которая вначале десятилетиями замалчивалась, а затем зачастую обрезалась до минимума или же искажалась.

«Существует процесс дегуманизации, который происходил во время войны, но есть также процесс возобновления гуманизации, очеловечивания, – подчеркнул Эмиль Шрайвер, директор Национального музея Холокоста. – Мы пытаемся помочь людям понять, что это произошло с обычными гражданами Нидерландов, их соседями».

Когда в 2015 году впервые была выдвинута идея создания Национального музея Холокоста, общественность поддержала ее с определенной неохотой, однако, по словам Эмиля Шрайвера, голландское правительство восприняло эту идею «относительно быстро». Он считает, что нынешнее руководство страны в основном проявляет готовность поддержать просветительские цели музея.

Действительно, отношение правительства изменилось. «Поскольку последние Выжившие все еще среди нас, я приношу сегодня извинения от имени правительства за то, как власти поступали в то время, – заявил премьер-министр Марк Рютте во время празднования семьдесят пятой годовщины освобождения страны в 2020 году. – Наше правительство не смогло выступить в качестве гаранта справедливости и безопасности».

Этого признания ждали достаточно долго, учитывая, что президент Франции Жак Ширак признал участие французских властей в преследовании евреев во время Второй мировой войны в 1995 году, премьер-министр Бельгии Ги Верхофстадт сделал аналогичное признание в 2002 году, и даже руководство Австрии, которая не только присоединилась к рейху, но и обеспечила его верхушку самыми злобными нацистскими лидерами, взяло на себя в 2000 году, а затем и в 2006 году ответственность за антисемитскую политику в прошлом{395}.

Многие в правительстве признают, что существует настоятельная необходимость устранения сохранившихся антисемитских настроений военных времен, особенно в связи с тем, что эти настроения в Европе вновь усиливаются. Голландская организация «Центр информации и документации Израиля» (аналог Антидиффамационной лиги), которая отслеживает антисемитские инциденты в Нидерландах, в 2020 году сообщила о резком росте в период с 2013 по 2019 год антисемитских актов вандализма, онлайн-травли евреев, словесных оскорблений в их адрес и «достоверно подтвержденных инцидентов», связанных с насилием или жестокостью по отношению к представителям еврейской общины.

Исследование этой организации выявило снижение числа таких «инцидентов» (со 182 до 135) в течение первого года коронавирусной пандемии COVID-19, то есть в тот период, когда значительная часть населения страны оставалась дома, однако одновременно в этот же период наблюдался «резкий рост числа теорий заговора», в которых «евреи изображались как причина и/или бенефициары коронавируса с вызывающей тревогу частотой таких фактов в Нидерландах и по всему миру»{396}.

Эмиль Шрайвер рассматривает всплеск антисемитских инцидентов по всей Европе и на местном уровне как еще одну вескую причину открыть двери музея. «Сейчас существует еще более сильная потребность в осведомленности о событиях прошлого, более сильная потребность в предупреждении таких событий, чем была раньше, – высказался он. – Кроме того, нам есть о чем еще поговорить»[385].

Единственное, о чем действительно стоит поговорить, – это о всплеске отрицания Холокоста и попытках приравнять его к каким-то аналогам в Европе. Всего за несколько недель до того, как в Амстердаме был открыт Национальный мемориал имен жертв Холокоста, активисты голландских «правых» сил организовали протесты против мер, введенных органами здравоохранения, включая требование носить защитные маски в общественном транспорте и предъявлять QR-код в качестве доказательства вакцинации. В ходе этих протестных акций представители «правых» носили футболки с напечатанной на них «Звездой Давида» и словом «#непривитый» в центре этого символа.

Протестующие утверждали, что отказавшиеся от прививки подвергались таким же преследованиям, как и евреи или же «как Анна Франк» при нацистском оккупационном режиме. «Правые» члены парламента Нидерландов оправдывали и, более того, поощряли использование этих изображений. Популистская ультраправая партия «Форум за демократию» использовала те же образы и лозунги на своих уличных постерах.

Тьерри Боде, основатель и лидер «Форума за демократию», смог отстоять право своей службы безопасности на ношение футболок с таким символом во время парламентских дебатов, утверждая, что евреи «не могут предъявлять претензии» за преследования во время Второй мировой войны. Он аргументировал это тем, что «левые» партии использовали войну в своих политических целях, так почему бы, по его логике, популистам не защищать «свободы, которые мы потеряли в 2020–2021 годах. Это просто лицемерие»{397}.

На этом Тьерри Боде не остановился. В своем «Твиттере» он напрямую обратился к еврейским организациям, написав: «Война – не ваша, а наша, общая». В том же «твите» он заключил слово «Холокост» в кавычки. Некоторые политики ругали Тьерри Боде за его «бесчувственность», но никто не указал ему на абсурдность присвоения символа еврейского преследования – «Звезды Давида» – при одновременном отрицании Холокоста.

Тьерри Боде не относится к числу ведущих политиков, и его партия получила всего два места в парламенте, но у его ленты в «Инстаграме» 274 тысячи подписчиков, и он регулярно появляется в ток-шоу голландского телевидения вместе со своими сторонниками. Приверженность его идеям указывает на то, что все еще есть много голландцев, которые, повторяя аргументы журнала Patriot, утверждают, что еврейский народ «был не единственным, кому пришлось нелегко, и евреи пострадали не больше остальных».

В то время как одна часть представителей культуры добивается прогресса в определении масштабов трагедии, другая часть старательно забывает, искажает эту трагедию либо присваивает ее себе.

Я бы хотела, чтобы какие-то понятия принимались как само собой разумеющиеся, однако на самом деле почти по любым меркам те, кто был евреями по определению нацистских расовых законов, определенно «пострадали больше». Основной удар насилия, жестокости, преследований, мародерства, экономических трудностей и убийств, вызванных нацистской оккупацией, пришелся именно на евреев. Хотя до войны они составляли всего около двух процентов населения, на них пришлось около трети совокупных финансовых потерь страны{398}. После того как они были оторваны от своих семей и домов, унижены, растоптаны и лишены всех своих прав, они составили более 50 процентов погибших в Нидерландах во время войны[386].

Все еще есть много тех, кто хотел бы отмахнуться от этой реальности и замолчать значение этих фактов или же превратить их в абстракцию или в политическую метафору, или же просто утверждать, что, мол, общественность уже услышала достаточно на эту тему и пришло время перейти к другим вопросам. Однако это остается источником боли, потому что рана еще не зажила. И Национальный мемориал имен жертв Холокоста наконец-то позволяет признать чудовищность утраты каждой отдельной фамилии, каждой отдельной семьи. Для того чтобы понять всю остроту этой утраты, необходимо знать истории этих фамилий, этих семей.

«Что в конечном счете имеет значение во всех процессах подтверждения фактов, скачкообразных и непрерывных, сознательных и бессознательных, – писала Дори Лауб, – так это не просто информация, не просто установление фактов, но сам опыт жизни через эти подтверждения, через эти свидетельства»{399}. Однако исцеляющая часть всего этого процесса – это умение слушать.

* * *

Ребекка Эммерик хотела начать свое путешествие по мемориалу Даниэля Либескинда со знакомства с именами родственников, которые через брачные связи стали членами ее семьи. «Мне нужно делать это поэтапно», – объяснила она. Мы начали с фамилии Полак, с человека, который женился на дальней родственнице Ребекки Эммерик, и перешли к ее дальней родственнице по фамилии Нефтали. Ребекку сопровождал ее муж, Рональд Шпиренбург, а я следовала за ними. Мы искали вместе, иногда оказываясь сбитыми с толку порядком расположения стен. Названия на мемориале расположены в алфавитном порядке вдоль каждой стены, но мы часто доходили до конца одной стены и не знали, в какую сторону повернуть дальше. Стена с фамилией Плуккер завернула за угол и превратилась в стену с фамилией Крюйер. Я предположила, что возникавшее у посетителей чувство дезориентации и неспособности найти правильный путь было преднамеренным, – и это показалось мне подходящей резонансной метафорой для процесса скорби.

Мне тоже хотелось увидеть некоторые знакомые мне фамилии. Я хотела засвидетельствовать дань памяти людям с фамилиями Болл, Леви, Вомберг, которые не смогли выжить, а также Симону де Йонгу и жертвам февральских полицейских рейдов, которые отправились в Маутхаузен и замок Хартхайм. Я хотела проверить, смогу ли найти Рудольфа Бреслауэра и не окажется ли здесь, случайно, людей с фамилией Сигал. Кроме того, мне казалось уместным посетить одного из авторов дневников – Этти Хиллесум, а также членов семьей с фамилиями Франк, Маргот, Эстер и Энн и добавить еще несколько камешков к кучкам перед их кирпичами.

Я несколько раз прошлась по дорожкам мемориала в поисках своего друга-журналиста, прежде чем нашла его имя на кирпиче горчичного цвета: «Филип Механикус, 17.4.1889, 55 лет». Рядом с ним были Маркус 28 лет, Макс 32 лет, Рика 20 лет, Сара 23 лет и Сара 3 лет. Никто из этих молодых людей не был моим родственником, о котором я могла бы слышать, но они могли быть частью большой семьи Филипа.

Я протянула руку, чтобы дотронуться до его кирпича, и обнаружила, что мне нравится его грубая поверхность. Я была благодарна за то, что это был прочный материальный предмет, что-то осязаемое, что я могла ощутить кончиками пальцев. Я на мгновение закрыла глаза, жалея, что не выучила наизусть молитву Кадиш[387], и вместо этого молча поблагодарила Филипа за его красноречие и стойкость. Затем я положила белый камешек под его именем.

Мемориал такого рода представляет собой место для воспоминаний, но нужно что-то привнести в это пространство, чтобы оно имело смысл. Ребекка пришла со своим списком, а я – со своими мыслями, которые возникли при чтении дневников. Я задалась вопросом, как бы я себя чувствовала, если бы пришла сюда, не прочитав дневников, и какие впечатления на меня в таком случае произвели бы эти кирпичи. Дневники дали мне ощущение личной связи с их авторами, а мемориал обеспечил мне физическое место, где я могла выразить свою скорбь.

Когда я снова поискала Ребекку и Рональда, то увидела, что они нашли стену с фамилией Эммерик. Ребекка прижала руку к кирпичам и погрузилась в задумчивость, а Рональд стоял рядом с ней. Сделав шаг назад и глубоко вздохнув, Ребекка расстегнула молнию на своем пальто, ее лицо начало краснеть, на глаза навернулись слезы. Рональд протянул руку и поддержал ее за плечо.

– Ты увидела, что теперь у каждого из них есть свое место, – мягко сказал он.

– И это замечательно! – ответила Ребекка сквозь слезы. – Но это также вызывает сильные чувства.

На стене, рядом с которой они стояли, были начертаны имена более пятидесяти человек с фамилией Эммерик, однако это оказалось только третью имен в списке Ребекки. Тогда мы все поняли, что остальные должны быть рассредоточены по всему мемориалу. Все женщины, которые вышли замуж, либо изменили свои девичьи фамилии по другим причинам, либо написали их через дефис теперь должны быть указаны под именами своих мужей. То же самое относилось и к их детям. Таким образом, наша миссия еще не завершилась. Ребекка опустила руки в карманы пальто, достала целую горсть камешков и разложила их у подножия стены.

Сделав после этого глубокий вдох, она сообщила мне, что хочет найти Ребекку Эммерик. На секунду я подумала, что это какая-то экзистенциальная шутка. Но нет, она была вполне серьезна. В семействе Эммерик была еще одна Ребекка. Другой Ребеккой была девушка, имя которой писалось не как Rebecca, а как Rabekka, и она умерла в возрасте двадцати одного года. В свои последние дни в лагере Вестерборк она вышла замуж за мужчину, в которого влюбилась, за Лендерта Бриллемана, которому было двадцать шесть лет. Поискав некоторое время, мы нашли кирпич цвета тыквы с именем Рабекка Бриллеман-Эммерик, который находился недалеко от коричневого кирпича ее любимого Лендерта.

«Они поженились в понедельник, а в среду отправились на транспорте в Собибор, где были убиты сразу же по прибытии», – рассказала мне Ребекка.

После этого Ребекка упала духом. Она сказала, что больше не может продолжать поиски своих родственников и знакомых, у нее на это просто не осталось сил. Я ее поняла и предложила выпить чего-нибудь горячего в кафе за мемориалом, и они с Рональдом согласились.

Однако хозяин кафе сообщил нам, что места в помещении полностью забронированы, и пригласил нас посидеть за одним из столиков для пикника на открытом воздухе в саду. Узнав наши имена, он обещал позвать нас, когда наши напитки будут готовы. Несмотря на холодную погоду, солнце светило ласково, и Рональд сделал наш заказ.

Пока ждали, я спросила их обоих, что они думают по поводу мемориала, который мы посетили.

– Это прекрасный памятник! – ответил Рональд. – Он не вычурный, как некоторые другие памятники, авторы которых стремились прежде всего произвести сильное впечатление. Он достаточно большой, но вместе с тем…

Он замолчал, и Ребекка пришла ему на помощь.

– Да, этот мемориал берет за душу, но он не ранит тебя, – сказала она. – Ты не чувствуешь себя в замкнутом пространстве и не начинаешь задыхаться во время посещения, потому что он находится на открытом воздухе. Там много имен, но все они заслуживают уважения.

– Там невозможно воспринять все сразу, – добавил Рональд. – В первый раз это просто ошеломляет. Нам придется туда еще вернуться.

– Да, это так, – поддержала его Ребекка. – Мы туда еще вернемся.

Мы немного посидели, разговаривая и наслаждаясь солнечным теплом, а затем нас стали звать: «Эммерик! Эммерик!»

Мы все закричали в ответ: «Мы здесь!» Поскольку мы произнесли это одновременно, то начали смеяться. А я таким необычным образом вновь вернулась к своему дедушке. Он был со мной на протяжении всего моего пути по мемориалу, и теперь он снова оказался здесь, со мной.

Мы беззвучно ударили бумажными кофейными чашечками по столу для пикника и произнесли, снова в унисон: «Л’хаим!»

Это был тост: «За жизнь!»

Примечания по поводу перевода

Все дневники, приведенные в этой книге, были архивированы в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида в Амстердаме после освобождения Нидерландов в 1945 году. Они существуют в самых различных формах. Некоторые из них с тех пор, как попали в Институт, были опубликованы на голландском языке, другие были переведены на английский. Ряд дневников представлен только в их первоначальном, рукописном виде без какой-либо дополнительной обработки.

Все переводы отрывков из дневников принадлежат мне, за исключением дневника Мирьям Болле. Ее записи были переведены на английский язык Лаурой Вроомен и опубликованы в 2014 году израильским государственным национальным мемориалом катастрофы (Холокоста) и героизма «Яд ва-Шем» под названием «Неотправленные письма: Амстердам, Вестерборк, Берген-Бельзен» (Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, Bergen-Belsen). Мирьям Болле и мемориал «Яд ва-Шем» дали издательству ECCO/HarperCollins разрешение на повторное использование отрывков из этого перевода.

Я использовала ряд цифровых инструментов, чтобы справиться с переводом: Google Translate, Deepl Translate, Reverso и приложение Glot app, а также старинный (по нынешним временам) голландско-английский словарь ван Дейла. Мои переводы дневников Доуве Баккера, Мейера Эммерика, Элизабет ван Лохейзен, Инге Янсен и Филипа Механикуса были проверены и отредактированы переводчицей из Амстердама Сьюзен Риддер. Дневник Филипа Механикуса был опубликован на голландском языке в 1964 году издательством VanGennep Amsterdam под названием In Dépôt, а в последующем воспроизведен на веб-сайте DBNL.org, который теперь находится в свободном доступе. Я использовала эту версию в качестве основы для своего перевода.

