Элой Морено

Другая. Видеть мир не глазами, а сердцем

DIFERENTE

© Eloy Moreno, 2021

© Penguin Random House, S. A., 2021.

© Баттиста В. Д., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Саундтрек к книге

Я подумал, что было бы здорово поделиться с вами саундтреком к роману «Другая», поэтому выложил на Spotify альбом с песнями, которые слушал, пока писал эту книгу.

Я оставляю название альбома и QR-код на случай, если вам захочется послушать его во время чтения.

Альбом называется: Eloy Moreno (BSO Diferente)

Луна родилась, не зная, что повзрослеет раньше, чем перестанет быть ребенком.

Луна была особенной, но не потому, что отличалась от остальных, а потому, что сумела применить свои особенности.

За то время, что мы провели вместе, я поняла, что, хотя ее и звали Луной, именно я была ее спутником.

Все началось в самый обычный день в больнице. Я оказалась там, чтобы объяснить ей, что означает смерть. Но именно она научила меня, что значит жизнь.

Польша. Наши дни

Женщина стоит под дождем.

В одной руке она держит зонтик, пытаясь спрятать голову, в другой – мобильный телефон, заслоняя лицо. Она хочет остаться незамеченной среди всех тех, кто толпится возле дверей школы.

Она смотрит на часы: слишком рано, еще пять минут. Это ее первый день в городе – и в стране вообще, – и пока она плохо знает этот район.

Завтра, думает она, все пройдет лучше.

Завтра она постарается прийти вовремя, чтобы никто не обратил на нее внимания, чтобы как можно меньше быть на виду. Она не хочет рисковать, не хочет, чтобы кто-то подошел и заговорил с ней на незнакомом языке. Не хочет, чтобы кто-нибудь заметил, что из всех матерей, ожидающих возле ворот школы, она единственная, кому некого забрать.

По прогнозу на мобильном, дождь будет идти еще несколько дней. Она понимает, что дождь размоет все вокруг и она не успеет ничего выяснить. В то же время дождь поможет ей сохранить анонимность и скрыть свое странное поведение. Она тревожно оглядывается, представляя, что рядом может оказаться полицейский, который вдруг подойдет к ней и спросит, что она делает здесь, так далеко от дома, так далеко от реальности.

Она вздыхает, надеясь, что все эти подозрения – только плод ее воображения.

Пока капли дождя продолжают барабанить по поверхности зонта, она еще раз смотрит на фото девочки. Лицо, занимающее сейчас весь экран телефона, лицо, которое въелось в память, – она могла бы нарисовать его даже с закрытыми глазами.

Она смотрит на часы еще раз: до звонка осталось всего две минуты. Тогда она решает воспользоваться всеобщей суматохой, чтобы протиснуться сквозь толпу и подойти как можно ближе, оставаясь незамеченной. Девочке, которую она ищет, должно быть около пяти лет, у нее очень светлые, почти белые волосы, она худая как тростинка и слишком высокая для своего возраста. Еще у нее очень темные, почти черные глаза.

Женщина знает, что цвет глаз не доказательство.

Если та, кого она ищет, действительно существует, любое внешнее совпадение не имеет значения; конечно, каждое из них добавится в копилку, но не станет окончательным аргументом. Поэтому она решает сосредоточить все внимание на других, менее очевидных деталях, тех, которые могли бы придать смысл ее путешествию.

Если хоть что-то из того, что она делает, вообще имеет смысл.

Раздается школьный звонок.

Явно нервничая, женщина убирает мобильный телефон и оглядывается: кажется, никто не обращает на нее внимания.

Сотни детей выбегают на улицу в поисках родителей, которые пришли за ними.

Женщина пробирается через этот хаотичный поток, делая вид, что тоже пришла забрать кого-то. Среди множества лиц она ищет только одно. Ей кажется, что она тонет в этом море поцелуев, смеха, объятий и слов на незнакомом языке.

Она идет, нерешительная, потерянная, пытаясь различить хоть что-то через стену зонтов. Она решает закрыть свой и надеть капюшон, чтобы стать еще более незаметной и двигаться свободнее.

Она подходит ближе к главному входу, всматривается в оставшихся у ворот детей и наконец видит ее: девочка стоит за оградой, крепко вцепившись в прутья и просунув голову между ними, словно высматривая кого-то.

Женщина улыбается – по крайней мере, девочка существует.

Она смотрит по сторонам, и на мгновение ей хочется подбежать к девочке, встать перед ней на колени, рассмотреть ее поближе. Ей хочется посмотреть, дрожат ли у нее губы, когда она нервничает, заглянуть внутрь этих глаз, рассмотреть изменения в ее мимике. Ей хочется снять с девочки капюшон и позволить дождю намочить ее волосы: любая необычная реакция могла бы стать убедительным доказательством. Но больше всего ей хочется увидеть, как на этом лице отражаются эмоции.

Ей очень хочется сделать все это, но она может лишь медленно идти к ограде и пытаться рассмотреть девочку с такого расстояния, чтобы никто ничего не заподозрил. Она предполагает, что вероятность увидеть кошку на улице в такой дождь слишком мала. Да и паук тоже бы ничего не доказал: в конце концов, большинство людей их боится.

Когда до девочки остается всего пара метров, к ней подбегает другая женщина и, быстро поздоровавшись с учительницей, подхватывает ее на руки.

Мама и дочка переходят на другую сторону улицы. Без зонтов, в одних только дождевиках.

На углу их ждет машина.

Из нее выходит мужчина и берет девочку на руки. Он целует ее и открывает заднюю дверь. В этот момент девочка начинает кричать.

Она кричит громко, очень громко. Она брыкается и плачет, как будто внезапно сошла с ума. Она бьет руками мужчину, который мог бы быть ее отцом, дергает его за волосы, пинает ногами.

Ее крик можно слышать даже с того места, откуда женщина наблюдает за происходящим в надежде, что дождь намочит девочке волосы.

Мужчина сдается, и тогда мать снова берет дрожащую девочку на руки. Она обнимает ее и целует, но все равно не может успокоить: та продолжает кричать, плакать и пинаться.

Наконец мама с дочкой садятся на заднее сиденье.

Мужчина оборачивается, проверяя, не наблюдал ли кто-нибудь за этой сценой, и тоже садится в машину.

Он заводит мотор, и все трое исчезают в пелене дождя.

Женщина остается на тротуаре, не зная, что делать дальше. От напряжения она забыла, что держит в руке закрытый зонт.

Она раскрывает его и чувствует, как по телу пробегает дрожь.

Она пытается вспомнить о том, что привело ее сюда: официально она в отпуске в Польше. Но в реальности все намного сложнее.

В реальности она приехала искать ответы на вопросы, в которых, возможно, нет никакого смысла. Те самые вопросы, которые ей задавала маленькая девочка, жившая внутри шляпы.

Она вспоминает:

– Мне больно, очень больно!

– Но что у тебя болит, Луна?

– В этом-то и проблема. Я не знаю.

Слово «обычный» всегда пугало меня.

Тим Бертон

Когда я познакомилась с Луной, я поняла,

что мы с ней скоро расстанемся,

но я не подозревала, что она все равно

останется со мной на всю жизнь.

Двадцатого июля ровно в 20:17 в палате старой больницы одного маленького городка на свет появился мальчик, который, едва покинув утробу матери, сразу начал громко плакать.

Он еще не знает, что будет любить запах мяты, вкус корицы и зеленый цвет, тот, что похож на цвет влажной травы. А еще он будет любить мармеладные конфеты, которые можно перекатывать во рту, проталкивая между зубами, и опавшую осеннюю листву, упоительно шуршащую под ногами.

Его будут сильно раздражать слова «я не могу» и то, как при мытье рук намокают рукава рубашки, или когда люди, разговаривая с ним, подходят слишком близко.

Он появится на свет, обладая исключительными способностями к плаванию, но, учитывая место рождения и положение его семьи, он впервые увидит бассейн лишь в тридцать лет, и к этому времени его тело и разум уже забудут, что он мог бы стать одним из лучших пловцов в мире.

В ту же минуту в палате другой больницы, расположенной на другом континенте, маленькая девочка осталась сиротой при рождении. Это были сложные роды. Все с самого начала пошло не так. Девочке удалось выжить, но матери – нет. Возможно, эта боль от потери и заставляет девочку кричать. Несмотря на всю силу ее крика, никто не видит ни слезинки на ее щеках, поскольку ее слезные протоки еще закрыты, как и у всех новорожденных.

Она будет любить вкус меда и запах влажной земли после дождя, а ее любимым цветом будет оранжевый, тот, что оставляет после себя солнце, скрываясь за горизонтом. Ей будет нравиться наблюдать, как листья колышутся на ветвях деревьев и как облака меняют форму в ветреный день.

Что будет вызывать у нее особую неприязнь, так это птицы, запертые в клетках, оголенные корни деревьев и разбросанный на пляже мусор.

Она могла бы стать прекрасным архитектором: от рождения ей достался огромный творческий потенциал. Но она никогда не сможет найти ему применение, потому что в стране, где она родилась, женщин не допускают до таких вещей, на самом деле им не разрешается делать почти ничего.

В ту же минуту в одной из стран к востоку отсюда на свет появляется мальчик. Его матери делают кесарево сечение: врач очень спешит, ему нужно закончить как можно раньше.

Мальчику будет нравиться вкус апельсинов, запах бензина, прикосновение к гладким поверхностям и ощущение, когда словно паришь в воздухе, качаясь на морских волнах с закрытыми глазами.

При этом его будут раздражать люди, которые оставляют открытыми дверцы шкафов, используют слишком много парфюма и застегивают рубашки на все пуговицы.

Он мог бы многого достичь в парусном спорте, возможно, даже стать чемпионом мира, но у него не будет шанса даже попробовать себя в этом из-за финансового положения его многочисленной и небогатой семьи. Родись он в другом месте, в другой семье…

Одновременно с ним к северу отсюда рождается девочка. Ее родители перестают любить друг друга именно в тот момент, когда она появляется на свет. Ей суждено стать той, кто объединит людей, у которых больше не осталось ничего общего.

Она будет любить отламывать горбушки свежего хлеба, ходить по дому босиком, растирать одну о другую замерзшие ступни под одеялом и ощущать тепло поцелуев на своей шее.

Ей будет нравиться запах только что испеченного печенья, вкус клубники и кристально-белый цвет, которым обычно рисуют снег, лед и холод.

Она будет ненавидеть ветреную погоду, никогда не ляжет спать на незастеленной кровати, а ее нелюбимым делом будет снимать украшения с елки, притом что она всегда с удовольствием будет украшать дом к Рождеству.

Эта девочка будет очень талантлива в музыке, и ее семья создаст ей все условия для развития этого таланта.

Если верить статистике, каждую секунду в мире рождается одновременно триста детей – в разных странах, в разных семьях, с разными возможностями.

Сегодня все наше внимание приковано лишь к одной из них, потому что время от времени человечество получает помощь.

Время от времени на свет появляется кто-то, похожий на Луну.

Рождение Луны

Тринадцать лет назад. Рождение Луны

Двадцатого июля ровно в 20:17 в палате обычной больницы обычного города на свет появляется поначалу тоже вполне обычный ребенок по имени Луна. В течение первой минуты своей жизни Луна не плачет. Это, конечно, не совсем обычно, но такое случается и не является поводом для беспокойства.

Едва очутившись в этом мире, она смотрит по сторонам, пытается хоть что-то различить, ищет какой-то ориентир. Но ее глаза еще недостаточно развиты, чтобы видеть, поэтому ровно через шестьдесят три секунды после рождения она начинает плакать.

Луна будет обожать вкус печенья с молоком, фиолетовый цвет, переходящий в темно-синий, как у некоторых сортов винограда, и запах, оставленный на ее одежде теми людьми, которых она любит.

Ей будет очень нравиться наблюдать за людьми и представлять себе их жизни: смотреть, как двое пожилых людей прогуливаются, держась за руки и улыбаясь, как влюбленные прощаются, а потом оборачиваются, чтобы снова взглянуть друг на друга.

При этом будет слишком мало вещей, которые ей не будут нравиться, потому что ее разум будет развит настолько, что она сможет понять практически все.

День 1-й. Больница

Я впервые вошла в палату, и она уже знала, что перед этим я несколько секунд простояла снаружи. Это объясняет, почему, едва открыв дверь, я увидела, что она уже ждет меня возле кровати.

Ее тело напоминало карточный домик, который существует, пока держится в равновесии, но может обрушиться от малейшего движения.

Она была высокой для своего возраста и казалась слишком жизнерадостной, учитывая происходящее. В тот день на ней была пижама того же светло-серого цвета, что и постельное белье.

На фоне всего этого выделялась огромная шляпа, которая, казалось, была нужна для того, чтобы удерживать ее тело на земле.

Она старалась скрыть дрожь в ногах, облокотившись на кровать и скрестив руки за спиной, словно они были той откидной подставкой, которая не позволяет рамке с фотографией упасть назад.

Некоторое время мы не встречались взглядами. Я первая отвела глаза в сторону, чтобы девочка не успела разглядеть в них чувство жалости. Повернув голову, я увидела молодую медсестру, сидящую в небольшом кресле.

– Привет, – прошептала я, словно боясь заговорить с девочкой напрямую.

– Привет! Я Айла, – ответила медсестра, вставая, чтобы поприветствовать меня.

– Привет! – сказала мне девочка.

Я заметила удивление на лице медсестры, когда девочка заговорила.

– Ты, должно быть, Луна, верно? – спросила я.

– Да, – ответила она, протягивая руку.

Стоило только пожать ей руку, чтобы все стало ясно. Хотелось верить, что выражение моего лица ничуть не изменилось и что я никак не выдала своего удивления, прикоснувшись к ней.

– Побочные эффекты, – сказала она.

– В каком смысле? – смущенно спросила я.

– Не во-во-волнуйтесь, это нормально, что вы заметили, ни-ни-ничего страшного. Ну! Иногда мы пытаемся скрыть нашу реакцию на что-то странное, но ведь это нормально – замечать что-что-то странное, как думаете?

Она почесала нос и показала мне свои пальцы.

– У меня отсутствует большая часть указательных пальцев на обеих руках, – сказала она, непроизвольно дернув плечами. – Это легко заметить, когда пожимаешь руку. Мы все та-та-так привыкли чувствовать пять пальцев при рукопожатии, что, ко-ко-когда одного не хватает, мы это за-замечаем. С дру-другой стороны, это не та-та-так видно, особенно если быстро двигать руками. Смотрите!

И тут же, опершись на кровать, она начала размахивать руками в воздухе.

– Так ничего не заметно, – сказала она, улыбаясь, и снова почесала нос. – Не-не-не так уже это и-и страшно.

Я молча стояла, пока она продолжала пристально разглядывать свои руки. Мышцы ее шеи сдавило от спазма, и она резко дернула плечами. От этих движений шляпа слегка съехала в сторону.

– Когда я была маленькой, на-на-начались осложнения, и кровь перестала поступать – черт! – в конечности. В конце концов я п-п-потеряла только два пальца, ну, по половине каждого. – Она поправила шляпу. – И знаете, что самое смешное? Все ду-ду-думали, что у меня будут проблемы с математикой!

Она замолчала, словно ожидая моего ответа, но я не знала, что сказать. Она снова резко дернула плечами и почесала нос.

– Не дошло? – продолжила она, улыбаясь. – Мы все у-у-учимся считать на пальцах, вот откуда и пошла десятичная система – черт! – и вот почему цифр – ну! – всего десять.

Она снова почесала нос.

Я украдкой посмотрела на медсестру.

– Нет, она тоже этого не-не-не знала, пока я не рассказала. Все ду-ду-думали, что я смогу досчитать только до восьми, ну, может, до девяти. – Она засмеялась.

Последовал еще один мышечный спазм шеи, и она снова несколько раз дернула плечами.

Я абсолютно ничего не понимала. Я чувствовала себя, как боксер, который несколько раундов спустя все еще стоит на ринге, забыв, что он там делает, и ожидая, что тренер выбросит полотенце или противник одним ударом отправит его в нокаут.

Конечно, в тот момент я еще не знала, что предо мной стоял самый необычный человек из всех, с кем мне довелось повстречаться в жизни.

Польша

Женщина стоит у входа в школу. Теперь их осталось трое: она, дождь и холод.

Вдруг она улыбается. Улыбается, потому что смогла увидеть ее. Теперь она точно знает, что девочка существует, что она настоящая, а не просто картинка из интернета. Конечно, это ничего не доказывает, но существование этой девочки хотя бы частично оправдывает происходящее.

«И все же, даже зная, что это неправда, я приехала», – говорит она себе.

Возможно, она приехала из-за того, как была потрясена, увидев нарисованный на доске символ бесконечности, или из-за того, что чувствовала себя обязанной. Или, может быть, потому, что хотела убедиться, что в реальности не может существовать таких аномалий.

Она снова думает о той девочке, которую только что увидела возле школы: кареглазая, высокая, с очень светлыми волосами. Вдруг она вспоминает об одной маленькой детали, на которую не сразу обратила внимание, и снова улыбается.

Желтый, на ней был желтый дождевик. Она понимает, что это нелепое совпадение, что многим детям нравится этот цвет, что этому есть рациональное объяснение. Стоило только оглядеться вокруг, и она наверняка бы увидела огромное количество детей в таких же желтых дождевиках.

Она улыбается и снова заглядывает в свой телефон, чтобы посмотреть карту: через две улицы должен быть парк.

Будь сегодня погожий день, вполне возможно, что девочка с мамой отправились бы туда вместе с другими учениками. Это несложно проверить, ведь на большинстве фотографий парка, которые она нашла в интернете, видно играющих детей с школьными рюкзаками.

Она направляется туда, не подозревая, что за ней с расстояния всего нескольких метров наблюдает мужчина. На нем военные ботинки и длинное черное пальто. Он прячется под огромным зонтом. Сейчас этот мужчина следует за ней в парк, держась на расстоянии.

– Что ж, с вашего позволения, – сказала я, пользуясь воцарившейся в палате тишиной, подошла к небольшому столику у окна и начала доставать документы.

– Если вы не возражаете, я вас оставлю, – вдруг сказала медсестра. – С тобой все будет в порядке, Луна?

– Да – ну! – конечно, – ответила девочка.

– Уверена?

Девочка кивнула, не переставая улыбаться, и снова почесала нос.

– Все это так странно! – почти прошептала мне медсестра.

– Что именно? – спросила я.

– Ничего-ничего! Что ж, если вам что-нибудь понадобится, просто нажмите на красную кнопку, вон на ту, Луна знает.

Она вышла из палаты, оставив дверь приоткрытой.

Я посмотрела на Луну и улыбнулась. Она улыбнулась в ответ.

Я стала раскладывать перед собой документы. Это были отчеты, самые ужасающие, которые мне только доводилось читать. Эта девочка пережила столько бед – чудо, что она до сих пор была жива. Ее звали Луна, ей было тринадцать лет, и, если верить последним медицинским заключениям, она уже давно должна была умереть. Но она продолжала жить.

Более десяти операций всего за шесть лет оставили на ней столько отметин, что едва можно было отличить одну от другой. Я стояла к ней спиной, перебирая бумаги, но чувствовала, что она наблюдает за мной. Я должна была показать ей документы и обсудить кое-какие детали. Но она не дала мне ни минуты.

– Меня зовут Луна, мне т-тринадцать лет, и у меня сразу несколько заболеваний, – сказала она.

Я обернулась, держа в руках несколько страниц.

– Я очень талантлива в одних вещах и совершенно бесполезна в других. Я прекрасно говорю на десяти языках, но и-и-иногда мое тело – так! – меня совсем не слушается, и я не могу произнести фразу целиком. Я с детства у-умею хорошо играть на п-пианино, несмотря на мои пальцы, и решать в уме сложные математические з-задачи. Ничто из этого, конечно, не является моей заслугой. П-п-при этом я так и не научилась – черт! – держать равновесие на велосипеде, мне вообще не удается ничего спортивное.

Из-за спазмов в шее у нее опять задергались плечи, она покачала головой и почесала нос с такой силой, что казалось, он вот-вот оторвется.

– Да, я м-могу запоминать большие тексты, изображения и ситуации, у меня и-идеальная фотографическая память, я тут же запоминаю в-все, что вижу. Если я закрою глаза…

И тут она натянула свою огромную шляпу так, что вся голова исчезла в ней.

– Например, вот так, не глядя, – заговорила она изнутри шляпы, – я могу сказать, во что вы одеты.

Она умолкла на несколько секунд.

– На вас темно-синие джинсы, широкий коричневый ремень с ромбовидной пряжкой, золотой, застегнутый на третье отверстие. Белая рубашка с белыми пуговицами, их около восьми. Еще браслет и два кольца, оба на левой руке, на безымянном и на среднем пальце. И серьги, тут я могу ошибиться, но, кажется, это два маленьких серебряных колечка. И прекрасные вьющиеся волосы. И вы точно брюнетка!

В этот момент, не дожидаясь моего ответа, она приподняла шляпу и посмотрела на меня:

– Надо же, про с-с-серьги ошиблась: они не с-с-серебряные, а золотые.

Я стояла, не зная, как реагировать. Она все описала в точности.

Мне говорили, что эта девочка была особенной, очень одаренной. В чем-то даже гениальной.

– У м-м-меня две смертельные болезни, – продолжала она, – но п-пока они соревнуются, кто прикончит меня раньше, я продолжаю жить. В какой-то момент казалось, что п-п-побеждает боковой амиотрофический склероз, очень редкое заболевание у детей. Но ч-через несколько лет опухоль в голове лишила его п-п-превосходства. Эта напряженная борьба между ними идет до сих пор, п-п-проблема только в том, что от побочных эффектов страдаю я.

Она замолчала. Несколько раз почесала нос.

– Однажды я задала себе вопрос. Наверное – ну! – тот же самый вопрос, к-к-который вы сейчас задаете себе: как та-такое возможно, чтобы в одном теле поместилось сразу столько болезней? Эта мысль долго мучила меня, пока я не пришла к выводу, что если в мире есть – ну! – п-п-почти идеальные девочки, высокие, красивые, с пропорциональным телом, целыми пальцами и без неизлечимых болезней, то почему не может с-существовать их п-полная противоположность, то есть кто-то т-т-такой, как я. Статистически это м-м-маловероятно, но не невозможно.

Так что вот она я, п-п-прямо перед вами, маловероятная, но возможная.

Польша

Женщина идет к парку, который видела только на фотографиях в интернете. Она обходит лужи, оставшиеся после дождя на неровном тротуаре, и пытается избежать брызг от проезжающих машин.

Через две улицы она поворачивает налево и оказывается прямо перед входом в парк.

Вблизи он кажется больше, чем на фотографиях. Она видит несколько скамеек, установленных вокруг площадки с качелями, подходит к одной из них, не замечая, как ее ботинки хлюпают по грязи.

Она знает, что ищет, и, возможно, именно поэтому сразу видит это: красную горку, высокую, старую, железную, сильно отличающуюся от остальных. Она думает, что это самая любимая горка девочки.

Откуда она могла знать это? Это был еще один из тех вопросов, которые не давали ей покоя. Но, осмотревшись, она поняла, что в этом не было ничего удивительного: из всех конструкций на площадке именно эта горка выделялась больше других. Любой ребенок выбрал бы именно ее.

В конце концов, вся жизнь – череда вероятностей, улыбается она.

Она осматривается, и у нее возникает странное чувство. Она стоит в незнакомом парке, в городе, куда она приехала впервые. И все же ей кажется, что она уже была здесь. Причуды разума, думает она.

Она продолжает смотреть по сторонам, не замечая мужчину, который наблюдает за ней из-за деревьев, стараясь оставаться незамеченным. Мужчину, который выжидает.

Женщина достает телефон и ищет на карте маршрут до следующего адреса, который может стать еще одним доказательством. Конечно, это не значит, что то, что она ищет, существует в реальности, но сможет подтвердить, что девочка потратила немало времени на исследования.

Женщина улыбается. Иногда последовательно рассказанная ложь может заставить нас усомниться в правде.

Это примерно в тридцати пяти минутах от парка. Она могла бы взять такси, но ей всегда нравился дождь, поэтому она решает идти пешком.

Наблюдающий за ней мужчина только рад такому решению: будет намного проще следовать за ней пешком, чем на машине.

– У меня отметины по всему т-т-телу, большинство из них – шрамы от операций, но есть и другие, странные, которые у меня с самого рождения. Например, есть одна очень необычная, вот тут, – она слегка приподняла рубашку, и я увидела отметину, которая напомнила мне ту, что была у меня на лбу, прямо над бровью, – красивая, да?

Я кивнула.

– Она н-н-не похожа на ту, что у вас на лбу, – сказала она мне, словно прочитав мои мысли, – ваша появилась в результате несчастного случая.

Я хотела ей возразить, ведь эта отметина была у меня с самого рождения, а не из-за несчастного случая, но предпочла промолчать. В итоге оказалось, что она была права.

– К-к-как вы, наверное, уже поняли, я т-т-также страдаю синдромом Туретта. Время от времени у меня н-н-начинаются нервные тики, которые я не могу к-контролировать. Я чешу нос, пожимаю плечами, дергаю головой, запинаюсь, когда говорю, за-за-заикаюсь на разных звуках, а иногда просто выкрикиваю ругательства, сама того не желая. Обычно это усиливается, к-к-когда я нервничаю. Если я спокойна, это не т-т-так заметно. Сейчас я у-уже п-привыкла, а вот раньше было совсем н-н-не просто.

Я представила, каким было ее детство.

– Д-д-для этого мне и нужна шляпа, – продолжила она. – К-к-когда я замечаю, что она начинает шевелиться, значит, у меня снова тики. Иногда – черт! – о тиках я догадываюсь по с-с-странному выражению лица того, кто в этот момент стоит п-передо мной, вот к-к-как было с вами, к-к-когда мы начали разговаривать.

Мне стало стыдно, но откуда она могла знать? Как ей удавалось улавливать каждый мой жест, каждую эмоцию?

– Не волнуйтесь, я знаю, что вы не со зла, это естественно. Я привыкла, что на меня с-с-смотрят странно, смеются, думают, что я от-отсталая. Когда я приходила в школу в д-д-день рождения, меня всегда поджидал забавный подарок от моих одноклассников: погремушка, книжка со скороговорками, намордник или смирительная рубашка. Однажды мне подарили колпак с колокольчиками и на перемене заставили его надеть, а потом делали с-с-ставки, пытаясь угадать время, к-к-когда он зазвонит.

Одним из самых моих распространенных прозвищ в д-д-детском саду, а потом и в ш-ш-школе, было Фрэнки, типа Франкенштейн, ну, вы понимаете. В каком-то смысле они были правы: похоже, что меня сшили из разных кусков, просто не доделали.

У меня к горлу подступил ком.

Вдруг я заметила у нее странное выражение лица, как будто она хотела заплакать, но знала, что сейчас не время. Как будто она искала, куда можно спрятать боль, которую причиняли ей ее же слова.

Я не знала, что делать, не знала, что сказать, в какой момент прервать этот монолог.

– Д-думаю, вам уже сказали, что – ну! черт! – вы не первый психолог, который приходит сказать мне о том, что я и так уже знаю: что я умру. Были и другие, я помню как минимум шестерых. Большинство не продержалось и недели.

Она замолчала, и я решила воспользоваться этим моментом, чтобы наконец начать разговор:

– Почему?

– С не-не-некоторыми я отказалась общаться с с-с-самого начала: они все время говорили и говорили, я не хотела их перебивать.

Луна засмеялась:

– Ну, с одной вроде п-п-получилось наладить контакт. В первые дни казалось, что она искренне интересуется моими чувствами. Проблема возникла, когда она начала задавать вопросы.

– В чем же проблема, Луна? Наша работа как раз в том, чтобы задавать вопросы.

– Ей не нравились мои ответы.

Она снова неосознанно дернула плечами и почесала нос.

Я заметила выражение боли на ее лице.

– Этого не может быть, Луна. Мы, психологи, привыкли ко всем видам ответов, к любым реакциям. Это наша работа.

– Не все психологи г-г-готовы ко всем видам ответов, уверяю вас.

Мы обе замолчали. Она снова почесала нос и дернула плечами. Снова это выражение боли на лице.

Она слегка пошатнулась.

– Что ж, – я решилась прервать повисшее молчание, улыбаясь и стараясь не акцентировать внимание на том, что вижу, – значит, меня ждут непростые времена.

– Нет, думаю, что с вами б-б-будет по-другому.

– Почему? – спросила я удивленно.

– Потому что у нас с вами есть кое-что общее.

– Что же это? – снова спросила я, ожидая какой-нибудь совершенно невинный ответ. Но все получилось с точностью до наоборот. Именно тогда я поняла, что должна быть осторожнее с вопросами, которые я задаю этой девочке.

– Мы с вами пережили одинаковую боль, – сказала она, глядя мне в глаза. – Днем ее не так заметно, но к-к-каждую ночь она обязательно приходит навестить нас. Это боль утраты. Она никогда не проходит, потому что заменяет собой человека, который ушел.

Бумаги, которые я все еще держала в руках, упали на пол. Я застыла, пристально глядя на нее, не смея отвести взгляд, не смея даже моргнуть. Я думала, что если не буду моргать, то смогу скрыть слезы, подступившие к глазам.

Я медленно наклонилась, чтобы собрать бумаги. И там, скрывшись от ее взгляда, я позволила слезам и боли вырваться наружу.

Откуда эта девочка могла знать обо мне такое?

Семь лет назад

Черная, почти новая машина среднего размера едет по дороге, на которой, по крайней мере на данный момент, нет виноватых. Мать и сын возвращаются домой. Обычно их путь занимает всего полчаса. Пока по той же радиостанции, что и всегда, крутится одна и та же музыка, мать размышляет, как вместить в сегодняшнее расписание троих своих пациентов, бассейн ребенка и поход в супермаркет.

Ребенок, оставшись за рамками этой жизненной головоломки, сидит на заднем сиденье, любуясь пейзажем. Ему всегда нравилось наблюдать за тем, как за окном на полной скорости проносятся дома и деревья. Особенно он любит ездить на машине в дождливую погоду, потому что тогда он может рисовать прямо на окне, повторяя пальцами путь капель, стекающих по стеклу. Но сегодня дождя нет, светит солнце, видимость хорошая, так что даже погода не поможет смягчить ситуацию.

В тридцати километрах отсюда по встречной полосе едет другая машина, красная, чуть побольше и не такая новая, а ее скорость гораздо больше разрешенной.

На передних сиденьях едут мать и дочь. Дочь надела наушники, как только села в машину. Она ни на секунду не отрывается от видеороликов на телефоне и прямо сейчас слушает советы шестнадцатилетнего эксперта, как скрыть прыщи при помощи косметики определенной марки.

Мать левой рукой держит руль, правой – мобильный телефон. Ее внимание периодически переключается с дороги на рабочий чат, где присутствуют все коллеги, кроме начальника. Звуковые уведомления заставляют ее нервничать, но она не решается отключить их. Разговор коллег принимает направление, которое ей совсем не нравится.

Постепенно расстояние между двумя машинами сокращается.

Две машины, две истории, четыре жизни. Теперь их разделяет всего десять километров.

Откуда эта маленькая девочка могла знать обо мне такое?

Это было очень личное, об этом нигде никогда не упоминалось, даже в местных газетах.

Я медленно встала, повернулась к ней спиной и начала раскладывать бумаги, стараясь незаметно вытереть слезы.

Возможно, это была просто случайность. Возможно, девочка уловила в каком-то из моих выражений лица нотки грусти, не более того. Я аккуратно все разложила на столе и придвинула стул, чтобы сесть рядом с ней.

– Луна, ты знаешь, почему я здесь? – спросила я, глядя ей в глаза, не скрывая, что плакала.

– Да, чтобы сказать мне, что я умираю, – ответила она.

– Нет, я здесь для того, чтобы эти дни стали лучшими в твоей жизни.

– Понятно, – сказала она. Я заметила гримасу боли на ее лице. Это напоминало мне конец детского праздника, тот самый момент, когда в надувной замок перестают подавать воздух.

Она подняла одеяло и медленно легла, словно из нее выкачали всю энергию. Ее шляпа упала на пол, а вслед за ней и светлый парик. Я отвела взгляд: кожа на ее голове, на которой почти не осталась волос, представляла собой лабиринт из шрамов.

Она постаралась ухватить одеяло, но оно выскользнуло из пальцев. У нее не осталось сил, чтобы удержать его.

– Луна, что с тобой? Ты в порядке? – спросила я, помогая ей укрыться.

– Я устала, очень устала. Значит, скоро мне будет очень больно, всегда так. П-п-просто на этот раз все как-то быстрее. Может, п-п-потому, что на этот раз близко, совсем близко… на этот раз очень близко.

– Близко? Что близко?

– Мне больно, мне очень больно… – сказала она, подергиваясь от спазмов.

– Что у тебя болит, Луна? Что у тебя болит?

– В этом-то и проблема. Я не знаю, – ответила она, закрывая глаза.

В тот день я не поняла этой фразы, на самом деле, я вообще не понимала, что происходит.

Она обессиленно взяла меня за руку.

– Позовите медсестру… – прошептала она.

– Что?

– Позовите медсестру. Позовите медсестру… п-пожалуйста… кнопка, красная кнопка.

Я нажала на красную кнопку.

Она закрыла глаза, а я так и осталась стоять, сжимая ее руку.

Что у тебя болит, Луна?

В этом-то и проблема. Я не знаю.

Семь лет назад

Десять километров.

Это расстояние, разделяющее две машины, красную и черную, которые едут по одной и той же дороге навстречу друг другу. Видимость идеальная, движение свободное.

В одной из машин, в черной, женщина продолжает думать о том, как успеть все, что ей нужно сделать: возможно, если она сейчас сходит за покупками, она успеет не только сводить сына в бассейн, но и принять одного из пациентов.

Ребенок, наблюдающий с заднего сиденья за происходящим снаружи, вдруг говорит: «Мама, я сейчас описаюсь».

Она слышит его, но не отвечает, продолжая искать решение головоломки. Мальчик, нервничая, все сильнее сжимает колени, будто это может ему как-то помочь.

«Мама, я сейчас описаюсь», – повторяет он более настойчиво. Мать молча нажимает на педаль газа.

Ребенок, возможно, думая, что мать его не слышит, или, может, потому что он действительно больше не может терпеть, говорит: «Мама, я больше не могу!»

Именно в этот момент его мать кричит: «Я тебя слышу! Я тебя слышу! Я тебя слышу!»

Она кричит от злости, но не на него, а на весь мир, на приближающийся вечер, на жизнь, не оставляющую ей ни одной свободной минуты, на часы, которые невозможно остановить. Расплата не заставляет себя долго ждать: напуганный ее криком ребенок намочил трусы, штаны и сиденье автомобиля. Больше она не говорит ни слова.

В другой машине, в красной, девочка-подросток продолжает сидеть, уткнувшись в мобильный телефон. Ей надоело видео инфлюэнсера, и теперь она читает сообщения в группе друзей. Какой-то парень прислал ей фото в обнаженном виде. Она нервничает и быстро пролистывает изображение. Косится на мать: та ничего не заметила. Потому что, к счастью, голова ее матери занята другим.

Другое – это сообщения, не перестающие сыпаться в рабочий чат, оповещений о которых девочка не слышит из-за наушников и от которых ее мать переживает все больше и больше.

Она уже несколько минут ведет машину, держась за руль всего одной рукой: другой она пролистывает сообщения в телефоне. Краем глаза женщина видит, что одна из коллег, ее заклятый враг, пишет что-то, что ее непосредственно касается. Она начинает нервничать еще сильнее.

Между двумя машинами остается пять километров.

Польша

Пройдя под дождем множество улиц, женщина подходит к нужному дому, адрес которого отображается на карте в телефоне.

Она смотрит по сторонам, ей кажется, что она в реальности переживает то, что столько раз видела в интернете. Практически все совпадает, даже мельчайшие детали: цвет уличных фонарей, форма мусорных баков, тротуарная плитка. Она вдруг замечает, насколько похожи друг на друга дома в этом районе. Издалека она видит то, ради чего пришла: белый фасад, ограду с черными воротами и красным почтовым ящиком. Первый этаж, затем второй и мансарда.

Она поднимает голову и видит круглое окошко, украшенное изображением единорога. Она приближается к дому, проходит мимо фасада и замечает то, что ее поражает: прямо напротив припаркована та самая машина, на которой уехала девочка.

Она украдкой заглядывает в маленький садик, скрытый между оградой и внутренней частью дома: различает баскетбольный мяч, игрушечный грузовик и желто-синий велосипед.

Она идет по тротуару, пока не доходит до угла. Там она останавливается, не зная, что делать дальше. Смотрит по сторонам: вокруг никого, только дождь и холод, пробирающий до костей.

Она решает зайти в кафе.

Поворачивает обратно, пересекает улицу и останавливается перед дверью ближайшей кофейни. Уже заходя внутрь, она понимает, что девочка может быть там, внутри.

По ее телу пробегает дрожь.

Тут же пришла медсестра с небольшой тележкой, полной лекарств, проводов и мониторов. Она ни о чем не спросила, даже не посмотрела на меня, надела на палец девочки какой-то приборчик и стала наблюдать за индикаторами.

Взяла шприц и что-то ввела ей.

Затем она взяла девочку за руку, осмотрела ее шею, глаза. Пока лицо девочки не начало расслабляться, медсестра так и стояла рядом с ней.

– Не пугайтесь, иногда это с ней случается, но это нормально, и чем больше вы будете здесь находиться и видеть, что происходит… – сказала она мне, словно разговаривала сама с собой.

– Все случилось так внезапно, мы разговаривали и…

– Да, так оно и бывает, правда, на этот раз можно было это предвидеть, а никто ничего не заметил. Иногда мы так заняты попытками спасти одну жизнь, что забываем, что можем потерять другую.

– Что? – Я уже ничего не понимала.

– Ну, это сложно объяснить. Луна иногда испытывает боль, скажем так, особого характера.

– Да, она так и сказала, что ей очень больно, но она не сказала, что у нее болит, – продолжала я.

– Да, так и есть, – ответила медсестра.

– Но ведь это невозможно, она должна понимать, что у нее болит: рука, грудь, голова.

– Не всегда так. Бывают боли, которые приходят без предупреждения и начинаются ниоткуда. Вот, посмотрите сюда, видите? – спросила она, указывая на аппарат. – Напряжение, пульс, уровень кислорода. У нас есть все возможные показатели, но ни один из них не способен измерить боль, не говоря уже о боли, которую испытывает она. Думаю, у нас никогда не будет такого прибора, который смог бы измерить боль этой девочки. Есть люди, способные выносить такое, о чем ни вы, ни я даже не подозреваем. Луна одна из них.

– Ассоциированная гиперчувствительность? – спросила я. Мое образование требовало на все навесить ярлыки.

– Мы всегда стремимся всему дать название. Наверняка она бы объяснила это как-то по-другому, куда более удивительно и, конечно же, менее правдоподобно.

– Я не понимаю.

– Если вы умеете слушать, в конце концов она заговорит, – ответила она, осторожно опуская руку Луны на кровать. – Сегодня, когда вы вошли, произошло что-то необычное. Она обычно почти ни с кем не разговаривает в первый день, и вдруг сегодня… это очень странно.

Я не знала, что сказать.

– Ладно, уже поздно. Луна наверняка проспит несколько часов. Лекарство, которое я ей дала, довольно сильное, так что возвращайтесь завтра, – сказала медсестра.

Я вышла, и Айла погасила свет.

В тот день по дороге домой я не переставала думать о фразе, которую она произнесла: «Мы с вами пережили одинаковую боль». Откуда она могла знать?

Я решила вечером попробовать поискать в интернете, была ли где-нибудь опубликована информация о том, что произошло, упоминалось ли где-нибудь мое имя, имя моего бывшего мужа… его имя.

Он… Как всего две буквы могут причинять столько боли?

Я сидела в машине, пытаясь найти хоть какой-нибудь способ изменить прошлое.

Семь лет назад

Пять километров разделяют две машины и четыре жизни.

В одной из машин женщина раскаивается в том, что накричала на своего сына: он ведь ни в чем не виноват. Отчасти она понимает, что сделать ему больно – значит сделать больно самой себе. Она еще незнакома с теорией Луны, но уже подспудно переживает ее в своем сознании. «Как только вернемся домой, я попрошу у него прощения, обниму его, укушу за ушко, за шею, за нос, защекочу его всего, а потом мы вместе будем смеяться, и все останется в прошлом», – думает она.

Но проблема в том, что наши планы всегда зависят от событий будущего, и это то, что мы меньше всего можем контролировать.

Малыш тихонько плачет, стараясь не издавать ни звука. Он не понимает, почему его мать, которую он безоговорочно любит, вдруг накричала на него. Он не знает, как скрыть то, что с ним произошло. Через несколько секунд это уже не будет иметь значения.

В другой машине девочка-подросток продолжает жить в своем виртуальном мире, не обращая особого внимания на то, что происходит в мире реальном, если быть точнее – слева от нее. Там, на той стороне вселенной, ее мать приходит в ярость из-за негативного комментария о ее работе. Она просто не может в это поверить, ей нужно срочно ответить!

Она берет в руки телефон, чтобы написать все, что думает. Она бросает взгляд на дорогу, но видит лишь черную машину где-то вдалеке.

Польша

Она открывает дверь и заходит внутрь.

Украдкой оглядывает интерьер кафе.

Смотрит на барную стойку, на места возле окна, на столики в дальнем углу. Ничего. В зале почти никого нет, ни следа девочки.

Она вздыхает: все же так намного лучше.

Она оставляет зонтик у входа и подходит к стойке, где официантка коротает последние рабочие часы перед тем, как отправиться домой. Это молодая девушка, которой нравится аромат свежеиспеченного хлеба, улыбки незнакомцев, которым она придерживает дверь, выражения лиц клиентов, которые вдруг замечают, что им нарисовали сердечко на кофейной пене.

При этом она терпеть не может запах табака, людей, которые не здороваются, и матерей, которые кричат на своих детей просто так, без всякой причины, только потому что день не задался.

Она от рождения наделена особым кулинарным талантом, но так и не может решиться начать свое дело – всю жизнь она работает на других. Когда-нибудь, продолжает она говорить себе на протяжении уже пяти лет.

Женщина, которая только что вошла, пытается говорить по-английски.

– A сaffelatte, please[1], – произносит она с улыбкой, вытирая капли дождя, все еще стекающие по лбу.

– Ок, one moment[2], – также улыбаясь, отвечает официантка.

Женщина осматривается: нет, девочки нет.

Буквально через минуту на стойке появляется чашка с кофе.

Она берет ее и ищет место, где можно присесть. Выбирает небольшой столик в углу, рядом с креслом. Она вешает пальто на спинку кресла, садится и руками обхватывает теплую чашку.

Она подносит чашку ко рту, собираясь подуть на кофе, и в этот момент замечает, что на пенке нарисовано сердечко. Улыбаясь, она смотрит в сторону бара.

Официантка улыбается в ответ.

Держа чашку в руках, она наблюдает за людьми вокруг. Замечает двух женщин, которые болтают, постоянно перебивая друг друга. Как будто цель этого разговора не в том, чтобы пообщаться, а в том, чтобы произнести как можно больше слов, пусть даже их не услышат.

Справа, примерно через три столика, молодой мужчина неотрывно смотрит в экран своего телефона. Он быстро двигает пальцем по стеклу, возможно ища что-то важное.

Проходят минуты.

Заходит мать с ребенком, заказывает еду навынос. Две женщины продолжают оживленно беседовать, не понимая, кто кого перебивает. Пожилая пара неторопливо уходит, оставив несколько монет на барной стойке.

Именно в этот момент входит пожилой мужчина в черном пальто, доходящем почти до пола, и военных ботинках, слегка запачканных грязью. Он оставляет зонтик у входа и подходит к барной стойке.

Он вежливо обращается к официантке, и через пару минут она подает ему кофе. Он оглядывается и выбирает столик напротив той женщины, которая шпионила сегодня за маленькой девочкой в школе.

Мужчина смотрит на нее.

Женщина смотрит на него.

И что-то происходит.

В стенах больницы становится темно.

С наступлением ночи постепенно стихают последние звуки: тележки с остатками ужина, прощания медсестер при передаче смены, стоны, преисполненные боли, усталости и безнадежности, которые теряются среди коридоров, постепенно наполняющихся сумерками. Теперь все палаты могут отдохнуть.

Но одна палата не отдыхает, потому что девочка, находящаяся в ней, кажется, оправилась от приступа боли. У нее не так много сил, и все же она намерена сделать то, что стало для нее привычной рутиной перед сном. Она садится на край кровати, свесив ноги. Она смотрит на них, как человек, смотрящий на море с высоты скалы. Глядя на нее, сидящую в таком положении, никто бы не подумал, что этой девочке с каждым днем становится все труднее ходить.

Она смотрит на цифры, недавно нарисованные на доске за дверью: пока что ни в одной из них нет символа бесконечности.

Она медленно усаживается в позу лотоса на середине кровати и надевает на голову шляпу, чтобы полностью утонуть в ней. Она погружается в свой мир.

Мир, где невозможно отличить вчерашний день от завтрашнего, где не нужны часы, где можно в мгновение ока переместиться из одного места в другое, иногда совершенно неожиданное. Лабиринт, из которого можно выбраться, следуя только за своими ощущениями.

Она проводит так два часа, хотя ей кажется, что прошло всего несколько секунд. Когда она наконец возвращается, она чувствует, что у нее, как всегда, кружится голова от смены реальностей.

Ей кажется, что теперь у нее достаточно сил, чтобы прожить этот вечер. Но как только она встает, она понимает, что ошиблась и сегодня ей снова придется воспользоваться инвалидной коляской.

Все же она добирается до шкафа самостоятельно.

Оттуда она достает рюкзак, спрятанный какое-то время назад.

Одним движением, стараясь не упасть, она высыпает все содержимое на кровать: флакон туалетной воды, наушники, спички, ракушка, банка с песком, несколько пачек печенья, конфеты и коробка в форме сердца.

Именно ее она берет с особой осторожностью, поскольку знает, насколько хрупким является ее содержимое. Это единственная вещь, которую она не возьмет с собой, а снова спрячет в глубине шкафа.

Все остальное она соберет обратно в рюкзак и повесит его на спинку коляски. Теперь она готова.

Она садится и достает свой мобильный, чтобы войти в приложение.

Ждет несколько минут. Готово.

Руками она приводит колеса в движение и выезжает в коридор, который в эти часы уже спит.

Наступает ночь.

Семь лет назад

Черная машина едет по шоссе со скоростью девяносто километров в час. Примерно в пятистах метрах красная машина движется по другой полосе на скорости около ста десяти километров в час. При таких скоростях до их встречи остается примерно девять секунд. В случае, если один из автомобилей вылетит на встречную полосу, время, оставшееся до их встречи, не изменится, а вот последствия будут совершенно иными.

В черной машине царит неловкая тишина: мать чувствует себя подавленной из-за того, что накричала на сына. Она думает, что, как только они вернутся домой, все обязательно уладится, ведь в таком возрасте дети не знают, что такое обида.

В красной машине девочка-подросток грустит, потому что никто не ставит лайки под фото, которое она только что выложила в сеть. Она не понимает почему. Шикарная фотография, где она широко улыбается, стоя рядом с подругой. «Может, – думает она, – надо было надеть кофту с декольте поглубже или облегающую футболку без бюстгальтера, чтобы было видно соски, или выложить ту фотку, где я летом в бикини на пляже». Она еще не знает, что именно эта фотография, которую она опубликовала только что, получит больше всего лайков, потому что станет последней.

Раздраженная женщина за рулем, ее мать, читает сообщения, появляющиеся в групповом чате. Она не может согласиться ни с одним из них, поэтому решает ответить прямо сейчас, одним глазом следя за дорогой.

Фраза слишком длинная, и автокорректор добавляет слово, которое она не собиралась писать. Именно в этот момент, когда она решает удалить лишнее слово и написать все заново, она отвлекается от дороги примерно на две секунды. Их оказывается достаточно, чтобы на скорости сто десять километров в час вылететь на встречную полосу ровно в тот момент, когда приближается черный автомобиль.

Женщина за рулем черной машины яростно жмет на клаксон и пытается уйти от столкновения, поворачивая резко направо, к обочине. Мальчик, сидящий сзади, видит, как внезапно меняется картинка за его окном. Он очень напуган. Но это лишь секундный испуг: смерть окажется намного быстрее страха.

В красной машине девочка-подросток даже не успеет оторвать взгляд от своего телефона, не успеет снять наушники и посмотреть на мать… но фотография уже опубликована. Когда ее увидят, никто даже не будет знать, что эта девушка теперь существует только в виртуальном мире, поскольку в мире реальном ее больше нет.

Женщина, которая писала сообщение, уже ничего не может сделать, у нее не осталось времени даже на то, чтобы нажать на тормоз. У нее осталась лишь секунда, чтобы увидеть, как огромное темное пятно занимает все пространство вокруг.

Красная машина с силой врезается в заднюю часть черного автомобиля, как раз там, где сидел маленький мальчик.

Две машины замирают в смертельном объятии: железо и плоть, кровь и скорость, жизнь и смерть – все сплетается в единый клубок катастрофы.

Польша

Когда их взгляды пересекаются, что-то происходит.

Она вспоминает необыкновенный мир Луны, все те правила, с помощью которых она находила объяснения даже самым странным моментам в жизни.

Почему к одним людям вы испытываете привязанность, едва познакомившись с ними, а к другим нет? Что объединяет людей? Почему, лишь посмотрев друг на друга, они начинают улыбаться? Почему люди влюбляются? Почему одни люди тебе интересны, а другие нет?

На эти вопросы у Луны всегда были ответы. В ее мире, в том, что родился внутри больничной палаты и поселился в огромной шляпе, все ответы были возможны, все ее рассуждения имели смысл. Но принять реальность снаружи было намного сложнее.

Женщина снова смотрит на незнакомца, который отвечает ей улыбкой. В течение многих минут они украдкой наблюдают друг за другом, по очереди отводя взгляд.

Он ищет предлог, чтобы подойти. Она смотрит на него, потому что его лицо кажется ей знакомым.

Так проходит весь вечер: молодой парень продолжает нервно листать экран телефона, официантка убирает столики в зале. Две женщины, которые разговаривали, не слушая друг друга, уже ушли, а пожилой мужчина в черном пальто почти допил свой кофе.

То, что происходит дальше, не имеет никакого объяснения для женщины, привыкшей к реальности, основанной на правилах и нормах. Но это происходит.

Она вдруг с удивлением смотрит на мужчину, потому что ей кажется, что все это уже было раньше. Почему-то она знает, что сейчас он достанет из кармана несколько монет, положит их пирамидкой на стол, и, когда в руке останется последняя монета, он подбросит ее в воздух, а затем поймает, чтобы посмотреть, что выпало: орел или решка.

Как психолог, она знает, что дежавю – это всего лишь ловушка сознания, технический сбой в работе мозга. Если верить одной из основных теорий, ощущение дежавю возникает, когда происходящее сохраняется сразу в долговременной памяти, из-за чего кажется, будто это событие мы уже переживали раньше. Но она-то знает, что это не дежавю, потому что еще ничего не произошло. Потому что сейчас, если это действительно случится, это будет больше похоже на предсказание будущего.

И пока она продолжает прокручивать в голове невозможные сценарии, мужчина достает из кармана несколько монет, кладет их одну за другой на стол, возводя небольшую пирамидку, и, прежде чем положить последнюю монету, он подбрасывает ее в воздух, чтобы тут же поймать. Он смотрит на монетку и улыбается. А затем кладет поверх остальных.

Мужчина нашел предлог, чтобы приблизиться к ней. Вот почему он встает, надевает пальто и, вместо того чтобы идти к выходу, направляется прямиком к женщине, которая изо всех сил сжимает чашку с кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

Под покровом ночи девочка в инвалидном кресле выезжает из своей палаты, чтобы попасть в соседнюю. Она всегда сначала заходит сюда, потому что именно тут ей придется потратить больше всего сил.

Луна въезжает и медленно закрывает дверь. Едва завидев ее, женщина тут же поднимается с кровати. Сначала она ее не узнает и смотрит с недоверием. Но Луна уже к этому привыкла, она просто улыбается и открывает свой рюкзак.

Достает несколько вещей и медленно, с неимоверным усилием, встает на ноги. Она смотрит на свои ноги, как будто уговаривая их: это всего лишь на минутку.

И в следующие минуты происходит волшебство.

После, измученная, она снова садится в кресло. Ей понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя.

Наконец, набравшись сил, она снова открывает дверь и выкатывает кресло. Никто ее не видит.

Луна проезжает несколько метров вперед, чтобы попасть в палату, на двери которой нарисована большой красный круг. Он служит подсказкой для женщины, каждую секунду забывающей о настоящем.

Она спит, но Луна знает, что в любой момент она может проснуться с криками, в гневе. Сегодня она постарается этого избежать.

Визит сюда длится не более минуты. Иногда, если женщина не спит, бывает дольше.

Но сегодня не такая ночь.

Луна выезжает оттуда и двигается дальше, заглядывая по очереди в разные палаты на этаже, пока не добирается до лифта. На нем она отправляется в детское отделение: место, где должна находиться и она сама. Она заглядывает в несколько палат – каждый раз в разные, – оставляя конфеты в обмен на бумажки. Их она чуть позже спрячет в коробке в форме сердца.

Спустя несколько минут она снова поднимется на лифте, чтобы заглянуть в последнюю на сегодня палату: 444. Палату, которую она всегда оставляет напоследок.

После разговора с Луной, едва вернувшись домой из больницы, я тут же принялась искать информацию о себе, о моем бывшем муже, о моем сыне, об автомобильной аварии, сломавшей мою жизнь.

Каждый поисковый запрос пробуждал воспоминания, а каждое воспоминание, в свою очередь, приносило боль. Потому что боль от потери части себя никогда не проходит.

Через несколько часов я просмотрела сотни страниц и едва смогла отыскать четыре или пять статей, где вскользь упоминалось о том, что произошло: столкновение двух автомобилей на шоссе, не более того. Нигде не говорилось о погибших. Нигде не упоминалось мое имя. Ничего.

Откуда эта девочка могла знать обо мне такое?

Луна начинает говорить

Двенадцать лет назад. Луна начинает говорить

Девочка, которая, в отличие от других, не плакала при рождении, продолжает расти не совсем так, как другие дети, потому что все в ее жизни происходит не вовремя. Она научится произносить множество разных слов, прежде чем ей исполнится год, но в течение нескольких месяцев никто, даже ее мать, не будет понимать, что она говорит. Девочка будет выдавать слова, между которыми не будет никакой связи, издавать звуки, делая разные ударения, выражаться странными синтаксическими конструкциями. На самом деле, она не сможет произнести ни одной целой фразы на протяжении долгого времени.

В полтора года обеспокоенная мать отведет девочку к логопеду и на этот раз узнает удивительную правду: дело не в том, что девочка плохо говорит на этом языке, а в том, что она говорит на трех языках одновременно. Один язык, ее родной, это английский, другой – русский, третий – немецкий.

Логопед объяснит, что если ребенок слышит слова на других языках, то вполне нормально, что он будет включать их в свой словарный запас. Ненормально то, что он будет включать их настолько быстро. Мать ответит врачу, что она понятия не имеет, где девочка может слышать русскую и немецкую речь.

И хотя это кажется невозможным, Луна будет продолжать говорить на трех языках все лучше и лучше.

К пяти годам она будет в совершенстве владеть четырьмя языками.

В шесть лет языков станет пять.

И так будет продолжаться, пока к тринадцати годам она не заговорит свободно на десяти разных языках.

День 2-й. Больница

На следующий день, поднявшись на этаж, где была палата Луны, я подошла к дежурной стойке у входа и увидела черный бант.

– Она ушла, – сказала медсестра, едва сдерживая слезы.

Я подумала о Луне, и сердце мое бешено забилось.

– Кто? – испуганно спросила я.

– Миссис Паркер.

Я сразу почувствовала эгоистичное облегчение, которое мы испытываем, когда умирает кто-то чужой. Потому что смерть причиняет нам боль в зависимости от того, насколько близкой была наша связь с тем, кого уже нет. В то время я была еще незнакома с теорией Луны, но так мы живем изо дня в день.

– Она была у нас почти полгода. Мы сделали все возможное, но ее легкие не выдержали.

– Мне очень жаль, – сказала я не совсем искренне, ведь, когда вы не связаны с ушедшим человеком, это чувство сожаления длится всего несколько секунд.

Молчание.

Я стояла и смотрела на черную ленту на стене.

– Это то, что мы делаем уже много лет. Мы все здесь как одна семья. Несмотря на то что большинство пациентов неизлечимо больны, мы всегда заботимся о них и поддерживаем.

– Мне жаль, – повторила я и направилась к палате Луны.

Я прошла несколько метров по коридору, где лежали в основном взрослые больные. Я не понимала, почему Луну не поместили этажом выше, в детском отделении.

Я прошла мимо нескольких палат, пока не остановилась возле одной, на двери которой был нарисован большой красный круг. У двери стояла пожилая женщина, опираясь на ходунки.

– Вы мать Луны? – спросила она меня.

– Мать? Нет-нет, – вежливо ответила я.

– Вы уверены? – переспросила она, пристально глядя мне в глаза, как будто не веря тому, что я говорю.

– Да, конечно, я уверена, – улыбнулась я.

– Мы почти всегда уверены в том, в чем уверены, и почти никогда не уверены в том, в чем не уверены, – сказала она мне.

– Извините, я не мать Луны, – повторила я.

– Надо же, как жаль, – ответила она мне, меняя выражение лица.

Я чуть отступила в сторону, чтобы пройти.

Я шла по коридору, пытаясь вспомнить, что мне было известно о матери девочки. Сообщалось, что она умерла около шести или семи лет назад, также от рака.

Я уже отошла на несколько метров, когда снова услышала:

– Вы мать Луны?

– Нет, извините.

Я пошла дальше. Дверь в палату Луны была почти закрыта. Я медленно открыла ее, и увиденное меня очень удивило.

Польша

Мужчина в кафе подходит к женщине, которая изо всех сил сжимает в руках чашку.

Она смотрит на него, сама того не желая. Я его откуда-то знаю? Она думает, что это невозможно, тем более за столько километров от дома. Что, если он видел меня возле школы?

Мужчина подходит к столику.

Женщина подносит чашку к лицу, словно этот жест может защитить ее от какой-то угрозы.

Он улыбается и говорит ей что-то на незнакомом языке.

– Sorry, I don't understand[3], – отвечает она.

– Oh, ok… it's your coat, it's on the floor[4]. – Он указывает на пол.

– Oh, thanks, thanks[5], – нервно отвечает она, ставит чашку на стол и поднимает упавшее пальто. Мужчина улыбается, разворачивается и уходит.

Женщина снова берет чашку, делает глоток и говорит себе, что всему есть логическое объяснение, что нет никаких кроличьих нор, никаких шляп, которые делают тебя маленьким только изнутри, но не снаружи. Возможно, существуют фокусы, но не волшебство, никакого волшебства. И все же она продолжает думать об этой пирамидке из монет.

Мужчина выходит из кафе и направляется к дому, у которого останавливалась женщина, прежде чем войти в кафе. Он спрашивает себя, что могло ее так заинтересовать. Он достает небольшой блокнот и записывает адрес и имена, указанные на почтовом ящике.

Идет вниз по улице.

Он пытался рассмотреть ее лицо, прежде всего лоб. Но было слишком темно, он ни в чем не был уверен. Придется попробовать еще раз.

Он поворачивает за угол и ждет, когда женщина выйдет. Он последует за ней, чтобы узнать, куда еще она ходит, с кем встречается, в каком отеле живет.

Пока он ждет, он снова достает письмо, которое получил несколько дней назад. На конверте был нарисован символ бесконечности, внутри лежала фотография женщины, на обороте были указаны координаты и время. Не было только даты, поэтому он приходил к школе каждый день в одно и то же время в течение последних двух недель, пока наконец не увидел ее.

Луна сидела на кровати в позе лотоса. Ее руки лежали на бедрах, шляпа полностью закрывала голову. Она сидела неподвижно, настолько неподвижно, что на мгновение я испугалась, что она не дышит.

Я осторожно постучала в дверь, чтобы не напугать ее и чтобы дать ей знать о моем присутствии. Я подошла к письменному столу, положила сумку и достала несколько документов.

Я продолжала наблюдать за ней какое-то время: маленькое тело, скрытое огромной шляпой.

Я воспользовалась возможностью, чтобы осмотреть всю ее палату. Почему ее поместили на этаже со взрослыми?