Дневник Доуве Баккера существовал только в «сыром» виде на 3300 страницах рукописных тетрадей на голландском языке. Мартьен де Гроот и Сьюзен Риддер помогли мне, воспроизведя отрывки из этого дневника в машинописном виде.

Дневник Элизабет ван Лохейзен был расшифрован Мартьеном де Гроотом в рамках программы Института исследований войны, Холокоста и геноцида «Заведи дневник». Я использовала как эту расшифровку, так и перевод на английский язык, который был сделан Йозефом Вомбергом, чтобы создать свой собственный перевод, который был проверен и отредактирован Сьюзен Риддер.

Содержание дневника Инге Янсен, записи в котором были сделаны в одной тетради, но не в хронологическом порядке, было воспроизведено в машинописном виде каким-то анонимным лицом, которого, к сожалению, я не могу поблагодарить по имени за эту помощь – но для меня его работа принесла большую пользу. Спасибо!

Дневник Мейера Эммерика был расшифрован его родственницей Ребеккой Эммерик в рамках программы Института исследований войны, Холокоста и геноцида «Заведи дневник», она же проверила мой перевод, дала мне разрешение на использование текста дневника и предоставила мне дополнительные фотографии и информацию.

Дочь Ины Стюр, Аннеке Дейкман, воспроизвела дневник своей матери для Института исследований войны, Холокоста и геноцида, и он был в 2017 году опубликован на голландском языке издательством Gooibergspers Bussum Publishers под названием «Если бы только снова наступил мир» (Als het weer eens vrede was). Аннеке разрешила мне использовать выбранные отрывки, а также проверила мой перевод на предмет фактологического соответствия. Она также предоставила мне дополнительные фотографии и информацию.

Выдержки из отдельных дневников, в том числе дневников Корнелиса Комена и Саломона де Фриза – младшего, были опубликованы в книге Институтом исследований войны, Холокоста и геноцида в 1954 году под названием Dagboekfragmenten 1940–1945 и переведены мной. Этот перевод был также проверен Сьюзен Риддер.

Хотя тем, кто в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида занимается воспроизведением дневников, поручено восстанавливать их текст в точности в том виде, в каком он был написан, включая ошибки и устаревшее написание, я решила не следовать формальному, буквальному тексту. Например, я стандартизировала написание даты (день недели, месяц, день, год) для удобства чтения, хотя каждый автор дневника делал это по-своему. Каждый автор дневника использовал свою собственную форму для написания чисел и дат, но я чувствовала, что имитация этих идиосинкразических индивидуальных стилей в письме будет лишь рассеивать внимание читателя. Кроме того, я для ясности не повторяла использовавшиеся в дневниках аббревиатуры в именах (когда ван Лохейзен писала «Д.», подразумевая «Дик», я вместо этого писала «Дик»). Я также избегала повторения грамматических ошибок или орфографических опечаток, присутствовавших в оригинальных текстах, и исправляла их.

Хотя я старалась сохранять бо́льшую часть отдельных дневниковых записей в основном нетронутой, в ряде случаев я обрезала те части текста, которые не имели отношения к делу или которые, возможно, требовали слишком большого дополнительного объяснения, чтобы не рассеивать внимание читателя. В таких случаях я использовала многоточие (…), чтобы указать, где именно я была вынуждена удалить текст.

В целом мне пришлось достаточно часто принимать решения относительно того, какие дневниковые записи использовать в своей книге, а какие исключить. При работе с дневниками объемом в сотни, а иногда и в тысячи страниц эти решения были сложными. Возможно, кто-то другой, кто читал и переводил эти же самые дневники, сделал бы совершенно другой выбор. Нельзя исключать, что когда-нибудь он еще сделает свой выбор. Что же касается меня, то мой выбор был продиктован желанием придерживаться главной линии в истории каждого автора дневника: какими были для него основные события войны и как он осмыслил этот опыт.

Слова признательности

Эта книга выросла из статьи, которую я написала для издания «Нью-Йорк Таймс». Эта статья под названием «Потерянные дневники войны» была опубликована в апреле 2020 года. Кевин Флинн, редактор отдела расследований секции культуры издания, смог увидеть перспективность моего материала об архиве дневников Института исследований войны, Холокоста и геноцида, который я собрала и показала ему в 2019 году, и в течение нескольких месяцев он помогал мне превратить его в интерактивную мультимедийную историю как в онлайн-формате, так и напечатанную в газете.

Редактор цифровой обработки Джозефин Седжвик создала красивый онлайн- и печатный макет для статьи, проработав этот вопрос с командой дизайнеров и технических экспертов в нью-йоркской штаб-квартире издания «Нью-Йорк Таймс», включая переворачиваемые страницы дневников на веб-сайте издания, а также совершенно потрясающий четырехстраничный разворот в печатном издании, который помог привлечь к этой теме большое внимание. Я хотела бы в этой связи поблагодарить Кевина, Джози и всех тех, кто был причастен к тому, чтобы моя статья, с которой все началось, была опубликована в «Нью-Йорк Таймс».

Я бы никогда не узнала о существовании этих дневников без сотрудника Института исследований войны, Холокоста и геноцида Рене Кока, который ознакомил меня с архивом в апреле 2019 года. Он также постоянно помогал мне как на первом этапе, так и впоследствии, в ходе моей работы над книгой, в поиске тех дневников, которые я могла бы использовать (вначале – для статьи в «Нью-Йорк Таймс», а позже – для книги). Именно он рекомендовал мне использовать резюме Джитти, а также обсуждал со мной, какие именно дневники могли бы мне пригодиться.

Наряду с этим Рене Потткамп, который координирует программу Института исследований войны, Холокоста и геноцида по расшифровке дневников «Заведи дневник», познакомил меня с цифровым архивом, с сотрудниками Института, занятыми восстановлением дневников, и с членами семей авторов дневников и помогал мне найти дневниковые записи в банке данных и фотографии в банке изображений Института. Я глубоко благодарна за помощь обоим Рене.

Следующие люди проверяли либо отдельные факты, либо целиком разделы моей книги перед публикацией: Дэвид Барноу, Фрэн Бендер, Мирьям Болле, Барт ван дер Боом, Керт Брерсма, Аннеке Дейкман, Ребекка Эммерик, Беп Фонтейн, Рене Кок, Уолли де Ланг, Джоггли Мейхейзен, Дэн Мичман, Гуус Меэршок, Элизабет Отс, Рене Потткамп, Сьюзен Риддер, Бенджамин Робертс, Маргриет Шавемейкер, Эмиль Шрайвер, Элизабет Вомберг Шапиро, Дэвид Сигал, Дон Суорсорески, Лорьен Вастенхаут, Виллем Вельдкамп и Фрэнк ван Фрей.

Многие мои исследования, особенно во время карантина из-за пандемии коронавируса Covid, были бы невозможны, если бы не ряд замечательных общедоступных цифровых исследовательских ресурсов. Я хотела бы отдать должное находящейся в общем доступе цифровой библиотеке голландских текстов De Digitale Bibliotheek voor de Nederlandse Letteren (DBNL); оцифрованному банку данных статей из голландских газет, книг и журналов Delpher; веб-сайту Мемориального музея Холокоста Соединенных Штатов, который содержит огромное количество информации, документов и архивных материалов; цифровым городским архивам Амстердама Stadsarchief и онлайн-мемориалу голландским евреям, которые подвергались преследованиям во время немецкой оккупации, Joods Monument.

Моим основным источником информации являлся онлайн-портал Института исследований войны, Холокоста и геноцида, который благодаря программе «Заведи дневник» по состоянию на апрель 2022 года содержал цифровые расшифровки более чем 250 дневников. Удивительная команда волонтеров, восстанавливающих дневники, каждый день пополняет его. Во время карантина, введенного в 2020 и 2021 годах из-за из-за пандемии коронавируса Covid, я не смогла бы продолжать свою работу без этого цифрового ресурса.

Я хотела бы поблагодарить цифровой городской архив Амстердама Stadsarchief, Голландский национальный архив в Гааге (в частности, Ривку Баум) и Институт исследований войны, Холокоста и геноцида (сотрудников Studiezaal Хьюберта Беркхаута, Рене ван Хейнингена, Брэма Шамхарта и фотоархивиста Харко Гейсберса в дополнение к другим исследователям Института, упомянутым ранее) за то, что я смогла получить доступ к архивным материалам и фотографиям.

Я хотела бы также выразить свою признательность организации «Человечество в действии» (Humanity in Action) и его замечательному лидеру Джудит Голдштейн за предоставление мне в 2020 году исследовательской стипендии, которая оказала мне поддержку в переводе дневников.

Заключительный этап моих исследований и написания книги был бы невозможен без предоставленного мне в 2021 году гранта Фонда Уайтинга в области художественной литературы. Это оказалась внезапная помощь, которая появилась как раз в тот момент, когда мне нужно было сосредоточиться на подготовке своей книги от черновика до конечного продукта, который вы сейчас держите в руках. Я глубоко благодарна Фонду за признание и поддержку.

Моя семья и друзья различными способами (практическими, эмоциональными и другими) старались в течение последних лет поддержать процесс написания книги, включая Стюарта Экера Холта, Ребекку Сакун, Байю Фриман, Итамара Гильбоа, Рианнона Пиклза, Тако Диббитс, Мариан Краускопф, Дэвида Сигала, Ребекку Уэбб, Кэрол Криглер, Алекса Суареса, Джошуа Блау и (прежде всего) Габриэлу Роа.

Я особенно благодарна за чрезвычайно полезные отзывы о книге от моих читателей Дженн Бен-Яков, Бенджамина Мозера и Лесли Джеймисон, которые нашли время, чтобы прочитать черновики и прокомментировать их, пока я работала над книгой, и которые весьма плодотворно беседовали со мной о предмете моих исследований.

Моего агента, Марли Русофф, следует отнести к числу величайших литературных агентов в мире. У нее с самого начала была глубокая, непоколебимая вера в этот проект, и она оказывала мне постоянную поддержку в любое время суток (даже по выходным) по всем вопросам, большим и малым. Мне очень повезло, что я познакомилась с ней много лет назад, и с годами наши отношения стали только крепче. Марли, ты просто потрясающий человек!

Мой редактор Габриэлла Дооб и издатель Хелен Атсма также постоянно помогали мне в работе над книгой и всячески вселяли в меня веру в конечный результат моих трудов. Я также благодарна Эллисон Зальцман, которая разработала красивую обложку для моей книги, и старшему редактору Ребекке Холланд, которая героически работала со мной над окончательным вариантом книги.

И, наконец, я глубоко благодарна за любовь, ободрение и поддержку, которые я всегда получаю от моего папы, Фредерика П. Сигала, и моей чудесной дочери Сони, моего милого ангелочка, который каждый день вдохновляет меня своей яркой натурой, любознательностью и безграничным добродушием.

Примечания

1

Ангус Макгайвер – главный герой популярного американского приключенческого сериала, разрешающий запутанные ситуации самыми простыми средствами (прим. перев.).

2

Бар-мицва и бат-мицва – еврейские религиозные ритуалы, посвященные религиозной зрелости, соответственно мальчика в его 13-й день рождения и девочки в ее 12-й день рождения (прим. перев.).

3

Золотой век Нидерландов – период в истории Нидерландов, в течение которого Республика Соединенных провинций достигла своего расцвета в торговле, науке и искусстве; максимальный расцвет экономики и культуры Нидерландов пришелся на XVII век (прим. перев.).

4

Голландская республика (полное название – Республика семи объединенных нижних земель) – государство (конфедерация), образовавшееся в результате победы Нидерландской революции XVI века и существовавшее с июля 1581 года (фактически) по январь 1795 года; территория Голландской республики была несколько меньше современной территории Королевства Нидерландов (прим. перев.).

5

Замужним еврейкам, принадлежащим к ортодоксальному иудаизму, положено носить парик из искусственных или натуральных волос (шейтель), вне зависимости от того, находится ли женщина одна, в компании других женщин или в смешанном мужском и женском обществе (прим. перев.).

6

Волове – в настоящее время населенный пункт на Украине, Львовская область, с населением около 300 человек (прим. перев.).

7

Речь идет о разделе Польши между СССР и гитлеровской Германией в соответствии с Секретным протоколом к Договору о ненападении между Германией и СССР (прим. перев.).

8

Согласно историческим источникам, в результате этой массовой казни нацистским карательным отрядом «айнзатцгрупп» было убито более 1000 еврейских узников (прим. перев.).

9

«Яхад-Ин-Унум» – французская организация, основанная для обнаружения мест массовых захоронений еврейских жертв нацистских карательных отрядов «айнзатцгрупп» (прим. перев.).

10

Основным назначением лагеря Гунскирхен, начавшего функционировать 12 марта 1945 года, было содержание в особо тяжелых условиях как можно большего количества заключенных (прим. перев.).

11

Из интервью Рене Кока.

12

Это псевдоним.

13

Также псевдоним.

14

Золовка Элизабет ван Лохейзен.

15

Дочь Элизабет ван Лохейзен.

16

«Церковь и Мир» (название на голландском языке – Kerk en Vrede) – голландская христианская пацифистская организация, основанная после Первой мировой войны.

17

Ходили слухи, что немецкие солдаты отбирают весь алкоголь.

18

Жена сына Элизабет ван Лохейзен.

19

«Хейнкель» – немецкий бомбардировщик.

20

Речь идет и девяти младших братьях и сестрах Ины Стюр.

21

Очевидно, Доуве Баккер дежурил в ночную смену, которая начиналась в 7 часов вечера и заканчивалась в 3 часа ночи.

22

Бомбардировщик германских ВВС «Юнкерс Ю-88» в тот день сбросил четыре бомбы в районе канала Блаувбургваль в Амстердаме, в результате чего 44 человека было убито и 79 ранено.

23

Район Галилейпланцоен расположен в Оосте, восточной части Амстердама, рядом с парком Франкендаль и железнодорожным вокзалом.

24

Район Гоои расположен к юго-востоку от Амстердама.

25

Пятеро сотрудников амстердамской полиции были арестованы по подозрению в симпатиях к нацистской Германии, среди них Брэм Харребоме, Доуве Баккер и Леэн Понне. По всей стране по такому обвинению в целом был арестован 21 человек.

26

Леэн Понне являлся инспектором голландской полиции.

27

Брэм Харребоме с 1933 года являлся членом Национал-социалистического движения.

28

Виллем де Влугт – мэр Амстердама с 1921 по 1941 год.

29

Йохан Август ван Тиль – генеральный прокурор Апелляционного суда Амстердама и исполняющий обязанности директора полиции Амстердама.

30

Карел Хенри Брокхофф – исполняющий обязанности главного комиссара полиции Амстердама.

31

Казармы голландской военной полиции.

32

Сын Элизабет ван Лохейзен.

33

Дочь Элизабет ван Лохейзен.

34

ANP (Algemeen Nederlands Persbureau) – крупнейшее информационное агентство Голландии (аналог Associated Press или BBC), пользовавшееся доверием населения.

35

Доуве Баккер вступил в Национал-социалистическое движение (партию) в 1933 году; в декабре того же года правительство запретило государственным служащим (включая сотрудников полиции) быть членами этого движения, а Доуве Баккер 9 июля 1940 года стал полицейским, то есть государственным служащим.

36

Передовой оборонительный рубеж, расположенный у подножия Утрехтского горного хребта, гряды холмов между озером Эйсселмер и Нижним Рейном.

37

Согласно современным данным, во время четырехдневных боев со стороны Голландии погибло около 2500 военнослужащих.

38

Мост через реку Амстел.

39

Важная победа немецких войск во Франции.

40

Время в Германии отстает от времени в Голландии на один час.

41

Город на территории Бельгии (прим. перев.).

42

Город в провинции Южная Голландия на полпути между Роттердамом и Гаагой (прим. перев.).

43

Города на территории Франции (прим. перев.).

44

В первые дни немецкого вторжения десятки голландских граждан из числа евреев покончили с собой; часто они поступали так целыми семьями.

45

Профессор Якоб Боб ван Гелдерен был членом Голландской социал-демократической рабочей партии (СДРП); он, его жена и двое их детей покончили с собой 14 мая 1940 года.

46

Эмануэль Букман был членом городского совета Амстердама, писателем, членом СДРП и другом Якоба Боба ван Гелдерена; после немецкого вторжения он попытался бежать из Нидерландов, но безуспешно; он и его жена покончили с собой 15 мая 1940 года.

47

Weerbaarheidsafdeling (Подразделение сопротивления).

48

Имеется в виду немецкая Полиция порядка, объединявшая полицейские силы нацистской Германии. Поскольку сотрудники Полиции порядка носили зеленую униформу, эту структуру называли «Зеленой полицией». В свою очередь, униформа голландской полиции была черной, поэтому голландских полицейских часто называли «Черной полицией».

49

Монархический символ (прим. перев.).

50

Владелец одной из крупнейших алмазных компаний и лидер еврейской общины.

51

Саломон де Фриз – младший имеет в виду кафе-мороженое «Koco», у которого было два отделения в Амстердаме: одно – на Рейнстраат, а другое – на ван Вустраат (Брабер, 105).

52

«Вензольдатен» – один из первых рассказов очевидца о концентрационном лагере, написанный немецким актером и режиссером Вольфгангом Лангхоффом; был опубликован в 1935 году и переведен на голландский язык.

53

По существу, «Wenn die Soldaten» являлась маршевой песней германской армии (прим. перев.).

54

Антон Адриан Мюссерт – основатель Национал-социалистического движения в Нидерландах, в годы немецкой оккупации страны – глава марионеточного правительства страны.

55

Авиастроительная компания.

56

Район в восточной части Амстердама.

57

Фридрих Христиансен – командующий вермахта в оккупированной Голландии.

58

Рейхскомиссариат, или немецкая администрация в Нидерландах.

59

Вальтер Шредер – офицер СС, который некоторое время работал в Нидерландах в 1941 году в качестве руководителя полиции и оберфюрера СС.

60

Предположительно, речь идет о Вальтере Шредере.

61

Имеются в виду нарушители комендантского часа.

62

Интервью с Эриком Сомерсом и Лориен Вастенхаут.

63

Интервью с Уолли де Ланг.

64

Машинистка, 25 лет, Амстердам, из архива Института исследований войны, Холокоста и геноцида, Dagboekfragmenten 1940–1945, 74.

65

Так в тексте (прим. перев.).

66

Эти снимки были сделаны немецким фотографом Бартом де Коком и являются частью коллекции городского архива Амстердама.

67

Согласно учетным данным городского архива Амстердама, это заведение принадлежало У. Хартлооперу.

68

Написано на полях.

69

Сын Элизабет ван Лохейзен.

70

Макс Блокзейл являлся голландским радиоведущим и членом НСД, который принимал участие в пронацистских шоу на радиостанции Radio Hilversum (Philip Rees. Biographical Dictionary of the Extreme Right Since 1890. 1990), 37.

71

4 мая 1942 года немцы заключили в тюрьму в качестве заложников 460 голландцев, пользовавшихся авторитетом в стране, включая политиков, мэров городов, профессоров, представителей духовенства, в том числе музыкантов подготовительной семинарии Beekvliet в голландском городе Синт-Михиелсгестел.

72

Речь идет об Антоне Мюссерте, основателе голландской нацистской политической партии «Национал-социалистическое движение» (НСД).

73

Мильда, вероятно, была ее горничной.

74

Немецкое «вохеншау», или еженедельное обозрение, было еженедельной нацистской пропагандистской кинохроникой, которую показывали в кинотеатрах.

75

«Ленсвельт-Никола» – принадлежавший немцам кафетерий с собственной пекарней в Гааге, который часто посещали политики и члены НСД.

76

17 мая 1942 года в Гааге 800 членов голландских формирований СС в присутствии рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера приняли присягу на верность Адольфу Гитлеру.

77

Название площади в Гааге.

78

Хенк Фельдмейер являлся членом НСД, который основал голландские формирования СС.

79

«Сиэп», вероятно, является сокращением от имени Тюльпа – Сибрен – начальника полицейского управления Амстердама. Он со своей женой Джесси присутствовал на присяге.

80

Леонардо Конти являлся руководителем Службы здравоохранения рейха и главой Национал-социалистической немецкой медицинской ассоциации. «Он нес солидарную ответственность за принудительную стерилизацию, аборты и эвтаназию, – пишет историк Эрнст-Альфред Лей. – Его участие в экспериментах на людях также неоспоримо». («Дер Шпигель», автор статьи Сольвейг Грот, 31 мая 2008 года).

81

Центральная площадь и комплекс правительственных зданий в Гааге.

82

Фамилия отредактирована.

83

Инге не объяснила, кто такая Юл, но, похоже, это Джулия оп тен Ноорт, голландская национал-социалистическая активистка и соучредительница Национал-социалистической женской организации. Близкие называли ее «Юл».

84

Многие полагали, что Антону Мюссерту, главе партии НСД, будет дан официальный пост в национальном правительстве Оккупационного режима.

85

Доктор Ф. Рейтер являлся начальником департамента общественного здравоохранения нацистского Генерального комиссариата («Отдел общественного здравоохранения Генерального комиссариата по охране здоровья и юстиции»), а позже – руководителем Красного Креста при Зейсс-Инкварте.

86

Перевод с немецкого: «Берлин считает крайне важным, чтобы вы получили назначение».

87

Немецкая администрация Нидерландов.

88

Псевдоним.

89

Эрнст Воорхове являлся одним из руководителей НСД, ответственным за ведение пропагандистской работы.

90

Выпечка типа меренги (безе с начинкой из фруктов или мороженого).

91

Роберт Энтони Фервей являлся в период с августа 1940 года по май 1945 года генеральным секретарем Министерства социальных дел.

92

Название кинотеатра.

93

В НСД было много внутрипартийных распрей, шла борьба между Мюссертом, который добивался усиления влияния в руководстве голландских нацистов, и лидером НСД Ростом ван Тоннингеном, который поддерживал позицию оккупационных немецких властей.

94

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, ультранационалистическая экстремистская политическая партия Германии (прим. перев.).

95

Имена сокращены до инициалов.

96

Голландское подразделение СС Генриха Гиммлера.

97

Из интервью Ребекки Эммерик.

98

Сестра Мирьям Леви.

99

Существуют противоречивые рассказы об этой встрече; не сохранилось ни одного протокола (вероятно, они и не составлялись), поэтому невозможно узнать, какая версия верна.

100

Интервью с Мирьям Болле 12 августа 1999 года, архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида.

101

Молукканцы – этническая группа, говорящая на австронезийском и папуасском языках, населяющая Молуккские острова, Восточная Индонезия (прим. перев.).

102

Это уже страница из другой многомерной главы голландской истории.

103

Улица рядом с Олимпийским стадионом.

104

В лагерь Вестерборк.

105

Гер и Сини.

106

Вероятно, это было поддельное удостоверение личности; похоже, что оба этих человека были евреями.

107

14 июля 1942 года более 400 евреев были арестованы в Амстердаме и отправлены в Маутхаузен.

108

Жена одного из лидеров НСД Э. ван Дирена.

109

Оранжевый цвет был династическим цветом голландской королевской семьи Нидерландов.

110

Арест владельца фотоателье «Люкс» станет центральным эпизодом в послевоенном уголовном процессе над Доуве Баккером.

111

Газета Движения сопротивления.

112

«Еще одним соседом» был еврей, которого прятали.

113

«Дары любви».

114

Около 47 кг (прим. перев.).

115

Дополняя сведения, представленные в оригинале: Альт ван Вемде из Эпe не только помогал скрываться евреям и другим бойцам Движения, он также сам принимал непосредственное участие в местном и региональном вооруженном сопротивлении.

116

Под домом «Ларикшоф» имелся в виду второй дом неподалеку от основного места проживания, который сдавался в аренду для гостей на летнее время.

117

Речь идет о еврейке, ищущей убежище.

118

Эта дневниковая запись была написана позже, 1 февраля 1943 года, но в ней ретроспективно описываются события 15 сентября 1942 года.

119

Сестра Мирьям Леви.

120

Эта площадь в районе Аполлобурт на Амстердам-Зюйд являлась местом расположения Zentralstelle, куда евреям, получившим повестку в первые месяцы начала депортации, следовало явиться.

121

Имеется в виду специализированный отдел Еврейского совета «Экспозитур» (Expositur), который работал в качестве связующего звена с Zentralstelle.

122

Оккупационные власти переименовали все «еврейские» названия улиц и площадей.

123

Эдвин Шлюскер – руководитель специализированного отдела «Экспозитур».

124

Трудовая повинность.

125

Эта запись в дневнике была сделана позже, в 1943 году, как часть краткого изложения событий Мейером до того, как он стал прятаться.

126

Один из двух маленьких внуков Мейера Эммерика.

127

Название больницы.

128

Сэм – зять Мейера Эммерика, был женат на Лене.

129

Фогельтье (в дневнике она иногда упоминается также как Фиетье) – жена Мейера Эммерика. «Фогельтье» означает «маленькая птичка», «птенчик».

130

Молодая еврейская учительница.

131

«Лицом» дома должен был быть человек не из числа евреев, который при необходимости мог иметь дело с голландскими и немецкими властями.

132

Имеется в виду домик «Идво».

133

Речь идет о голландском пилоте Юстусе Хеймансе.

134

Джо Джуда был известным голландским еврейским скрипачом, которого в числе других еврейских интеллектуалов арестовали в начале войны, в июле 1940 года. У Джо Джуды было два брата, Арнольд и Чарльз. Неясно, о ком из них здесь идет речь.

135

Эта запись была сделана позже.

136

Эта больница находилась в Амстердаме.

137

Зять Мейера Эммерика.

138

Газета Движения сопротивления.

139

Эта запись была сделана позже.

140

Муж Лены.

141

Дом был «реквизирован» у еврея, которого Инге Янсен назвала «Дэвидом», но, возможно, это был кто-то другой.

142

Интервью Виллема Вельдкампа.

143

Тер Браак и его жена Марта Хелена тер Браак-Дерксен в апреле 2022 года были увековечены в израильском государственном национальном мемориале Холокоста и героизма «Яд ва-Шем» как Праведники народов мира.

144

Интервью Виллема Вельдкампа.

145

Интервью Виллема Вельдкампа.

146

Трудно сказать, сколько было детей в возрасте до пятнадцати лет, включенных (бесплатно) в эту группу лиц.

147

В 1980 году Альбертина Мария ван де Билт была увековечена в израильском государственном национальном мемориале Холокоста и героизма «Яд ва-Шем» как Праведник народов мира.

148

Интервью Гууса Меэршока.

149

Это произошло 22 октября 1942 года.

150

Интервью ван Лимпта.

151

Эта дневниковая запись была сделана в сентябре 1943 года.

152

Туберкулезная больница, первоначально созданная для огранщиков алмазов в Хилверсюме, городе на востоке провинции Северная Голландия.

153

Сэм – зять Мейера Эммерика, муж Лены, который находился в концлагере Амерсфорт.

154

Речь идет о соучредительнице Национал-социалистической женской организации Джулии оп тен Ноорт и ее матери.

155

23 января из больницы «Апелдорне Босх» было депортировано 1300 человек (пациентов и представителей медицинского персонала), из которых никто не выжил.

156

Пациентам делали инъекции яда, и они немедленно умирали.

157

Элитный универмаг.

158

Компания «Пульс» занималась вывозом имущества из домов евреев, которые были отправлены в концлагеря Вестерборк или Вугт. Ее владелец, Абрахам Пулс, был голландским нацистом.

159

«Если это не правда, то хорошо придумано».

160

Это дом номер три.

161

Таймен Йонкер, один из трех членов «Триумвирата».

162

Jewish Council, Еврейский совет.

163

Нацистская медицинская ассоциация, организованная немцами.

164

Начальник департамента общественного здравоохранения.

165

Около 36 кг (прим. перев.).

166

Из интервью Керта Брерсмы.

167

Ordedienst (OD, или «Служба порядка») представляла собой группу из немецких евреев, которых немцы назначили для поддержания порядка в лагере.

168

Ханс Георг Кальмейер – немецкий юрист из Оснабрюка, который спас тысячи евреев от гибели во время немецкой оккупации Нидерландов (прим. перев.).

169

Из интервью с Кертом Брерсмой и Элизабет Отс.

170

В 1995 году Джоанна Хайнсиус была удостоена израильским государственным национальным мемориалом катастрофы (Холокоста) и героизма «Яд ва-Шем» почетного звания одной из «Праведников народов мира».

171

Из интервью Элизабет Отс.

172

Из интервью Элизабет Отс.

173

Филип Механикус, дневниковая запись от 14 сентября 1943 года.

174

Согласно словам Жака Прессера.

175

Одна из этих фотографий представлена на обложке книги.

176

Симон Дасберг в то время являлся заместителем раввина Амстердама.

177

«Бульвар отверженных» (другое название – «бульвар страданий») – неофициальное название главной улицы лагеря, которое дали ей заключенные Вестерборка.

178

Имеется в виду трудовой лагерь Эрика близ города Оммен, в котором содержались заключенные, осужденные за нарушение Закона о нормировании 1939 года.

179

Загородное поместье Авегур в деревне Эллеком использовалось в качестве тренировочного лагеря голландских подразделений СС. Силами еврейских подневольных рабочих там был построен спортивный комплекс.

180

В лагерь смерти Собибор было отправлено 3006 человек.

181

Речь идет о докторе Фрице Спэньере, немецком еврее, начальнике медицинской службы в лагере Вестерборк.

182

Весьма вероятно, что именно доктор Фриц Спэньер длительное время обеспечивал «защиту» Филипа Механикуса в лагере.

183

У всех на глазах.

184

Бывший голландский еврейский банк, который немцы ариизировали и превратили в банк-мародер.

185

Немецкий драматург и поэт.

186

Это псевдоним.

187

Жена комиссара полиции Амстердама Сибрена Тюльпа.

188

Председатель Голландской футбольной ассоциации, которого после войны обвинили в коллаборационизме.

189

Коварный дьявол, упоминаемый в Книге Левит Ветхого Завета.

190

Скорее всего, имелось в виду, что ему сделали операцию, называемую «миринготомия», при которой делается небольшой разрез на барабанной перепонке, чтобы позволить гною вытечь из среднего уха.

191

Эта запись датирована 7 июля 1943 года, однако в ней описываются события 19 и 20 июня.

192

Эйтье являлся начальником Мирьям Леви, руководителем отдела в Еврейском совете.

193

Предположительно, речь идет о Дэвиде Коэне.

194

Распространенное прозвище для немцев на оккупированных территориях (такое же, как и фрицы).

195

В данном случае имеется в виду специальное разрешение на пребывание в Амстердаме.

196

Еврейский госпиталь.

197

«Если ты не замолчишь, я применю оружие!»

198

Речь идет о театре Hollandse Schouwburg.

199

«Это не имеет никакого значения».

200

«Она в любом случае будет депортирована».

201

В то время как немецкая полиция носила зеленую униформу, у голландской полиции была черная, поэтому их часто называли «Зеленой полицией» и «Черной полицией».

202

См. предыдущее примечание на эту тему: строительство железнодорожной линии до Вестерборка было завершено в декабре 1942 года.

203

«Пляжи Вестерборка».

204

Доуве Баккер дезинформирован: общее количество задержанных в тот день евреев оценивается примерно в 5500 человек, их отправили в основном в лагерь Вестерборк.

205

Франц Шмидт являлся сотрудником структур СС (см. дневник Мейера Эммерика), который пообещал уничтожить всех евреев в Нидерландах в течение года. Будучи сторонником Антона Мюссерта, он часто конфликтовал с рейхскомиссаром Раутером. Неясно, покончил ли он с собой или был убит.