Я обратила внимание на висевшую на стене большую карту мира, где кнопками были отмечены разные страны. Чего я не заметила в тот день, так это маленькой доски, расположенной сразу за дверью. Эту доску я обнаружила чуть позже.

Спустя время Луна подняла руки, медленно приподняла шляпу и высунула голову наружу.

– Привет, – сказала она, открывая глаза.

– Привет, – ответила я с улыбкой. – Почему ты сидела в этой шляпе?

– Ну, эта шляпа с-служит мне для м-м-многих целей. Иногда это щит, иногда это место, где я исчезаю, а иногда она с-с-становится моим домом, – ответила она мне, почесав нос.

– Твоим домом? – улыбнулась я.

– Да – ну! – я там чувствую себя в безопасности. Но с каждым днем она с-с-становится все м-м-меньше.

– Шляпа?

– Да, конечно. М-м-может быть, моя голова растет, но я ее измеряла и знаю, что это шляпа уменьшается. Н-н-но только изнутри, с-с-снаружи она всегда такая, как и была.

Молчание.

Со временем я стала лучше понимать мир этой девочки. Мне стало ясно, что эта шляпа была для нее кроличьей норой Алисы. Она просто хотела найти для себя другой мир, пусть и не чудесный, но хоть немного лучше настоящего.

– И что там внутри? – спросила я.

– То, чего нет снаружи, – улыбнулась она. – Там, внутри, у меня нормальная голова, без шрамов, с такой гривой красивых и вьющихся волос. Иногда я блондинка, а иногда – ну! – брюнетка – так! А один раз у меня даже были рыжие волосы. В-в-внутри я гуляю по улицам, и никто н-н-на меня не оборачивается. Там я здорова. Там никто на меня не тычет пальцем, никто н-н-не смотрит косо. Там в-в-внутри я тоже хожу в школу, много школ. Н-н-но в этих школах одноклассники надо мной не смеются. Н-н-никто меня не обижает, потому что у меня есть друзья.

Она вздохнула.

Я крепко стиснула зубы.

– К-к-каждый день там, внутри, другой мир. Сегодня, например, я была в таком месте, где никто – черт! – не смотрел на меня. Там, внутри, мы все не похожи друг на друга, поэтому н-н-никто меня не трогает.

– Во внешнем мире, – я хотела добавить «в реальном», – мы тоже все не похожи друг на друга.

– Да, только одни больше н-н-не похожи, чем другие.

Я пыталась представить, через что ей пришлось пройти в детстве: нервные тики, судороги в плечах, постоянное почесывание носа, заикание, ее пальцы, инвалидное кресло…

Несколько минут мы стояли молча.

– Тебе уже лучше? – спросила я.

– Лучше? – Она почесала нос.

– Да, вчера ты меня здорово напугала.

– Ах да, спасибо, боль прошла. Шляпа очень помогает.

Я не знала, что ответить на это.

Между нами снова повисло молчание.

Я не понимала, с чего начинать терапию. Эта девочка была совершенно не похожа на всех моих предыдущих пациентов.

Я психолог, специализирующийся на неизлечимых больных. Я провела много лет, помогая людям принять смерть, ведь никто нас к этому не готовит. С момента нашего рождения тема смерти становится табу, ее избегают, о ней не говорят в семье, особенно в присутствии детей. Нас не учат осознанию того, что смерть – это часть жизни.

И если здоровым людям невыносимо думать об этом, то для неизлечимых больных все гораздо сложнее: они должны принять, что конец для них наступит раньше, чем ожидалось. К этому нужно добавить ухудшающееся качество жизни, постоянные боли, потерю самостоятельности, ограничения социальной жизни.

Моя работа состоит в том, чтобы сопровождать пациента на протяжении всего процесса, от принятия до скорби, пока он задается вопросами, на которые невозможно найти ответ: «Почему это случилось со мной? За что? Что я сделал?»

– Луна, я здесь, чтобы помочь тебе, если ты, конечно, захочешь. Но я прошу тебя быть со мной честной, я прошу, чтобы ты откровенно рассказывала мне, что ты чувствуешь, что ты думаешь обо всем происходящем, как это влияет на тебя. Если эта шляпа нужна тебе для того, чтобы сбежать от реальности… я бы хотела, чтобы ты сказала мне правду.

– Правду? Какую правду? – удивленно спросила она, открыв глаза так широко, что мне показалось, они вот-вот вылезут из орбит. Она снова почесала нос.

– Что ты имеешь в виду?

– Правд много, вы про к-к-какую спрашиваете? Мою? Вашу? Ту, что у врачей, или у той женщины снаружи, которая спросила, моя ли вы мать?

– Откуда ты знаешь? Как ты смогла услышать это с такого расстояния? – спросила я.

– Это не важно, долгая история. Д-для этой женщины вы моя мать, и это ее правда. Чью правду вы хотите узнать?

– Твою, – ответила я.

– Ладно, н-н-но при одном условии.

– Слушаю.

– К-к-когда я расскажу свою правду, вы не уйдете, к-как другие психологи, не оставите меня снова одну. Вы не будете считать меня ненормальной. К-к-когда я расскажу свою правду, вы пойдете домой. Сегодня вы не будете меня оценивать или осуждать. Можете сделать это завтра, но сегодня – нет. А завтра вы вернетесь, д-д-даже если только для того, чтобы попрощаться, но вы вернетесь.

Я согласилась:

– Договорились.

– Договорились, – ответила она и снова почесала нос.

И следующие несколько минут стали самыми сюрреалистичными за всю мою жизнь.

Польша

Женщина так и сидит, сжимая чашку в руках и пытаясь осмыслить произошедшее. Просто ее пальто упало на пол, не более того.

Это правда, что после знакомства с Луной ей трудно перестать искать тысячи объяснений каждому моменту в жизни, но в конечном итоге реальность всегда берет верх.

Она думает о стране чудес, которую придумала девочка. Она знает, что у нее не было злого умысла: Луна никогда не хотела обмануть ее. Луна просто верила в то, что говорила, это была ее правда. К сожалению, за пределами ее мира эта правда превращалась в ложь.

И, даже зная об этом, женщина все равно была сейчас там, в далеком уголке Северной Европы, в Польше, разыскивая ребенка и пытаясь доказать самой себе, что все это было ложью.

– Правда… правда в том, что, когда я надеваю шляпу, я могу жить жизнями других людей, – сказала она совершенно невозмутимо, без тени улыбки, с тем выражением на лице, которое обычно замечаешь у человека, говорящего правду.

– В каком смысле? – спросила я удивленно.

– Ну, это если в двух словах, конечно.

Я попыталась разглядеть в ее лице хотя бы намек на шутку, какой-нибудь подвох, специальный розыгрыш для нового психотерапевта, но нет.

– Когда я попадаю внутрь, – она натянула шляпу на голову, – я переношусь в другую жизнь. Я могу лазить по горам, нырять в море, бегать по лесу под дождем. Я могу переходить реки, прыгая с камня на камень, могу кататься на лыжах. Однажды я даже прыгнула с парашютом. Мы были недалеко от пляжа, и я чуть не приземлилась прямо на воду.

Здесь, внутри, я танцевала часами, путешествовала по многим странам, занималась разными видами спорта: футболом, бейсболом, теннисом. Я даже как-то видела себя с мячом для регби в руках! Здесь меня обнимали, как обнимают тех, кого любят, а не тех, кто умирает. Здесь я тысячу раз целовалась, и, хоть это и звучит невероятно, я даже влюблялась, а другие влюблялись в меня в ответ.

Пока Луна говорила, у меня сжималось сердце. Потому что эта девочка не могла в действительности жить чужой жизнью, не могла оказаться в чужих головах. Она просто рассказывала мне о том, что могут делать нормальные люди и что ей не было суждено пережить никогда. Возможно, она пыталась убедить саму себя.

Это был не первый случай, когда я сталкивалась с подобным поведением у неизлечимо больного человека – создать для себя выдуманную реальность, чтобы убежать от своей собственной.

Тот, кто не был так близок к смерти, никогда не сможет этого понять. Возможно, потому, что большинство из нас не осознают, что у нас все есть. Что мы можем выйти на пробежку, когда захотим, хоть и не делаем этого. Что мы можем перейти реку, прыгая с камня на камень, хотя нам это не интересно. Что мы можем отправиться на прогулку в горы и насладиться природой, хотя у нас нет на это времени. Большинству из нас знаком вкус поцелуев, ощущение бабочек в животе, которые начинают порхать от одного прикосновения, одного взгляда, одного произнесенного шепотом слова. Большинство из нас влюбляются, большинство из нас любят в ответ.

Как разум может защитить тех из нас, кому не суждено пережить ничего подобного? Единственным доступным ему способом – заставив нас поверить, что все это уже было.

Луна продолжала рассказывать мне обо всем, что пережила внутри своей шляпы, пока внезапно не замолчала. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня, ища в моих глазах что-то, что помогло бы сохранить ее воображаемый мир. Я поняла это.

– Как давно это происходит с тобой? – спросила я.

– После смерти моей матери. Спустя несколько д-д-дней у меня н-н-начались – так! – сильные головные боли. Как-то утром я проснулась, вся дрожа. К-казалось, словно какой-то великан размозжил мне череп. Когда я открыла глаза, я испугалась по-настоящему: я ничего не видела. Я думала, что ослепла, что – дерьмо! – боль забрала последнее, что у меня осталось.

Это был один из худших дней в моей жизни. В течение нескольких часов я видела только темноту. Потом п-п-постепенно я начала различать тени и вдруг заметила, что глаза как будто открылись внутри моего сознания. Уже ночью, когда совсем стемнело, я начала видеть то, чего никогда не видела.

– В моей г-г-голове постоянно мелькали тысячи образов. Я н-н-не могла открыть глаза от боли. Днем мне нужно было находиться в темноте, но даже так ночью начиналось самое ужасное. Как только я засыпала, мне начинали сниться сны. Я просыпалась, засыпала, снова просыпалась и снова засыпала. И знаете, что самое удивительное? На следующее утро я помнила почти все, что видела во сне.

В первые – так! – дни я сходила с ума, потому что мое тело уже н-н-не могло понять, что реально, а что нет. Я уже не знала, мне это только приснилось или действительно п-п-произошло.

Мне н-н-начали давать лекарства, не понимая, что со мной происходит. Были дни, когда я не могла встать с кровати, едва могла пошевелиться. В конце концов после многих анализов объяснение нашлось: у меня оказалась опухоль в мозге. Но я-то знала, что дело было не только в этом: просто всю энергию м-м-моего тела забирал мой разум, п-п-потому что я проживала жизнь множества других людей.

Слушая ее, я боялась самого худшего. Согласно результатам последних обследований, болезнь достигла той стадии, когда опухоль начинает захватывать все: воспоминания, переживания, даже реальность.

Рак мозга может провоцировать депрессию, галлюцинации, паранойю различной степени тяжести. Мне встречались случаи, когда опухоль прорастала в те области мозга, которые отвечают за восприятие звука. Были и такие, когда опухоль полностью меняла личность пациента.

Если такое происходило с самыми обычными людьми, безусловно, это могло случиться и с такой одаренной девочкой, как Луна.

Мне было страшно, но я старалась сделать все, чтобы она этого не заметила. Я хотела понять ее, хотела узнать, что она чувствует.

– Как эти воспоминания приходят к тебе? – спросила я.

– Как с-с-сгусток энергии. Это как п-п-поток холода или тепла. Я не знаю, как это объяснить.

– Откуда приходит эта энергия?

– Отовсюду и ниоткуда. Я не могу сказать, откуда именно это начинается, и не думаю, что есть какая-то финальная точка. Я просто чувствую, что это проходит через меня.

Она молча посмотрела на меня:

– Мне жаль, но я не м-м-могу объяснить это по-другому.

Она почесала нос, а затем продолжила говорить:

– Несколько месяцев спустя я поняла, что у меня не могло быть с-с-столько мыслей, что они не могли быть только моими, потому что я не переживала всего этого. Они должны были принадлежать другим людям, не мне.

Я стояла молча.

– Это и есть моя правда.

Я не знала, что сказать. Я взяла свою сумку и убрала в нее документы.

– Большое спасибо, Луна, что рассказала. – Я поцеловала ее в лоб.

– До завтра, – сказала она.

– До завтра.

Как и обещала, я вышла из палаты, не задавая вопросов, не осуждая ее. Уже в коридоре, когда она не могла меня видеть, я расплакалась.

Мне хотелось пойти домой, сесть на диван и больше никогда не выходить, но у меня была назначена встреча с директрисой больницы. Она ждала моего отчета о том, как прошли первые два дня. В свое время она предупреждала меня, что придется набраться терпения, что Луна особенная, другая, но теперь я поняла, что было еще много вещей, о которых она мне не рассказала.

Пройдя несколько коридоров, я наконец добралась до ее кабинета. Дважды постучав в дверь и услышав приглашение, я вошла.

Польша

Женщина бредет по вечернему городу. В какие-то моменты, поворачивая за угол, глядя на фасады зданий или проходя мимо площади, она испытывает странное чувство, словно она уже была здесь. Чувство, которое ей совсем не нравится, потому что она его не понимает. Реальность должна подчиняться правилам, думает она.

Вот почему она ищет объяснение, которое все расставило бы на свои места: перед тем как приехать, она долго изучала город, просматривала в интернете туристические путеводители, маршруты и достопримечательности. Возможно, в ее подсознании сохранились образы, которые она теперь соотносит с реальностью.

Она ищет в путеводителе адрес одного из самых посещаемых ресторанов, в котором готовят лучший свекольный суп и пероги – популярные в этой стране вареники из тонкого теста с разной начинкой.

Чтобы добраться до места, понадобится около пятнадцати минут. Несмотря на дождь, здесь очень многолюдно.

Женщина входит, садится за столик у окна, как ей всегда нравилось, и делает заказ. Она снова заглядывает в телефон, чтобы посмотреть прогноз на завтра: будет дождь.

Но она все равно снова пойдет к школе.

Пока женщина ужинает, мужчина наблюдает за ней снаружи, скрываясь под навесом у входа.

В какой-то момент у него возникает искушение войти, сесть с ней рядом и показать фотографию, которую он прячет в бумажнике, ту, что он получил несколько дней назад в странном конверте. Но это бы все испортило. Было бы слишком странно встретиться с ней в двух разных местах за такой короткий промежуток времени. Будет лучше поговорить с ней завтра в том же кафе, конечно, при условии, что она вернется.

Он не собирается входить, но решает подождать там, чтобы узнать, где она остановилась. По крайней мере, чтобы увидеть ее снова.

Директором больницы работает женщина, которой нравятся маленькие радости жизни. Она чувствует себя особенно счастливой, когда вдруг находит в яйце два желтка, когда оживает почти засохший цветок или когда лифт оказывается на ее этаже, когда она его вызывает.

При этом она терпеть не может карандаши со сломанными стержнями, которые все время обламываются. И еще она не любит, когда кто-то оставляет открытыми ящики стола или входит в ее кабинет без предупреждения.

Вот почему она улыбается, услышав стук в дверь.

«Войдите», – говорит она.

Я вошла в кабинет директора.

– Здравствуйте, – поприветствовала я ее.

– Здравствуйте, – ответила она, жестом приглашая меня сесть.

Кабинет был небольшой, чистый, почти без личных вещей.

– Ну, как дела у Луны? – спросила она.

– Честно говоря, я даже не знаю, что ответить, – призналась я.

– Это уже кое-что. – Она рассмеялась.

– Это сложно объяснить. Вы уже давно знаете Луну?

– Да, к сожалению, уже довольно давно. И я говорю так потому, что любое время, проведенное в больнице, – это уже слишком много.

– И, может быть, вы знаете, у нее с головой… – Я даже не знала, как это правильно сформулировать.

Директор пристально посмотрела на меня.

– Она не сумасшедшая, если вы это имеете в виду, – ответила она серьезным тоном.

Мне тут же стало стыдно за свой вопрос.

– Нет, я не об этом, я о том, могла ли опухоль повлиять на нее.

– Понятно. Что ж, как вы, возможно, знаете, опухоль головного мозга может вызвать множество дополнительных осложнений. Если к этому добавить количество принимаемых ею лекарств… – Женщина чуть расслабилась в кресле. – Несмотря на все это, я думаю, что Луна всегда жила в своем мире. Она особенная девочка. Уверяю вас, это самый умный ребенок из всех, кого мне доводилось встречать. И поэтому она обладает необычным воображением.

– Она сказала мне, что может… – Я запнулась на полуслове, потому что даже произнести это казалось невозможным.

– Что она может проникать в сознание других людей и жить их жизнью, – перебила она, улыбаясь.

– Именно.

– Не стоит придавать этому слишком большое значение. Эта девочка каждый день переживает то, чего не выдержали бы многие взрослые. В конце концов, ее сознанию просто необходимо место, в котором можно было бы спрятаться. Как думаете, сколько раз она спрашивала себя: почему я?

Поэтому мы должны попытаться отнестись к ней с пониманием. Что такого, если она говорит, что может читать мысли? И что изменится, если завтра она скажет, что может летать? Или если на следующей неделе сообщит нам, что умеет разговаривать с животными?

Она вздохнула.

– Поначалу меня тоже удивляло все то, на что она способна. Признаюсь вам, в какой-то момент я начала верить, что эта девочка действительно обладает сверхъестественными способностями. Я даже подумала, что она может читать мысли, что это какая-то разновидность телепатии. – Она встала и начала ходить по кабинету. – Постепенно я поняла, что все это трюки. Она очень умная девочка, не стоит ее недооценивать. Она способна делать вещи на грани волшебства, но за этим всегда скрывается подвох. Если бы здоровье позволило ей заняться этим профессионально, она могла бы стать одной из лучших иллюзионисток в мире. Особенно после того, как появился мальчик-волшебник, в которого она влюбилась.

– Мальчик-волшебник?

– Да, эти двое делали что-то потрясающее: побеги, исчезновения, игры разума, действительно поразительные вещи. Например, у них был один номер. – На ее лице заиграла улыбка. – Один из них пробирался в какую-нибудь палату и шевелил рукой или ногой. В это же время второй делал то же самое в другой палате. Невероятно.

Она села на краешек стола рядом со мной.

– Пока однажды мы не раскусили, в чем дело. Вернее, я раскусила, но ничего никому не сказала, потому что фокус был действительно потрясающий. Потом я ловила их на других уловках – например, когда они угадывали лекарство, назначаемое каждому из пациентов, или когда Луна произносила имя пациента и через несколько минут он появлялся в коридоре или заходил в палату.

Она снова обошла кабинет и села в кресло.

– Мне не терпелось узнать, в чем же заключался Суперграндиозный Финальный Трюк. Сказать по правде, все, кто находился в больнице, хотели узнать об этом.

– Что?

– Суперграндиозный Финальный Трюк, – повторила она, вздохнув. – Последние пять дней своей жизни мальчик-волшебник не спал ни единого часа. Он готовил какой-то трюк, который, по его словам, должен был стать лучшим из всего, что мы когда-либо видели. К сожалению, до этого так и не дошло. Смерть не делает различий между обычными людьми и волшебниками.

– Мне очень жаль.

– Да, это было тяжело. Каждая смерть тяжела, но смерть ребенка всегда оставляет особый след. В общем, как я уже сказала, за всем, что вас удивляет в поведении Луны, всегда скрывается какой-то трюк. И если что-то от вас ускользает, спросите меня.

В этот момент в моей памяти всплыли слова, которые она сказала мне в первый день. Мы с вами пережили одинаковую боль.

– Есть кое-что, о чем я хотела бы вас спросить. Видите ли, несколько лет назад со мной произошла ужасная трагедия: я потеряла сына в автокатастрофе.

– Боже, мне очень жаль, – сказала она, протягивая руку.

– Об этом почти нигде не сообщалось, мы храним эту тайну внутри семьи. Но в первый день, когда я встретилась с Луной, она сказала мне: мы с вами пережили одинаковую боль, боль утраты. Эта фраза подразумевает, что она что-то знает. Но это невозможно, потому что об этом нет информации нигде, я специально все пересмотрела.

Женщина ответила мне с едва уловимой улыбкой:

– Думаю, это я смогу объяснить.

Польша

В одном из ресторанов в Польше женщина пробует несколько местных блюд, которые – она могла бы поклясться – никогда раньше не пробовала, но которые кажутся ей знакомыми. Она не понимает, как такое возможно, и это заставляет ее нервничать.

Она медленно пьет чай, наблюдая, как на улице идет слабый снег.

В нескольких метрах от нее, скрываясь под тенью навеса, мужчина продолжает ждать, пока она выйдет на улицу.

Ему бы хотелось рассмотреть ее поближе, но сегодня он ограничится тем, что понаблюдает за ее зонтиком: за тем, сколько раз она откроет и закроет его.

Женщина выходит из ресторана. Открывает зонтик.

Закрывает его. А затем опять открывает.

Она собирается закрыть его снова, но заставляет себя остановиться. Пора бы избавиться от этой мании, думает она.

Она застегивает пальто на все пуговицы, делает несколько шагов, а потом быстро, как будто не контролирует руки, закрывает зонт и открывает снова.

Она оглядывает улицу, укрытую тонкой белоснежной пеленой, и отправляется в путь.

Мужчина следует за ней до самого отеля.

– Я ничего не понимаю. Откуда она могла это узнать? – нервно спросила я.

– Я расскажу вам небольшую историю, – сказала мне директор. – Я прочитала об этом в какой-то книге или услышала по радио, уже не помню. Так вот, однажды на промышленном предприятии начался крупный пожар, и огонь распространялся очень быстро. Уже через несколько минут прибыли две пожарные машины и начали заливать здание снаружи, чтобы спасатели смогли зайти внутрь. Когда они уже стояли возле двери, готовые снести ее с петель, старший пожарный вдруг закричал: «Прочь, отошли все прочь!» Пожарные, сбитые с толку, остановились как вкопанные прямо у входа, не зная, что делать дальше. «Убирайтесь! Убирайтесь отсюда!» – продолжал кричать старший пожарный. Все отошли от здания, и буквально через несколько секунд оно обрушилось. Этот человек спас сразу несколько жизней.

Я стояла молча, не понимая, что она хотела этим сказать.

– Полагаю, сейчас вы хотите спросить меня, какое отношение все это имеет к Луне?

Я кивнула.

– Интуиция, – сказала она, глядя мне в глаза. – Конечно, старший пожарный не умел предсказывать будущее, но он видел столько пожаров в своей жизни, что, едва оказавшись на месте, он начал анализировать ситуацию. Он видел то же, что и другие, но, в отличие от них, он мог составить цельную картину: скорость ветра, цвет и интенсивность пламени, местоположение, тип здания. Он интуитивно почувствовал, что здание вот-вот рухнет. Когда его спросили о случившемся, он ответил, что просто увидел, что могло произойти.

– Понятно, – сказала я.

– Луна – необычайно развитая девочка, она способна собирать и анализировать данные с невероятной скоростью, у нее потрясающая фотографическая память. Ее мозг считывает и запоминает все, что видит. Только подумайте, сколько разных лиц, выражений и жестов видела эта девочка за всю жизнь, проведенную в больницах. Она испытывала больше боли, чем кто-либо из нас, так что способна различить любой ее оттенок.

Она замолчала на мгновение.

– Сюда смерть приходит каждый день, и Луна видела, как мы сообщали печальные новости взрослым и детям. Вот почему она может уловить даже самые неразличимые эмоции. Это не волшебство, это чрезвычайно развитая интуиция.

– Я даже не подумала об этом.

– Есть что-то еще, о чем бы вы хотели меня спросить?

– Да, у Луны на стене висит огромная карта мира со множеством пометок над отдельными городами или странами. Что это значит? Она когда-то была там?

– Разве что внутри своей шляпы, – улыбнулась директор.

– Внутри шляпы?

– Да, именно. На самом деле, она мало где была, но она обожает путешествия, и увезти ее куда-нибудь отсюда – это первое, о чем она попросит вас завтра, когда вы снова увидитесь.

– А можно? Я хочу сказать, ей можно выходить?

– Это зависит от многих факторов: если в этот день не назначено никаких процедур, если она чувствует себя хорошо, если это не представляет для нее опасности, если она может добраться туда на инвалидном кресле. И если место, куда она хочет попасть, досягаемо, конечно.

– Досягаемо?

– То есть туда можно добраться. Она просила меня отвезти ее в Мексику, Японию, Корею, Италию…

– Что? – Я застыла в шоке.

– Да, и она говорит об этом серьезно, совершенно серьезно.

– Но зачем?

– Она никогда не объясняла, да я и не настаивала. Луна такая: она сама решает, рассказывать тебе о чем-то или нет.

– И вы ездили куда-то? Я имею в виду, вместе?

– Когда было возможно, да, иногда я делала это ради нее. Но я никогда не понимала, зачем мы ходим в эти места, не понимала, что она надеялась там найти.

Она задумалась:

– В последний раз мы были с ней на прогулке несколько месяцев назад. Я помню момент, когда она попросила меня об этом. В тот день у меня было ночное дежурство. Придя в больницу, я заглянула в ее палату, чтобы поздороваться, и увидела, что она сидит на кровати в своей шляпе и что-то печатает на компьютере. Она была настолько взволнована, что, думаю, даже не заметила, как я вошла. Казалось, она выпила все запасы кофе в мире.

Было около трех часов ночи, когда она появилась на пороге моего кабинета, словно призрак. В пижаме, босиком и в шляпе. Меня чуть инфаркт не хватил, когда я увидела ее.

За несколько месяцев до этого

Во вторник в три часа ночи девочка вскакивает с кровати, чтобы нарисовать символ бесконечности на доске, которую прячет за дверью.

В серой пижаме и в шляпе она выходит из своей палаты и почти бежит по лестнице, позабыв об инвалидной коляске. Она бежит босиком, потому что не хочет никого потревожить. Случилось, это случилось, я только что нарисовала символ, говорит она себе.

Она пробегает весь коридор, проходит через несколько палат и наконец добирается до директорского кабинета.

Она медленно приближается и, словно привидение, застывает в дверях.

Директор, увидев ее, вскрикивает от неожиданности:

– Как ты меня напугала, Луна! Что случилось?

– Мне нужно кое-куда попасть, – нервно отвечает девочка.

– В смысле? Прямо сейчас? Тебе прямо сейчас куда-то нужно? В туалет?

– Нет-нет… мне нужно попасть вот в это место, – говорит она, протягивая листок бумаги с названием города.

Польша

Город встретил рассвет дождем.

Капли мягко стучали по окну комнаты. Женщина только что проснулась, вся дрожа: этот кошмар давно ей не снился.

Все всегда происходит одинаково: она идет куда-то, и вдруг земля уходит у нее из-под ног, и она начинает падать в никуда. Сколько бы она ни летела, она никогда не достигает дна. Она всегда просыпалась именно в этот момент. Ей приходит на ум один из тех странных вопросов, которые могла бы задать только Луна. Почему никто никогда не умирает во сне? В конце концов, она сама же и отвечает на свой вопрос. Человек никогда не умирает в своих кошмарах, потому что сознание всегда будит его вовремя.

Сегодня женщина решает не идти в школу с самого утра, потому что знает, что у входа у нее будет очень мало времени, чтобы увидеть девочку, а с учетом дождя, возможно, и того меньше. Она представляет, как машина паркуется прямо возле ограды и девочка сразу же забегает в здание школы. Женщина думает, что лучше вернуться после уроков, так у нее будет больше возможностей понаблюдать, пока девочка ждет родителей за забором.

Этим утром она решает осмотреть окрестности. Примерно в тридцати минутах ходьбы находится место, которое привлекает ее с тех пор, как она впервые увидела его в интернете: самый большой деревянный пирс в Европе, уходящий далеко в море.

Она не знает, сможет ли она ступить на него, и все же ей нужно туда попасть. С детства у нее сложились странные отношения с морем: она любит его, и в то же время оно вызывает у нее панику. Она могла бы провести всю жизнь, прогуливаясь по берегу пляжа, но не заставила бы себя зайти в воду даже по колено.

Она берет машину напрокат и направляется туда. Минут через двадцать она оказывается на небольшом перекрестке, поворачивает направо, проезжает несколько улиц и добирается до автостоянки. В другое время года она забита под завязку, но сегодня почти пуста.

Дождь постепенно стихает, превращаясь в дымчатую завесу, окутывающую все вокруг. Она выходит из машины, раскрывает зонт и медленно бредет по большой полукруглой площади. Замечает несколько закрытых ресторанов и магазинов неподалеку.

Она подходит к началу пирса – большой деревянной платформе, лежащей на песке, пока нет прилива.

Что-то в этом месте и, возможно, в этом моменте кажется ей знакомым. Это ее беспокоит, ей по-прежнему не нравится это чувство, сопровождающее ее с начала поездки.

Внезапно, без видимой причины, ее охватывает страх. Она боится не чего-то конкретного, но именно неопределенность заставляет все ее тело дрожать.

Она делает глубокий вдох и идет дальше, пока не оказывается на узкой части пирса, как раз в том месте, где он начинает углубляться в море.

Она смотрит на линию горизонта и вздыхает.

Есть ли способ договориться со страхом?

– Луна появилась среди ночи, босая, с листком бумаги в руке, на котором было написано название города.

– И что было дальше? – спросила я.

– В следующую пятницу мы обе поехали в этот город, – улыбнулась директор. – Она так настаивала, что я просто не смогла отказать. Она была очень взволнована, и я подумала, что у этой девочки осталось не так уж много поводов для радости.

Как всегда, Луна заставила меня пообещать, что я не буду спрашивать ее, зачем мы туда едем. Ей просто было нужно, чтобы я ее сопровождала.

И могу вам сказать, что по сей день понятия не имею, для чего мы туда ездили, но из всех вариантов – Япония, Австралия или Мексика – этот был самым близким, всего в пяти часах езды.

Во время поездки мы говорили об одиночестве, о любви, о жизни и, конечно же, о смерти, потому что она всегда рядом с такими детьми, как Луна.

Из всех мест, которые можно было посетить в этом городе, она захотела пойти в один из парков. Самое странное, что это даже парком не назовешь, так, просто место, куда мамочки возят малышей на колясках, небольшая кафешка, пара качелей. Ничего особенного.

Мы приехали уже поздно и отправились прямиком в отель. В тот вечер мы очень много говорили: о пациентах, об их увлечениях. Мы хорошо провели время.