206

То есть к Генриху Гиммлеру.

207

В этот день у Инге Янсен был день рождения.

208

Список Путткаммера являлся одним из «защитных списков», которые якобы препятствовали депортации, однако позже выяснилось, что это была схема мошенничества и вымогательства.

209

Возможно, он имеет в виду концертирующую пианистку Ольгу Московски-Элиас, свою довоенную подругу, однако на самом деле ее день рождения был 2 июля.

210

Скорее всего, Филип Механикус перепутал дату.

211

«Старожилы лагеря» (прим. перев.).

212

Как упоминалось в дневнике Мирьям Леви, нацисты перенесли еврейское гетто к востоку от Амстердама в район под названием Трансваальбурт, переселив туда оставшихся жителей старого Еврейского квартала.

213

6 июля 1943 года из Вестерборка в Собибор было перевезено 2417 человек. Лагерь Собибор был одним из нацистских «центров уничтожения». По данным Института исследований войны, Холокоста и геноцида, там было убито около 167 000 евреев, выжили только 58 человек.

214

Strafgevallen – «уголовное дело».

215

Жена доктора Ф. Рейтера, начальника департамента общественного здравоохранения.

216

Леонардо Конти – швейцарско-немецкий врач и обергруппенфюрер СС; после войны его судили в Нюрнберге за ведущую роль в нацистской программе эвтаназии; повесился в своей камере.

217

Служба здравоохранения Третьего рейха (прим. перев.).

218

Крупная наступательная операция.

219

Подразделение Еврейского совета, занимавшееся обработкой документов для выдачи освобождений от депортации.

220

1,5 и 3 метра соответственно (прим. перев.).

221

Около 105 метров (прим. перев.).

222

Фонд «Шоа» – Институт визуальной истории и образования в США, занимающийся подготовкой аудиовизуальных интервью с выжившими и свидетелями Холокоста (который на иврите называется «Шоа») (прим. перев.).

223

Йозеф Вомберг, из неопубликованных мемуаров.

224

Йозеф Вомберг, из неопубликованных мемуаров.

225

Речь идет о доме № 3.

226

Среди задержанных оккупационными властями был Саломон Вейлер (погиб 30 ноября 1943 года в концлагере Дорохуча), Паулина Вейлер-Вомберг (погибла 14 мая 1943 года в Собиборе) и Натан Вомберг, который в возрасте восьми лет был героически спасен Движением сопротивления и пережил войну, скрываясь от нацистского режима.

227

Йозеф Вомберг, из неопубликованных мемуаров.

228

Отец Беп, Адольф Вейлер, скончался уже в 1935 году. Старший брат Беп, Самуэль, скрывался от оккупационных властей. Позже он был схвачен и депортирован. Он погиб в Освенциме в возрасте двадцати четырех лет 25 января 1944 года.

229

Из интервью Элизабет Вомберг Шапиро.

230

Из неопубликованных мемуаров Йозефа Вомберга. В его поддельном удостоверении личности значилось имя Хенк Кампхейс, этого человека Йозеф случайно встретил пятьдесят лет спустя на фермерском рынке в Сент-Катаринсе, провинция Онтарио, Канада.

231

Более 30 километров (прим. перев.).

232

Из неопубликованных мемуаров Йозефа Вомберга.

233

Гроте-Керк (церковь Богоматери) – средневековая протестантская церковь (прим. перев.).

234

О детка! Это было так давно! (дат.)

235

Де Хэй – это район природного заповедника Тонгерен, известный как «вересковая пустошь». Когда Элизабет ван Лохейзен говорит: «Де Хэй был схвачен», она имеет в виду, что были схвачены все люди, которые прятались в этом районе.

236

Эта запись взята из краткого изложения Мейером Эммериком событий, описанных в его первом дневнике: страница 24, раздел 47.

237

Фогельтье Вормс-Эммерик и Макс были арестованы двумя членами группы голландских нацистских коллаборационистов «Колонна Хеннейке» (источник: Ad van Liempt. Kopgeld: Nederlandse Premiejagers Op Zoek Naar Joden. 1943. Amsterdam: Balans Publishers. 2002. 65–66).

238

Сестра Сэма.

239

Карел не был евреем, а Джо состояла в смешанном браке, так что на данный момент депортация ей теоретически не грозила.

240

Детский сад на улице Мидденлаан, расположенный напротив театра Hollandse Schouwburg, был местом, куда забирали всех еврейских детей перед их депортацией.

241

В переводе с немецкого – «руководитель службы» (буквально – «диспетчер»), должность в нацистской партии.

242

Центральная Германия.

243

Ряд стран, включая Эквадор и Парагвай, продавали паспорта тем евреям, у которых были определенные финансовые средства.

244

Резервация Освенцим.

245

Организация в лагере Вестерборк, которая помогала заключенным получать различные талоны, предполагавшие те или иные поблажки.

246

Шлезингер – руководитель секции немецких евреев в лагере, «король евреев», который негласно являлся главным защитником Филипа Механикуса в Вестерборке.

247

От коменданта лагеря требовалось отправлять на каждом транспорте 1000 человек; возможно, это была циничная шутка Филипа Механикуса по поводу различных «списков».

248

Судя по всему, речь идет о втором представлении в Вестерборке, первое состоялось 5 сентября 1943 года. В попытке сделать жизнь заключенных лагеря немного более сносной в нем приняли участие одни из самых талантливых артистов Нидерландов.

249

Макс Эрлих, немецкий еврейский артист театра, основатель и директор «Театральной труппы лагеря Вестерборк», которая за восемнадцать месяцев своего существования поставила в лагере шесть крупных театральных постановок.

250

Известная немецкая актриса, снимавшаяся в немом и звуковом кино, а также выступавшая в театре.

251

Вальтер Зюскинд был сотрудником отдела «Экспозитур» Еврейского совета, а также участником Движения сопротивлении, который помог укрыть многих еврейских детей.

252

Якобус Лигтл Постума являлся старшим инспектором в Управлении полиции. В рамках реорганизации Управления в январе 1944 года он займет должность заместителя начальника Службы уголовного розыска.

253

Ван Гелкеркен являлся одним из руководителей НСД. Его речь упоминается в издании Arnhemsche Courant в статье Van Geelkerken over de Bewapening der Beweging (источник: Zoo noodig zal men inderdaad bemerken, dat het wapens zijn. Arnhem. October 8, 1943. 2).

254

Концертный зал в Амстердаме (прим. перев.).

255

Термин, которым Доуве Баккер обозначал членов Движения сопротивления, сокращение от Anti-Duitsers («лица с антинемецкими настроениями»).

256

Доуве Баккер также был замешан в этом деле, о чем подробно говорится в протоколах его послевоенного судебного разбирательства.

257

«Речтсфронт» (Rechtsfront, «Правый фронт») – организация, сформированная основателем НСД Антоном Мюссертом в августе 1940 года (прим. перев.).

258

Немецкий военный летчик люфтваффе.

259

Подразделение структур СС.

260

Эти дневниковые записи на самом деле были сделаны в середине декабря. Элизабет отмечает в своем дневнике: «Многое произошло в период с 24 ноября по сегодняшний день. Так много, что я никогда этого не забуду. Хотя в тот период у меня не было возможности вести записи, я постараюсь уже сейчас записать все так, словно это происходило каждый день, потому что так приятнее».

261

Девичья фамилия Элизабет была ван Велинк, поэтому ее иногда называли ван Лохейзен – ван Велинк.

262

Немецкое прозвище британских солдат.

263

Голландцы празднуют прибытие святого Николая, или Синтерклааса (аналог Санта-Клауса), 5 декабря.

264

Записка была вклеена в дневник Элизабет ван Лохейзен.

265

На туберкулез.

266

Семья, которая заботилась о Макси.

267

Очевидно, случайная ошибка, поскольку одна унция составляет около 28 граммов; то есть речь должна идти о 20 унциях (прим. перев.).

268

Газета Движения сопротивления. Газетная вырезка, о которой идет речь, похоже, была утеряна.

269

Имеется в виду концентрационный лагерь Вугт.

270

По словам Гууса Меэршока, они были обнаружены в банковской ячейке, но я не смогла найти подтверждения этому.

271

Амстердамский аэропорт (прим. перев.).

272

Так в тексте (прим. перев.).

273

Это была одна из по крайней мере четырех реорганизаций полиции, которые были проведены в течение войны.

274

Бывший начальник нацистского лагеря смерти Эллеком.

275

Герардус Клемент и Франс Баденхейзен.

276

Частный американский колледж (прим. перев.).

277

Из интервью с Александрой Гарбарини.

278

Из интервью с Александрой Гарбарини.

279

Городской архив Амстердама, регистрационная карточка Доуве Баккера.

280

Национальный архив Нидерландов, досье Доуве Баккера в Центральном архиве специальной уголовной юрисдикции.

281

Скорее всего, это дети, которых Альбертина помогала прятать.

282

«Обмен» – речь идет об обмене евреев или же о тех евреях, которые могли быть использованы в качестве «материала для обмена» на немецких военнопленных.

283

«Старосидящие» – немецкие евреи, которых интернировали первыми (прим. перев.).

284

Терезиенштадт – нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся на территории бывшего гарнизонного города Терезин в Чехии (прим. перев.).

285

Вернигероде – место отдыха в Германии.

286

Гертруда Слеттке была немецкой секретаршей, которая составляла списки депортированных в Вестерборке.

287

«Сначала добейся успеха, а потом путешествуй» (пер. с нем.).

288

«Колеса катятся к победе» (пер. с нем.).

289

Берген-Бельзен, лагерь недалеко от города Целле в Германии.

290

Транспорт, отправленный 25 января 1944 года, включал 949 человек.

291

Те, кто хотел эмигрировать в Палестину.

292

Согласно существовавшим правилам, при температуре 40 градусов заключенного не депортировали.

293

Этим транспортом в Берген-Бельзен было отправлено 908 человек.

294

Лицо, выступавшее в защиту Филипа Механикуса в лагере.

295

Две самые крупные голландские провинции.

296

Вопреки нашему здравому смыслу.

297

Элизабет Кирс-Лазер, одна из основательниц женской организации НСД, Национал-социалистической женской организации.

298

Дневник Луи Таса был опубликован под псевдонимом Лоден Фогель.

299

Иудейский Песах и христианская Пасха обычно приходятся примерно на одно и то же время, по-голландски Пасха называется Pasen.

300

Schutzhaft – так в Третьем рейхе называли арест и тюремное заключение политических заключенных без решения суда. Schutzhaft не мог быть оспорен в суде, не существовало никакой судебной защиты от жестокого обращения во время этого тюремного заключения.

301

Виллем Хоувинк – еще один участник сопротивления, выжил в Дахау и позже стал известным профессором экономики в Соединенных Штатах.

302

Подчеркнуто в дневнике.

303

Питер Гербранди – премьер-министр Нидерландов в 1940–1945 гг.

304

Военизированные формирования НСД.

305

Названия местных отелей.

306

Еще один участник Движения сопротивления.

307

Полный личный досмотр.

308

«Колеса катят нас к победе. Ненужные поездки продлевают войну».

309

«Будьте осторожны, когда говорите, враг подслушивает».

310

Специальный поезд.

311

Немецкий ржаной хлеб.

312

«Путешествие не займет у тебя много времени».

313

«Пожалуйста, избегайте солнца и проследите, чтобы эта молодая леди села в машину».

314

Приют для бездомных.

315

В Вене шестьдесят один еврей из французского концлагеря Виттель присоединился к группе евреев из концлагеря Берген-Бельзена для последующего обмена.

316

Министерство иностранных дел.

317

Главное управление полиции.

318

Современный Стамбул.

319

От названия компании Mitteleuropa («Центральная Европа»), которая предоставляла вагоны-рестораны и спальные вагоны для различных поездов, курсировавших по Европе.

320

Вагон-ресторан.

321

Венгерская равнина.

322

Современный Нови-Сад.

323

Слово на идише.

324

Вади – арабское название сухих русел рек, заполняемых только после сильных ливней (прим. перев.).

325

Адана – административный центр в Турции в 50 км от побережья Средиземного моря (прим. перев.).

326

Квуцат-Явне – кибуц, расположенный в центральной части Израиля (прим. перев.).

327

Helmuth Mainz. A report on the arrival of 222 transport to Palestine, written on arrival in 1944, in Oppenheim, The Chosen People, Appendix 2, 183.

328

Из интервью Мирьям Болле от 12 августа 1999 года, архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида.

329

Яаков Яннай (Якоб де Йонг) был одним из 222 голландцев из указанного транспорта, у которого Сюзанна Глас взяла интервью в 1994 году.

330

Из интервью Лорьен Вастенхаут.

331

Лодевейк Виссер являлся также председателем Еврейского координационного комитета – организации, созданной для оказания помощи евреям во время оккупации, которая была распущена нацистами в октябре 1941 года.

332

Упомянутые Еврейские советы, возможно, недооценили решимость нацистов уничтожить все европейское еврейство, однако, по крайней мере, было подтверждено, что те евреи, которые работали на военных предприятиях, имели больше шансов выжить.

333

Капо – заключенный в концлагере, которому охрана СС поручала контролировать принудительный труд других заключенных или выполнять те или иные административные задачи (прим. перев.).

334

Эта запись была сделана Мейером Эммериком в больнице города Венло, однако не совсем ясно, почему он был госпитализирован.

335

Британский военный корреспондент на русском фронте посетил концентрационный лагерь Майданек, который был освобожден Советской армией.

336

Имена изменены.

337

Вероятно, речь идет о жене мэра Амстердама.

338

Имена и фамилии изменены.

339

Аэропорт в Амстердаме.

340

Запись без даты.

341

Имеется в виду электрический генератор.

342

Около 15 см (прим. перев.).

343

Мейер Эммерик написал: «Мы в Хертогенбосе, посреди ада», но я предполагаю, что он имел в виду другое, поскольку они находились не в этом городке. Как мне кажется, это отсылка к картине Босха.

344

Оранжевый цвет считается династическим цветом голландского королевского дома Оранских.

345

Иногда это называют «коллективной памятью».

346

В 1939 году Польша была разделена на две части, польское государство оказалось фактически ликвидировано. Прежние власти Польши продолжали функционировать в качестве правительства в изгнании в Великобритании. Хотя концентрационные лагеря часто описываются в дневниках как находящиеся «в Польше» – строго говоря, Польши во время Второй мировой войны не существовало. Концлагеря располагались на оккупированной немцами территории.

347

«Декларация о зверствах немецких властей в отношении евреев в оккупированных немцами странах». Опубликована 17 декабря 1942 года. Организация Объединенных Наций. Обзор III, № 1 (1943): 1.

348

«Пропаганда злодеяний» – это распространение информации о преступлениях, совершенных противником, которая может быть фактической, но часто включает или содержит преднамеренные измышления или преувеличения.

349

Из интервью с Бартом ван дер Боомом.

350

Из интервью с Рудольфом Деккером.

351

Филипп Лежен – французский историк и социолог литературы, исследователь автобиографического и дневникового жанра (прим. перев.).

352

Из интервью с Рудольфом Деккером.

353

Судя по всему, миссис Гирлинг является гадалкой.

354

Скорее всего, Инге Янсен беседовала во сне со своей умершей матерью.

355

«Безумный вторник» (Dolle Dinsdag) – день, когда в Нидерландах появились слухи о том, что войска союзников, уже находившиеся в Бельгии, должны на следующий день вторгнуться в страну, чтобы освободить ее.

356

Судя по всему, отец Инге Янсен умер много лет назад, поэтому она разговаривала с ним тоже во сне.

357

Речь идет опять-таки о разговоре во сне.

358

На улице Эвтерпестраат располагались главные офисы Службы безопасности и гестапо, а также офисы Центрального управления еврейской эмиграции, которое организовывало депортации евреев.

359

Хасселт – административный центр Бельгии (прим. перев.).