На следующий день она проснулась очень энергичной, я никогда не видела ее такой. Она как будто забыла о своем состоянии – она причесалась, красиво оделась. Сразу же после завтрака мы пошли в этот парк.

Мы бродили там почти час, думаю, мы обошли его раз шесть. Казалось, она что-то искала и никак не могла найти. В конце концов она попросила меня остановиться и отдохнуть в небольшом кафе, расположенном в центре парка, прямо под открытым небом.

За полгода до этого

Ровно в 11:24 Луна и директор больницы садятся за столик в небольшом кафе в центре парка.

Все остальные столики пусты, за исключением двух: за одним – пожилой мужчина с газетой, за другим – молодая женщина с сыном, которому чуть больше года.

Через две минуты приходит официант. Вчера он познакомился с девушкой, в которую тут же влюбился и о которой не переставал думать целый день.

Директор заказывает себе кофе, Луна – лимонад.

Пока молодая женщина не отрывает глаз от мобильного телефона, малыш бегает вокруг столов.

Когда официант возвращается с подносом, малыш врезается прямо в него. Они оба спотыкаются, но удерживаются на ногах. Возможно, в другой момент официант рассердился бы, но вчера он познакомился с девушкой, и это все меняет – он улыбается.

Малыш продолжает бегать туда-сюда, пока кое-что не привлекает его внимание: девочка сидит в странном кресле с двумя огромными колесами. Он подходит к ней, и они смотрят друг на друга.

Луна улыбается. Все тело малыша усыпано веснушками. Она смотрит на его лицо, руки, ноги… Кажется, будто кто-то обсыпал его с ног до головы золотым конфетти.

Малыш тоже улыбается.

Луна высовывает язык и дразнит его.

Малыш смеется. Это придает ему уверенности, и он подходит поближе.

Луна снова показывает ему язык.

И даже директриса, наблюдая за ними, улыбается.

– Зайчик, не мешайся там, – говорит мама ребенку.

– Не волнуйтесь, – отвечает ей Луна, – я люблю детей, у меня есть два двоюродных брата этого же возраста, и я обожаю играть с ними.

Женщина улыбается и возвращается к своему телефону.

В этот момент директор окончательно перестает понимать, что происходит. Луна никогда не врет, но у нее нет никаких двоюродных братьев.

Луна подает малышу знак, чтобы он подошел ближе. Они стоят всего в метре друг от друга.

В этот момент Луна протягивает руки и раскрывает ладони. Ребенок смотрит на эти ладони: на двух пальцах не хватает фаланг.

И дальше происходит что-то настолько необычное, что только Луна в состоянии понять.

Любому стороннему наблюдателю эта ситуация могла бы показаться очень неловкой, но для этой девочки она стала самым прекрасным моментом, пережитым за долгое время.

Польша

Женщина глубоко вздыхает, сжимает зонтик и на несколько мгновений закрывает глаза, чтобы услышать шум моря.

Она говорит себе, что нужно попробовать.

Делает несколько шагов и останавливается. Порывы ветра слишком сильные.

Она решает закрыть зонтик, опасаясь, что ветер унесет ее вместе с ним.

Еще несколько шагов.

Волны бьются о деревянный настил у нее под ногами.

Она смотрит на скамейки, расставленные вдоль пирса. Ближайшая стоит всего в двадцати метрах от нее. Это будет ее предел, по крайней мере, на сегодня.

Ей бы хотелось дойти до конца пирса и, оказавшись там, ступить на эту огромную площадку, нависающую над морем. Ей бы хотелось сделать это, чтобы доказать себе, что она способна исцелить собственные страхи. Психолог, который не может помочь себе, думает она.

На дрожащих ногах она доходит до ближайшей скамейки.

И тут же садится, цепляясь за нее, как за спасательный круг.

Вдалеке, на пляже, под дождем и ветром мужчина в черном пальто прогуливается вдоль берега.

Она его не видит. Он ее – да.

Он наблюдает за ней издалека.

За полгода до этого

В кафе в парке Луна протягивает руки и раскрывает ладони, показывая свои четыре с половинкой пальца на каждой из них крохотному мальчику, первая реакция которого выглядит очень странно.

Малыш тоже протягивает к ней руки и три раза подряд неловко сжимает и разжимает ладошки. Раз, два, три. Ровно три. Что-то совершенно непонятное.

Затем он с удивлением рассматривает все пальцы девочки и, кажется, замечает что-то необычное – ее указательные полупальцы. Совсем не испугавшись, он хватается за каждый из них своими маленькими ладошками. Может быть, они кажутся ему другими, потому что они такого же размера, как и его собственные. Едва ухватившись за пальцы, малыш закрывает глаза. Очень странно.

И так они держат друг друга за руки: маленькие ладошки одной дополняют пальцы, которых не хватает на другой.

Ребенок не отпускает ее.

Луна даже не пытается освободить свои пальцы.

Мать не обращает никакого внимания на происходящее, продолжая смотреть в экран телефона. Директриса, с другой стороны, не знает, как вести себя в этой неловкой ситуации. Она смотрит на Луну и понимает, что с ней что-то не так.

Девочка плачет, изо всех сил стараясь это скрыть. Слезы как будто текут внутри нее. Смешиваясь с воспоминаниями, они тоненьким ручейком начинают стекать прямиком в сердце. Тот самый момент, когда счастье причиняет ей боль.

Спустя почти минуту малыш вдруг пугается, разжимает ладони и бежит к маме.

Луна больше никогда не будет так счастлива, как в тот день оставшейся ей жизни.

– Я понимаю, что в тот день произошло что-то особенное, – продолжила директор. – Не знаю, что именно, но после этого Луна молчала почти час, едва осмеливаясь взглянуть на меня. В общем, единственное, что я могу посоветовать, – просто попытайтесь понять ее: она особенная девочка, которая оказалась в очень сложной ситуации. Что бы вы сделали на ее месте? Вы хотели бы жить в мире, где даже не знаете, какая из ваших болезней убьет вас первой? Или бы вы захотели придумать для себя другой, свой собственный мир?

Я кивнула головой.

Мы снова пожали друг другу руки, и я поднялась из кресла. Теперь я понимала Луну немного лучше. Уже дойдя до двери, я вдруг вспомнила, что хотела спросить кое-что еще:

– Почему она лежит в отделении для взрослых?

– Она сама так решила. Однажды она сказала, что так другие дети будут приходить к ней в гости, а это поддержит тех, кто находится во взрослом отделении, особенно стариков.

Я улыбнулась.

– И вот еще что, – сказала мне директриса, – она наверняка будет просить вас отправлять письма.

– Письма? – переспросила я.

– Да, у Луны очень много друзей в интернете, но иногда она предпочитает писать письма на бумаге, такая вот она старомодная. – Она рассмеялась. – Иногда она отдает их мне, иногда – медсестре. Уверена, что и вас она тоже будет просить об этом.

– И как мне быть? Отправлять их по почте?

– Конечно. Не лишайте ее этой милой маленькой радости.

Польша

Пока волны все сильнее бьются о дно пирса, женщина все крепче держится за спинку скамейки.

Она вглядывается в горизонт, пытаясь отыскать там хоть каплю смелости, чтобы дойти до следующего фонарного столба, но страх оказывается сильнее.

После нескольких минут сомнений она встает и начинает свой путь обратно. Она смотрит вниз, разглядывая пену волн сквозь щели в деревянном настиле пирса.

Оказавшись снова на той части пирса, которая расположена на песке, она вздыхает с облегчением. Она смотрит по сторонам. Хоть она по-прежнему не понимает, почему так боится моря, она знает, что завтра попробует снова. Возможно, пройдет еще несколько шагов или дойдет до следующей скамейки.

Оглядываясь назад, она замечает одинокого человека, прогуливающегося по берегу: скорее всего, он весь промок, потому что идет без зонта.

С такого расстояния она не может узнать в нем мужчину из кафе.

Женщина смотрит на часы: уже поздно.

Ей пора возвращаться, если она хочет успеть к окончанию занятий в школе.

В коридоры больницы снова прокрадывается ночь.

Все вокруг погружается в тишину, большинство обитателей спят, за исключением одной девочки. Сегодня она решилась рассказать свою правду новому психологу, отчего чувствует себя намного лучше.

Она снова открывает свой маленький тайник с сокровищами: одеколон, наушники, спички, ракушка, печенье, конфеты, банка с песком и кое-что новое – маленькая живая улитка, которую ей принесла Айла и которую она положила в небольшую прозрачную коробочку с отверстиями.

Она чувствует в себе силы, чтобы наведаться в несколько больничных палат, в том числе и палату под номером 444, где, по слухам, по ночам творятся странные вещи.

Как всегда, она начинает с соседней палаты, где произойдет особенная встреча.

Несколько минут спустя она приближается к двери с красной точкой, заходит внутрь. Сегодня ей удается поболтать с женщиной, которая бодрствует. Затем она заглядывает еще в одну палату на этом этаже, прежде чем поднимается в детское отделение.

Оказавшись там, она обменивает угощения на маленькие записки, которые находит под подушками.

В одной из палат – в той, чья обитательница попросила показать ей настоящую улитку, – она задерживается чуть дольше. Она оставляет маленькую прозрачную коробочку на тумбочке с условием, что хозяйка палаты проведет с улиткой весь день, а затем обязательно вернет ее в лес.

Затем, как и каждую ночь, она входит в единственную палату на этаже, где в столь поздний час горит свет. Здесь она разговаривает с ребенком, который спит только днем, а потом возвращается в коридор, чтобы на лифте подняться на четвертый этаж.

Уже там она заходит в палату под номером 444.

Потом она возвращается к себе, убирает вещи в шкаф, а собранные записки – в коробочку в форме сердца. Она ложится на кровать, совершенно измученная.

Лежа, она рассматривает числа, написанные на доске за дверью, и старается запомнить два последних. Все же сегодня ей повезло.

Она знает, что то, что она собирается сделать, является преступлением. Но ее это не слишком беспокоит. Какой смысл отправлять в тюрьму тело, в котором осталось так мало жизни?

Много лет она бродила по самым темным закоулкам интернета, оставаясь незамеченной для всех. Она видела многое: что-то она поняла, что-то – нет, что-то ее взволновало, что-то вызвало отвращение. Там она обнаружила обломки человечности.

Но это не то, что ей нужно. Она ищет реальные изображения того, что видит внутри своей шляпы: лица, улицы, предметы, здания, номерные знаки, указатели. Подсказки, которые зачастую ни к чему не приводят, но иногда побуждают ее писать письма. Письма с символом бесконечности в адресе, письма, несущие в себе реальность, которую не каждый готов принять. На самом деле, она знает, что большинство из них окажется в мусорном баке.

За последние несколько лет она отправила сотни писем незнакомым людям, надеясь однажды получить ответ. Но этого так и не произошло.

Недавно она нашла новые зацепки. Главная проблема заключалась в том, что прошло довольно много времени, которое размыло воспоминания: не так-то просто поймать их, когда они уже так далеко.

К счастью, в последнее время она очень часто видела ее, даже чувствовала ее присутствие внутри шляпы. Все в мельчайших деталях: площадь, усеянная цветами, витрина магазина одежды в здании с голубым фасадом, очень узкие улочки и часть номерного знака автомобиля, по которому можно определить страну. Это самые важные детали, говорила она себе.

Она даже видела вход в дом, модель лифта и язык, на котором было написано объявление о его максимально допустимой загрузке, еще больше подсказок.

Пока наконец из окна одного из этажей она не увидела характерный памятник. Это была решающая зацепка.

После нескольких минут поиска она определила страну, город, улицу и даже номер дома. К сожалению, в здании было слишком много этажей. Придется потратить много времени.

Теперь ей нужно подключиться к какому-нибудь электронному устройству внутри здания, чтобы найти то, что она видела внутри шляпы.

Всего за несколько минут она находит чей-то ноутбук. Она уже внутри.

С подключением никогда не бывает проблем, но есть еще и эмоциональная сторона.

Она знает, что это будет долгая ночь. Она продержится до тех пор, пока не уснет или пока шляпа не перестанет действовать.

Окутанная тишиной ночи, Луна подключается.

Это ноутбук, он включен, и кто-то пользуется им прямо сейчас.

Буквально через пару минут у нее уже есть доступ.

Она отключает все оповещения, которые могут предупредить владельца о включении камеры. Она мысленно готовится увидеть все, что угодно. Подключается.

Смотрит на лицо парня лет шестнадцати в очках и наушниках. Она понимает, что он играет в компьютерную игру. Парень слишком взрослый, это точно не тот, кого она ищет. Но она не отключается, а продолжает исследовать: у парня может быть брат или сестра нужного возраста, лет пяти-шести.

Она просматривает сохраненные файлы и всего за несколько минут находит папку «Семья» и открывает ее. Там около двадцати фотографий. Луна понимает, что это семья, состоящая из четырех человек: отца, матери и двоих детей. Но брат владельца ноутбука еще старше. Нет, не повезло.

Она отключается, и никто даже не замечает, что какая-то девочка вторгалась в чужую жизнь.

Примерно через две минуты она уже подключена к другому устройству. Теперь это мобильный телефон. Она получает доступ к камере, но видит лишь темноту. Она переключается на микрофон и слышит на заднем плане какой-то фильм.

Она начинает листать фотографии на телефоне. Рассматривает в основном селфи и всего через десять секунд уже знает лицо владелицы телефона. Это женщина лет тридцати, с короткой стрижкой, с голубыми глазами. По-видимому, у нее нет детей. По крайней мере, Луна не находит ни одной фотографии с ребенком.

Нет, не то.

Снова подключается: снова ноутбук. Получает доступ к камере и видит, как обнаженный человек быстро двигает рукой. Луна уже понимает, что происходит, поэтому решает отключить камеру и перейти сразу к просмотру фотографий. Нет, он слишком молодой, чтобы иметь детей, и слишком взрослый, чтобы у него был настолько маленький брат или сестра.

Отключается. Пробует снова.

И, едва подключившись к очередному устройству, она улыбается: бинго. Квартира, где есть виртуальный помощник вроде Алисы. Это самый быстрый способ познакомиться с жизнью семьи – устройство, которое все записывает и все хранит.

Она подключается к микрофону и начинает слушать все, что происходило в доме последние несколько дней.

Кажется, она различает плач ребенка. Она начинает нервничать.

Неужели повезло, неужели нашла?! У нее дрожат руки.

Польша

Посетив самый длинный деревянный причал в Европе, женщина снова направляется в город.

Она обедает в отеле, а оттуда сразу едет в школу. На каждой улице, на каждом углу она натыкается на воспоминания, которых у нее никогда не было.

Дождь продолжается.

Это поможет ей остаться незаметной, но ограничит ее возможности. По крайней мере, она сможет понаблюдать за тем, как отреагирует девочка, если дождь вдруг замочит ей волосы, или за тем, будут ли дрожать у нее губы, если она вдруг занервничает. С остальными зацепками придется подождать – слишком сложно.

Как узнать, нравится ли ей запах ванили, действительно ли желтый ее любимый цвет, любит ли она кошек, боится ли пауков?

Думая обо всем этом, женщина приближается к школе. Едва оказавшись возле ограды, она прячется под зонтом.

Тот самый мужчина, который несколько часов назад прогуливался по пляжу, теперь ждет около школы. Он сидит в машине, наблюдая за женщиной.

Он достает фотоаппарат.

Неужели повезло, неужели нашла?! Луна улыбается. Она роется в папках, просматривая семейные фотографии: отец, мать и девочка лет шести. Вполне подходит.

Она пытается подключиться к камерам мобильных телефонов, чтобы разглядеть комнату и дом, но никто не использует телефоны в данный момент, вокруг только темнота. Должно быть, они спят. Это было бы логично, ведь уже очень поздно.

По крайней мере, она что-то нашла. Она могла бы и дальше рассматривать фото и видео, но силы покидают ее.

Она снимает шляпу. В этот момент усталость наваливается на нее с такой силой, что она даже не может убрать ноутбук в шкаф. Она оставляет его на полу.

Завтра она продолжит.

Луна начинает убывать

За десять лет до этого. Луна начинает убывать

Девочка, которая при появлении на свет не проронила ни слезинки и которая говорит на трех языках, продолжает расти. Уже в год она начинает уверенно ходить и удивляет всех своей очень развитой моторикой. Еще через полгода она научится плавать, высоко прыгать и быстро бегать.

Но уже в три года все кардинально изменится: она начнет терять все свои удивительные навыки. Сначала это будут незначительные детали: боли в суставах, покалывание в конечностях, помутнение зрения. Порой по непонятным причинам у нее вдруг будут падать вещи из рук, она начнет запинаться при произнесении некоторых слов, она заметит, что тело ее перестает прислушиваться к командам мозга и ощущениям, она будет падать, не помня, обо что споткнулась.

Пока не настанет тот день, когда после бесконечных визитов в больницы и множества анализов ее мать не услышит незнакомые и непонятные слова – «боковой амиотрофический склероз», – о которые разобьется ее сердце и из-за которых ей придется быть сильной всю оставшуюся жизнь.

День 3-й. Больница

Я приехала в больницу во второй половине дня. Мне сказали, что Луна проспала все утро, потому что ей нужно было восстановить силы. Но никто не сказал, что на самом деле она не спала всю ночь.

Я поднялась на второй этаж и поздоровалась с дежурной медсестрой. В тот день никаких траурных бантов не было.

Проходя мимо палаты с красной точкой на двери, я столкнулась с той же женщиной, что и вчера. Увидев меня, она ухватилась за ходунки и встала посреди коридора, преграждая мне путь.

Я улыбнулась ей.

– Вы мать Луны? – спросила она.

– Нет, я не ее мать, – вежливо ответила я.

– Точно?

– Да, точно, я уже говорила вам вчера.

– Ах, простите.

Женщина повернулась и направилась в свою палату.

Я предположила, что у нее болезнь Альцгеймера и что, возможно, она не первый раз путала мать Луны с кем-то другим. В медицинских записях Луны было указано, что ее мать умерла от рака около шести лет назад, но об отце не говорилось ни слова.

Я прошла в ее палату, не зная, с чего начать разговор после того, как Луна рассказала мне о своей такой невероятной правде.

Издалека женщина окликнула меня:

– Так вы мать Луны?

Я улыбнулась в ответ.

Пожилая женщина, которая больше не помнит даже своего имени, тоже улыбается, не сильно понимая, находится ли она сейчас в настоящем или в прошлом.

На самом деле, она многое знает, но почти ничего не помнит. Она не помнит, например, что у нее есть дочь и внук, которых она уже давно не видела. Она не помнит ничего о том, что ее окружает, иногда она даже не помнит, что находится в больнице: она думает, что просыпается у себя дома, поэтому каждый раз сильно удивляется, когда не видит за окном своего прекрасного двора с газоном.

С другой стороны, она прекрасно помнит, что ненавидит, когда ей повторяют одно и то же по несколько раз или когда с ней разговаривают громким голосом, как будто она не только не помнит, но и не слышит.

Еще ей не нравится сиделка, которую приставили присматривать за ней. Особенно это касается кормления, потому что та сует ей еду без всякого желания, даже с отвращением. Бывает, что сиделка кричит на нее, может даже ударить. Конечно, женщина никогда не жалуется, потому что забывает.

Бывают дни, когда она из чистой злости выбрасывает еду в мусорное ведро. А потом вечером мучается от голодных болей в животе, сама не зная почему – ведь она уже не помнит. Бывает так, что от неспособности выразить свои чувства она впадает в ярость и кричит. А иногда перед лицом собственного бессилия она просто бьет того, кто находится рядом.

Поскольку она еще может связать события, она понимает, что после такого поведения придет медсестра и сделает ей укол успокоительного и тогда она снова погрузится в туман, который никогда не развеивается до конца.

Самое странное, что иногда у нее появляются новые воспоминания, что-то, о чем она не знала. Так бывает, когда к ней заглядывает эта девочка в шляпе. Возможно, это происходит потому, что девочка всегда рассказывает что-то новое. Как, например, то, что несколько лет назад она потеряла свою мать, но все еще ищет ее.

Польша

Женщина наблюдает, как из школы выходит учительница, а за ней все ученики, среди которых та самая девочка. Она сразу же отделяется от своих сверстников и бежит к ограде.

Она останавливается там, хватаясь руками за прутья и пытаясь просунуть между ними голову. На ней то же желтое пальто, что и накануне. Но это ничего не доказывает.

На этот раз девочка замечает женщину и пристально смотрит на нее, словно узнаёт. Учительница обращает внимание на то, что девочка смотрит на кого-то, и пытается понять на кого.

Женщина пугается и отходит на другой конец улицы, к машине, которая, как она знает, приехала за девочкой. Внутри тот же мужчина, что и вчера, ждет, когда девочка и ее мама подойдут.

Они приходят через пару минут.

Мужчина берет малышку на руки и пытается посадить в машину. Именно в этот момент она начинает сильно плакать. Она кричит, молотит ногами, стараясь ударить мужчину, который после нескольких попыток возвращает девочку маме.

Та успокаивает ее, обнимает, гладит по волосам, что-то шепчет на ухо. В итоге ей удается усадить девочку на заднее сиденье.

Машина заводится, и они уезжают.

Женщина остается там, под дождем, пытаясь найти всему этому объяснение. В конце концов она решает пойти в кафе неподалеку от отеля. Кто знает, может быть, именно сегодня она сможет узнать что-то еще. Может быть, именно сегодня девочка с мамой придут туда.

Мужчина, который следил за женщиной с тех пор, как она пришла к школе, сделал несколько фотографий.

Теперь он тоже хочет отправиться в кафе, правда, на машине, чтобы добраться туда раньше.

Я уже подходила к палате Луны, когда из соседней двери вышла пожилая женщина.

– Вчера вечером мой муж не пришел, – сказала она.

Я застыла на несколько мгновений, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, обращалась ли она ко мне или к кому-то другому.

– Простите, я не поняла, – ответила я.

– И ребенок-вампир тоже не приходил, – снова сказала она.

– Мне жаль.

– Ох, – сказала она с грустным голосом, – пойду-ка спрошу у нее.

И она вошла в палату Луны.

Я осталась стоять снаружи, не понимая, что происходит. Они поговорили несколько минут, и вскоре пожилая женщина вышла с улыбкой от уха до уха.

Я тоже улыбнулась, радуясь ее счастью.

Я вошла в палату и увидела Луну с ноутбуком на коленях. Она кивнула мне, не переставая печатать.

– Одну секунду, – сказала она.

Я окинула взглядом палату и увидела доску, висевшую за дверью. Я подошла поближе и обнаружила несколько странных цифр.

– Привет, – сказала Луна через несколько минут, закрывая ноутбук.

– Привет, – ответила я, не отрывая взгляда от цифр.

Луна наблюдала за мной.

– Что это? – спросила я.

– Цифры, – ответила она, улыбаясь, – которые, в с-с-свою очередь, могут обозначать ч-ч-что угодно: расстояния, время, деньги. В данном случае – жизни.

– Жизни? – спросила я.

– Ну… на данный момент это просто цифры, – сказала она и снова улыбнулась.

Повисло молчание. Я понимала, что она не хотела мне ничего рассказывать, поэтому не стала настаивать.

– Что вы думаете по поводу вчерашнего? – спросила она. – Сегодня вы можете выносить свой вердикт, таков был уговор. Я готова.

Весь вечер накануне я думала, как ответить на этот вопрос, особенно после разговора с директором. На самом деле, все было довольно просто: существовали записи о большом количестве подобных случаев у пациентов с опухолью мозга. Многие из них страдали галлюцинациями и расстройством личности, некоторые выдумывали свою собственную реальность. Самое сложное было объяснить все это ей.

– Луна, в определенных случаях поражение головного мозга раковыми клетками может приводить к непредсказуемым результатам: от появления видений до развития депрессии и шизофрении. Это зависит от агрессивности опухоли, от ее расположения, от тканей, которые она затронула. Я понимаю, что тебе не нравится то, что я говорю, но мне кажется, с тобой происходит что-то подобное.

Она снова улыбнулась:

– Мне другие врачи т-т-то же самое г-г-говорили, неужели нельзя было придумать что-то более оригинальное?

– Более оригинальное? – переспросила я.

– Конечно. Например, м-м-могли бы прийти сюда и сказать, что на самом деле я не больна, что в-в-все это со мной происходит, потому что я с другой п-п-планеты и мое тело не приспособлено к жизни на Земле. – Она засмеялась.

– Но ведь это было бы ложью, – серьезно ответила я.

– Уверены? П-п-помните, что мы говорили вчера о правде – что такое правда и что такое ложь?

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга.

– Я хотела бы узнать ваше мнение не как психолога, а как ч-ч-человека. Что вы обо мне д-думаете? Я сумасшедшая? Настолько, что хоть завтра в дурдом?

Это вызвало у меня улыбку.

– Луна, отчасти я согласна с тем, что сказали другие врачи, согласна с их выводами. Еще я думаю, что твой разум просто создает для тебя параллельную вселенную, чтобы защитить от мыслей о смерти, ты и сама это прекрасно понимаешь. Вот почему я здесь: чтобы помочь тебе преодолеть страх смерти.

– Н-н-но я совсем не боюсь смерти, – ответила она, улыбаясь.

– Вот как, и почему?

– Потому что я не умру.

Мы подошли к следующей фазе в жизни каждого неизлечимого больного – к отрицанию. Несмотря на всю свою эксцентричность, эта девочка вела себя как любой другой пациент, оказавшийся в подобной ситуации.

– Луна, отрицание – это механизм защиты. В итоге всегда лучше принять реальность такой, какая она есть. Я здесь именно для этого, чтобы помочь тебе в этом.

– Но я действительно не умру. Единственное, чего я боюсь, так это боли. Я переживаю только из-за этого, – сказала она, надевая шляпу.

В палате воцарилась тишина: она погрузилась в свой мир, а я осталась в своем, в реальном.

Спустя несколько минут она вынырнула обратно и снова заговорила:

– Не могли бы вы достать для меня набор разноцветных фломастеров?

– Что? – удивленно спросила я.

– Ну, такой набор, в котором есть двадцать, тридцать, с-с-сорок фломастеров разных ц-ц-цветов. Чем больше, тем лучше.

– Я не понимаю. – Иногда ее слова заставали меня врасплох.

– И лучше, если п-п-прямо сегодня. Вот, – она показала мне свой мобильный телефон, – в трех кварталах отсюда есть магазин, где продаются принадлежности для рисования.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы исполнить одно ж-желание. – Я поняла, что больше она мне ничего не скажет. – Так что, сможете?

– Хорошо, – согласилась я, – позже схожу.

– Отлично, спасибо. – Она подошла, чтобы обнять меня. – Необязательно приносить их наверх, м-м-можете оставить их внизу, на стойке регистрации, Айла потом заберет.

В этот момент в дверях появилась пожилая женщина из соседней палаты, поздоровалась с Луной и вышла.

– Луна, – сказала я, – когда я пришла сегодня, эта женщина сказала мне, что вчера вечером к ней не пришел муж.

– Это правда, он не пришел.

– Он приходит по вечерам? Когда уже поздно?

– Ну, это сложная история. Он просто не может приходить по утрам.

– Работает? – допытывалась я.

– Нет, уже нет. Это т-т-трудно объяснить, просто он может приходить только поздно вечером, тайком. Нужно помогать ему входить в палату жены.

– Опять я ничего не понимаю, – растерянно сказала я.

– Когда-нибудь поймете, – сказала она, улыбаясь.

– Еще женщина сказала, что ребенок-вампир тоже не приходил, – продолжила я.

Луна засмеялась:

– Точно! Он тоже сюда не заглядывал.

– Ты говоришь серьезно? Ребенок-вампир?

– Да, с-с-совершенно серьезно, – сказала она. – Его можно увидеть только по ночам, и то не всегда.

Я не знала, что на это ответить.

– Если вы не против, давайте закончим на сегодня, – продолжила она, – думаю, что на в-в-входе уже собралась очередь. Если не начать сейчас, то будет уже поздно. Вы сможете помочь мне с фломастерами, пока магазин не закрылся?

– Да, конечно, – ответила я, вставая.

Выйдя в коридор, я, к своему удивлению, обнаружила очередь по меньшей мере из шести человек, детей и взрослых, ожидающих, чтобы войти в палату.

Я посмотрела на Луну, она улыбнулась мне.

Я пошла по коридору и, уже подходя к лифту, натолкнулась на какого-то мужчину.

– Она рассказала вам, что со мной сегодня произойдет?

– Что? – спросила я, не понимая, о чем идет речь.

– Вы ведь были у Луны, не так ли? Она вам что-нибудь говорила про меня? Как пройдет мой день? Какое лекарство мне сегодня дадут?

– Нет, она ничего мне не говорила.

– Ну ладно, я просто подумал, вы говорили обо мне. Пойду сейчас сам спрошу. Просто там всегда такая очередь. Но поскольку у меня срочное дело, мне разрешат войти.

С трудом опираясь на палку, мужчина пошел к палате Луны. Увидев его, все расступились.

Мне не следовало этого делать, но искушение узнать, что же все-таки происходит, было настолько велико, что я решила последовать за ним, подождать возле палаты Луны и посмотреть, что будет дальше.

Польша

Женщина направляется в то же кафе, надеясь на этот раз встретиться с девочкой или хотя бы увидеть ее из окна.

Проходя мимо дома, она еле сдерживается, чтобы не перейти улицу и не позвонить в звонок. И что она скажет?

Она заходит в кафе, заказывает кофе и, подыскивая место, замечает, что за тем же столиком, что и вчера, сидит тот же мужчина.

Он приветствует ее.

Она кивает ему в ответ.

Возможно, он бывает тут каждый день, думает она.

Именно в этот момент она вспоминает теорию Луны.

Что, если это не случайность? Что, если каждый человек находится именно в том месте, где и должен быть?

Она также думает о монетах, и ей это не нравится. Проходят минуты.

Время от времени она украдкой смотрит на мужчину.

Мужчина пытается придумать какой-нибудь предлог, чтобы подойти к ней снова.

Я стояла в коридоре, наблюдая за людьми, которые выстроились в очередь: маленькая девочка с капельницей в сопровождении медсестры, подросток, мило улыбающаяся пожилая женщина в инвалидном кресле.

Мужчина был уже внутри, я стояла и слушала.

– Как будет сегодня мое самочувствие? – спросил он.

– Сегодня намного лучше, вот увидишь, сегодня температура будет ниже. Помнишь лекарство, которое тебе надо принять?

– Ох, только что забыл.