360

«Фау-1» – немецкий самолет-снаряд, или «летающая бомба» (прототип крылатых ракет).

361

Голландское молодежное движение, связанное с Национал-социалистическим движением в Нидерландах.

362

Группа «Гитлерюгенда», которая должна была объединить молодежь всех германских стран.

363

Доступные источники не проясняют, что имелось в виду под этим названием (прим. перев.).

364

Судя по всему, она разговаривала (во сне) со своим покойным мужем.

365

Очевидно, речь идет о жене Снайдера.

366

Ян Фейцма, член НСД и генеральный прокурор Амстердама, был убит на улице участником Движения сопротивления 2 февраля 1945 года. Уведомления «Запрещено для евреев», которые распространяло правительство, были подписаны его именем.

367

Зелень, известная также под названием «кукурузный салат».

368

Псалом Давида о сотворении мира (прим. перев.).

369

Флоренс Найтингейл – сестра милосердия и известная общественная деятельница Великобритании XIX века.

370

Датировка в этом разделе дневника не совсем ясна.

371

«Собирай свои вещи, ты едешь домой. И поскорее!»

372

Традиционное голландское блюдо из картофельного пюре.

373

Рейхскомиссар Нидерландов Зейсс-Инкварт назначил члена НСД Генри ван Маасдейка мэром Гааги вместо Хармена Вестры, который был признан не соответствующим должности. В итоге Генри ван Маасдейк прослужил на этом посту всего два месяца (до окончания боевых действий в Нидерландах).

374

Возможно, речь идет о Хансе Бохмкере.

375

Рейхскомиссар Нидерландов Зейсс-Инкварт.

376

Герман Геринг – заместитель Адольфа Гитлера в руководстве Германии.

377

Карл Дениц – немецкий гросс-адмирал, ненадолго сменил Адольфа Гитлера на посту главы государства в мае 1945 года.

378

Эмбарго на поставку продовольствия в Западные Нидерланды было наложено Германией после провала воздушно-десантной операции союзников «Маркет Гарден» (Market Garden), организованной с 17 по 27 сентября 1944 года с целью захвата плацдарма на Рейне для последующего вторжения союзников в Северную Германию (прим. перев.).

379

Иногда название этой группы также пишут как Oneg Shabbat, что в переводе означает «Радость субботы».

380

Уолтер Кронкайт – американский тележурналист и телеведущий; наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS на протяжении 19 лет, с 1962 по 1981 год.

381

До сих пор ведутся споры о правдивости этой истории.

382

Из интервью Нэнси Куи.

383

Соответствует 144 кв. м (прим. перев.).

384

Речь Эмиля Шрайвера.

385

Интервью Эмиля Шрайвера.

386

По данным издания «Демографический обзор населения Земли» за 2020 год, во время Второй мировой войны погибло около 187 000 мирных жителей Нидерландов. По оценкам, из 104 000 жертв среди евреев около 102 000 человек были убиты и около 2000 покончили с собой.

387

Кадиш – молитва в талмудическом иудаизме, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному избавлению и спасению.

Комментарии

1

Оценка основана на данных, приведенных в исследовании: Steven M. Cohen, Ph.D., Jacob B. Ukeles, Ph.D., and Ron Miller, Ph.D., UJA-Federation of New York. Jewish Community Study of New York: 2011 Comprehensive Report, опубликованном в издании Jewish Policy & Action Research в июне 2012 года, а также в работе American Jewish Population Estimates, 2020, опубликованной в 2021 году Центром современных еврейских исследований имени Коэна при Университете Брандейса.

2

Pim Griffioen and Ron Zeller. Comparing the persecution of Jews in the Netherlands, France and Belgium, 1940–1945: similarities, differences, and causes, опубликовано в издании The Persecution of the Jews in The Netherlands, 1940–1945 (Amsterdam: Vossiuspers UvA, 2012), 55.

3

(Свидетель № 733, опрошенный в Бибрке 9 января 2009 года) Yahad in Unum, In Evidence: The Map of the Holocaust by Bullets, Execution of Jews in Bibrka, https://www.yahadmap.org/#village/bibrka-bobrka-boyberke-boiberik-lviv-ukraine.20; Yahad in Unum, In Evidence: Execution of the Bibrka Jews in Volove, видеозапись показаний свидетеля Евстафия, https://www.yahadmap.org/#village/volove-lviv-ukraine.333.

4

Мемориальный веб-сайт Маутхаузена «Филиалы, Гунскирхен», https://www.mauthausen-memorial.org/en/History/The-Subcamps#map||16.

5

Нина Сигал. «Свидетель Холокоста». «Нью-Йорк Таймс», 22 мая 2019 года.

6

Frank van Vree, Als de muren konden spreken. De onwaarschijnlijke geschiedenis van Herengracht, 380–382 (NIOD).

7

Нина Сигал. «Свидетель Холокоста». «Нью-Йорк Таймс», 22 мая 2019 года.

8

René Kok and Erik Somers. De Jodenvervolging in foto’s, Nederland 1940–1945 (Zwolle: W Books, NIOD, 2019).

9

Перевод речи Херрита Болкештейна Патрицией Хэмпл. «Вся Анна Франк». «Нью-Йорк Таймс», 5 марта 1995 года.

10

«Дневник Анны Франк», критическое издание (Амстердам: Институт исследований войны, Холокоста и геноцида, 1986), 59.

11

Анна Франк. «Дневник девушки», окончательное издание (Нью-Йорк: Penguin Books, 1997), 244.

12

Boudewijn Smits, Loe de Jong 1914–2005, Historicus met een missie (Amsterdam: Boom, 2005), 128–129.

13

P. J. van Winter. Herdenking van Nicolaas Wilhelmus Posthumus (26 february 1880–8 april 1960). (Overdruk uit het Jaarboek der Koninklijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen, 1960–1961), 6.

14

A detailed History of the IISH, веб-сайт Международного института социальной истории.

15

Boudewijn Smits, Loe de Jong 1914–2005, Historicus met een missie (Amsterdam: Boom, 2005), 129–130.

16

René Kok. De eerste jaren van het Rijksinstituut voor Oorlogsdocumentatie. Documentaire Nederland en de Tweede Wereldoorlog. De oorlog na de oorlog (Zwolle, 1991).

17

Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 210–212.

18

Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 210.

19

Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 83–84.

20

Peter Fritzsche, An Iron Wind: Europe under Hitler (New York: Basic Books, 2016), xi–xiii.

21

Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 70.

22

Для публикаций на английском языке он использовал имя Louis de Jong (Луис де Йонг).

23

Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014).

24

Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 85.

25

Bram Mertens. An Explosion of Vitality and Creativity? Memory and Historiography of the Second World War in Belgium and the Netherlands. Dutch Crossing, 37: 1, 42–43.

26

Duncan S. A. Bell. Mythscapes: memory, mythology, and national identity. British Journal of Sociology, vol. 54, no. 1 (March 2003), 63–81.

27

Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014), 316.

28

Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014), 317.

29

Philippe Lejeune. On Diary, под редакцией: Jeremy D. Popkin and Julie Rak, перевод: Katherine Durnin (Гонолулу: Издательство Гавайского университета, 2009), 208–209.

30

Biographical Dictionary of the Netherlands: 1880–2000, Huygens ING.

31

Lucas Lichtenberg. Mij krijgen ze niet levend: De zelfmoorden van mei 1940 (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 2017), 17.

32

L. Ph. Polak. Documents of the Persecution of Dutch Jewry, 1940–1945 (Атенеум, Полак и ван Геннеп, Еврейский исторический музей в Амстердаме, 1969), документ 138, 37 (пер. 36).

33

Bob Moore Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 63.

34

Dick van Galen Last. Chapter 7: The Netherlands, издание Resistance in Western Europe, edited by Bob Moore (Oxford: Berg Publishers, 2000), 193.

35

Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 28–29.

36

Katje Happe. Veel valse hoop, De Jodenvervolging in Nederland 1940–1945 (Amsterdam/Antwerpen: Atlas Contact, 2017), 46.

37

Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 23, 31.

38

Dick van Galen Last. Chapter 7: The Netherlands, издание Resistance in Western Europe, edited by Bob Moore (Oxford: Berg Publishers, 2000), 192.

39

Hein Klemann and Sergei Kudryashov. Occupied Economies: An Economic History of Nazi-Occupied Europe, 1939–1945 (Oxford: Berg Publishers, 2012), 303–304.

40

Jan Herman Brinks. The Dutch, the Germans, & the Jews, History Today. 49, no. 6 (1999): 17–23.

41

Joggli Meihuizen. Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 753.

42

Joggli Meihuizen. Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 323.

43

Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 24.

44

Geert Mak. Amsterdam: A Brief Life of the City, перевод: Philipp Blom (London: The Harvill Press), 235–237.

45

Hanneke de Wit. De nazi’s paten mij mijn jeugd af, Het Parool от 25 февраля 1995 года, перепечатано в издании: Ina Steur en Anneke Dijkman, Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 58–59.

46

Ina Steur en Anneke Dijkman. Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 79.

47

Ina Steur en Anneke Dijkman. Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 85.

48

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 19.

49

Dan Michman. The Emergence of Jewish Ghettos during the Holocaust (Cambridge University Press, 2011), 96.

50

Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 131–137.

51

René Kok and Erik Somers. De Jodenvervolging in foto’s, Nederland 1940–1945 (Zwolle: W Books, NIOD, 2019),

52

Ben Braber. This Cannot Happen Here: Integration and Jewish Resistance in the Netherlands, 1940–1945 (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 103–104.

53

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 25–26.

54

Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 32.

55

De Vries dagboek. Dagboekfragmenten 1940–1945, ed. T. M. Sjenitzervan Leening (Amsterdam: NIOD/Veen Uitgevers, 1954), 69.

56

Annet Mooij. De strijd om de Februaristaking (Amsterdam: Balans, 2006), 18.

57

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 142–143.

58

Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 33 (написано постфактум, 31 января 1943 года).

59

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 214.

60

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), газетные вырезки (в иллюстрациях), 274.

61

Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 134–135.

62

BeeldbankWO2.nl-NIOD.

63

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 49.

64

Из протокола совещания на предприятии Абрахама Ашера от 13 февраля 1941 года; архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида, 182.3 (Commissies van de Joodsche Raad), Еврейский совет Амстердама.

65

Интервью с Мирьям Болле 12 августа 1999 года, архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида.

66

Bob Moore. Refugees from Nazi Germany in the Netherlands 1933–1940 (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1986), 79–80.

67

Речь перед палатой представителей Нидерландов 15 ноября 1938 года, опубликовано в издании: Corrie K. Berghuis Joods vluchtelingen in Nederland 1938–1940 (Kampen: J. H. Kok), 25–27. Перевод: Jan Herman Brinks. The Dutch, the Germans, and the Jews, 21.

68

Erik Somers. Voorzitter van de Joodse Raad, De herinnering van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Uitgeversmaatschappij Walburg Pers, 2010), 11.

69

Erik Somers. Voorzitter van de Joodse Raad, De herinnering van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Uitgeversmaatschappij Walburg Pers, 2010), 12–14.

70

Henry L. Mason. Testing Human Bonds within Nations: Jews in the Occupied Netherlands, Political Science Quarterly, Vol. 99, № 2 (лето 1984 года): 334.

71

Henry L. Mason. Testing Human Bonds within Nations: Jews in the Occupied Netherlands, Political Science Quarterly, Vol. 99, № 2 (лето 1984 года): 332.

72

Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 33.

73

Nina Siegal. She Discovered What Happened to 400 Dutch Jews Who Disappeared, «Нью-Йорк Таймс», 16 марта 2022 года.

74

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 110–111.

75

Wally de Lang, “De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen” (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 175–204.

76

Geert Mak. Amsterdam: A Brief Life of the City, перевод: Philipp Blom (London: The Harvill Press), 258.

77

Dan Michman. Explaining the Formation of Ghettos under Nazi Rule and Its Bearings on Amsterdam. Segregating ‘the Jews’ or Containing the Perilous ‘Ostjuden’?, опубликовано в издании: Borders and Boundaries in and around Dutch Jewish History, под редакцией: Judith Frishman, David J. Wertheim, Ido de Haan and Joël Cahen (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011), 35.

78

Louis de Jong. The Netherlands and Nazi Germany (Cambridge: Erasmus Lectures, Harvard University Press, 1990), 9.

79

Дневник Йоханнеса Боота, цитата приводится по изданию: Peter Romijn. The Persecution of the Dutch Jews (originally from Boot, J. J. G. Burgemeester in bezettingstijd, Apeldoorn, 1968), 84.

80

Peter Romijn et al. The Persecution of the Dutch Jews (Amsterdam: Vossiuspers, UvA), 13.

81

Joggli Meihuizen Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 323.

82

Report of the Procureur-Fiscaal bij het Bijzonder Gerechtshof in Amsterdam concerning Werkspoor, May 14, 1949, in Nationaal Archief in Den Hague, Centraal Archief Bijzondere Rechtspleging (CABR), copy in archive J. P. Meihuizen, Amsterdam.

83

Piet de Rooy, ed. Geschiedenis van Amsterdam: Tweestrijd om de Hoofdstad 1900–2000 (Amsterdam: SUN, 2007) (chapter by Guus Meershoek), 257–259.

84

Guus Meershoek. Policing Amsterdam during the German Occupation: How Radical Was the Break? (Chapter 16), in Clive Emsley et al. Social Control in Europe: Volume 2, 1800–2000 (Ohio State University Press, 2004), 331–333.

85

Willy Lages Proces-verbaal, Bakker CABR file NIOD Amsterdam Doc. I-53, 30 October 1945.

86

Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 109.

87

Nina Siegal. Echoes of Nazi Propaganda in a Collaborator Diary: The Case of Dutch Police Investigator Douwe Bakker, in Witnessing, Memory and Crisis: AHM Annual Conference 2022, ed. Ihab Saloul et al. (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2022), 34.

88

Willy Lages testimonies; Getuigenverhoor van Willy Lages 30 October 1945 naar G. Th. C. Clement and F. N. Baderhuizen, CABR file NIOD; also Proces-verbaal, Willy Lages, 26 September 1946, CABR file in Den Haag, Nationaal Archief.

89

Na-oorlogssche Rechtspraak 1946, No. 510; Bijzonder Gerechtshof Amsterdam, 16 August 1946, CABR file, NIOD, Amsterdam.

90

Bart de Kok, photo series of April 27, 1942, Amsterdam Stadsarchief, Collectie Bart de Kok en Jozef van Poppel.

91

Nicolaas Cornelis Jonker, Proces-verbaal, CABR file in the Nationaal Archief, Den Haag, 51–56.

92

Доуве Баккер, рекомендательное письмо от 20 февраля 1942 года, источник: Nationaal Archief, CABR file, Den Haag, 8.

93

Bakker, Politie Amsterdam Bureau Inlichtingendienst, No. 901D/1941 Dossier 60–203, CABR file NIOD D1–53, 5.

94

Johan Ros Proces-verbaal, CABR file, Nationaal Archief, Den Haag, 44–45.

95

Elisabeth Roeland Proces-verbaal, CABR File, National Archief, Den Haag (testimony of van Hamme’s wife).

96

Getuigenverhoor van Kurt Döring, 8 November 1945, naar G. Th. C. Clement and F. N. Baderhuizen, CABR file NIOD; geneven naar G. Th. C. Clement and F. N. Badenhuizen, detectives in the police department.

97

Willy Lages, Proces-verbaal, CABR file National Archief, Den Haag.

98

Bob Moore. Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 203.

99

Ergänzungsstelle Nordwest являлся вербовочным пунктом для формирований СС в Гааге.

100

Blom J. C. H., Fuks-Mansfeld R. G., Schöffer I. The History of the Jews in the Netherlands, перевод: Arnold J. Pomerans and Erica Pomerans (Oxford, Portland, Oregon: The Littmann Library of Jewish Civilization, 2002), 318.

101

Kam. dr. [отредактировано] over zijn taak, Het Nationale Dagblad, [дата отредактирована].

102

Katharina von Kellenbach. God’s love and women’s love: prison chaplains counsel the wives of Nazi perpetrators, Journal of Feminist Studies in Religion (Vol. 20, Issue 2), Indiana University Press, 2004.

103

Gudrun Schwarz. Eine Frau an seiner Seite: Ehefrauen in der SS-“Sippengemeinschaft, перевод: Kári Driscoll (Berlin: Aufbau-Taschenbuch-Verl., 2001).

104

Gudrun Schwarz. Eine Frau an seiner Seite: Ehefrauen in der SS-“Sippengemeinschaft, перевод: Kári Driscoll (Berlin: Aufbau-Taschenbuch-Verl., 2001), 102.

105

Katharina von Kellenbach. God’s love and women’s love: prison chaplains counsel the wives of Nazi perpetrators, Journal of Feminist Studies in Religion (Vol. 20, Issue 2), Indiana University Press, 2004.

106

Katharina von Kellenbach. God’s love and women’s love: prison chaplains counsel the wives of Nazi perpetrators, Journal of Feminist Studies in Religion (Vol. 20, Issue 2), Indiana University Press, 2004.

107

Jan Meyers. Mussert, Een politiek leven (Amsterdam: De Ardbeiderspers, 1984), 122–123.

108

Hans Olink. Oorwarmers voor het oostfront. Elsevier, 4 August 1990 (NIOD Knipselcollectie KB1–11765).

109

Zonneke Matthée. Voor Volk en Vaderland, Vrouwen in de NSB 1931–1948 (Amsterdam: Balans, 2007), 12.

110

Zonneke Matthée. Voor Volk en Vaderland, Vrouwen in de NSB 1931–1948 (Amsterdam: Balans, 2007), 88.

111

Kees van der Linden. Oud en fout in huize Wilhoef. Haarlems Dagblad, 15 November 1997.

112

Zonneke Matthée. Voor Volk en Vaderland, Vrouwen in de NSB 1931–1948 (Amsterdam: Balans, 2007), 14–16.

113

Hans Olink. Oorwarmers voor het oostfront. Elsevier, 4 August 1990 (NIOD Knipselcollectie KB1–11765).

114

Wendy Lower. Hitler’s Furies: German Women in the Nazi Killing Fields (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2013), 3–4.

115

Katharina von Kellenbach. God’s love and women’s love: prison chaplains counsel the wives of Nazi perpetrators. Journal of Feminist Studies in Religion (Vol. 20, Issue 2), Indiana University Press, 2004.

116

Susanne C. Knittel. Stand by Your Man: (Self-) Representations of SS Wives after 1945, in Probing the Limits of Categorization, eds. Christina Morina and Krijn Thijs (New York/Oxford: Berghahn Books, 2020), 297.

117

Отмечено в ее дневнике 23 ноября 1942 года.

118

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 355.

119

Gemeente Amsterdam Stadsarchief, Abraham Emmerik bio, https://www.amsterdam.nl/stadsarchief/themasites/razzia/abraham-emmerik/.

120

Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 355.

121

Источник: Gemeente Amsterdam Stadsarchief, Abraham Emmerik bio, https://www.amsterdam.nl/stadsarchief/themasites/razzia/abraham-emmerik/.

122

Bianca Stigter. De bezette stad: Plattegrond van Amsterdam 1940–1945 (Amsterdam: Atheneum-Polak & Van Gennep), 208.

123

Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 36.

124

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 95.

125

Erik Somers. Voorzitter van de Joodse Raad, De herinneringen van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Walburg Pers, 2010), 133–134.

126

Erik Somers Voorzitter van de Joodse Raad, De herinneringen van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Walburg Pers, 2010), 134.

127

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 137.

128

«Великая Германия».

129

Bob Moore. Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 120.

130

Edwin and Thea Sluzker. Herinneringskamp Westerbork (https://bevrijdingsportretten.nl/portret/edwin-sluzker/).

131

Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 234.

132

Polak L. Ph. Documents of the persecution of the Dutch Jewry 1940–1945 (Amsterdam: Athenaeum-Polak & Van Gennep, Jewish Historical Museum, 1969), образец уведомления о призыве на трудовую повинность из документа 213, 85 (в переводе стр. 98).

133

René Kok and Erik Somers. De Jodenvervolging in foto’s, Nederland 1940–1945 (Zwolle: W Books, NIOD, 2019).

134

Koert Broersma and Gerard Rossing. Kamp Westerbork Gefilmd: Het verbal over een unieke film uit 1944 (Assen: Uitgeverij Koninklijke Van Gorcum, 2021), 9, 26.

135

Nina Siegal. Children of the Holocaust Who Are Anonymous No More. The New York Times, May 18, 2021.

136

Koert Broersma and Gerard Rossing. Kamp Westerbork Gefilmd: Het verbal over een unieke film uit 1944 (Assen: Uitgeverij Koninklijke Van Gorcum, 2021), 134–141.

137

Nina Siegal. Children of the Holocaust Who Are Anonymous No More. The New York Times, May 18, 2021.

138

Элс Хендрик, неопубликованные мемуары (перевод: Vomberg J., courtesy of Willem Veldkamp), 42.

139

Элс Хендрик, неопубликованные мемуары (перевод: Vomberg J., courtesy of Willem Veldkamp), 45.

140

Na geslaagde acties nam hij bloemen mee. Het Parool, Amsterdam, 4 Mei 1979 (Delpher archive).

141

Ben Braber. This Cannot Happen Here: Integration and Jewish Resistance in The Netherlands, 1940–1945 (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 146–147; а также: Willem Veldkamp. Zoo Menschonteerend: Het lot van de Joods Epenaren tijdens de Tweede Wereldoorlog (In eigen beheer, 2020).

142

Willem Veldkamp. Zoo Menschonteerend: Het lot van de Joods Epenaren tijdens de Tweede Wereldoorlog (In eigen beheer, 2020), 20.

143

Eenheid Door Democratie.

144

Willem Veldkamp. Voor de oorlog gingen we dansen… (Ampt Epe, September 2014), 21–22.

145

Willem Veldkamp. Voor de oorlog gingen we dansen… (Ampt Epe, September 2014), 22.

146

Willem Veldkamp. Zoo Menschonteerend: Het lot van de Joods Epenaren tijdens de Tweede Wereldoorlog (In eigen beheer, 2020), 14.

147

Элс Хендрик, неопубликованные мемуары (перевод: Vomberg J., courtesy of Willem Veldkamp), 28.

148

Элс Хендрик, неопубликованные мемуары (перевод: Vomberg J., courtesy of Willem Veldkamp), 29.

149

Willem Veldkamp. Verzet in Epe (In eigen beheer, 1995), 14.

150

Willem Veldkamp. Zoo Menschonteerend: Het lot van de Joods Epenaren tijdens de Tweede Wereldoorlog (In eigen beheer, 2020), 191.

151

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: Dutton E. P. & Co., Inc. 1969), 391–392.

152

Gerard Aalders, Nazi Looting: The Plunder of Dutch Jewry during the Second World War, перевод: Arnold Pomerans and Erica Pomerans (Oxford and New York: Berg Publishers, 2004), 211–213.

153

Dawn Skorczewski and Bettine Siertsema. The kind of spirit that people still kept: VHA testimonies of Amsterdam’s Diamond Jews, Holocaust Studies, 2020, vol. 26, no. 1, 62–84.

154

Dawn Skorczewski and Bettine Siertsema. The kind of spirit that people still kept: VHA testimonies of Amsterdam’s Diamond Jews, Holocaust Studies, 2020, vol. 26, no. 1, 62–84.

155

Josephina Lewijt. Shoah Foundation Video Testimony. Amsterdam June 3, 1996 Interview Code #16037. Visual History Archive of the Shoah Foundation Institute at the University of Southern California, 1996. Голландская часть текста цитируется по источнику: Dawn Skorczewski and Bettine Siertsema. The kind of spirit that people still kept: VHA testimonies of Amsterdam’s Diamond Jews, Holocaust Studies, 2020, vol. 26, no. 1.

156

Gerard Aalders, Nazi Looting: The Plunder of Dutch Jewry during the Second World War, trans. by Arnold Pomerans and Erica Pomerans (Oxford and New York: Berg Publishers, 2004), 212.

157

Dawn Skorczewski and Bettine Siertsema. The kind of spirit that people still kept: VHA testimonies of Amsterdam’s Diamond Jews, Holocaust Studies, 2020, vol. 26, no. 1, 66–67.

158

Abel J. Herzberg. Kroniek der Jodenvervolging, 1940–1945, 5th edition, (Amsterdam: Em. Querido’s Uitgeverij B. V., 1985), 142–143.

159

Clive Emsley et al. Social Control in Europe: Volume 2, 1800–2000 (Ohio State University Press, 2004), 331–333.

160

Christopher R. Browning. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland (New York: HarperPerennial, 1993).

161

Ad van Liempt. Kopgeld: Nederlandse premiejagers op zoek naar joden, 1943 (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 2002), 113–116.

162

Ad van Liempt. Hitler’s Bounty Hunters: The Betrayal of the Jews, перевод: Leinbach S. J. (Oxford and New York: Berg, 2005), 25–34.

163

Ad van Liempt. Hitler’s Bounty Hunters: The Betrayal of the Jews, перевод: Leinbach S. J. (Oxford and New York: Berg, 2005), 58–59.

164

Ad van Liempt. Hitler’s Bounty Hunters: The Betrayal of the Jews, перевод: Leinbach S. J. (Oxford and New York: Berg, 2005), 63.

165

Marnix Croes. The Holocaust in the Netherlands and the Rate of Jewish Survival, Holocaust and Genocide Studies 20.3 (2006): 490–491.

166

Bob Moore. Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 210, 199–200.

167

Ad van Liempt. Hitler’s Bounty Hunters: The Betrayal of the Jews, перевод: S. J. Leinbach S. J. (Oxford and New York: Berg, 2005), 47.

168

Pinchas Bar-Efrat. Denunciation and Rescue, Dutch Society and the Holocaust, перевод из издания: Hebrew by Naftali Greenwood (Jerusalem: Yad Vashem, 2017), 21.

169

Pinchas Bar-Efrat Denunciation and Rescue, Dutch Society and the Holocaust, перевод из издания: Hebrew by Naftali Greenwood (Jerusalem: Yad Vashem, 2017), 125.

170

Pinchas Bar-Efrat. Denunciation and Rescue, Dutch Society and the Holocaust, перевод из издания: Hebrew by Naftali Greenwood (Jerusalem: Yad Vashem, 2017), 159–160.

171

Ad van Liempt. Hitler’s Bounty Hunters: The Betrayal of the Jews, перевод: Leinbach S. J. (Oxford and New York: Berg, 2005), 47–55.

172

Pinchas Bar-Efrat. Denunciation and Rescue, Dutch Society and the Holocaust, перевод из издания: Hebrew by Naftali Greenwood (Jerusalem: Yad Vashem, 2017), 183, 149.

173

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Philip Mechanicus Verslagger tot in de dood 1889–1994 (Assen: Koninklijke Van Gorcum, 2019), 117.

174

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Philip Mechanicus Verslagger tot in de dood 1889–1994 (Assen: Koninklijke Van Gorcum, 2019), 130–131.

175

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Philip Mechanicus Verslagger tot in de dood 1889–1994 (Assen: Koninklijke Van Gorcum, 2019), 117.

176

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Philip Mechanicus Verslagger tot in de dood 1889–1994 (Assen: Koninklijke Van Gorcum, 2019), 132–133.

177

Jacques Presser introduction. Waiting for Death, a diary by Philip Mechanicus, перевод: Irene R. Gibbons (London: Calder and Boyars, 1968), 11.

178

Bettine Siertsema. Uit de Diepten: Nederlandse egodocumenten over de nazi concentratiekampen (Vught: Uitgeverij Skandalon, 2007), 173.

179

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 21.

180

Philip Mechanicus. Ik woon, zoals je weet, drie hoog, Brieven uit Westerbork (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 1999), 5.

181

Jacques Presser introduction. Waiting for Death, a diary by Philip Mechanicus, перевод: Irene R. Gibbons (London: Calder and Boyars, 1968), 12.

182

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 110–111.

183

April-Meistaking. Kennisbank, Verzets Resistance Museum website vertzetsmuseum.org.

184

Gids van den Joodsche Raad voor Amsterdam, 15 Maart 1943 (NIOD, Ned 9.61Gid).

185

Notes of the Central Meeting of the Joodse Raad, no. 94 (May 21, 1943); а также: Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, Bergen-Belsen, перевод: Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 138.

186

Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, Bergen-Belsen, перевод: Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 140–141.

187

Bianca Stigter. Atlas van een Bezette Stad: Amsterdam 1940–1945 (Amsterdam/Antwerpen: Atlas Contact, 2019), 412.

188

Nina Siegal. Photos That Helped to Document the Holocaust Were Taken by a Nazi. «Нью-Йорк Таймс» от 29 июля 2022 года.

189

Netherlands Jews Ousted by Nazis (no byline). «Нью-Йорк Таймс» от 23 июня 1943 года, стр. 8.

190

Raul Hilberg. The Destruction of the European Jews (Chicago: Quadrangle Books, Inc., 1961), 3.

191

Blom J. C. H., Fuks-Mansfeld R. G., Schöffer I. The History of the Jews in the Netherlands, перевод: Arnold J. Pomerans and Erica Pomerans (Oxford, Portland, Oregon: The Littmann Library of Jewish Civilization, 2002), 323–324.

192

Bob Moore. Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 190.

193

Marnix Croes and Peter Tammes. Gif laten wij niet voortbestaan? Een onderzoek naar de overlevingskansen van joden in de Nederlandse gemeenten, 1940–1945 (Nijmegen: Radboud University Nijmegen, 2004).

194

Marnix Croes. The Holocaust in the Netherlands and the Rate of Jewish Survival, Holocaust and Genocide Studies. 20.3 (2006): 486.

195

Marnix Croes. The Holocaust in the Netherlands and the Rate of Jewish Survival, Holocaust and Genocide Studies. 20.3 (2006): 494.

196

Aart Visser, Onderduikers op de Veluwe: Overleven in oorlogstijd (Wezep: Bredewold, 1990), 4.

197

Jozef Vomberg, Interview 25346, Tape 2, 0:50–1:18, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1997). Accessed August – September 2021.

198

Jozef Vomberg, Interview 25346, Tape 2, 2:20–3:00, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

199

Jozef Vomberg, Interview 25346, Tape 2, 1:24–2:13, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

200

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 2, 4:05–6:15, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

201

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 2, 9:50–11:58, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

202

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 2, 16:44–20:50, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

203

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 3, 5:30–6:14, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

204

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 3, 6:40–7:25, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

205

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 3, 15:30–16:00, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

206

Jozef Vomberg, Shoah Interview 25346, Tape 3, 15:30–16:00, interview by Judy Schwartz, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1999). Accessed August – September 2021.

207

Nina Siegal. Echoes of Nazi Propaganda in a Collaborator Diary: The Case of Dutch Police Investigator Douwe Bakker, in Witnessing, Memory and Crisis: AHM Annual Conference 2022, ed. Ihab Saloul et al. (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2022), 37.

208

René Vos. Niet voor publicatie: De legale Nederlandse pers tijdens de Duitse besetting (Amsterdam: Sijthoff, 1998).

209

Heidi Tworek. News from Germany: The Competition to Control World Communications, 1900–1945 (Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 2019), 189.

210

Gerrit Bakker, Investigation report, Politieke Recherche Afdeling Amsterdam, CABR file, Nationaal Archief, Den Haag, 62.

211

Proces-verbaal, Henri Trend van Hilten, Politieke Recherche Afdeling Amsterdam, September 24, 1946, from CABR File, Douwe Bakker, Nationaal Archief, Den Haag, 63.