– Так, посмотрим, перед ужином две синие таблетки и одна белая, совсем маленькая. А потом, сразу перед сном, еще одна, разноцветная: половинка красная, половинка белая. И не забудь, потому что вчера ты ее не выпил.

– Конечно, выпил!

– А мне думается, что нет. Ну-ка, признавайся!

– Да, в общем… забыл…

И они оба засмеялись.

Остальные пациенты в очереди тоже начали смеяться.

– Эта девочка просто потрясающая, – сказала мне женщина в инвалидном кресле.

– Что? – я обернулась.

– Да-да, это просто какое-то волшебство, – продолжила она говорить, смеясь. – Если кто-то из нас забывает, какое лекарство нам нужно было принять, мы спрашиваем об этом ее, она всегда угадывает.

Мужчина вышел из палаты, и я пошла к лифту. Что там происходит? Теперь Луна еще и врач? Она только что сказала этому человеку, какие лекарства ему следует принять и когда. Она это выдумала или действительно знала? А если знала, то откуда?

Я снова вспомнила слова директора больницы: за всем, что она делает, скрываются разные уловки.

В тот день я купила набор из сорока восьми фломастеров. Я вернулась в больницу и оставила их внизу, на стойке регистрации.

В больнице снова наступает ночь.

Когда все коридоры погружаются в тишину, Луна медленно встает с кровати и подходит к шкафу. Она пытается открыть дверцу, но пальцы не слушаются ее.

Склероз, подобно неудержимой армии, с каждым днем отвоевывает все больше и больше частей ее тела. По ее щеке скатывается слеза, которую она даже не чувствует.

Она пробует быстро пошевелить руками, чтобы убедиться, что пока еще может заключить перемирие с болезнью, пусть даже временное.

Глубоко вздыхает, успокаивается и пробует снова.

Открывает дверцу шкафа и с трудом вытаскивает рюкзак. Высыпает его содержимое на кровать: флакон одеколона, коробочка в форме сердца, наушники, несколько спичек, ракушка, сладости. И кое-что новенькое: набор фломастеров.

Она отставляет коробку в форме сердца – в ней все самое драгоценное – и складывает остальное в рюкзак, который вешает на спинку инвалидного кресла. Она садится в него и отправляется в свое путешествие по больнице.

Прямо перед дверью она достает свой телефон и запускает приложение. Ждет несколько минут. Готово.

Сначала, как всегда, она отправляется в палату по соседству. Едва открыв дверь, она видит там женщину, которая сидит и ждет чего-то с нетерпением.

Луна оглядывается, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь поблизости. Коридор пуст, так что она быстро заезжает в палату и закрывает дверь.

Несколько минут спустя она выезжает оттуда в полном изнеможении.

Медленно, пытаясь отдышаться, она подъезжает к палате с красным кругом на двери. Если женщина спит, она оставит ей несколько конфет, если нет, они поговорят о чем-нибудь.

Если все будет в порядке и тело Луны выдержит, она поднимется на лифте в детское отделение, чтобы заглянуть в несколько палат и обменять крохотные записки на сладости.

Сегодня вечером она оставит набор фломастеров под подушкой маленькой девочки, которая едва может самостоятельно дышать. Жизнь на грани смерти.

Она продолжит свой путь, пока не доберется до палаты мальчика-вампира, единственного, кто никогда не спит по ночам. Она поболтает с ним несколько минут и отправится на четвертый этаж, чтобы заглянуть в палату под номером 444.

Как всегда, рядом с этой палатой не будет ни души. Луна откроет банку с песком, зажжет несколько спичек и достанет ракушку.

Спустя долгое время она вернется в свою палату, сядет на кровать и погрузится в шляпу. Она пробудет там почти час, пытаясь восстановить силы.

Позднее она снимает шляпу, включает ноутбук и продолжает прерванные вчера поиски. Надежда, которую она возлагала на Алису, в итоге угасла, потому что маленькая девочка, жившая в том доме, совсем не была такой, как в шляпе. Она боялась кошек, не любила желтый цвет и громко кричала, когда нервничала. Все это она узнала из видео, которые родители хранили в своих телефонах. Это была не она.

Луна продолжает подключаться к другим устройствам в том же здании, потому что чувствует, что она уже очень близко, возможно, ближе, чем когда-либо.

Она много месяцев искала в каждом уголке интернета и, соответственно, реального мира. Она искала с тех пор, как мальчик-волшебник доказал, что это возможно, потому что ему это удавалось множество раз – столько, сколько писем он отправил.

Проблема в том, что с каждым днем у нее остается все меньше времени.

Я уже близко, говорит она себе. И плачет, потому что скучает по матери, потому что обещала ей, что найдет ее, но до сих пор так и не смогла.

Луна играет на фортепиано

За девять лет до этого. Луна играет на фортепиано

Маленькая девочка, которой только что исполнилось четыре года, приходит с мамой в торговый центр. Пройдя по разным этажам, они находят секцию игрушек. Женщине нужно купить кому-то подарок на день рождения, и она пообещала дочери, что, если та будет хорошо себя вести, она купит что-нибудь и для нее.

Пока мама рассматривает какую-то музыкальную головоломку, девочка подходит к предмету, который почему-то кажется ей очень знакомым.

Это небольшое электронное пианино, не профессиональное, но и не игрушечное: инструмент для тех, кто только начинает заниматься музыкой.

Она разглядывает его, а потом интуитивно кладет руки на клавиши, пытаясь удобнее расположить указательные пальцы, и начинает играть.

Услышав мелодию, продавец-консультант подходит, чтобы посмотреть, кто же играет на инструменте.

Девочка видит его, пугается и перестает играть.

Через несколько секунд подходит мама, которая неправильно истолковала ситуацию.

– Мне очень жаль, – говорит она продавцу. – Луна, не трогай пианино, это не игрушка.

– Нет-нет, пусть играет, – перебивает ее мужчина. – Это витринный образец, мы уже привыкли, что многие дети подходят на нем поиграть. Но я первый раз слышу, чтобы кто-то играл так хорошо. Пусть продолжает.

Мама удивленно смотрит на мужчину.

Луна смотрит на маму, словно ждет одобрительного жеста.

Та, сбитая с толку, кивает головой.

И Луна продолжает легко и непринужденно играть композицию, которую не знает, где слышала. Композиция состоит из ста трех нот, и девочка исполняет ее, ни разу не ошибившись и не запнувшись.

– Вы знаете, что это Эми Бич?[6] – спрашивает продавец.

– Что? – переспрашивает мама.

– Точно вам говорю. Я обожаю фортепианную музыку. И отрывок, который исполнила ваша девочка, я узнал, потому что это одно из самых известных произведений не очень известной пианистки. Она начала писать музыку, когда ей было всего четыре года.

Мать Луны продолжает смотреть на него, не понимая ни слова.

– Сначала, – продолжает мужчина, – Эми запрещали играть на пианино, и она придумывала музыку у себя в голове, играя на воображаемом инструменте. Невероятно! Кстати, где ваша дочь научилась так играть?

Несколько секунд мать молчит, недоверчиво глядя на дочь:

– Она нигде не училась. Я впервые вижу, чтобы она играла на пианино.

Теперь мать и продавец уже вдвоем смотрят на Луну, которая не понимает, грустить ей или радоваться, потому что не знает, похвалят ее или накажут.

– Невероятно, – как загипнотизированный, повторяет старший продавец, – невероятно. Если вы искали подарок для нее, думаю, она его уже нашла.

Это недешево, но тем не менее мама с дочкой возвращаются домой с пианино. С того дня, даже не умея читать ноты, Луна сыграет множество различных пьес.

День 4-й. Больница

Когда я приехала в больницу в следующий раз, в субботу, я снова встретила пожилую даму, которая спрашивала, не я ли мать Луны, мужчину, который забыл про свои лекарства, и, конечно же, ту женщину, которую навещали только по ночам.

Войдя в палату Луны, я увидела, что она разговаривает с маленькой девочкой в инвалидной коляске. Рядом с ней стояла передвижная капельница. Луна махнула мне рукой, приглашая войти. Я заметила, что кровать была завалена рисунками.

– Представляете, – сказала мне Луна, – сегодня ночью мышонок[7] оставил у нее под подушкой набор фломастеров.

– Да-да, я попросила, и он принес. Вот только я никогда его не вижу, каждый раз стараюсь не заснуть, но так и не увидела его.

Она несколько раз кашлянула.

– Просто мышонок очень быстрый! Тебе понравилось то, что он тебе принес? – спросила Луна.

– Еще бы! Я всегда хотела набор, в котором много цветов. – И она снова закашляла.

– Разве не прекрасные рисунки? – спросила Луна, показывая их мне.

На одном была маленькая девочка, играющая с воздушным змеем, на другом – девочка на велосипеде, на третьем – девочка на горе, на четвертом – девочка, купающаяся в море.

– Они великолепны, – сказала я, и сердце мое сжалось.

– Покажи фокус, – попросила девочка Луну.

И Луна надела шляпу.

– Итак, сегодня на тебе опять серый халат, шикарное новое ожерелье из макарон, раскрашенных в разные цвета, – девочка улыбнулась, – сережки, сделанные из колечек от банок с газировкой, и красный бант в волосах. О, и ты, как всегда, босиком.

Луна выбралась из шляпы, и девочка вскрикнула от радости:

– Да-да! – Но эта радость вдруг оборвалась, потому что она начала кашлять. Я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно кашлял.

Она так широко открывала рот, будто кто-то отбирал у нее воздух. Ее кожа стала багровой, тело начало дрожать. Она начала кашлять кровью.

Луна в испуге нажала на красную кнопку.

Тут же пришли две медсестры и увезли девочку.

Польша

В небольшом кафе одного польского города мужчина нерешительно встает со стула. Он хочет подойти поговорить с незнакомкой, но не знает, как начать разговор.

На самом деле, он хотел бы сказать ей, что ему пришло письмо с символом, с фотографией, с цифрами.

Женщина, увидев, что мужчина встал, начинает нервничать. Она интуитивно чувствует, что он хочет подойти к ней.

Она наблюдает за его походкой, за жестами, за движением пальцев по ткани брюк, за его невидящим взглядом. И вдруг она понимает, что он не собирается подходить к ней: оказавшись на расстоянии менее метра от нее, он кивнет ей в знак приветствия и уйдет.

Мужчина продолжает нервно теребить пальцами штанины брюк. Он медленно приближается к столу женщины, глядя в никуда, наконец здоровается с ней и уходит прочь. Он не осмеливается заговорить с ней.

– Луна, ты в порядке? – спросила я, подойдя к ней.

– Помните н-н-наш разговор про правду?

– Да, конечно.

– И какая б-б-была правда у этой девочки?

– Я не понимаю, Луна.

– Если бы вы спросили у этой девочки, действительно ли существует мышонок, который оставляет ей под подушкой конфеты, печенье, шоколад и д-д-даже набор фломастеров, что бы она вам ответила?

Я стояла молча.

– Я уверена, – продолжала Луна, – что она сказала бы, что это п-п-правда, что каждую ночь в ее палату приходит мышонок, что кто-то из ее соседей слышал, а некоторые – так! – даже видели его. И если бы ее проверили на полиграфе, то он бы показал, что она говорит правду.

– Я понимаю, – ответила я, видя, как ей плохо. – Что с тобой, Луна?

– Эта девочка… она скоро…

– Что – скоро? – И прежде, чем закончить вопрос, я посмотрела ей в глаза и все поняла.

Луна слегка откинулась на кровати.

– Говорят, что где-то тут ходит мышонок, который прячет печенье и к-к-конфеты детям под подушку. Знаете, почему он это делает? – спросила она, почти без сил беря мою руку.

Я покачала головой.

– Он делает это п-п-потому, что между болью, приемом лекарств и отсутствием надежды на будущее все, что есть у этих детей, это мечта открыть утром глаза и поскорее запустить руку п-п-под подушку.

У меня защемило сердце.

– Это единственное, ч-ч-что осталось у шестилетней девочки, которая, если бы жизнь была хоть чуточку справедливее, могла бы к-к-качаться на качелях, рассматривать насекомых, которые притаились под каждым камнем, падать с велосипеда, р-р-рассказывать своим родителям о том, п-п-почему она поссорилась со своей лучшей п-п-подругой, думать, кого бы ей пригласить на день рождения, какой торт выбрать и что попросить в подарок. Вещи, к-к-которые в мире по ту сторону стен воспринимаются как должное. Вещи, которые никто не ценит, пока не окажется здесь и не поймет, насколько удачлив он был.

Ее голос постепенно затихал.

– Эта маленькая девочка, – прошептала она, – как птица в клетке, приспособилась жить в мире, где постоянно присутствует смерть… даже ее собственная.

Я села рядом с Луной, обняла ее и почувствовала слезы у себя на шее.

– Посмотрите на рисунки. Благодаря вам сегодня осуществилась ее заветная мечта: она получила набор разноцветных фломастеров.

Луна закрыла глаза.

– Мне больно… – сказала она.

– Что у тебя болит?.. – Задавая вопрос, я уже знала ответ.

Она сама нажала на красную кнопку.

Проспав более шести часов, Луна проснется рано утром. Она всегда изо всех сил старается не пропустить ни одного ночного визита к обитателям больницы, но сегодня она просто не может. Бывают моменты, когда склероз оказывается сильнее. Она давно поняла, что, хотя время от времени ей удается побеждать в отдельных сражениях, война уже проиграна.

Она осознала это некоторое время назад. В тот день она решила больше не носить кроссовки на шнуровке и не покупать рубашки на пуговицах. В тот день она подумала, что воду в стакан лучше наливать только до половины. Это было в тот самый день, когда ее ноги впервые отказались слушаться и перестали ходить.

Она осознает это каждый раз, когда безумная усталость охватывает все ее тело, как сегодня. Вот почему сегодня она остается в постели, думая о том, как было бы прекрасно иметь возможность жить снаружи, за пределами этих стен.

Как было бы прекрасно открывать по утрам глаза, не чувствуя боли ни в одной части тела. Это нормально для живущих там и странно для обитающих здесь. Как было бы прекрасно вставать с кровати, беспрепятственно доходить до ванной, чистить зубы, не роняя постоянно зубную щетку, одеваться самой…

Она закрывает глаза, думая о том, как бы ей хотелось заниматься обычными делами, которыми занимаются все обычные девочки там, в той реальности, которая находится прямо за окном, но до которой она не может дотянуться.

И хотя она никогда никому не признается в этом, хотя она хочет казаться сильной и смелой, по вечерам она задает себе все те же вопросы. Почему я? Почему это случилось со мной?

День 5-й. Больница

Воскресенье я провела дома, поэтому, когда в понедельник приехала в больницу и увидела черный бант на стене, сначала у меня даже не возникло никаких ассоциаций… пока я не вспомнила о ней – девочке с фломастерами.

Дежурившая медсестра сказала мне, что малышка перестала дышать в субботу вечером, никто этого не заметил, возможно, даже она сама.

Я подумала, насколько различается жизнь внутри этого места и снаружи, насколько нормальным нам кажется то, что здесь воспринимается как нечто сверхъестественное.

Снаружи – мир, где никто не ложится спать, переживая о том, сможет ли проснуться на следующий день, где никто не ценит возможность самостоятельно встать с кровати и принять душ, самому поесть или сходить в туалет без посторонней помощи.

Внутри – мир, в котором даже мимолетный визит наполняет жизнь светом, где печенье под подушкой становится главной радостью, где возможность понаблюдать за восходом солнца из окна воспринимается как повод для счастья.

Я шла к палате Луны, размышляя обо всем этом. Женщина из палаты с красным кругом на двери стояла посреди коридора, лицом ко мне.

– Вы пришли к девочке? – спросила она, как-то странно глядя мне в глаза.

– Нет, я пришла к Луне.

– А, – ее лицо, казалось, смягчилось, – просто девочки нет, она уже ушла.

Я стояла и смотрела на нее, сбитая с толку, не понимая, как мозг, пораженный болезнью Альцгеймера, может запоминать новые события.

– Да, я знаю.

Она отошла чуть в сторону, и я пошла дальше по коридору. Я подошла к палате Луны, но прежде, чем войти, я поняла, что внутри был кто-то еще. Я осталась ждать снаружи, не выдавая своего присутствия, ожидая и подслушивая разговор, который должен был оставаться тайной.

– Иногда, без всякой причины, я начинаю чувствовать себя плохо. Мне ничего не хочется, только плакать, – услышала я женский голос.

– Мы в-в-все иногда так себя ч-чувствуем, – ответила Луна.

– Но я не понимаю! Я могу быть в полном порядке, и вдруг что-то на меня находит, какая-то энергия, какая-то невидимая боль, которую я не могу объяснить, и я чувствую, что тону. Почему?

– Потому что ты другая, вот почему с тобой происходят такие вещи. Когда-нибудь, через много-много лет, в-все люди будут такими же, как ты, и такими же, к-к-как я.

Женщина поблагодарила ее и встала. Выходя из палаты, мы столкнулись и на мгновение обе застыли, уставившись друг на друга с удивлением.

Сквозь слезы Айла быстро поздоровалась и ушла.

– Вы можете войти, когда захотите, – сказала Луна.

Откуда она могла знать, что я там? Я не проронила ни слова, не высовывалась, стояла достаточно далеко от двери, чтобы она могла меня увидеть, откуда она могла знать?

Я вошла и увидела ее, полностью погруженную в свою шляпу.

Я оставила сумку на столе и стала ждать, пока она заговорит.

– Вот вы как психолог что думаете о депрессии? – спросила она.

Я медлила с ответом, поскольку понимала, что эта девочка уже знала, что технически представляет собой депрессия и что, на самом деле, она ожидала другой ответ. Но какой?

– Ну… – я чувствовала себя неуверенно, – это психическое расстройство, которое характеризуется подавленным состоянием. У человека пропадает желание что-то делать, пропадает чувство собственной значимости, он постоянно испытывает усталость, кажется, что все вокруг рушится и ничего не получается.

– Почему? – снова послышался голос из-под шляпы.

– Этому может быть целый ряд причин: несчастный случай, расставание с любимым человеком, потеря работы, смерть близкого, болезнь… – на этом я осеклась.

Молчание. Она продолжала прятаться внутри шляпы.

– Да, во всех этих случаях есть конкретная причина, которая могла бы все объяснить, но как насчет депрессии без причины? Те самые моменты, когда с тобой все в порядке и вдруг возникает ощутимый и в то же время невидимый дискомфорт, боль, которая подавляет тебя, из-за которой не хочется жить. Как это можно объяснить?

В тот день я впервые заметила, что, когда Луна говорила из-под шляпы, она не заикалась.

– Это называется эндогенная депрессия, – сказала я, – она может быть врожденной, может передаваться по наследству, может быть обусловлена биохимическими изменениями в мозге.

Я несколько минут разговаривала со шляпой. Это было странно, потому что я даже не видела, продолжает ли она слушать меня. Когда я закончила, наступила тишина, и я подумала, что она заснула.

– Так, ясно, все как обычно, – сказала она несколько минут спустя, снимая шляпу. – Могло бы быть и д-другое объяснение. Менее научное, но, в-в-возможно, более правильное. Не сейчас, конечно, но в будущем. Так! – Она почесала нос. – Через много лет это не будет казаться нам таким странным, как сейчас. Человечество всегда шло вперед шаг за шагом. Сначала мы думали, что Земля п-плоская, а потом выяснилось, что она круглая. Раньше считалось, что мы живем в ц-ц-центре Вселенной, пока мы наконец не пришли к гелиоцентрической теории. Раньше считалось, что затмения как-то связаны с колдовством… К счастью, всегда наступает момент, когда человечество внезапно делает шаг вперед. В с-с-сфере человеческих отношений мы очень близки к очередному такому шагу, п-п-просто пока это можем почувствовать лишь мы, странные, другие.

Она вздохнула.

Я не совсем понимала, к чему она вела, пока она не задала мне очередной вопрос из тех, на которые так трудно ответить.

– А что, если тот, кто впадает в депрессию без объяснения причин, испытывает не свою собственную боль, а чужую?

В тот день я познакомилась с Теорией Луны.

Польша

Утро снова заглядывает в гостиничный номер одного из отелей в маленьком польском городке.

Идет дождь.

Женщина просыпается, вся дрожа. Она растерянно озирается, не понимая, сон это или явь.

Всего несколько секунд назад ей снилось, что она падает в бесконечную пропасть. Падение оказалось иллюзией, но ощущение страха было реальным.

Она делает глубокий вдох и смотрит на часы. Скоро, уже очень скоро.

Она знает, что больше не сможет заснуть.

Теория Луны

Теория Луны

– Положите сюда обе руки, – сказала Луна.

Я положила руки на кровать рядом с ней.

Она медленно повернулась, открыла ящик прикроватного столика и достала ручку.

– В-в-возьмите эту ручку в правую руку и поставьте ее на левую так, к-к-как будто хотите проткнуть себе руку.

Я посмотрела на нее с недоумением, взяла ручку и приставила кончик к коже другой руки.

– А теперь нажимайте, – сказала она.

– Что? – спросила я, недоверчиво глядя на нее.

– Да, нажимайте, с-с-слегка, пока след от кончика ручки не станет заметен на коже, пока не начнете чувствовать боль.

Я послушалась, медленно надавливая ручкой до тех пор, пока не ощутила укол боли. В этот момент я убрала ручку в сторону.

– П-п-прекрасно, – сказала она. – Теперь давайте снова, только на этот раз, к-к-когда станет больно, надавите еще сильнее.

– Но, Луна… – запротестовала я.

– Да ладно вам, это всего лишь ручка, – улыбнулась она.

Я снова сильно нажала кончиком ручки на кожу, пока не стало очень больно. Тогда я убрала ручку в сторону.

– Почему вы не стали продолжать? – спросила она.

– Потому что мне было очень больно.

– Именно, – ответила она с широкой улыбкой, почесывая нос.

Я ничего не понимала.

Она сидела молча несколько мгновений.

– Вы перестали давить, п-п-потому что пострадали бы – дерьмо! – от последствий. Ч-ч-чем сильнее давишь, тем б-б-больнее, так ведь?

– Да.

– Вы с-с-сами являлись источником своей боли, – сказала она таким тоном, словно открыла вселенскую тайну.

Луна поправила шляпу на голове:

– Вот так и устроен этот м-м-мир. Просто большинство людей еще не готовы это увидеть.

– Я не понимаю, Луна.

– Это нелегко, – ответила она, слегка приподнимая шляпу. – Мне поначалу тоже было сложно разобраться. На протяжении многих лет я страдала от в-в-всевозможных болей, как физических, так и душевных, и именно последние я никак не могла понять. Тем более что бывали дни, когда все происходило ровно наоборот: я просыпалась, чувствуя себя счастливой, настолько счастливой, что многим – ну! – и не снилось. И самое с-с-странное, что, когда я была грустной, в-в-все меня понимали, а когда я чувствовала себя счастливой, все д-д-думали, что со мной что-то не так. Например, никто не понимал, как я могу радоваться накануне операции, к-к-которая неизвестно чем закончится. И н-н-наоборот, были моменты, когда я должна была чувствовать себя счастливой, но внутри меня вдруг будто с-сгущались тучи. Приходили разные психологи и пытались поставить диагноз: биполярное расстройство, шизофрения, кто-то оправдывал это БАС[8], кто-то – опухолью мозга и сильными препаратами, которые я принимаю. И так я жила месяцы, годы, пока однажды меня не осенило.

Она замолчала. У нее несколько раз дернулась шея, она поправила шляпу, съехавшую на затылок.

– Было воскресенье. Я проснулась, не желая дышать, не желая открывать рот, не желая говорить. Это была не обычная физическая боль, а такая, как будто мое тело вывернули н-н-наизнанку: у меня болело все, мне было больно, когда ко мне п-п-прикасались, мне было больно, когда со мной говорили, мне было больно, даже к-к-когда – ладно! – на меня смотрели, мне кажется, что сам воздух причинял мне боль. За весь день я так и не встала с постели.

Наступила ночь, и я сползла на пол, м-мечтая умереть. Именно там в тот с-с-самый момент мне пришла в голову мысль, которая изменила всю мою жизнь: не может быть, чтобы вся эта боль была только моей, должно быть, это боль множества людей.

Она замолчала. Почесала нос.

– Мы все с-с-связаны.

Я смотрела на нее, не зная, что сказать. Она смотрела на меня, улыбаясь.

По ее плечам прошел новый спазм.

– Это п-п-происходит со всеми нами, абсолютно со всеми. Мы в-в-все можем ощущать в своем теле чужую боль. Просто у большинства людей эти каналы связи ограничены временем и расстоянием, не до конца открыты. П-п-пока нас немного, но с годами все люди в этом мире станут такими же, как я.

Я молчала, не находя слов.

Что могло происходить там, внутри этой головы, которую пожирал рак, в этом теле, которое было измучено БАС и которое терзали разными лекарствами?

– Вы мне не верите, ведь так?

– Я даже не понимаю тебя, Луна, – призналась я.

– Попробую объяснить на нескольких примерах.

Польша

Женщина выходит из отеля, намереваясь вернуться в то место, которое ее так пугает. Она проезжает по маршруту, который уже кажется слишком знакомым. Действительно, она была здесь вчера, но это что-то другое.

Вся эта поездка – сплошное ощущение дежавю, на которое она вчера не обратила внимания. Доехав до крутого поворота, она видит старый полуразрушенный дом. Она тут же ловит себя на мысли, что почему-то знает, что сразу за ним, в нескольких метрах, есть дорога, ведущая к каменному мосту через небольшую реку.

Проехав мимо дома, она видит поворот и съезжает с основной дороги. Впереди видна дорожка из мокрой глины, начинающаяся сразу за зданием. По ней она через несколько минут добирается до каменного моста через неглубокую речку.

Женщина останавливается, выходит из машины и оглядывается, не обращая внимания на дождь. Она была здесь, говорит ей сердце. Это невозможно, отвечает разум.

Именно в этот момент она снова вспоминает теорию Луны. Это невозможно, невозможно, повторяет она себе.

Она садится обратно в машину и возвращается на основную дорогу.

Примерно минут через пятнадцать она подъезжает к парковке, где останавливалась вчера. Там почти никого нет: только она и еще две машины на углу.

Она вдруг вспоминает о мужчине из кафе, который, кажется, хотел с ней поговорить, но почему-то не решился.

Она, конечно же, не знает, что этот мужчина сейчас сидит в одной из двух машин на стоянке. Он ждет ее с самого рассвета.

– Мы в-в-все связаны с другими людьми, хотя эта связь ограничивается временем и пространством.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, Луна, прости.

– Например, если женщина забеременела, это счастье приходит также к ее мужу, к ее родителям, к ее друзьям, так?

Я кивнула головой.

– Итак, счастье передается от одного человека к другому. Каким образом? Никто этого не знает. Ясно только, что чем ближе друг другу эти люди, тем счастливее они себя ощущают.

Я снова кивнула.

– Но, с другой стороны, если ребенок рождается мертвым, эту боль также почувствуют отец, бабушки и дедушки, родственники, самые близкие друзья.

Она посмотрела на меня, почесывая нос.

– Да, это так.

– П-п-прекрасно. Это понять легко, потому что с этим мы сталкиваемся каждый день. Но даже в этих случаях никто не может объяснить, каким образом эти чувства передаются между людьми. Еще пример: когда мы причиняем боль любимому человеку, мы сами испытываем боль, п-п-потому что мы эмоционально привязаны к нему. Чем же? Невидимыми проводами? Какой-то энергией? Никто не знает. Или, например, если мать б-б-бьет или кричит на своего ребенка, в конце концов, она сама чувствует ту же боль, разве нет?

Я кивнула, едва сдерживая слезы.

– В-в-все это мы понимаем, потому что мы связаны с этими людьми на уровне эмоций. Но также мы з-з-знаем, что не чувствуем ничего подобного, когда что-то случается с незнакомыми нам людьми. Мы не впадаем в депрессию, когда незнакомого нам человека сбивает машина или когда землетрясение уносит тысячи человеческих жизней где-то в далекой стране. Мы м-м-можем на мгновение почувствовать грусть, но она очень быстро проходит, потому что между нами нет никакой эмоциональной связи. То же самое происходит, когда мы узнаем о смерти кого-то, с кем мы много лет не общались.

Я снова кивнула. Луна почесала нос и передернула плечами.

– Но ч-ч-что, если вдруг по какой-то неизвестной причине мы могли бы сохранять наши связи с другими людьми, если бы мы проносили сквозь время и расстояние ту же привязанность к другу детства, с которым не виделись годами, если бы чувства сохранялись вечно в нашей жизни? Что было бы, если бы в каких-то странных, редких, невообразимых случаях люди никогда бы не теряли этих связей друг с другом? Что было бы тогда?

– Тогда с огромной долей вероятности они бы радовались счастью и оплакивали горе других людей, – признала я.

– Вот именно.

Она замолчала.

Снова почесала нос.

– Это и п-п-происходит со мной, – сказала она, окинув меня взглядом, на который я не смогла ответить.

Мы молчали. Я не знала, как опровергнуть ее доводы.

Луна подвинулась ближе ко мне, взяла меня за руку и прошептала:

– С к-к-каждым днем все больше людей… Наступит день, когда мы все будем связаны друг с другом. И мы больше не с-с-сможем – ладно! – причинять друг другу боль, потому что, причиняя кому-то боль, мы причиним боль и себе, как больно матери, когда она кричит на своего ребенка, как больно вам от укола ручкой.

Сказав это, Луна снова нырнула внутрь шляпы. Она сложила руки на коленях, и я поняла, что наш разговор окончен.

Несмотря на невероятность этой теории, была еще одна маленькая деталь, о которой она мне не рассказала.

Польша

Женщина снова подходит к началу пирса. Оттуда, сквозь ветер, дождь и страх, она пытается разглядеть противоположную сторону, где волнорез уходит в море. Она хочет добраться туда и в то же время боится сделать это, как человек, который хочет прокатиться на американских горках, но, уже стоя в очереди, ищет любой предлог, чтобы сбежать.

Она делает несколько шагов, уставившись под ноги, словно, если она не будет смотреть вперед, ей будет нечего бояться.

И так, не глядя по сторонам, она проходит мимо первой скамейки. Идет дождь.

Ветер с моря дует все сильнее.

Она понимает, что весь мир вокруг серого цвета: небо, вода и даже будущее, которое находится на расстоянии всего нескольких секунд от нее.

Она уже почти дошла до второй скамейки, когда сомнения начинают разрушать ее уверенность. Ей страшно даже подумать о том, какой глубины может оказаться море под ногами.