212

Arrest record by police agent A. Den Hartog, CABR file, Nationaal Archief, Den Haag.

213

De Nieuwe Dag, August 10, 1946, Berucht politie-inspecteur staat terecht (Knipselcollectie personnel KB1–282, NIOD DI–53).

214

Proces-verbaal Kurt Döring, Bakker CABR file, NIOD Amsterdam, 8 November 1945.

215

Douwe Bakker, de domme handlanger van de S. D., De Volkskrant, 13 August 1946 (Knipselcollectie personnel KB1–282, NIOD).

216

Douwe Bakker krijgt 7 jaar R. W. I., De Volkskrant, 27 August 1946 (Knipselcollectie KB1–282, NIOD).

217

Douwe Bakker, ‘moffenknecht’ van wie men walgt, De Volkskrant, 30 Mei 1947 (Knipselcollectie KB1–282-NIOD).

218

Proces-verbaal Emanuël Antonius Stellingwerff, CABR NIOD Amsterdam, Doc. I-53, 51–52.

219

Proces-verbaal Evert Philip Frederiking, Bakker CABR file, NIOD Amsterdam Doc. I-53, 53–54.

220

Douwe Bakker noteerde zijn misdaden in een dagboek, Het Parool, 31 Mei 1947 (Knipselcollectie, KB1–282 NIOD).

221

Proces-verbaal Douwe Bakker, Vrijdag 16 Mei 1947, CABR file NIOD Doc. I-53, 76–77.

222

Proces-verbaal Douwe Bakker, Vrijdag 16 Mei 1947, CABR file NIOD Doc. I-53, 76–77.

223

Sibylle Schmidt. Perpetrators’ Knowledge: What and How Can We Learn from Perpetrator Testimony?, Journal of Perpetrator Research 1.1 (2017), 87–88.

224

Sibylle Schmidt. Perpetrators’ Knowledge: What and How Can We Learn from Perpetrator Testimony?, Journal of Perpetrator Research 1.1 (2017), 89.

225

Ann Tusa and John Tusa. The Nuremberg Trials (Skyhorse, 2010).

226

Thijs B. Bouwknegt and Adina-Loredana Nistor. Studying ‘Perpetrators’ through the Lens of the Criminal Trial, in Perpetrators of International Crimes (Oxford: Oxford University Press, 2019), 104.

227

De Volkskrant, Douwe Bakker, ‘moffenknecht van wie men walgt’, 31 Mei 1947 (Knipselcollectie personnel KB1–282, NIOD).

228

De Volkskrant, Douwe Bakker, ‘moffenknecht van wie men walgt’, 31 Mei 1947 (Knipselcollectie personnel KB1–282, NIOD).

229

Acht jaar R.W.I. voor Douwe Bakker Algemeen Handelsblad, 13 Juni 1947 (Knipselcollectie personnel KB1–282, NIOD).

230

Voordewind Rapport, 23 September 1946, Bakker CABR file NIOD Amsterdam, 57–59.

231

https://meitotmei.nl/nsber-douwe-bakker-bijna-zaandamse-korpschef/.

232

No. 1204 Bijzondere Raad van Cassatie, 5 Januari 1948, van Naoorlogse Rechtspraak (NOR).

233

Raul Hilberg. Perpetrators Victims Bystanders: The Jewish Catastrophe 1933–1945 (New York: Aaron Ascher Books/HarperCollins, 1992), ix.

234

Christopher R. Browning. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland, Revised Edition (New York: Harper-Collins, 2017), 162.

235

Christopher R. Browning. Perpetrator Testimony: Another Look at Adolf Eichmann, in Collected Memories: Holocaust History and Postwar Testimony (Madison: University of Wisconsin Press, 2004), 5, 11.

236

Christopher R. Browning. Perpetrator Testimony: Another Look at Adolf Eichmann, in Collected Memories: Holocaust History and Postwar Testimony (Madison: University of Wisconsin Press, 2004), 36.

237

Katharina von Kellenbach. The Mark of Cain: Guilt and Denial in the Post-War Lives of Nazi Perpetrators (Oxford University Press, 2013), 206.

238

Mary Fulbrook. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice (Oxford University Press, 2018), 411–412, цитируется по источнику: DTA Emmendingen, 463, Marianne B., Bericht uber die Dienstzeit als Gymnasiallehrerin in Auschwitz (1.9.43–21.1–1945).

239

Mary Fulbrook. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice (Oxford University Press, 2018), 417.

240

Mary Fulbrook. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice (Oxford University Press, 2018), 423.

241

Philip Mechanicus. Ik woon, zoals je weet, drie hoog, brieven uit Westerbork (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 1987), 71.

242

Philip Mechanicus. Ik woon, zoals je weet, drie hoog, brieven uit Westerbork (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 1987), 72–73.

243

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 206–207.

244

Renata Laqueur. Dagboek uit Bergen-Belsen, Maart 1944 – April 1945 (Amsterdam: Meulenhoff, 2021), 24.

245

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 206.

246

Renata Laqueur. Dagboek uit Bergen-Belsen, Maart 1944 – April 1945 (Amsterdam: Meulenhoff, 2021), 25.

247

Loden Vogel. Dagboek uit een kamp (Amsterdam: Prometheus Publishers, 2000), 11.

248

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 218–219.

249

Loden Vogel. Dagboek uit een kamp (Amsterdam: Prometheus Publishers, 2000), April 25, 1944, 12.

250

Philip Mechanicus. Ik woon, zoals je weet, drie hoog, brieven uit Westerbork (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 1987), 74.

251

Koert Broersma. Buigen onder de storm: Levensschets van Philip Mechanicus 1889–1944 (Van Gennep, 1993), 221–222.

252

Ph. Mechanicus Gefussilleerd. Algemeen Handelsblad, 5 November 1945 (NIOD knipselmap, KB1–8438).

253

Аналитические материалы Института исследований войны, Холокоста и геноцида, досье 703/14–15.

254

Dirk Mulder en Ben Pinsen. Bronnen van herinnering (Herinneringcentrum Kamp Westerbork, Van Gorcum and Comp. B.V., 1993), 7.

255

S. Lillian Kremer. Holocaust Literature: An Encyclopedia of Writers and Their Work; Volume 2, Lerner to Zychlinsky (New York: Routledge, 2003), 817.

256

Oppenheim. The Chosen People. Appendix 2, 183.

257

Oppenheim. The Chosen People. Appendix 2, 184.

258

Из обмена электронной почтой с Мирьям Болле.

259

Oppenheim. The Chosen People. Appendix 2, 165.

260

Michman, Introduction to Letters Never Sent, 11.

261

Katja Happe. The Role of the Jewish Council during the Occupation of the Netherlands, in The Holocaust and European Studies: Social Processes and Social Dynamics, edited by Andrea Low and Frank Bajohr (London: Palgrave Macmillan, 2016), 215.

262

Laurien Vastenhout. The ‘Jewish Councils’ of Western Europe: A Comparative Analysis (Sheffield: University of Sheffield, dissertation, September 2019), 4.

263

Katja Happe. The Role of the Jewish Council during the Occupation of the Netherlands, in The Holocaust and European Studies: Social Processes and Social Dynamics, edited by Andrea Low and Frank Bajohr (London: Palgrave Macmillan, 2016), 216.

264

Henry L. Mason. Jews in the Occupied Netherlands, Political Science Quarterly. Summer 1984, 333–334.

265

Katja Happe. The Role of the Jewish Council during the Occupation of the Netherlands, in The Holocaust and European Studies: Social Processes and Social Dynamics, edited by Andrea Low and Frank Bajohr (London: Palgrave Macmillan, 2016), 215.

266

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972).

267

Laurien Vastenhout. The ‘Jewish Councils’ of Western Europe: A Comparative Analysis (Sheffield: University of Sheffield, dissertation, September 2019), 1.

268

Laurien Vastenhout. The ‘Jewish Councils’ of Western Europe: A Comparative Analysis (Sheffield: University of Sheffield, dissertation, September 2019), 282.

269

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), 394.

270

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), 399.

271

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), 400.

272

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), 420.

273

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), 421.

274

Isaiah Trunk. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (Macmillan, 1972), XXXV.

275

Piotr Wróbel. The ‘Judenräte’ Controversy: Some Polish Aspects, The Polish Review, vol. 42, no. 2 (University of Illinois Press, 1997), 229.

276

Laurien Vastenhout. The ‘Jewish Councils’ of Western Europe: A Comparative Analysis (Sheffield: University of Sheffield, dissertation, September 2019), 19.

277

Piotr Wróbel. The ‘Judenräte’ Controversy: Some Polish Aspects, The Polish Review, vol. 42, no. 2 (University of Illinois Press, 1997), 226.

278

Patterns of Jewish Leadership in Nazi Europe 1933–1945; Proceedings of the Third Yad Vashem International Historical Conference, Jerusalem April 4–7, 1977, published by Yad Vashem, 1979; opening remarks.

279

Piotr Wróbel. The ‘Judenräte’ Controversy: Some Polish Aspects, The Polish Review, vol. 42, no. 2 (University of Illinois Press, 1997), 232.

280

Laura Jockusch and Gabriel N. Finder. Jewish Honor Courts: Revenge, Retribution, and Reconciliation in Europe and Israel after the Holocaust, (Detroit: Wayne State University Press, 2015), 130.

281

Evelien Gans. De kleine verschillen die het leven uitmaken. Een historische studie naar joodse sociaal-democraten en socialistisch-zionisten in Nederland (Amsterdam: Uitgeverij Vassallucci, 1999), 618.

282

Piet H. Schrijvers. Truth Is the Daughter of Time: Prof. David Cohen as Seen by Himself and Others, in Dutch Jews as Perceived by Themselves and by others, Proceedings of the Eighth International Symposium on the History of the Jews in the Netherlands Series: Brill’s Series in Jewish Studies, Vol. 24 (Jan. 1, 2000), 356.

283

Patterns of Jewish Leadership in Nazi Europe 1933–1945, Proceedings of the Third Yad Vashem International Historical Conference – April 1977 (Jerusalem: Yad Vashem, 1979), 13–15.

284

Ed van Thijn. Omstanders, een bruin vermoeden, in Machteloos? Ooggetuigen van de Jodenvervolging (Amsterdam: Athenaeum/Polak & Van Gennep, 2007), Anna Timmerman, 7–8.

285

Vuijsje. Tegen beter (в моем переводе; слово vertekend может означать «искаженный», «пристрастный», «необъективный»), 14.

286

Bart van der Boom. Wij weten niets van hun lot: Gewone Nederlanders en de Holocaust (Amsterdam: Boom, 2012), 385.

287

Hella Rottenberg. Voor de gemoedsrust van de natie, Trouw, 24 Juni 2006.

288

Bart van der Boom. Wij weten niets van hun lot: Gewone Nederlanders en de Holocaust (Amsterdam: Boom, 2012), 9.

289

Bart van der Boom. Wij weten niets van hun lot: Gewone Nederlanders en de Holocaust (Amsterdam: Boom, 2012), 9–14.

290

Arianne Baggerman and Rudolf Dekker. Jacques Presser, Egodocuments and Jewish History, in Egodocuments in Dutch Jewish History: Emotions, Imaginations, Perceptions, Egos, Characteristics, ed. Dan Michman (Amsterdam: Amphora Books, 2021). Dan Michman. Egodocuments in Dutch Jewish History, 37.

291

Jürgen Matthäus. Predicting the Holocaust: Jewish Organizations Report from Geneva on the Emergence of the “Final Solution,” 1939–1942 (Washington D. C.: Rowman & Littlefield in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2019), 2.

292

Mary Fulbrook. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice (Oxford University Press, 2018), 411–412, quoted from DTA Emmendingen, 463, Marianne B. Bericht uber die Dienstzeit als Gymnasiallehrerin in Auschwitz (1.9.43–21.1–1945), 1.

293

Jürgen Matthäus. Predicting the Holocaust: Jewish Organizations Report from Geneva on the Emergence of the “Final Solution,” 1939–1942 (Washington D. C.: Rowman & Littlefield in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2019), 1.

294

Jürgen Matthäus. Predicting the Holocaust: Jewish Organizations Report from Geneva on the Emergence of the “Final Solution,” 1939–1942 (Washington D. C.: Rowman & Littlefield in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2019), 177–178.

295

Anne Freadman. Holding On and Holding Out: Jewish Diaries from Wartime France (University of Toronto Press, Scholarly Publishing Division, 2020), 5.

296

Радиообращение королевы Вильгельмины 28 ноября 1941 года, в свободном доступе.

297

Jord Schaap. Het recht om te waarschuwen over de Radio Oranje-toespraken van koningin Wilhelmina (Amsterdam: Anthos, 2007), 136–138.

298

Nanda van der Zee. Om erger te voorkomen (Soesterberg: Aspekt, 1997).

299

Jeroen Dewulf. Spirit of Resistance: Dutch Clandestine Literature during the Nazi Occupation (Rochester: Camden House, 2010), 102.

300

Anne Frank. The Diary of a Young Girl, The Definitive Edition, edited by Otto H. Frank and Mirjam Pressler, trans. by Susan Massotty (New York: Penguin Books, 1997), 54.

301

Dick van Galen Last and Rolf Wolfswinkel. Anne Frank and after (Amsterdam University Press, 1996), 111.

302

Ies Vuijsje. Tegen beter weten in: Zelfbedrog en ontkenning in de Nederlandse geschiedsbeschrijving over de Jodenvervolging (Amsterdam/Antwerp: Augustus Publishers, 2006).

303

Ies Vuijsje. Tegen beter weten in: Zelfbedrog en ontkenning in de Nederlandse geschiedsbeschrijving over de Jodenvervolging (Amsterdam/Antwerp: Augustus Publishers, 2006), 79–80.

304

Bart van der Boom. Wij weten niets van hun lot: Gewone Nederlanders en de Holocaust (Amsterdam: Boom, 2012), 263.

305

Bart van der Boom. The Auschwitz Reservation: Dutch Victims and Bystanders and Their Knowledge of the Holocaust, in Holocaust and Genocide Studies. 31, no. 3 (Winter 2017): 393.

306

Bart van der Boom. Wij weten niets van hun lot: Gewone Nederlanders en de Holocaust (Amsterdam: Boom, 2012), 386.

307

Bart van der Boom. The Auschwitz Reservation: Dutch Victims and Bystanders and Their Knowledge of the Holocaust, in Holocaust and Genocide Studies. 31, no. 3 (Winter 2017): 385.

308

Remco Ensel. Holocaust Commemorations in Postcolonial Dutch Society, in The Holocaust, Israel and “The Jew”: Histories of Antisemitism in Postwar Dutch Society, edited by Evelien Gans and Remco Ensel (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2017), 492.

309

Remco Ensel and Evelien Gans. Over ‘Wij weten iets van hun lot, De Groene Amsterdammer, December 12, 2012, and February 6, 2013.

310

Christina Morina and Krijn Thijs. Probing the Limits of Categorization: The Bystander in Holocaust History (New York: Berghahn Books, 2019). (From Chapter 6, The Dutch Bystander as Non-Jew and Implicated Subject, by Ensel and Gans).

311

Arianne Baggerman and Rudolf Dekker. Egodocumenten als bron, De Groene Amsterdammer, 24 Januari 2013.

312

Nanda van der Zee. The Recurrent Myth of ‘Dutch Heroism’ in the Second World War and Anne Frank as a Symbol, in The Netherlands and the Nazi Genocide: Papers of the 21st Annual Scholars’ Conference; edited by G. Jan Colijn and Marcia S. Littell., 7.

313

Mary Fulbrook. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice (Oxford University Press, 2018), 406.

314

P. A. van der Kamp, Belastambtenaar dagboek. Dagboekfragmenten 1940–1945 (NIOD, 1954), 617.

315

Nina Siegal. The Lost Diaries of War. The New York Times, April 15, 2020; translation of diary text by Susan Ridder.

316

Nederlander bij SS-eenheid, ca. 30 jaar dagboek. Dagboekfragmenten 1940–1945 (NIOD, 1954), 616.

317

Jozef Vomberg, Interview 25346, Tape 5, USC (Shoah Foundation Visual History Archive. USC Shoah Foundation, 1997). Accessed August – September 2021.

318

Evelien Gans, ‘They Have Forgotten to Gas You’: Post-1945 Antisemitism in the Netherlands, in Dutch Racism. 27 (2014), 71, 77–81.

319

Evelien Gans. ‘They Have Forgotten to Gas You’: Post-1945 Antisemitism in the Netherlands, in Dutch Racism. 27 (2014), 79; Wim de Wagt, Vijf honderd meter namen: De Holocaust en de pijn van de herinnering (Amsterdam: Boom, 2021), 53.

320

Evelien Gans (co-author and co-editor with Remco Ensel). The Holocaust, Israel and “the Jew”: Histories of Antisemitism in Postwar Dutch Society (Amsterdam University Press, 2017).

321

Dick van Galen Last and Rolf Wolfswinkel. Anne Frank and After: Dutch Holocaust Literature in Historical Perspective (Amsterdam University Press, 1996), 127.

322

Dick van Galen Last and Rolf Wolfswinkel. Anne Frank and After: Dutch Holocaust Literature in Historical Perspective (Amsterdam University Press, 1996), 124.

323

Robert Krell. On Listening to Holocaust Survivors: Recounting and Life History (Book Review), Holocaust and Genocide Studies (2000) 457.

324

«Шоа» на иврите означает «катастрофа», «Холокост» (прим. перев.).

325

Saul Friedländer. History, Memory and the Historian: Dilemmas and Responsibilities, New German Critique. Spring – Summer 2000, No. 80, Special Issue on the Holocaust (Durham: Duke University Press, 2000), 5.

326

Wieviorka, ix–x, citing Lucy S. Dawidowicz. From That Place and Time: A Memoir: 1938–1947 (New York: W. W. Norton, 1989), 304ff.

327

Mr. Boder Vanishes. This American Life podcast, episode 197: Before It Had a Name, October 26, 2001.

328

Alan Rosen. The Wonder of Their Voices: The 1946 Holocaust Interviews of David Boder (Oxford: Oxford University Press, 2010).

329

Доступно онлайн под названием «Голоса Холокоста» в Университете штата Иллинойс, альма-матер Дэвида Бодера, по адресу: https://voices.library.iit.edu/.

330

Voices of the Holocaust (https://voices.library.iit.edu/david_boder).

331

Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 1–2.

332

Frank van Vree. Writing as Resistance. Emanuel Ringelblum and the Ghetto Archive (речь, произнесенная 25 февраля 2022 года на церемонии поминовения в Маутхаузене).

333

The Oneg Shabbat Archive. Let the world read and know. Yad Vashem website (https://www.yadvashem.org/yv/en/exhibitions/ringelblum/index.asp).

334

Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 210.

335

Annette Wieviorka. The Era of the Witness, перевод с французского: Jared Stark (Ithaca and London: Cornell University Press, 2006), x–xi.

336

Elie Wiesel, video interview 1996, Academy of Achievement. Keys to Success, In Their Own Words, part 9 (https://achievement.org/video/elie-wiesel-9/).

337

Elie Wiesel, video interview 1996, Academy of Achievement. Keys to Success, In Their Own Words, part 9 (https://achievement.org/video/elie-wiesel-9/).

338

Elie Wiesel, video interview 1996, Academy of Achievement. Keys to Success, In Their Own Words, part 7 (https://achievement.org/video/elie-wiesel-7/).

339

Elie Wiesel, video interview 1996, Academy of Achievement. Keys to Success, In Their Own Words, part 9 (https://achievement.org/video/elie-wiesel-9/).

340

Из интервью Генри Гринспена.

341

Viktor E. Frankl. Man’s Search for Meaning, перевод: Ilse Lasch (London: Rider, 2011), 32.

342

Viktor E. Frankl. Man’s Search for Meaning, перевод: Ilse Lasch (London: Rider, 2011), 62.

343

Viktor E. Frankl. Man’s Search for Meaning, перевод: Ilse Lasch (London: Rider, 2011), 117.

344

Marga Minco, Bitter Herbs: A Short Chronicle, перевод: Jeannette K. Ringold (London: Penguin Random House UK, 2020), 142.

345

Gideon Hausner. Justice in Jerusalem, 292–296, цитируется по изданию: Wieviorka. The Era of the Witness, 69.

346

Henry Greenspan et al. Engaging Survivors: Assessing ‘Testimony’ and ‘Trauma’ as Foundational Concepts, September 2014, Dapim Studies on the Holocaust 28 (3): 190–226.

347

Israel Shenker. Israeli Historian Denies Jews Yielded to the Nazis ‘Like Sheep’, The New York Times, May 6, 1970.

348

Jaap Cohen. In de spiegel van de geschiedenis, De Groene Amsterdammer, no. 20, 13 mei 2020.

349

Paape A. H. Inleiding, Dagboekfragmenten 1940–1945, v–xiii.

350

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995).

351

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 60.

352

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 63–65, 69.

353

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 68–69.

354

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 69.

355

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), xiii.

356

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 83.

357

Goedkope uitgave verschenen van Pressers Ondergang, Algemeen Handelsblad, 16 November 1965 (Delpher archive).

358

Goedkope uitgave verschenen van Pressers Ondergang, Algemeen Handelsblad, 16 November 1965 (Delpher archive).

359

Frank van Vree. In de schaduw van Auschwitz: Herrinneringen, beelden, geschiedenis (Groningen: Historisch Uitgeverij Groningen, 1995), 102.

360

Arianne Baggerman and Rudolf Dekker. Jacques Presser, Egodocuments and Jewish History, в издании: Egodocuments in Dutch Jewish History: Emotions, Imaginations, Perceptions, Egos, Characteristics, ed. Dan Michman (Amsterdam: Amphora Books, 2021), 18.

361

Hansen and Zarankin. Founding Myth.

362

Frank van Vree. Absent Memories, Cultural Analysis. 12 (2013): 6.

363

Boudewijn Smits. Opgejaagd door de furiën der historie: Het vluchtverhaal van Loe de Jong, De Groene Amsterdammer, May 4, 2010; nr. 18.

364

Hanneloes Pen De ‘geheime’ tweelingbroer van chroniqueur Loe de Jong, Het Parool, 20 November 2019.

365

Het zwijgen van Loe de Jong («Тайны Ло де Йонга»), 2011.

366

Chris van der Heijden. Het verhaal van een zoon: Een ander portret van Loe de Jong, De Groene Amsterdammer, no. 10, March 9, 2011.

367

Jouni-Matti Kuukkanen. Learning Lessons from History – or Not?, Journal of the Philosophy of History 13 (2019), 139.

368

X. Chen. That Noble Dream: Analysis of the ‘Objectivity’ Question of the Historiography of Ranke, Advances in Historical Studies. 9 (2020), 92–97.

369

Stefan-Ludwig Hoffmann. Repetition and Rupture, Aeon, September 2020, (https://aeon.co/essays/reinhart-kosellecks-theory-of-history-for-a-world-in-crisis).

370

Aleida Assmann. Re-framing memory. Between individual and collective forms of constructing the past, в издании: Performing the Past: Memory, History, and Identity in Modern Europe, eds. Karin Tilmans, Frank van Vree, and Jay Winter (Amsterdam University Press, 2010), 38.

371

Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), xiv.

372

Dan Michman. Egodocuments in Dutch Jewish History, 30.

373

Saul Friedländer. History, Memory, and the Historian: Dilemmas and Responsibilities, New German Critique, no. 80 (2000): 7.

374

Frank van Vree. Absent Memories, Cultural Analysis. 12 (2013): 6–7.

375

Annette Wieviorka. The Era of the Witness, перевод: Jared Stark (Ithaca and London: Cornell University Press, 2006), xi.

376

Michael E. Ruane. Pandemic forces Holocaust survivor interviews onto Zoom, Washington Post, December 20, 2020.

377

Annette Wieviorka. The Era of the Witness, перевод: Jared Stark (Ithaca and London: Cornell University Press, 2006), 142–143.

378

Shoshana Felman and Dori Laub. Testimony: Crises of Witnessing in Literature, Psychoanalysis, and History (New York/London: Routledge, 1992), 80–81.

379

Annette Wieviorka. The Era of the Witness, перевод: Jared Stark (Ithaca and London: Cornell University Press, 2006), 143–149.

380

Aleida Assmann. Re-framing Memory. Between individual and collective forms or constructing the past, в издании: Performing the Past: Memory, History, and Identity in Modern Europe, eds. Karin Tilmans, Frank van Vree, and Jay Winter (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010), 39.

381

Aleida Assmann. Re-framing Memory. Between individual and collective forms or constructing the past, в издании: Performing the Past: Memory, History, and Identity in Modern Europe, eds. Karin Tilmans, Frank van Vree, and Jay Winter (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010), 40.

382

Annette Wieviorka. The Era of the Witness, перевод: Jared Stark (Ithaca and London: Cornell University Press, 2006), xii.

383

Nina Siegal. Beyond Anne Frank: The Dutch Tell Their Full Holocaust Story, «Нью-Йорк Таймс», 17 июля 2016 года.

384

Nina Siegal. Holocaust Memorial Is Closer to Reality in Amsterdam. «Нью-Йорк Таймс», 16 декабря 2016 года.

385

Цитата Маурица де Хартога, приведенная Эмилем Шрайвером в издании: Opinie: ‘Voorzie waar mogelijk omstreden erfgoed van de juiste context’. Het Parool, 2 maart 2022 (текст речи на церемонии перенесения памятника).

386

Wim de Wagt. Vijf honderd meter namen: De Holocaust en de pijn van de herinnering (Amsterdam: Boom, 2021), 53.

387

Dienke Hondius. Terugkeer: Antisemitisme in Nederland rond de bevrijding (’s-Gravenhage: SDU-uitgeverij, 1990), 96.

388

Wim de Wagt. Vijf honderd meter namen: De Holocaust en de pijn van de herinnering (Amsterdam: Boom, 2021), 72.

389

Lotte Rigter. Monument van Joods erkentelijkheid na 50 jaar weer op het Weesperplien, NH Nieuws, 2 maart 2022.

390

Manfred Gerstenfeld. The Abuse of Holocaust Memory Distortions and Responses (Jerusalem Center for Public Affairs, 2009), 60–61.

391

Frank van Vree, Hetty Berg, and David Duindam. Site of Deportation; Site of Memory: The Amsterdam Hollandsche Schouwburg and the Holocaust (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 155–156, 174.

392

Frank van Vree, Hetty Berg, and David Duindam. Site of Deportation; Site of Memory: The Amsterdam Hollandsche Schouwburg and the Holocaust (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 176.

393

Frank van Vree, Hetty Berg, and David Duindam. Site of Deportation; Site of Memory: The Amsterdam Hollandsche Schouwburg and the Holocaust (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 172–178.

394

Mike Corder. Dutch king unveils Holocaust name monument in Amsterdam, Associated Press, September 19, 2021.

395

Manfred Gerstenfeld. The Abuse of Holocaust Memory Distortions and Responses (Jerusalem Center for Public Affairs, 2009), 136–143.

396

CIDI. Monitor antisemitische incidenten 2020. Stichting Centrum Informatie en Documentatie Israel; цитата из резюме на английском языке.

397

FvD slammed for saying Covid lockdown is akin to WWII occupation. NL Times, May 3, 2021.

398

Gerard Aalders, Nazi Looting: The Plunder of Dutch Jewry during the Second World War, trans. by Arnold Pomerans and Erica Pomerans (Oxford and New York: Berg Publishers, 2004), 225.

399

Shoshana Felman and Dori Laub. Testimony: Crises of Witnessing in Literature, Psychoanalysis, and History (New York/London: Routledge, 1992), 80–81.

Content

Нина Сигал
Холокост. Черные страницы. Дневники жертв и палачей

Пролог В поисках подлинной истории Эмериха

Введение «Обширный архив простых, повседневных свидетельств»

Авторы дневников

Часть I Оккупация Май 1940 года – май 1941 года

Глава 1 «Повсюду спускались парашютисты» 1940 год

Элизабет ван Лохейзен, 48 лет, владелица бакалейной лавки, г. Эпе

Ина Стюр, 17 лет, сотрудница канцелярии управления завода «Веркспоор», Амстердам

Доуве Баккер, 49 лет, голландский полицейский, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Доуве Баккер, офицер полиции, Амстердам

Глава 2 «В этой ситуации надо попытаться сделать все возможное»

Глава 3 «В юных сердцах вспыхнул гнев» Февраль – март 1941 года

Саломон де Фриз – младший, 48 лет, еврейский журналист, Амстердам

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Глава 4 «Ни могил, ни надгробий»

Глава 5 «Теперь все готово – охота начинается»

Часть II Преследования и депортация Апрель 1942 года – февраль 1944 года

Глава 6 «Так трудно понять, что же делать» Апрель – декабрь 1942 года

Инге Янсен, 36 лет, домохозяйка, Гаага

Ина Стюр, сотрудница канцелярии управления завода, Амстердам

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Ина Стюр, сотрудница канцелярии управления завода, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Глава 7 «Как хороший садовник»

Глава 8 «Это будет принудительный труд или смерть?»

Глава 9 «Своего рода место встречи»

Глава 10 «Пока грузовик не был наконец полон» Июль – декабрь 1942 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мирьям Леви, 25 лет, секретарь Еврейского совета, Амстердам

Мейер Эммерик, 47 лет, огранщик алмазов, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Глава 11 «Если бы только было побольше мест для этих несчастных»

Глава 12 «Пришло время скрываться»

Глава 13 «Худший год для всех евреев» Январь – июнь 1943 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Инге Янсен, домохозяйка, Гаага

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Глава 14 «Человек, который повсюду ходит со своим блокнотом»

Глава 15 «Как Иов на навозной куче» Май – август 1943 года

Филип Механикус, 54 года, журналист, транзитный лагерь Вестерборк, провинция Дренте

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Мирьям Леви, секретарь, Амстердам

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Корнелис Комен, коммивояжер, Амстердам

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Доуве Баккер, начальник одного из полицейских управлений, Амстердам

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Глава 16 «Просто у нее было слишком доброе сердце»

Глава 17 «Напряжение порой бывает просто непереносимым» Сентябрь – декабрь 1943 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам

Мирьям Леви, секретарь, Вестерборк

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Доуве Баккер, начальник Полиции нравов, Амстердам

Филип Механикус, журналист, Вестерборк

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Глава 18 «Дневник становится целым миром»

Глава 19 «Последние из могикан» Январь – август 1944 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Филип Механикус, журналист, лагерь Вестерборк

Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам

Глава 20 «Журналист в душе и сердце»

Часть III На пути к освобождению Май – июль 1944 года

Глава 21 «Мне действительно было бы жаль пропустить такие виды» Май – июль 1944 года

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мирьям Леви, секретарь, покидая Берген-Бельзен

Глава 22 «Все эти тривиальные вещи»

Глава 23 «Стояла просто убийственная тишина» Сентябрь – декабрь 1944 года

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Венло

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Беринге

Глава 24 «Что нужно узнать, что знать об этом?»

Глава 25 «Империи фрицев пришел конец» Ноябрь 1944 года – март 1945 года

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Эйндховен

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Антверпен

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Инге Янсен, вдова, Амстердам

Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе

Часть IV Война, застывшая в памяти Май 1945 года – май 2022 года

Глава 26 «Археология молчания»

Глава 27 «Страдание и борьба, верность и предательство, человечность и варварство, добро и зло»

Глава 28 «Постепенная отмена коллективных репрессий»

Заключение «Их было гораздо больше»

Примечания по поводу перевода

Слова признательности

Примечания