Она смотрит на скамейку: до нее осталось около десяти метров.

Она бросается бежать, потому что если не сделает этого сейчас, то, наверное, не сделает уже никогда.

И она добегает.

Со всей силы хватается за спинку скамейки.

Смотрит на горизонт, на дальний конец причала и думает, что, если доберется туда, возможно, ей удастся узнать, что скрывают те зияющие пустоты, которые иногда появляются между чувствами.

И среди окружающего ее серого мира она вдруг различает маленькую красную коробочку, лежащую на следующей скамейке.

В тот день я вышла из палаты Луны со странным, противоречивым чувством. С одной стороны, я думала, что все рассказанное ей было лишь побочным эффектом опухоли, захватившей ее мозг, но с другой стороны…

Направляясь к лифту, я столкнулась с Айлой, стоявшей возле кофемашины.

– Все в порядке? – спросила она.

– По правде говоря, не знаю.

– Хотите кофе?

– Да, пожалуй.

Он засунула монетку в автомат.

– Мало кто смог продвинуться так далеко.

– Вы о чем?

– О Луне. Вы как-то связаны друг с другом, я поняла это еще в первый день. Черный?

– Да, спасибо.

Она нажала на кнопку.

– Не знаю, что и думать обо всем этом, – призналась я. – Иногда мне кажется, что она говорит правду, по крайней мере свою правду, но в другие моменты у меня создается впечатление, что она играет со мной.

Женщина протянула мне стаканчик с кофе.

– Она уже сказала вам о том, что мы все связаны между собой? – спросила она.

– Что? – спросила я удивленно.

– Конечно, она не всем это говорит. В больнице об этом знаем только вы и я.

Молчание.

– Для нее это нелегко – говорить что-то подобное, рискуя показаться сумасшедшей.

Я поднесла стакан ко рту, давая ей возможность продолжать говорить.

– А было бы здорово, правда? Забудьте на мгновение о вопросе, возможно ли это вообще. Просто представьте себе на минуту, что теория Луны верна. Разве не было бы прекрасно, если бы все люди были связаны между собой настолько, чтобы больше никогда не причинять друг другу боль, потому что так мы бы ранили самих себя?

– Да, было бы прекрасно, если бы это было правдой, – ответила я.

– И почему это не может быть правдой?

Я посмотрела на нее, не совсем понимая, что она хотела сказать.

– Потому что мы не можем увидеть это своими глазами? Потому что не можем доказать это с научной точки зрения? Как доказать, что тебе больно от того, что твоя мать больна? Как доказать, что ты счастлива, когда твоя дочь говорит, что любит тебя? Как объяснить кому-нибудь механизм любви? Как выражаются и передаются чувства? Есть ли какая-то формула для этого?

Айла залпом выпила кофе:

– Послушайте, я расскажу вам одну историю. Вы когда-нибудь слышали фамилию Земмельвейс?

– Земмельвейс был хирургом, более того, врачом-акушером. Его называют Спасителем матерей, поскольку именно он обнаружил, что можно спасти жизни множества женщин, просто повысив уровень гигиены. Он считается одним из основоположников асептики.

Я не понимала, что она мне говорила, и тем более не понимала, какое отношение это имеет к Луне.

– Видите ли, примерно в середине девятнадцатого века в венской больнице множество рожениц умирало от какой-то лихорадки. Врачи говорили, что эти смерти были вызваны вирусом, что так сложились обстоятельства. И только Земмельвейс думал иначе и решил исследовать реальную причину: он захотел собственными глазами посмотреть на то, чего никто не хотел замечать. Спустя несколько месяцев наблюдений за процессом родов он понял, что акушерки используют одну и ту же губку, когда подмывают рожениц.

Он задался вопросом, существует ли какая-либо связь между этим фактом и множественными смертями. Может ли существовать какой-то невидимый нашему глазу микроорганизм, который передается от женщины к женщине? Следует помнить, что в то время о бактериях еще не было известно. Он велел медсестрам для ухода за роженицами использовать губки, обработанные хлором. Смертность снизилась с сорока до трех процентов.

– Невероятно, – сказала я.

– Земмельвейс опубликовал свое открытие, и знаете, что сделало научное сообщество?

– Проигнорировало его, – предположила я.

– Именно, и даже более того, его высмеяли за предположения о том, что существует некий невидимый организм, который убивает женщин.

Но даже тогда, несмотря на все насмешки и критику, он продолжал пропагандировать свой принцип работы в разных больницах. Смертность падала. И чем больше он прикладывал усилий, тем больше над ним насмехались. На него жаловались так много и часто, что в итоге уволили.

Я вздохнула.

– Земмельвейс впал в депрессию, начал пить и постепенно утрачивать рассудок, пока его не поместили в психиатрическую лечебницу. Там после многочисленных побоев он умер в возрасте 47 лет.

Мы обе стояли молча.

– Несколько лет спустя врачи начали мыть руки и использовать чистые материалы, сами не понимая почему, но зная, что это работает. Как видите, история человечества полна подобных эпизодов. Мы отрицаем то, чего не видим, не понимаем. Отрицаем настолько, что изо всех сил противостоим этому, чтобы сохранить наши убеждения.

Айла замолчала, уставившись в витрину торгового автомата.

– О вас говорят как о человеке, который все записывает, ведет дневник сеансов, это правда? – спросила она.

– Да, мне нравится вести подробные записи.

– Подождите минутку. – Она направилась в небольшой кабинет, дверь в который располагалась сразу за торговым автоматом.

Через минуту она вернулась с папкой в руках:

– Возьмите, я бы хотела, чтобы вы взглянули на эти документы. Конечно, они строго конфиденциальны, и, если что, я ничего вам не давала, но ведь завтра вы их вернете, так?

Я кивнула.

Польша

Мужчина в длинном черном пальто наблюдает, заметила ли женщина то, что он оставил на следующей скамейке.

Это небольшая ярко-красная коробочка, которая выделяется на фоне всего серого.

Женщина заметила ее, но все же хочет вернуться на берег.

Но на скамейке лежит коробка. Красная. Блестящая.

Она колеблется.

Наконец она поворачивается: любопытство пересиливает страх.

Она идет к скамейке.

Мужчина наблюдает за происходящим издалека, думая о жизненных совпадениях. Насколько он успел понять, эта женщина разыскивает маленькую девочку. А он по странному стечению обстоятельств разыскивал эту женщину. А что, если кто-то прямо сейчас разыскивает меня, вдруг думает он.

Он испуганно оглядывается.

Нет, это невозможно, я уже слишком стар, говорит он себе.

Женщина подходит к скамейке и цепляется за нее, как потерпевший кораблекрушение за спасательный круг. Она берет в руки коробку.

Едва вернувшись домой, я открыла папку. Внутри оказалось два документа. Первый содержал длинный список имен. Это были имена пациентов, скончавшихся в больнице в течение последних двух лет, включая девочку, которая умерла в выходные. В списке было указано полное имя, возраст, причина смерти. Красным цветом были помечены дата и время смерти.

В принципе в этом не было ничего особенного, за исключением того, что список был очень большим. Хотя для больницы с таким количеством неизлечимо больных пациентов, возможно, это было обычным явлением.

Я взяла второй документ. В нем было около тридцати страниц, и это была история болезни Луны. Тут были подробно описаны симптомы, протоколы лечения, которое ей назначалось. Еще тут было два списка дат: в одном – дни, когда она поступала и выписывалась из больницы, в другом – приступы боли с подробным описанием продолжительности, степени и назначаемых препаратов.

Я сравнила эти документы со своими заметками – все совпадало. Я тоже записывала каждый приступ, который она переживала, фиксировала дату и время, сколько длилась боль до того момента, пока кто-нибудь не нажимал на красную кнопку, и какие лекарства ей давали.

Я положила второй документ на стол.

И что теперь?

Я не понимала, что искать.

После ужина я села на диван и снова принялась изучать документы. Я ломала над этим голову почти два часа. Для чего Айла передала их мне?

Уже когда я лежала в постели, на грани сна и яви, мне в голову вдруг пришла мысль.

Я вскочила и побежала в гостиную.

Еще раз просмотрела записи… и меня затрясло.

Это не могло быть совпадением.

Я смотрела на оба документа и чем больше сравнивала, тем больше меня трясло.

Смерть пациента – приступ у Луны. Смерть другого пациента – приступ у Луны. Смерть очередного пациента – очередной приступ у Луны.

Каждая смерть соответствовала новому кризису для Луны. Это казалось невероятным, но было еще кое-что: каждый приступ Луны случался накануне смерти человека.

Всегда.

Именно в этот момент мой разум попытался убедить меня, что должно было быть какое-то логическое объяснение этой аномалии. Это могло быть простым совпадением. Да, совпадение могло бы все объяснить. Проблема была в том, что «простых совпадений» оказалось двадцать три.

Я положила бумаги на стол и легла на диван, уставившись в потолок.

И тут в памяти всплыла одна из фраз девочки: Что, если кто-то испытывает не только свою, но и чужую боль?

Нет.

Нет.

Это невозможно. Нет.

Нет.

Это слово я произнесла не меньше тысячи раз за ночь.

Я пыталась уцепиться за что-то, что разубедило бы меня, вернуло бы в реальный мир, в тот, где существуют правила и объяснения. Вот почему я постоянно прокручивала в голове слова директрисы больницы: она способна делать вещи, похожие на волшебство, но за этим всегда скрывается подвох.

Это тоже было каким-то трюком, вне всяких сомнений.

На тот момент это было лучшее, что я смогла придумать.

Но кто будет шутить с чем-то подобным?

Польша

Женщина открывает красную коробку.

Она делает это медленно и аккуратно, словно хочет, чтобы дневной свет проник туда раньше, чем ее взгляд.

Как только она видит, что находится внутри, земля уходит у нее из-под ног. Она даже не смеет прикоснуться к содержимому.

Она думает о том, как этот предмет мог оказаться в красной коробке, на скамейке, на середине пирса, посреди моря. Впервые в жизни слово совпадение ее не устраивает.

Это просто невозможно, думает она, чтобы кто-то случайно оставил здесь вчера эту коробку, что она пролежала всю ночь и ни дождь, ни ветер, ни море не потревожили ее, а сегодня утром она смогла найти ее на этом самом месте.

И хотя она знает, что такая версия реальности невозможна, она все же пытается думать иначе. Вот почему она решает оставить коробку там, на скамейке. На случай, если ребенок, который никогда ее тут не оставлял, вернется, чтобы забрать ее.

Она встает, кусая губы и едва сдерживая слезы.

Ей хотелось бы забрать с собой то, что лежит внутри, но она этого не делает, потому что эта коробка не ее. Просто ее кто-то забыл.

Она идет в сторону берега.

Мужчина, наблюдающий за ней, разочарован, он ожидал совсем иной реакции. Он думал, что женщина заберет содержимое коробки с собой.

Он снова думает, что, возможно, полученное им письмо было просто шуткой.

Но почему? Для чего?

День 6-й. Больница

Я обрадовалась, когда на следующий день приехала в больницу и не увидела никаких траурных бантов на стене. Я пошла по коридору.

– Вы мать Луны?

– Нет, извините.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена.

– Как жаль, она так долго ее ищет!

Я пошла дальше, и уже почти возле двери в палату ко мне подошла женщина, которая жила по соседству.

– Добрый день! Вчера ночью приходил мой муж.

– Что?

– Да, это было здорово, – улыбнулась она. – А, еще ребенок-вампир заходил.

– Я очень рада. – Мне казалось, что это все больше напоминает цирк.

В палате Луны я увидела рыжего мальчика лет десяти и женщину, возможно, его мать.

Я остановилась на пороге и стала наблюдать.

– Угадай, что у меня в карманах, – сказал мальчик.

– Ты должен п-п-положить все на кровать и дать мне пять секунд, ч-ч-чтобы запомнить.

Мальчик кивнул и достал несколько шариков, брелок, замок, три монеты, конфету и четыре игрушечные машинки.

Мальчик начал считать, загибая пальцы: один, два, три…

– Ты совсем не оставил мне в-в-времени, – запротестовала Луна, – но ничего.

И, произнеся это, надела шляпу.

– Итак, у тебя там шесть шариков: красный, два синих, зеленый, черный и белый. Еще есть зеленый тряпичный брелок, замок среднего размера, три одинаковые монетки, апельсиновая конфета и четыре машинки: две красные и две синие. И еще у тебя над брюками видно трусы. – Луна засмеялась.

Мальчик не засмеялся.

– Как у Супермена, – сказала Луна, стягивая шляпу.

– Ты все угадала, – ответил мальчик, пытаясь захлопать в ладоши, но так и не сумев совладать с руками.

– Ты подглядывала? – спросил мальчик.

– Да ты что! Попробуй сам.

Луна протянула шляпу мальчику, и он надел ее.

– Видишь что-нибудь? – спросила Луна.

Мальчик замотал головой.

– Вот видишь, все честно.

Он вернул шляпу Луне и медленно потянулся обнять ее.

Его мать заплакала.

– Вы в порядке? – спросила я.

– Вы не представляете, что только что здесь произошло, вы даже не представляете… – сказала она, обнимая меня.

Мать и сын вышли из палаты.

– Привет, – поприветствовала меня Луна.

– Привет, – ответила я, глядя на нее.

– О чем вы хотите спросить меня сегодня? – сказала она так, словно могла читать мои мысли.

Я улыбнулась, потому что знала, что это никакая не магия, а просто интуиция. Луна не может читать мои мысли, она не может читать мои мысли, она не может…

– Та женщина, которая постоянно спрашивает, не я ли твоя мать, полагаю, у нее болезнь Альцгеймера или какое-то нейродегенеративное заболевание. В карте написано, что твоя мать умерла некоторое время назад.

– Моей матери не стало ровно шесть лет, два месяца и три дня назад, но она не умерла. По крайней мере, не совсем.

– Как можно умереть не совсем?

– Точно так же, как можно жить не совсем. На самом деле, почти все так живут.

Мать Луны умирает

За шесть лет до этого. Мать Луны умирает

Это не было сюрпризом или неожиданной смертью.

Но от этого не стало легче.

Луна тоже знала об этом, как человек, который знает, что приближается поезд, слыша доносящийся шум, или что наступает сентябрь, даже не глядя в календарь.

Она знала это с самого начала, потому что мать никогда не скрывала этого от нее. Вот почему, когда врачи сообщили ей, она уже знала обо всем.

Положительной стороной всего этого было то, что у матери и дочери было время попрощаться друг с другом: фактически они делали это каждый день.

– Я всегда буду с тобой, – говорила ей мать, когда Луна сидела рядом с ней по ночам.

За три недели они подарили друг другу больше объятий, чем многие семьи за всю жизнь. В каждом объятии Луна чувствовала, как тело, которое теряло силы каждый день, все еще находясь здесь, уходило все дальше и дальше.

И несмотря на то, что она была маленькой девочкой, она знала, насколько ценно каждое «я тебя люблю», каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово. Особенно когда они небесконечны и очень скоро могут закончиться.

– Мама, я найду тебя, – шепчет ей девочка, которая понимает, что между ними есть нечто большее, чем физическая связь, потому что они родились единым целым, и эта энергия всегда должна удерживать их вместе, живы они или мертвы.

– Я найду тебя в чужом взгляде, в чужом смехе. Найду среди людей, которым нравится желтый цвет, запах ванили и кошки. Среди тех, кто начинает чесать голову, когда волосы намокают, и тех, кто боится пауков. Тех, у кого дрожат губы, когда они нервничают.

Мать улыбается и одновременно плачет, не в силах отличить свои слезы от слез дочери.

– Я похожа на сумасшедшую, – говорит она.

– Да, и я эту сумасшедшую найду.

В ту ночь они засыпают в одной постели, зная, что на следующий день проснется только одна из них.

Польша

Женщина переходит набережную, возвращаясь к автостоянке. Но она не хочет ехать в отель прямо сейчас.

Она решает немного задержаться и прогуляться немного по улицам Сопота, маленького городка, в котором находится. Она вспоминает, что видела в какой-то рекламной брошюре фотографию странного изогнутого домика.

Она решает найти его.

Она идет, не переставая думать о содержимом красной коробки. Что она вообще там делала? Кто ее оставил? Почему? Для чего?

Повернув за угол, она видит очень старое здание, которое кажется ей знакомым. Я уже была здесь когда-то, думает она. В сознании тут же проносится мысль: невозможно.

Она идет по улицам, и с каждым шагом в голове всплывает все больше воспоминаний: я уже была здесь, и здесь, и тут…

Неожиданно для самой себя она приходит к кривому домику – очень необычному зданию, у которого нет ни одной ровной стены.

Она решает зайти внутрь. Возможно, думает она, войдя в эту дверь, я смогу выйти из кроличьей норы.

– Моя мать не совсем умерла. Она ушла, но она в-в-всегда здесь. Потому что моя мать всегда была моей защитой в-в-всякий раз, когда мне хотелось исчезнуть.

Луна спрятала голову в шляпу:

– Я не понимала, насколько я не похожа на других, пока они мне об этом не сказали. Пока они не начали показывать на меня пальцем, коситься и что-то додумывать. Пока ты маленькая, ты не замечаешь нюансов в реакциях взрослых, не знаешь, смеются они с тобой или над тобой.

В возрасте трех-четырех лет никто из детей не воспринимает тебя как нечто странное, дети не обращают на это внимания, они не судят. Это происходит уже позже, когда они подрастают и начинают повторять за взрослыми.

Она вздохнула, и на мгновение мне показалось, что шляпа вдруг стала ей мала.

– В какой-то момент я поняла, что каждый раз, когда кто-то из взрослых произносил слово «особенная», речь шла обо мне. У вас особенная девочка, говорили моей матери врачи. У вас особенная девочка, говорили родители других детей в школе. Как хорошо, что это не случилось с моей дочерью, – вот что я слышала.

По мере того как я росла, другие дети все больше и больше подражали поведению своих родителей. Они считали это нормальным, ведь именно так начинали вести себя их родители, как только мы с мамой уходили.

Постепенно я превратилась в «девочку, которая плохо говорит», «не умеет ходить», «спотыкается на ровном месте», в «особенную девочку».

В их мире я была другой, потому что мне было трудно справляться с самыми обычными вещами. С другой стороны, они не знали, что я могла сделать что-то совершенно необычное. Они никогда не пытались даже поставить себя на мое место: я не выбирала родиться такой, никто не спросил меня, хочу ли я выбрать между нормальной речью и заиканием, между здоровьем и БАС, между жизнью без боли и раком.

Луна замолчала, чтобы перевести дух. Я заметила, что под шляпой она плакала.

– Мне становилось все труднее ходить, я падала, у меня отказывали ноги и руки. Об этом там, снаружи, никто не думает. Никто не ценит возможность ходить, потому что это что-то само собой разумеющееся, никто не задумывается о том, что значит проснуться в постели без трубок, без капельниц, без боли. Никто этого не ценит.

Молчание.

– Очень мало людей когда-либо любили меня. Я понимаю, что любить кого-то вроде меня – значит прилагать очень много усилий. И все же мама всегда была рядом, всегда слушала меня по ночам, всегда держала меня за руку, была моей защитой. Кто осмелится сказать, что она умерла, когда я ощущаю ее здесь, внутри?

Я стиснула зубы, едва сдерживая слезы.

– Когда мама перестала дышать, все стало совсем плохо. С этого момента я осталась одна, моей единственной компанией стал БАС, который рос вместе со мной. Каждый день становилось чуть хуже: сначала я роняла вещи, потом больше не могла их поднимать; сначала я ходила с трудом, потому уже не могла нормально передвигаться. Теперь я живу в инвалидной коляске, потому что могу стоять на ногах от силы три-четыре минуты в день.

И когда казалось, что хуже быть уже не может, что-то начало расти еще и у меня в голове. А ее не было, ее больше не было со мной, не было рядом…

Луна медленно стянула шляпу и пододвинулась ко мне. Я обняла ее.

– Простите, – прошептала она, – иногда мне становится грустно.

– Смерть всегда приносит с собой грусть.

– Нет, мне не грустно из-за ее смерти, мне грустно из-за того, что я никак не могу найти маму.

– Я пообещала, что найду ее, а у меня не получается.

– Луна, знаешь, ты можешь рассказать мне все, все что угодно. Я хотела бы узнать больше о твоем мире, о том, что происходит в этой шляпе, что происходит у тебя в голове…

И она снова заплакала.

– Что с тобой, Луна? Я что-то не то сказала?

– Нет, совсем наоборот. Я думаю, что впервые кто-то по-настоящему спрашивает, что происходит внутри шляпы, не смеясь надо мной. Я с первого дня знала, что вы поймете мою боль. Потому что боль, которую испытывает дочь при потере матери, такая же, как боль, которую испытывает мать, потерявшая сына.

Я заплакала.

Откуда она могла знать это?

Луна продолжала говорить, а у меня не шел из головы этот вопрос: откуда она могла знать?

– С появлением опухоли я н-н-начала замечать странные ощущения. Я то радовалась, то грустила, иногда и то и другое одновременно. Все было очень разрозненно, я не м-м-могла разобраться с тем, что чувствовала. Тогда у меня еще не было шляпы.

– Вот как? – Это была новая тема, о которой мы еще не говорили: откуда вообще взялась эта шляпа?

– Да, шляпа появилась позже, она появилась, чтобы п-п-помочь мне. Вы никогда не думали, что жизнь просто дает тебе то, что тебе нужно? – спросила она, сжимая мою руку.

И я почувствовала, как ее речь завораживает меня.

– По ночам я с-с-стала видеть много снов. Самое странное, что, проснувшись, я помнила большинство из них. Всем нам с-с-снятся сны, но, как правило, мы их забываем: наше умное тело стирает все, иначе наш разум просто взорвется. Но я ничего не з-з-забывала, наоборот: мой мозг сохранял все сны, как будто они были воспоминаниями.

Она почесала нос, а за этим сразу последовал спазм в шее такой силы, что даже мне стало больно.

– В какой-то момент я перестала различать, что произошло на самом деле, а что мне просто приснилось. С тех пор я начала страдать от постоянных головных болей, несколько раз теряла сознание, пока мое тело не отказало и я не впала в кому.

Действительно, согласно истории болезни, ее вводили в кому, чтобы провести очень деликатную операцию, но это не имело ничего общего с тем, что она мне рассказывала.

– В те д-д-дни я перенеслась в мир, который не с-с-смогла бы описать. Я оказалась посреди нигде. Я чувствовала все, будучи без ч-ч-чувств. Словно я провалилась в какую-то дыру. И именно там, в той дыре, я н-н-начала различать энергии, которые каким-то образом взаимодействовали со мной. Я научилась отделять сны от воспоминаний. Моя г-г-голова как будто стала в сто раз больше изнутри, поэтому иногда шляпа кажется мне тесной.

Мне было жаль эту девочку, которая на самом деле просто дала волю своему воображению, очень развитому от природы. Когда я подумала, что она больше ничем не сможет меня удивить, она это сделала.

– Выйдя из комы, я поняла, что происходит. – У нее загорелись глаза. – Все произошло благодаря сну, в котором я шла по площади и в какой-то момент остановилась, чтобы посмотреть на гигантский подъемный кран. Вокруг крана собралось много людей, они пытались установить с-с-скульптуру в виде радуги.

Во сне я бродила по этой площади, рассматривала кафе, рестораны, наблюдала за тем, как устанавливают скульптуру. Так я лежала, пока не проснулась.

Из п-п-простого любопытства я решила поискать в интернете, есть ли где-нибудь площадь со скульптурой в виде радуги. И да, она существовала.

Она посмотрела на меня взглядом ребенка, который рассказывает о своем лучшем приключении в жизни:

– И дальше начало происходить то, во что вы не сможете п-п-поверить.

Польша

Женщина возвращается из Сопота, не переставая думать о содержимом коробки. Почему?

Она смотрит на часы, чтобы понять, успеет ли она вовремя в школу. Похоже, что да. Сегодня она решает действовать по-другому, потому что уже знает: девочка будет стоять возле ограды в ожидании матери, оттуда они обе пойдут к машине, наверняка девочка опять будет плакать, потому что не захочет садиться в машину к этому мужчине…

Вот почему она думает воспользоваться камерой с мощным объективом, который позволит ей снять все издалека, а потом спокойно изучить и попытаться отыскать хоть что-то, что оправдает ее приезд сюда.

На самом деле, я давно уже перестала верить ей и просто наслаждалась ее рассказом.

– Я постараюсь поверить тебе, Луна, что бы ты мне ни рассказала.

Она недоверчиво посмотрела на меня:

– Получилось так, что сон и реальность совпали. Я искала информацию об этой скульптуре и нашла много заметок о том дне, когда ее установили. И знаете, когда это произошло?

Я насторожилась.

– В тот самый день, всего за несколько часов до того, как я проснулась! Посчитав разницу во в-в-времени из-за часовых поясов, я п-п-поняла, что скульптуру ставили ровно в тот момент, когда мне это снилось.

Луна, должно быть, заметила перемену в моем лице. Мой разум искал объяснения тому, что она говорила, но оставалось только одно: обман.

– Я грезила наяву. Как такое возможно? – спросила она. – Я просмотрела информацию обо всем, что мне снилось в предыдущие дни: даты, места, события, здания. Все, что я видела, произошло на самом деле и ровно в тот момент, когда я видела это во сне. Но если меня там не было, чьи это были сны?

Молчание.

– В конце концов кое-кто должен был умереть, чтобы я наконец поняла, что со мной происходит. Тогда и появилась эта шляпа, – сказала она дрожащим голосом.

Я заметила, что силы снова покидали ее. Она легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза.

Перед уходом я поцеловала ее на прощание – девочку с самым невероятным воображением, что я когда-либо встречала.

На выходе из палаты я столкнулась с мужчиной, который забывал про свои лекарства. Я сказала ему, что Луна заснула.

Я пошла по коридору, чтобы отыскать Айлу: мне нужно было вернуть ей документы и заодно спросить о том, что я в них обнаружила.

Я ждала ее у кофейного автомата минут десять, пока она наконец не появилась.

– Добрый день! Сегодня моя очередь угощать, что вы будете? – спросила я.

– Черный кофе, спасибо.

– Вот документы.

Она взяла их, улыбаясь:

– Вы же заметили?

– Эти совпадения?

– Разве их может быть столько? – спросила она неуверенно.

– Думаете, есть другое объяснение?

– Зависит от того, во что вы готовы поверить. Если вы думаете, что люди вообще никак не связаны друг с другом, это будет сложно. Если же признать, что существует много вещей, которые мы не можем объяснить…

– Как, например, то, что одна девочка может предчувствовать смерть человека до того, как это произойдет? – спросила я.

– Человека, с которым у нее есть какая-то эмоциональная связь. Не забывайте, что Луна знала всех этих людей. Но история с совпадениями в отчетах – это лишь небольшой пример. Видите ли, с тех пор как Луна попала в эту больницу, тут стали происходить странные вещи, которые трудно объяснить.

– Директриса объяснила мне, что все это фокусы.

Айла засмеялась, делая глоток кофе:

– Фокусы? А как тогда объяснить то, что женщина из палаты с красной точкой на двери, у которой тяжелая форма Альцгеймера, может запоминать новое? Как объяснить то, что происходит в соседней палате? Как объяснить, что есть дети, которые не могут разговаривать ни с кем, кроме нее? Как объяснить то, что происходит по ночам в палате 444?

– В палате 444?

– Да, там почти каждую ночь происходит нечто, выходящее за все рамки здравого смысла.

– Я не понимаю.

– Скажем так, все мониторы начинают сходить с ума, изображения искажаются. Меняются все показатели пациента: давление, пульс… Даже камеры видеонаблюдения выходят из строя. А через несколько минут все возвращается на круги своя.

– Вы меня пугаете.

– В том-то и дело! Вот почему никто не хочет заходить туда в это время. Ходят слухи, что туда приходит призрак. – Она засмеялась.

Я не знала, что сказать.

– Не переживайте, всему есть свое объяснение. Со временем вы поймете. – Она улыбнулась мне.

Мы допили кофе.

– Что, если Луна – это новый шаг в эволюции человека? Что, если она наше будущее? Что, если она здесь, чтобы направить нас?

В этот момент я действительно испугалась. Я еще могла понять, что девочка с опухолью мозга могла что-то придумать, а потом сама поверить в это, но чтобы взрослая женщина…

– Символ бесконечности – это не трюк. Уверяю вас, я отправила практически все письма, которые она мне дала.

Я ушла с ощущением, что по больнице распространился вирус, сводящий людей с ума.

Луна влюбляется

Почти за два года до этого. Луна влюбляется

Луна никогда раньше не испытывала ощущения полета, стоя на земле. Она не улыбалась без причины, не мечтала о том, чтобы солнце взошло как можно скорее и принесло с собой новый день. Она даже не думала, что в животе вдруг может поселиться целая стая бабочек…

Все изменилось после встречи с тем особенным мальчиком. Мальчиком, который не обращал никакого внимания на ее странные движения, не придавал значения тому, что большую часть времени она проводила в инвалидном кресле, которого не смущало количество ее пальцев и их размер и который, казалось, не замечал, что она заикается.

Мальчик, который не считал, что Луна была другой, не такой, как все, возможно, потому, что сам он был еще больше не похож на остальных.

День 7-й. Больница

Приехав в тот день в больницу, я с тревогой нажала на кнопку лифта. Я всегда боялась увидеть черный бант на стене напротив. К счастью, его не было.

Я направилась к палате Луны. Уже знакомая мне женщина преградила путь. Я уже была готова к дежурному вопросу, но на этот раз она застала меня врасплох.

– Вы уже видели мальчика-волшебника? – спросила она.

– Мальчика-волшебника?

– Да, того, что показывает фокусы. Вы знали, что он мог есть через пупок?

– Через пупок? – переспросила я.

– Да, у него было припасено много разных трюков. Он мог превратить свои ногти во фломастеры и раскрасить ими кожу. Но самый невероятный фокус он так и не успел показать – Суперграндиозный Финальный Трюк…

В этот момент я вспомнила свой разговор с директором больницы. Она тоже говорила об этом и даже назвала это точно так же: Суперграндиозный Финальный Трюк.

Но как эта женщина смогла запомнить такие непростые слова?

– А в чем состоял этот трюк? – спросила я.

Женщина улыбнулась мне, как человек, который знает секрет, но не собирается его раскрывать. Она приблизила свое лицо к моему.

– Он никогда не говорил, – прошептала она с заговорщическим видом. – Это было что-то невероятное, поэтому он никогда нам не рассказывал… Но сегодня он его покажет.

– Он здесь?

– Он всегда здесь, но мне кажется, что сегодня он даже приходил, – ответила она, возвращаясь в свою палату.

Когда я уже подходила к палате Луны, на пороге соседней палаты появилась женщина.

– Сегодня ночью приходил мой муж, – сказала она.

– Замечательно! Но… ночью?

– Конечно, он может приходить только по ночам, когда его никто не видит. Я думаю, что он перелезает через стену и забирается в одно из окон. А там уже девочка в шляпе помогает ему. Вы же ее знаете?

– Да, конечно, – ответила я, пытаясь разобраться в происходящем.

Не сказав мне больше ни слова, она вернулась к себе.

Я вошла в палату Луны. Она разговаривала с девочкой примерно ее же возраста.

Я подождала, пока они не закончат.

– Это моя подруга из школы, время от времени кто-нибудь оттуда приезжает навестить меня, – улыбнулась она.

Она села на кровать, взяла компьютер и попросила меня подождать несколько минут.

Я повесила сумку на стул и разложила на столе кое-какие документы.

– Что такое любовь? – вдруг спросила Луна.

Еще один вопрос, которого я совсем не ожидала.

– Ну… – задумчиво начала я, – можно сказать, что это самое прекрасное, что есть в жизни. Любовь делает нас людьми.

– И откуда она берется? – снова спросила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, откуда она появляется? Почему одних людей мы любим, а других нет? Почему однажды мы в-в-встречаемся с кем-то, с кем до этого момента даже не общались, и в-в-вдруг влюбляемся? Откуда возникает эта энергия?

На самом деле, я никогда не задумывалась, откуда берется эта энергия, которая внезапно преображает все вокруг.

– Полагаю, откуда-то изнутри. Так же как ненависть, ярость, боль…

– Почему два человека влюбляются друг в друга? Почему одни комбинации работают, а другие нет?

– Не знаю, Луна, правда не знаю, – сдалась я. Иногда она задавала слишком сложные вопросы.

Она посмотрела на меня странно. Возможно, это был не тот ответ, который она ожидала услышать от психолога. Она продолжила:

– Все в жизни – это энергия. Есть разные способы, чтобы получить или потерять ее. Болезнь отбирает у тебя энергию, любовь дает. Я продолжаю жить, потому что м-м-мне удалось сохранить часть этой энергии в одном месте. И когда она мне н-н-нужна, я могу ее использовать.

Как случалось уже не раз, мы перебрались из реальности в ее воображаемый мир.

– Ты сохранила часть этой энергии? – Я решила подыграть ей.

– Конечно, – ответила она совершенно серьезно.

– И где же она?

– Там, – сказала она, указывая на шляпу.

– В твоей шляпе?

Самое смешное, что ее ответ меня удивил. После всех наших разговоров, после всего, что она уже рассказала, она снова и снова поражала меня.

– Да, но шляпа не моя, мне ее одолжили, и я должна ее вернуть. Ну, или кто-то другой. Мне придется попросить, чтобы именно вы ее вернули. В этой шляпе вся энергия, которую я смогла сохранить за несколько недель. Потому что все то прекрасное, что между нами было, каждую улыбку, шутку, каждый взгляд и поцелуй, подаренные мне мальчиком-волшебником, я спрятала здесь.

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Каталка въезжает в отделение неотложной помощи больницы посреди ночи. Ребенок на ней испытывает нестерпимую боль во всем теле.

Его родители, на чьих лицах отпечаталась печаль поражения во многих жестоких битвах, находятся рядом с ним. Они хотели бы обнять его, но не могут: они слишком давно научились выражать свою любовь, избегая прикосновений.

На этот раз приступ был настолько сильным, что им пришлось вызвать «Скорую».

Часы показывают почти пять утра, когда Луна, маленькая девочка, которая не спит по ночам, слышит шум в коридоре. Она откладывает свой ноутбук и медленно встает с кровати. Уже после второго шага она чуть не падает. Ей хочется плакать, но она давно поняла, что это не слишком помогает.

Она опирается на край кровати, чтобы добраться до самого ее конца, а оттуда – до инвалидной коляски. Она садится в нее и тихонько выезжает в коридор, чтобы посмотреть, что происходит: в палату напротив привезли нового пациента. Она понимает, что он еще ребенок. Странно. Она выжидает, когда сможет подобраться поближе.

Спустя больше часа женщина, сопровождающая ребенка, выходит из палаты и направляется к кофемашине, которая находится в конце коридора, рядом с лифтом. Луна знает, что с этого момента у нее есть, по крайней мере, четыре минуты.

Она отправляется прямиком в палату напротив. Заезжает внутрь и приближается к кровати, на которой лежит мальчик. Его глаза открыты, но он находится где-то между реальностью и сном.

Увидев ее, он улыбается.

– Меня зовут Луна, – шепчет она.

– Я Нико, – отвечает он дрожащим голосом.

– Что с тобой случилось? Почему на тебе все эти повязки? Ты обжегся?

– Нет.

– А что тогда? – спрашивает Луна. Но под действием лекарств мальчик засыпает.

Луна слышит шаги, доносящиеся из глубины коридора, и решает вернуться к себе в палату.

Польша

Женщина наблюдает, как маленькая девочка, крепко держась за прутья ограды, оглядывается по сторонам, словно высматривая кого-то.

Через несколько минут приходит ее мать, обнимает ее и несет к машине. Из машины выходит мужчина, открывает заднюю дверь и берет девочку на руки. Именно в этот момент девочка будто сходит с ума: кричит, пинается, бьет его кулаками… как будто по какой-то причине ненавидит его.

Видя тщетные усилия мужчины, мать снова берет девочку на руки и пытается ее успокоить. Невозможно. Она почти силой усаживает девочку в маленькое кресло.

Женщина записывает все это на камеру, чтобы позже рассмотреть все в деталях в надежде отыскать хоть что-то, что доказало бы, что магия существует. Сомнения по-прежнему не отпускают ее.

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Мальчик просыпается, подключенный к машине, которая поддерживает его жизнь. Он растерянно оглядывается по сторонам, не понимая, где находится. Он узнает свою мать, и это его немного успокаивает. Он хотел бы обнять ее, чтобы почувствовать себя защищенным, но знает, что сейчас это будет сложно.

Он мечтает – мечтает всю свою жизнь, – что однажды сможет подняться с постели, не чувствуя боли, как любой нормальный ребенок, что сможет сам снять пижаму и одеться без посторонней помощи.

Он также мечтает, что в какой-то день сможет, проснувшись, присесть на корточки и самостоятельно завязать шнурки на кроссовках. Это было бы просто круто, говорит он сам себе. Он мечтает, что сможет без страха подойти к умывальнику, вымыть лицо и вытереть руки.

Он мечтает даже о таких мелочах, которые некоторым людям лень делать: он хотел бы пешком подниматься по лестнице, он никогда бы не пользовался лифтом, он хотел бы сам выбросить мусор и взять в руки губку, чтобы помыть машину своих родителей.

Но сегодня не тот день, когда его мечты могли бы сбыться. Поэтому он медленно приподнимается на кровати, стараясь не слишком навредить себе. Ведь даже самое минимальное движение похоже на укус осы.

Опершись локтем на матрас, он не может сдержать стон, и его мать тут же просыпается.

Она смотрит на него. Если бы можно было поменяться с ним местами, она бы сделала это, не задумываясь. Ей хочется обнять его и сказать, что все пройдет, но она знает, что это ложь, потому что этого не случится никогда. Она пообещала себе не плакать, по крайней мере, в его присутствии, потому что слезы – это то, чего малыш не может себе позволить. Вместо этого она осторожно касается его руки поверх повязки и очень осторожно целует его в лоб. Поцелуй причиняет ребенку нестерпимую боль, хотя он об этом не говорит.

– Привет, мам, – говорит он вместо этого, заставляя себя улыбнуться.

– Привет, дорогой. Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она, уже зная ответ.

– Мне больно.

– Я знаю, но сейчас тебе получше? Сейчас болит чуть меньше, чем вчера вечером дома, да?

– Да, чуть меньше, – обманывает он.

Мать протягивает руку, и мальчик берет ее: именно он решает, с какой силой он может сжать.

– Мне приснилось, что ко мне приходила девочка, – говорит он, когда она убирает руку.

В палате напротив Луна, услышав голос мальчика, слезает с кровати, намереваясь увидеть его снова.

Примерно через полчаса матери мальчика кто-то звонит по телефону, и она выходит.

– Пойду поговорю и куплю что-нибудь на завтрак, – говорит она сыну. – Вернусь через десять минут, ты как, справишься?

– Да, конечно, не впервой, – улыбается он.

Луна, изо всех сил толкая свое инвалидное кресло, направляется в палату напротив. Увидев ее, мальчик улыбается: иногда сны оказываются реальными. Это вселяет в него надежду.

– Привет, я Луна, – говорит она, подъезжая к кровати.

– Привет, я Нико, – отвечает он.

– Да, я знаю, ты мне вчера сказал, – улыбается она, пытаясь встать, опираясь руками на кровать. Ей хотелось бы, чтобы в этот момент у нее не было никаких тиков, чтобы она могла стоять на ногах и не слишком заикаться.

Но происходит все с точностью наоборот. Луна замечает, что у нее непроизвольно дергается голова. Это заставляет ее нервничать еще больше. Она отрывает руку от кровати, чтобы скрыть тик, но, лишившись опоры, тут же падает в инвалидное кресло, потому что ноги подводят ее. При падении у нее съезжает парик, обнажая часть головы именно с той стороны, с которой на нее смотрит мальчик.

И тогда, потерпев очередное поражение, она плачет. Плачет, потому что она не такая сильная, как кажется, потому что ей хочется быть нормальной девочкой и переживать, как все, из-за платья на выпускной бал, из-за того, что мама не разрешает ей приходить домой позже двенадцати, что на концерте, куда она ходила, ее места были далеко и она не смогла увидеть какие-то интересные моменты, из-за того, что во время прогулки на велосипедах с друзьями у нее спустило колесо. Вот чего бы ей по-настоящему хотелось.

– Я Нико, – снова говорит ей мальчик тревожным голосом.

Луна не поднимает головы. Она продолжает смотреть в пол, проклиная себя за то, что не может жить так, как живут все нормальные люди, завидуя всему, чего она делать не может.

– Я хотел бы пожать тебе руку, чтобы представиться, – продолжает мальчик, – но я не могу. Я хотел бы обнять тебя, чтобы ты не плакала, но я не могу, я даже хотел бы поплакать вместе с тобой, но мне нельзя. Я бы отдал все на свете, чтобы иметь возможность делать многое из того, что можешь делать ты.

Луна вытирает слезы и поправляет парик.

Они смотрят один на другого, еще не зная, что станут друг для друга самыми важными людьми. Отведя взгляд, Луна обнаруживает на кресле предмет, который привлекает ее внимание. Предмет, который изменит всю ее жизнь.

– Что это?

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

– Шляпа. Просто я волшебник.

– И ты можешь творить волшебство?

– Лучшее из того, что ты когда-либо видела.

– Например? – спрашивает Луна с улыбкой.

– Я могу заставлять вещи появляться и исчезать.

– В этом нет ничего особенного, в-в-все волшебники могут такое.

– И людей тоже!

– Людей?

– Да, ты даже не представляешь, сколько людей исчезло из моей жизни за последние несколько лет. – Мальчик начинает смеяться. – Уверен, что и с тобой случилось то же самое.

– Да, конечно, я тоже умею делать этот трюк, – отвечает девочка, которая за последнее время потеряла почти всех друзей, потому что поддерживать дружбу с такими, как она, нелегко.

– Еще я умею угадывать мысли людей, особенно тех, кто смотрит на меня и тут же отводит взгляд. – Он снова смеется. – Когда кто-то смотрит на меня, я могу догадаться, о чем он думает.

И оба смеются. Возможно, на несколько секунд они забывают, что больны.

– Что еще? – взволнованно спрашивает девочка.

– Я могу менять цвет своей кожи одним прикосновением.

– Ты серьезно?! – вскрикивает она.

– Конечно, смотри.

Мальчик касается пальцем разных частей руки, и она покрывается россыпью мелких красных веснушек.

– Вот это да! Невероятно! – удивляется Луна.

– А знаешь, какой мой самый лучший трюк?

– Какой?

– Я могу есть через пупок.

– Никто так не может! – протестует Луна.

– Вот увидишь! Как только мне станет легче, я докажу тебе, что я лучший в мире волшебник.

И Луна не сомневается в этом ни минуты, потому что на данный момент ему уже удалось сделать то, чего не смогли добиться все врачи и лекарства: она почувствовала огромное желание жить.

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

С этого дня Луна и Нико станут неразлучными друзьями.

А с дружбой придет и любовь.

Любовь, которая заставит мальчика забыть, что он все время испытывает боль, a девочку – что опухоль разрушает ее разум.

Любовь непростая, ведь они не смогут даже дотронуться друг до друга. И все же, несмотря на то что любое прикосновение причиняет нестерпимую боль, расцветет первый поцелуй. Нежный, кроткий поцелуй, радость от которого затмит боль.

Первый поцелуй – это всегда непросто, тем более для них.

Мы никогда не задумываемся о том, насколько необычным может стать первый поцелуй, первый искренний взгляд, подаренный не из жалости, первое нежное объятие, лишенное осуждения, первое я тебя люблю без всяких оговорок…

Девочка сильно нервничала, потому что боялась что-то сделать неправильно. Она не хотела, чтобы ему было больно, чтобы первый поцелуй превратился в кровавую рану на губах. А мальчик был так взволнован, что даже не вспоминал о боли. Ему было все равно, лишь бы почувствовать ее губы рядом, лишь бы поцеловать ту, которая вернула ему желание жить.

Все произошло ночью. Мальчик показывал ей рисунок, объясняя новый трюк, она наклонилась поближе, чтобы лучше рассмотреть. И дыхание обоих слилось в единое целое.

Когда их губы встретились, они почувствовали неведомую силу. В тот день Луна впервые осознала, что люди связаны друг с другом энергией.

Польша

Она снова стоит одна за оградой школы. Идет дождь. В парк она уже не пойдет, но, по крайней мере, у нее есть запись.

Она переживает, что никак не может ничего выяснить, хотя, возможно, тут и нечего выяснять. Она могла бы пойти домой к девочке, постучать в дверь… И что тогда?

Она идет к дому девочки, зная, что в дверь она звонить все-таки не будет и что оттуда она просто снова пойдет в кафе.

Добравшись, она видит машину и девочку, которая играет с мячом в небольшом дворике. Она останавливается перед оградой. Девочка замечает ее и, вместо того чтобы убежать, подходит к ней.

Она хватается руками за решетку, пытаясь просунуть голову между прутьями, как делает это в школе. Они молча смотрят друг на друга. Женщина боится, что девочка ее узнает, поэтому разворачивается, переходит улицу и заходит в кафе. Все ее тело дрожит.

Она заказывает кофе и садится за столик у окна. Оттуда она наблюдает за девочкой, которая продолжает стоять у решетки, словно ожидая, что она вернется.

Через несколько минут девочка уходит. Женщина вздыхает с облегчением.

Она загружает отснятое видео на свой компьютер. Просматривая запись, она вглядывается в каждое движение девочки, в каждый ее жест. Она смотрит, дрожат ли у нее губы, когда она начинает плакать, но даже на увеличенном изображении ей не удается разглядеть, все слишком размыто. В какой-то момент ей показалось, что волосы девочки намокли, но она не вела себя как-то странно.

С одной стороны, женщина довольна, потому что это означает, что реальность по-прежнему основана на правилах. С другой стороны, ей хотелось бы найти хоть какие-то доказательства теории Луны.

Нет, она не чувствует себя обманутой, потому что знает, что Луна не лгала, она просто рассказывала то, что видела в своем мире внутри шляпы.

Женщина начинает задумываться о возвращении домой.

Несколько минут спустя в кафе заходит мужчина с огромным зонтом, в пальто до пола и черных ботинках.

Женщина узнает его.

Он заказывает кофе навынос, перекидываясь парой фраз с официанткой. И как только стаканчик с кофе оказывается у него в руке, он оборачивается, отыскивая взглядом женщину, и направляется прямо к ней.

– И что ты хранишь в этой шляпе? – спросила я Луну после того, как она рассказала мне о знакомстве с Нико.

– Все самые прекрасные моменты, которые мы пережили вместе. Мы оба были т-т-такие разные и такие одинаковые. В те дни, когда мы были вместе, мы были единым целым: он помогал мне, а я помогала ему, ну, насколько могла. Я п-п-почти не прикасалась к нему, стараясь не сделать ему больно, потому что у Нико был БЭ.

– БЭ? – спросила я.

– Буллезный эпидермолиз, – ответила она без заикания.

Мы обе молчали некоторое время.

– Его еще называют кожей бабочки. Его организм не вырабатывал б-б-белок, отвечающий за упругость кожи, поэтому п-п-при любом прикосновении его кожа просто разрывалась. Нико должен был п-п-проходить через ежедневные процедуры от двух до ч-ч-четырех часов с использованием специальных п-п-повязок. Но самое страшное было не это, а то, что эта болезнь п-п-поражает не только кожу, но и другие органы, которые не видны: рот, пищевод. Любой к-к-кусочек пищи мог навредить ему, п-п-поэтому он мог есть все только в измельченном виде. Нико отдал бы многое, чтобы иметь возможность есть нормальную еду. Вот почему, когда кто-то жалуется на больничную еду, я рассказываю о Нико.

Я заметила, как на Луну начала наваливаться усталость.

– Но это не п-п-помешало нам провести лучшие моменты нашей жизни – так! – вместе. Мы путешествовали по больнице в инвалидных колясках. Он знал тысячу очень хороших трюков. Через несколько дней после нашего знакомства мы решили устроить первое представление для всей больницы. Ладно! Еще мы проводили частные показы для тех, кто не мог прийти.

В тот день Луна заново пережила со мной те прекрасные моменты, которые остались в ее воспоминаниях. Она рассказала, как они планировали каждое свое выступление, о часах, которые тратили на репетицию каждого трюка, о тех случаях, когда им приходилось все отменять из-за лечения.

Она поделилась со мной самыми интимными моментами, как они обнимались, едва дотрагиваясь друг до друга, как они целовались, едва соприкасаясь губами.

– Здесь, внутри этих стен, все намного сложнее, даже любовь, – сказала она. – Потому что там, к-к-когда кто-нибудь влюбляется, он может обнять свою половинку, не боясь причинить ему вред.

В ее словах звучала огромная любовь, которую она испытывала к этому мальчику. Спустя почти два часа нашей беседы я задала вопрос, от которого она изменилась в лице.

– Кстати, Луна, а в чем заключался Суперграндиозный Финальный Трюк?

Она спрятала голову в шляпу.

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Шли дни, и постепенно мальчик, который распадался снаружи, начал распадаться изнутри. Понимая, что время его истекло, он решил кое в чем признаться Луне.

– Я готовлю один особенный трюк, – сказал он, когда кончики их пальцев соприкоснулись.

– Ты о чем? – спросила его Луна.

– Ты же сама говоришь, что нет ничего невозможного, так?

– Так, – ответила она.

– Это будет самый грандиозный трюк, после которого все признают, что я лучший волшебник в мире! Я собираюсь…

Конец этой фразы мальчик шепчет ей на ухо. Луна начинает плакать так, как никогда раньше, потому что знает, что этот трюк невозможен. Она также знает, что, несмотря ни на что, он все равно попытается.

Их губы медленно соприкасаются через слезы и кровь.

Польша

В небольшом кафе в одном польском городе мужчина подходит к столику женщины, которая не понимает его намерений.

– Могу я присесть? – спрашивает он по-английски.

Женщина едва заметно кивает. Мужчина садится напротив нее:

– Я видел вас сегодня на пирсе.

И тут женщина вспоминает мужчину, прогуливающегося по пляжу под дождем, которого видела два дня назад.

– Мне нравится гулять по окрестностям ранним утром, здесь мои самые любимые места. И мне показалось милой случайностью встретить вас там. Это уникальное место.

– Да, – отвечает женщина, которая постепенно, возможно, из-за его голоса или его возраста, начинает испытывать к нему теплые чувства.

– Для меня это очень важное место, как в хорошем, так и в плохом смысле.

Мужчина медленно делает глоток кофе.

– Что ж, больше не смею вас беспокоить. Я просто хотел поздороваться с вами и вернуть вам кое-что. Думаю, вы забыли это сегодня утром на скамейке, – говорит он, доставая из кармана пальто небольшую красную коробочку.

Он кладет ее на стол и уходит.

Женщина уже собирается сказать ему, что эту коробочку забыл кто-то другой, что маленький плюшевый слон внутри вовсе не ее. Проблема в том, что она не знает, будет ли это правдой.

– Что такое, Луна?

– Когда ты вспоминаешь приятные моменты, пережитые с кем-то, самое плохое – это то, что в конце концов всегда вспоминаешь, что этого человека больше нет.

Луна продолжала говорить из-под шляпы, как будто так реальность могла причинить ей меньше боли.

– Он обещал мне, что будет продолжать пытаться. И это правда, в этом он не солгал. С тех пор он продолжал пытаться, и я знаю, что он будет пытаться и дальше.

Я снова запуталась в ее словах, потому что была не уверена, правильно ли она использует времена глаголов.

– Однажды он пообещал мне, что совершит невероятный магический трюк, который повергнет всех в шок. – Луна сняла шляпу и посмотрела на свои руки. – Он сказал мне, что с-с-сделает так, что у меня снова вырастут указательные пальцы, как вам такое?

По щеке девочки скатилась слеза.

– Он назвал его Суперграндиозный Финальный Трюк. – Она замолчала. Еще одна слезинка скатилась вслед за предыдущей, и она снова надела шляпу. – И он пытался. Каждую ночь он приходил ко мне в палату и прикасался к моим рукам. Он пытался сто раз, тысячу раз. И я позволяла ему, потому что не могла прикоснуться к нему сама, потому что знала, что каждый раз, когда он делает это, он показывает свою любовь. Любовь, которую мы не могли выразить в поцелуях, он дарил мне в своих прикосновениях. Трюк заключался в том, – ее голос задрожал, – что мы оба выйдем на сцену и встанем лицом друг к другу. В этот момент я вытяну руки и как можно шире расставлю пальцы. Он хлопнет в ладоши три раза: раз, два, три. А потом он возьмет в руки мои указательные пальцы. Я должна была на несколько секунд закрыть глаза, а когда бы я их открыла, то увидела бы, как мои пальцы выросли.

Она замолчала.

А меня вдруг бросило в дрожь.

Я осмотрелась, чтобы проверить, нет ли вокруг скрытых камер, на случай, если надо мной просто решили подшутить. Потому что я уже слышала эту историю. Мне рассказывала ее директор, когда вместе с Луной в парке они встретили ребенка.

– Именно тогда я впервые нарисовала на этой доске знак бесконечности, – продолжила Луна. – Я впервые поняла, что внутри этой шляпы я могу найти то, что видела во сне.

Мальчик-волшебник

Мальчик-волшебник умирал. Уже не только его кожа трескалась от малейшего прикосновения, но и все его тело превращалось в одну большую незаживающую рану.

Дошло до того, что переодевание стало больше похоже на растирание тела иголками. Даже закрывая глаза, он чувствовал боль в веках. Ран на пальцах ног было столько, что кожа между ними слипалась.

Ему было трудно говорить: язвы во рту болели от каждого произнесенного слова.

В последнее время, как и во время прошлого кризиса, врачи вводили ему пищу прямо в желудок, через зонд в пупке. Он больше не плакал, потому что слезы обжигали его.

Мальчик-волшебник провел свои последние дни в постели, представляя, на что была бы похожа его нормальная жизнь. Он представлял, как обнимает Луну, не задумываясь о силе объятий, как учится ездить на велосипеде, не боясь упасть, как играет на пляже и песок не впивается в кожу металлической стружкой, как катается с горки и ест обычную еду.

И среди всего этого он продолжал думать о том, как сделать так, чтобы у Луны снова выросли пальцы. Он думал об этом потому, что, возможно, эта мысль поддерживала в нем жизнь.

Но настал момент, когда он исполнил свой последний трюк, как это делают все великие волшебники: он исчез незаметно для публики.

Самое удивительное, что боль из-за его смерти пришла к Луне несколькими минутами раньше. Внезапно, без видимой причины, она начала кричать посреди ночи. Несколько врачей пришли ей на помощь, даже не догадываясь, что крик Луны – лишь вспышка молнии, гром должен был разразиться в палате напротив.

Польша

Женщина просыпается в шесть утра. Ей снова снился тот же сон – бесконечное падение в никуда. Но на этот раз сон казался более реальным, чем обычно, из-за чего она еще больше встревожена.

Она включает свет и смотрит на тумбочку. Коробка по-прежнему там.

Это не моя коробка. Не моя.

Она продолжает убеждать саму себя.

Она закрывает глаза, надеясь снова заснуть, но понимает, что ничего не получится: слишком много всего происходит, и она ничего не понимает.

Проворочавшись час, она включает свет и открывает коробку: плюшевый слон все еще лежит внутри.

В памяти всплывают воспоминания из детства, ее одержимость плюшевыми слонами. Она помнит всю свою коллекцию, их было более пятидесяти, всех размеров и цветов. Она не понимала почему, но ей всегда нравились плюшевые слоны, и, как только ей попадался новый, ей нужно было обязательно его купить.

После завтрака она опять сядет в машину и отправится на набережную. Ей нужны ответы, и что-то подсказывает ей, что там она снова встретится с человеком в черном пальто.

Идет дождь.

Она доезжает и оставляет машину на полупустой парковке.

Подходит к началу пирса и видит на противоположном конце человека, на самом краю волнореза, где его в любой момент может поглотить море.

Человека, который постоянно спрашивает себя, есть ли смысл в том, что он делает. Человека, который не перестает думать о письме, которое он получил несколько дней назад.

Кто его отправил?

Для чего?

Что, если он делает что-то нелепое?

Что, если все это просто чья-то шутка?

– Когда мальчик-волшебник ушел, часть меня ушла вместе с ним. – Луна продолжает говорить из-под шляпы. – Но часть Нико осталась со мной. Потому что все мы состоим из частичек других людей.

С того дня ко мне стали приходить странные видения, особенно по ночам. Сначала я не придавала этому значения, но через несколько дней я вспомнила, что со мной было то же самое, когда умерла моя мама. Несколько дней спустя я стала видеть эти странные сны: кровь, темнота, шум. Как будто я попала в пещеру.

Однажды образов было так много, что я решила спрятать голову в шляпу Нико – он оставил мне ее в подарок. И это все изменило: мне удалось абстрагироваться от всего лишнего и увидеть образы более четко.

Через восемь или девять месяцев я как-то надела шляпу ночью и вдруг начала слышать сердцебиение, потом учащенное дыхание, все вокруг стало красным и темным. Вдруг шляпа засветилась изнутри, и я услышала голос: «Это мальчик, поздравляю».

Я уже давно поняла, что Луна обладала потрясающим воображением, но мир, который она создала в своем сознании, был настолько сложным, что, возможно, она уже никогда не сможет выбраться из него. Возможно, она уже не будет отличать вымысел от реальности.

– Я записала дату, когда все произошло, – продолжала она из-под шляпы, – потому что знала, что видела рождение. С течением времени ко мне продолжали приходить сбивающие с толку образы. Именно в те месяцы я начала видеть кровать, комнату, родителей. Я обращала внимание на мельчайшие детали, которые помогли мне определить местоположение дома, где жил этот ребенок.

Я продолжала слушать ее, пораженная этой историей. В тот момент мне было совершенно не важно, что все это было неправдой.

– Я нашла дом, получила доступ к их мобильным телефонам, обнаружила, что ребенок родился именно в тот день, когда мне это приснилось.

Я уже знала город, дом и парк, куда он ходил гулять по утрам со своей матерью. Мне только было нужно, чтобы кто-то согласился меня туда отвезти. И у меня получилось: я уговорила директора больницы. Мы приехали туда, и, как только я увидела его веснушчатое лицо, я тут же поняла, что это он.

Я молчала.

– Всю жизнь я видела вещи, которых не понимала. После смерти матери мне снились сны, которые я не могла интерпретировать, и я очень сожалею об этом. Потому что теперь я их почти не помню, как будто эта связь ослабла. Она не потеряна, просто мне нужно приложить больше усилий, чтобы отыскать ее, и у меня остается все меньше и меньше времени. Вот почему каждую ночь я ищу подсказки, которые могут привести меня к ней. Я должна найти свою мать.

Она вылезла из шляпы и посмотрела на меня, ища понимания с моей стороны. Я кивнула ей.

– Я могу улавливать энергии людей, особенно если когда-то была эмоционально привязана к ним. Вот почему я увидела ваши внутренние раны, вот почему я знала о вашем сыне. Потому что, возможно, в прошлом мы с вами были частью одного человека.

Польша

Женщина преодолевает свои страхи и направляется к мужчине, который стоит на другом конце пирса.

Она не смотрит по сторонам, не смотрит под ноги, не смотрит ни на что конкретное.

Шаг, еще шаг, еще. И так, метр за метром, она выплескивает свои страхи наружу.

Она уже совсем близко.

Сегодня дождь уже не такой сильный, зато стало ощутимо ветренее. Она уже почти дошла.

Луна пристально посмотрела на меня.

Я вспомнила слова директора больницы: во всем есть какая-то уловка. В этой истории, которую она мне рассказала только что, тоже мог скрываться трюк. Луна могла найти мальчика с веснушками по всему телу, похожего на мальчика-волшебника, могла встретиться с ним. Что касается указательных пальцев, любой ребенок мог обратить внимание на что-то столь необычное. Это был просто трюк.

– Как вы потеряли своего сына? – Она застала меня врасплох этим вопросом.

Я посмотрела ей в глаза, и меня начали одолевать сомнения. Возможно, она что-то знала, потому что нашла информацию об аварии на каком-нибудь сайте в интернете, ведь она могла залезть в любой компьютер.

И тут я все поняла. Конечно! Эта девочка могла войти в любую систему, включая мой персональный ноутбук. Там были все документы по несчастному случаю: данные судебного разбирательства, имена адвокатов, отчеты страховой – абсолютно все. Возможно, эта девочка изучала меня еще до того, как я пришла в первый день в больницу, чтобы узнать, кто я такая. Я разгадала ее уловку.

Я улыбнулась ей, хотя мысленно переживала худший день моей жизни.

– Это был несчастный случай.

На меня обрушился поток воспоминаний: спешка, дорога, черная машина…

– И последнее, что я успела сделать, – это накричать на человека, которого любила больше всего в жизни. – Слезы брызнули у меня из глаз.

– На человека, которого любите больше всего в жизни, – поправила она меня, – чувства остаются с нами, даже если человека уже нет.

Я вздохнула.

– Я м-м-могу улавливать эти чувства, – продолжала она, – или эту энергию, эти ощущения. Я все поняла, как только мы встретились. Мне не нужно видеть слезы снаружи, чтобы понять, что вы плачете внутри.

Я обняла ее. Пусть все это было лишь трюком, ее намерения были добрыми.

– Люди до сих пор так и не поняли. Когда кто-то умирает, он не исчезает полностью. Исчезает только его тело, но все остальное остается. Все эти мельчайшие д-д-детали, которые делают нас уникальными: наш любимый запах, наши маленькие увлечения, наши страхи, – все это остается здесь. И, чтобы доказать вам это, завтра я устрою нам встречу.

– С кем? – испуганно спросила я.

– Завтра мы встретимся с ними обоими: вы – со своим сыном, а я – со своей мамой. И мы все друг с другом познакомимся. Но это будет завтра, сегодня я уже очень устала.

Луна медленно легла на кровать и закрыла глаза.

В тот день я уехала из больницы, получив невыполнимое обещание: «Завтра мы встретимся с ними обоими: вы – со своим сыном, а я – со своей мамой».

Польша

Дождь продолжается. Женщина подходит к мужчине, который ждал ее годами. Возможно, не конкретно ее, но кого-то такого, как она.

Они стоят под зонтиками лицом к лицу и смотрят друг на друга.

Они оба стоят, держась за ограждение. Бок о бок, но не касаясь друг друга.

Женщина дрожит от страха, представляя, какая глубина у нее под ногами, но в то же время она гордится тем, что смогла пройти так далеко.

Мужчина тоже дрожит, но по другим причинам.

В течение нескольких минут слышно только, как капли дождя ударяют по ткани зонтов и как волны бьются об основание пирса.

– Для меня это очень особенное место, – наконец произносит мужчина, не глядя на нее.

Молчание.

– Здесь было много счастливых моментов. И был один, который похоронил все это счастье. Мы даже не задумываемся о том, как за одну секунду мир может перевернуться раз и навсегда.

Молчание.

– Знаете, – продолжает он, – с того дня я и люблю море, и в то же время боюсь его.

Женщина удивлена.

– Со мной происходит то же самое, – говорит она, не глядя на него.

– Я знаю, – отвечает мужчина.

День 8-й. Больница

На следующий день я приехала в больницу со смешанными чувствами. С одной стороны, меня мучали сомнения, с другой – страх. У этой девочки не было никаких способностей, она просто залезла в мой компьютер и выяснила нужную информацию.

Я медленно шла по коридору и уже у торгового аппарата увидела женщину, которая всегда называла меня матерью Луны. Она стояла посреди коридора, наблюдая за мной.

– Вы уже нашли своего сына? – спросила она.

Этим вопросом она словно воткнула мне нож прямо в сердце.

Я не ответила.

Она повернулась и пошла обратно в палату.

Почему она решила задать мне этот вопрос? Откуда она знала, что должна спросить меня об этом?

Мне говорили, что Луна общается по вечерам со многими пациентами. Возможно, она что-то рассказала. Но как женщина смогла что-то запомнить, учитывая болезнь Альцгеймера?

Я почти бежала по коридору.

Дверь в палату Луны была открыта, изнутри доносились голоса. Я остановилась снаружи, чтобы она не смогла меня видеть.

– Входите, мы уже закончили, – крикнула она мне.

Откуда она могла знать, что я стояла в коридоре?

– Знакомьтесь, это еще одна моя школьная подруга, – сказала она, представляя светловолосую девочку с заразительной улыбкой.

– Очень приятно, – сказала она.

– Взаимно.

И, поцеловав Луну в щеку, она ушла. А я осталась с ней.

У Луны были красные глаза.

– Все в порядке? – спросила я встревоженно.

– Да, просто я уже много часов не спала.

– Если хочешь, можем отложить на завтра.

– Нет, в моем положении я не могу откладывать на завтра слишком много дел.

Я положила сумку на стол и села на край кровати, подогнув одну ногу и свесив другую так, что она едва касалась пола.

– Ты нашла свою мать? – Я совершенно машинально задала вопрос, который удивил меня саму.

Я вдруг поняла, что с каждым днем все больше погружаюсь в ее мир.

– Я рядом, я чувствую это, мне бы так хотелось поставить символ бесконечности. Сегодня была очень долгая ночь, – сказала она, улыбаясь. – А вы? Вы готовы?

– Не знаю, Луна, какой трюк ты собираешься проделать со мной, будет ли мне больно…

– Трюк? – она удивленно посмотрела на меня. – Никаких трюков. Я не делаю ничего такого. Вы меня познакомите со своим сыном, а я вас со своей мамой.

У меня кровь застыла в жилах, потому что она говорила совершенно серьезно.

Она медленно переместилась на кровати, словно рептилия, и села рядом со мной, свесив ноги. Как будто так, не касаясь пола, она все еще оставалась на берегу этого моря смерти, окружавшего ее.

– Человек – это не волосы, не т-т-тело, не цвет кожи. Все это – только оболочка. Сегодня мы познакомимся с ними по-другому. И во время этой встречи вы можете плакать, смеяться, кричать. Ничего страшно, в конце концов, это и есть жизнь.

Она медленно водрузила шляпу на голову:

– Не против, если я начну первая?

– Я даже не знаю, хочу ли этого, Луна, – сказала я.

– Вы можете прекратить в любой момент.

Она взяла меня за руку, почти дрожа.

– Начнем с чего-нибудь п-п-простого: осязание, зрение, обоняние… – Она почесала нос. – Моя мать обожала гладить кошек, просто не м-м-могла ничего с собой поделать. Я имею в виду, это было что-то невозможное. Как только она видела кошку, она тут же все бросала и бежала ее погладить. Однажды она чуть кухню не с-с-спалила, потому что соседская кошка залезла в окно, пока мама готовила, и она помчалась за ней.

Мы обе засмеялись.

– Вот почему, когда я ищу ее внутри шляпы, я смотрю, нет ли поблизости какой-нибудь кошки, это было бы хорошей подсказкой.

Я кивнула головой.

– Что касается ц-ц-цвета, то она всегда любила желтый. У нас дома всегда были вещи ж-ж-желтого цвета – например, мебель или какие-нибудь картины на стенах. Ее любимыми цветами были подсолнухи, любимыми фруктами – лимоны, тоже в-в-все желтое. У нас даже м-м-машина была желтого цвета. Иногда, когда спросонья шла на кухню, мне казалось, что в доме взошло солнце.

А если г-г-говорить про запахи, то она любила ваниль. Она, кстати, тоже желтая. У нас дома всегда пахло ванилью, в каждом уголке.

Вот почему, когда к-к-кто-то, одетый в желтое и пахнущий ванилью, вдруг гладит кошку, я чувствую, что она все еще здесь, что она не ушла. Именно это сочетание подсказок я ищу.

Она замолчала. Настала моя очередь.

– Давайте я вам помогу, – прошептала она, почти бессильно сжимая мою руку.

Я вздохнула.

Несколько секунд я молчала, думая о всех тех незначительных вещах, которые нравились моему сыну, о его вкусах, обо всем, что делало его непохожим на остальных, другим.

– Мой сын любил все холодное: мороженое, кубики льда, снег. Он обожал купаться в море в октябре, прикасаться к железным скамейкам и к уличным фонарям зимой.

– Серьезно? – засмеялась Луна.

– Да, – я тоже улыбнулась, – я понимаю, что это странно, к тому же я его полная противоположность: я обожаю сидеть в горячей ванне или возле камина с горячей чашкой в руках.

Луна снова слегка сжала мою руку.

– Цвет, ну, наверное, было несколько, точно синий… и желтый, как у твоей мамы. Ему нравилось сочетать их. А что касается запаха… он любил запах бензина.

Мы обе улыбнулись.

– Так, теперь перейдем к мелочам, которые, к-к-когда вы видите их в ком-то, напоминают вам о человеке, которого вы ищете.

Луна начала первая:

– Моя мама любила при любой возможности забираться куда-нибудь повыше, на смотровые площадки, даже на дерево. Еще п-п-помню, что всякий раз, когда она нервничала, у нее сильно дрожали губы, это выглядело почти комично. – И Луна засмеялась, а я вместе с ней.

Теперь была моя очередь.

– Мой сын обожал новые школьные принадлежности. Я помню, с каким восторгом он открывал каждую папку, вдыхал запах новых книг. Еще он любил открывать пакеты с чипсами или чем-то таким. Он получал больше удовольствия от распаковки подарка, чем от самого подарка. Еще я помню, что по утрам на Рождество он всегда сначала приходил ко мне в спальню, прежде чем посмотреть, принес ли Санта подарки. Мы всегда открывали их вместе.

Я уже была готова расплакаться, когда Луна вдруг прервала меня:

– Хорошо, а теперь постарайтесь в-в-вспомнить, что ему не нравилось, что он ненавидел, чего боялся, потому что это тоже определяет нас.

– Например, мою маму жутко раздражало, к-к-когда у нее намокали волосы, и когда я говорю «жутко», это я еще с-с-сглаживаю. Она начинала чесать голову так, как будто ее кусает тысяча б-б-блох, сразу двумя руками, не жалея волос. – Она засмеялась. – В конце концов на голове получался просто ужас. Она могла без проблем мыть волосы дома или в парикмахерской, н-н-но если сухие волосы вдруг намокали по какой-то другой причине… Это была самая большая мания. А, н-н-ну, еще она боялась пауков, но их многие боятся, даже я, – улыбнулась она. – Итак, что не нравилось вашему сыну? Из-за чего он злился? Чего боялся?

Как только она задала этот вопрос, я тут же вспомнила один из его главных страхов. И вспомнила день, когда это впервые произошло, и то время, когда я пыталась это исправить и как мать, и как психолог. Мне так и не удалось.

– Как-то раз мы провели весь день на ярмарке. Когда мы уже уходили, он захотел поучаствовать в одном из этих аттракционов, где ты дергаешь за веревочку и получаешь неожиданный подарок. Никогда не знаешь, что тебе достанется, но точно можно быть уверенным, что это будет стоить меньше, чем ты заплатил за участие.

Мы обе улыбнулись.

– Мой сын после долгих, очень долгих размышлений выбрал одну веревочку, потянул ее и вытянул подарок. Ни за что не угадаешь, что было внутри.

– Что там было? – спросила Луна нетерпеливо.

– Зажигалка, – ответила я, смеясь.

– Зажигалка?!

– Да, именно. Мы с мужем подумали, что это не самый подходящий подарок для ребенка, но все же решили оставить ее ему, пока не вернемся домой. Мы объяснили, для чего нужна зажигалка и как ей пользуются. Но, приехав домой, мы совсем забыли про эту зажигалку, и сын лег с ней спать.

Около часа ночи мы услышали крики в его комнате. Мы проснулись в ужасе, потому что в доме пахло гарью. Мы побежали в его комнату.

Простыни горели, а наш сын лежал на полу, свернувшись калачиком. Он кричал и плакал, закрыв глаза руками.

Пока муж пытался потушить пожар, я отвела сына в комнату. К счастью, он не получил никаких травм, по крайней мере внешних, но травма внутри осталась навсегда.

Я гладила его по голове, по волосам, целовала в лоб. Когда он наконец успокоился, он сказал мне, что ему пришло в голову использовать зажигалку в качестве фонарика, чтобы почитать книгу, спрятавшись под одеялом. Все шло хорошо, пока пламя не коснулось ткани. Тут-то и произошла катастрофа. С того дня у него появился этот страх перед зажигалками.

– Перед зажигалками или перед огнем?

– Нет, перед огнем не так сильно, именно перед зажигалками. При виде любой зажигалки он тут же начинал дрожать всем телом, а потом кричать как сумасшедший. Сразу после этого он падал на пол, сворачивался калачиком, закрывал глаза и начинал плакать. Всегда одно и то же, один и тот же сценарий проявления страха. Я так и не смогла избавить его от этой фобии, но нам удалось научиться справляться с реакцией на нее.

– Каким образом? – спросила Луна, с интересом слушавшая мой рассказ.

– Как психолог я знаю, насколько важно во время приступа паники или тревоги отвлечься от пугающих мыслей. Я придумала игру, чтобы перехитрить паническую атаку. Когда он ложился на пол и закрывал глаза, я начинала хлопать в ладоши.

– Хлопать в ладоши?

– Да, потому что это совершенно нелогично, когда кто-то хлопает в ладоши в момент паники. Благодаря этому я могла заставить его открыть глаза и посмотреть на меня. И как только я привлекала его внимание, мы должны были произнести коротенькую фразу из двух слов: я произносила первое слово, а он – второе. Слова всегда были одни и те же, но я задавала скорость произнесения. Если я произносила очень быстро, он должен был произнести так же быстро, если я произносила очень медленно, то он должен был сделать то же самое. И с помощью этой простой игры его разум успокаивался.

– А какие это были слова?

– Þetta Reddast.

– На исландском?

– Да, откуда ты знаешь?

– Я говорю на десяти языках, в том числе на одном скандинавском, так что я знаю эту фразу. Она означает «Все будет хорошо».

– Да, именно. Мне очень нравится исландский взгляд на жизнь, что в конечном итоге все образуется. Мы с сыном много раз играли в эту игру, и в конце концов это укоренилось в его сознании. Как только у него начиналась паническая атака, я начинала хлопать, он обращал на меня внимание, я говорила ему быстро: «Þetta!» – и он так же быстро отвечал: «Reddast». Если же я произносила свое слово очень медленно: «Þ e t t a», он отвечал мне так же неторопливо: «R e d d a s t». Так он постепенно преодолевал панику, сосредотачиваясь всегда на одних и тех же словах: Þetta Reddast.

– Þetta Reddast! – выкрикнула Луна. – Мне нравится!

Польша

– Я знаю, что вам нравятся мягкие игрушки, особенно – плюшевые слоны, как тот, что лежит в красной коробке, которую вы принесли. Я знаю, что вам нравится держать в руках теплую чашку, что ваш любимый цвет – небесно-голубой. Каждый раз, когда вы выходите на улицу в дождь, вы несколько раз открываете и закрываете зонт. И, конечно же, ваше любимое мороженое – шоколадное, иногда с клубникой.

Мужчина выдыхает с такой силой, словно не знает, как справиться с ураганом внутри.

Женщина молчит, словно парализованная. Она тоже не знает, что сказать: он все угадал правильно. Она крепко сжимает зонтик, пока рука не начинает болеть, чтобы убедиться, что она находится в реальности, а не во сне.

– Ровно тридцать четыре года назад я потерял дочь. – И пока он говорит, буря, бушующая у него внутри, вырывается наружу. – Тридцать четыре года… есть вещи, которые не лечит время. Разве может оно что-то сделать с пустой комнатой, где теперь живет только мертвенная тишина? В ней никто не просыпается по утрам, игрушки всегда на своих местах. Здесь нечего убирать, потому что никто ничего не разбрасывает.

Прошло тридцать четыре года, а я до сих пор вижу ее в парке, когда она просит подтолкнуть ее, сидя на качелях. Или за столом, когда она изо всех сил старается правильно пользоваться ножом и вилкой, на пляже, когда она строит замок, дома, когда она не хочет ложиться спать, ведь еще слишком рано.

Прошло тридцать четыре года, и прямо сейчас я бы хотел увидеться с ней, выпить вместе кофе, спросить, как у нее дела, с кем она, чем занимается, есть ли у нее дети, счастлива ли она, помнит ли меня. Вместо этого я брожу по этому пляжу каждый день в надежде когда-нибудь снова встретиться со своим прошлым.

Мужчина снова вздыхает, смотрит на море, позволяя шторму внутри выплеснуться и стечь слезами по его лицу.

– Все произошло здесь, на этом месте, где мы сейчас стоим.

– Вы скучаете по нему, – сказала Луна.

– Очень. Скучаю по тому, как он держал меня за руку, как я сидела рядом с ним, когда он засыпал, как он злился из-за глупостей, как он говорил мне, что любит меня, а потом целовал тысячу раз…

– У меня с мамой то же самое. Я скучаю по ее голосу, по ее словам, по тому, как она обнимала м-м-меня по ночам, когда боль была невыносимой… Я хочу поблагодарить ее за все, вот почему мне нужно ее найти.

– Я очень надеюсь, что ты сможешь ее найти, Луна.

Я уже погрузилась в ее мир, где не было смысла спрашивать, что правда, а что ложь.

В тот день мы провели вместе больше четырех часов, делясь воспоминаниями, историями из жизни, нашими вкусами и увлечениями. Я рассказала, что мой любимый цвет – небесно-голубой, что я люблю шоколадное мороженое и что всякий раз, когда выхожу на улицу в дождь, я несколько раз открываю и закрываю зонтик и ничего не могу с этим поделать. Еще я призналась, что в детстве у меня была целая коллекция плюшевых слонов.

В конце концов Луна оказалась права: в тот день я познакомилась с ее матерью, а она – с моим сыном.

– Луна, мне пора идти.

– Хорошо, но я хочу попросить вас об одолжении.

– Да, конечно.

– Я хотела бы сходить в школу, попрощаться с одноклассниками.

– Попрощаться?

– Да, попрощаться. Думаю, мы обе знаем, к чему ведет это путешествие, поэтому я хочу попрощаться с людьми, с которыми я провела несколько лет в школе. Я всегда была на класс впереди остальных. Хоть какая-то радость от всего этого в том, что я могла решать сложные задачи, говорить на нескольких языках и играть на фортепиано. Но я всегда знала, что это не моя заслуга, что все это мне досталось при рождении, я получила это от кого-то другого, – сказала она с улыбкой. – Кроме того, некоторые из моих одноклассников иногда приходят навестить меня и хоть как-то скрасить мою жизнь.

– Я тебе обещаю. Когда ты хочешь поехать?

– Завтра.

– Так скоро?

– Ну, все относительно. Когда живешь одним днем, завтра может оказаться уже поздно.

Как и каждую ночь, сегодня Луна обойдет большую часть палат обитателей больницы, многие из которых стали ее семьей.

Как всегда, она принесет им разные безделушки, с помощью которых она, так или иначе, разделит с ними мимолетное счастье. Сегодня Айла получит сразу два новых подарка: белую танцевальную пачку и кроссовки на колесиках.

Вернувшись из палаты номер 444, Луна ляжет на кровать и сама себе введет лекарство, чтобы испытывать как можно меньше боли и не спать всю ночь. Ей нельзя тратить время на сон. Она должна продолжить поиски.

Она успела увидеть в своем сознании улицу с одинаковыми домами, черную машину, двор с велосипедом, круглое окно с нарисованным на стекле единорогом, из которого видно кафе.

К счастью, она смогла различить название кафе и часть номерного знака машины, благодаря этому ей удалось узнать название города.

У нее слипаются глаза, но она должна продолжать. Теперь она сможет искать уже без шляпы.

Буквы постоянно пляшут перед глазами. Луна несколько раз моргает, но буквы продолжают исчезать, они не стоят на месте.

Наконец неимоверным усилием ей удается их остановить. Она находит кафе на карте в интернете, напротив она видит несколько одинаковых домов. Должно быть, один из них.

Заходит в приложение, чтобы рассмотреть улицу в 3D, увеличивает масштаб, приближая окна домов. Она находит его: круглое окошко с нарисованным на стекле единорогом.

Она опускается на пол. Оттуда, уже ползком, Луна приближается к стене за дверью. Она опирается на нее, встает, чтобы нарисовать небольшую линию на доске рядом с числом, которое, возможно, станет началом символа бесконечности.

В постель она уже не вернется, так и останется там, на полу, побежденная.

День 9-й. Поездка в школу

В то утро, когда я зашла в палату, Луна уже ждала меня, сидя в инвалидном кресле. На ней было красивое платье, открывающее руки и часть ног.

Она одарила меня улыбкой, за которой обычно пытаются скрыть волнение и сомнение.

– Ты уверена, Луна? – спросила я, присаживаясь на краешек кровати рядом с ней.

– Конечно, почему я должна быть не уверена?

– Нужно быть очень смелой, – ответила я, сжимая ее ладонь.

– Нет, на самом деле, просто нужно быть честной. Я умираю, и это сложно скрыть.

Я подтолкнула кресло, и мы вышли из палаты.

Хотя было еще рано, в больнице уже давно началось утро. По пути к лифту мы встретили нескольких пациентов, которые подошли поздороваться. Любой выход из больницы здесь воспринимался как нечто необычное, поскольку большая часть пациентов понимала, что проведут здесь остаток своих дней.

– Сегодня ночью опять приходил мой муж, – сказала женщина из соседней палаты.

– Как здорово! – сказала девочка, которая никогда не лгала.

– И ребенок-вампир приходил.

Луна улыбнулась в ответ.

Через пару поворотов появился пожилой мужчина, который всегда забывал о своих лекарствах.

– Знаешь, что мне сегодня надо принять? – спросил он, подходя к ней так близко, что она почти остановила кресло.

– Да, конечно. – И Луна тут же по памяти зачитала ему список лекарств. – Пожалуйста, прими их, а не прячь под подушкой.

– Откуда ты знаешь? – спросил он удивленно.

– Мне сказал мышонок, который их нашел. – И они оба улыбнулись.

Мы пошли дальше по коридору, и через несколько метров появился рыжий мальчик вместе с мамой:

– Можешь показать трюк со шляпой?

– Сейчас не могу, прости, – ответила она.

И, не сказав больше ни слова, мальчик ушел.

Когда мы подошли к палате с красным кругом на двери, мы увидели женщину, которая как будто ждала Луну, стоя в коридоре. Луна сама подъехала к ней.

– Ты уже нашла то, что искала? – спросила женщина.

– Думаю, что я уже очень близко.

– А символ? – снова спросила она.

– Почти.

Женщина подошла к Луне и обняла ее. В следующее мгновение она уставилась в потолок, как будто там, наверху, еще оставались остатки ее потерянной памяти.

Мы вошли в лифт.

На первом этаже, на выходе, мы встретили Айлу.

– Тебя там ждет сюрприз, – сказала ей Луна.

Польша. Пирс

– Все произошло здесь, на этом месте, где мы сейчас стоим. День был странный, облака все сгущались, но дождь так и не пошел. Возможно, потому, что ветер был такой силы, что отпугивал их. Он буквально переворачивал море.

В тот день, как и каждую пятницу после школы, мы приехали сюда, чтобы насладиться морем. Это был наш маленький ритуал: я забирал ее из школы, мы ели мороженое, а затем шли по пирсу до самого конца, вот сюда, чтобы увидеть море как можно ближе.

Она всегда приносила с собой своего плюшевого слона. Прятала его в портфеле, а как только выходила из школы, доставала его и держала в руках. Может, если бы я его поймал…

Мужчина замолчал на несколько мгновений.

– Она, как всегда, обнимала слона, облокотившись на перила, чтобы он тоже мог увидеть море. В тот день оно, казалось, боролось само с собой. Сильный порыв ветра вырвал игрушку из ее рук и бросил в воду. И у нее, совсем маленькой, возникло неосознанное желание ее спасти. Первое, что пришло ей в голову, – это прыгнуть за ним. И она сделала это ровно за ту секунду, когда я ее не держал.

Моя маленькая девочка, которую я любил больше всего на свете, упала в море. Секунд пять или шесть я просто стоял и смотрел, как она падает. Мой мозг был не в состоянии понять, что происходит, мне казалось, что я сплю.

Когда очередная волна изо всех сил толкнула ее тело под пирс, она ударилась головой о деревянную опору, вот этим местом. – И вместо того, чтобы показать на себе, он указал пальцем на бровь женщины, на то место над правой бровью, где у нее было родимое пятно.

Она задрожала всем телом. Она искала подвох.

– Я бросился в море, зная, что было уже поздно. Я боролся с волнами, с ветром… я не мог никак до нее дотянуться, море забирало ее.

Я даже не помню, как в конце концов мне удалось схватить тело моей малышки и доплыть до одной из опор. Когда я прижал ее к груди, я понял, что моей девочки больше нет в живых.

Я кричал, потому что, хоть она уже была мертва, море все равно хотело отобрать ее у меня. Я смотрел вверх, прося о помощи, но никто не прыгнул. Все стояли и смотрели, как отец пытался удержать тело своей дочери.

Я стоял там, внизу, как раз на одной из этих плит, не понимая, как обычный день, когда я забрал ее из школы и мы сходили за мороженым, мог стать последним.

Примерно через десять минут прибыл спасательный катер. Моя дочь была уже мертва. И с того дня я тоже.

Айла проводила нас до выхода из больницы. На улице нас ждала машина «Скорой помощи», из которой вышел водитель, одетый в черный костюм, словно личный шофер. Он открыл заднюю дверь и помог Луне подняться внутрь.

– Хорошо проведите время, – сказала нам Айла, когда мы уселись в машину.

Луна едва могла двигаться. Я заметила, что она стремительно теряла силы, но ничего не хотела говорить.

Через двадцать минут мы подъехали к воротам школы. Нас встретила директор.

– Здравствуй, Луна, как я рада снова видеть тебя! Как твои дела? – спросила она, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в обе щеки.

– Хорошо, спасибо, – солгала девочка.

– Как мы и договаривались, все собрались в актовом зале, но не знают, что ты придешь.

Я провезла Луну по длинному коридору. По мере того, как мы приближались к залу, шум становился все громче.

Мы вошли внутрь.

В этот момент наступила тишина.

Дверь в актовый зал открывается, и на пороге появляется девочка в инвалидном кресле и в шляпе намного больше ее головы. Маленькая девочка, которой одним своим видом удалось заставить замолчать более двухсот подростков, находящихся внутри.

Луна заезжает на сцену, ей помогает женщина-психолог, которая за последние несколько дней стала ей другом.

– Нервничаешь? – спрашивает она Луну, когда они поднимаются по специально установленному помосту.

– Нет, не очень… Я знаю, что в прошлом выступала перед тысячами людей много раз, когда играла на фортепиано. Для меня это пустяки, – подмигивает она в ответ.

Женщина оставляет ее на сцене одну и отходит на несколько метров. Луна приближается к микрофону.

– Доброе утро, – почти шепотом говорит она.

Тишина.

– П-п-прошло уже очень много времени с тех пор, как я последний раз приезжала в эту школу. Видите, большинство из вас д-д-думают, как бы сюда не приходить, а я н-наоборот…

Тишина. Луна чешет нос.

– Сегодня я хочу попрощаться с вами, п-п-потому что у меня не будет другой возможности. Так уж получилось, что это будет наша последняя встреча.

Как только она это произносит, какая-то невидимая энергия пронизывает каждого человека, находящегося в зале.

– Спасибо тем, кто стал ч-ч-частью моей жизни в этой школе. Было приятно разделить с вами это время, особенно вначале, когда я еще могла быть собой. Спасибо тем, к-к-кто помогал мне подняться по этим трем ступенькам, для меня это очень много значит. Поначалу я могла через них перепрыгивать, а в конце мне пришлось просить вас о помощи, чтобы преодолеть их.

У девочки начинается тик в шее, шляпа чуть не падает с головы, но никто не смеется.

– Спасибо тем, кто никогда не тыкал в меня пальцем, когда я проходила мимо, спасибо тем, кто сидел рядом со мной в с-с-столовой, несмотря на то что время от времени я роняла еду на тарелку, на стол, на пол… так! Спасибо тем, кто помогал мне в плохие дни, когда я даже не могла взять вилку. Спасибо тем, кто делился со мной обедом, к-к-когда я не могла найти свой.

Пока Луна говорит, на глаза сидящих в зале наворачиваются слезы.

– Спасибо тем, кто помогал мне надувать колеса моего кресла, когда кто-то их спускал, тем, к-к-кто не называл меня Фрэнки, отсталой или уродиной, тем, у кого хватало смелости называть меня по имени, Луной. Это то, что я никогда не забуду.

Тишина.

– Через несколько дней меня уже не будет, мое тело перестанет существовать. И через несколько л-л-лет для многих из вас я останусь лишь воспоминанием о девочке, у к-к-которой было слишком много болезней. Я всегда пыталась скрыть все, что со мной происходило, прятала руки, прятала голову, прятала себя. Но сегодня, прощаясь с вами, я хочу показать себя такой, какая я есть на самом деле.

Никто не осмеливается даже дышать.

И в этой тишине, которая почти причиняет боль, девочка медленно снимает шляпу и бросает ее на пол.

Польша. Пирс

– Я переживал этот момент каждый день. Я продолжаю задавать себе все те же вопросы. Что, если бы я поймал этого слона? Что, если бы мы пришли позже или раньше? Или вообще не пришли в тот день? Что, если бы я не разрешил ей брать с собой эту игрушку? Я держал ее вот так, на руках, – сказал он, вытягивая руки, – а в следующую секунду ее уже не было.

Женщина не знает, что сказать, она просто смотрит в сторону моря, вспоминая свой кошмар, тот, который видит каждую ночь, в котором она проваливается в никуда.

– Несколько дней назад я получил странное письмо, – продолжает мужчина. – На конверте был только мой адрес, а вместо обратного адреса – символ бесконечности. Внутри конверта была ваша фотография, а на обороте – вот это:

Волосы: каштановые.

Шрам: над правой бровью.

Любимая игрушка: плюшевый слон.

Глаза: карие.

Страхи: море.

Важные даты: 23 марта около семи лет назад она потеряла сына.

– Как только я прочитал это, я подумал о своей дочери. Конечно, это была какая-то бессмыслица, но я подумал о ней. С тех пор как она умерла, меня не покидало странное чувство, что каким-то образом она продолжает жить. Иногда, без какой-либо причины, мне вдруг становится грустно или радостно. Я постоянно думаю: а вдруг это ее страхи или ее счастье?

Знаете, что заставило меня обратить внимание на это письмо? То, что около семи лет назад я пережил сердечный приступ. Это случилось как раз 23 марта. В тот день на меня внезапно нахлынула ужасная боль, словно я попал под поезд, как будто на меня обрушилось все горе мира.

В этот момент женщина начинает дрожать всем телом, потому что это дата, которая навсегда останется в ее памяти: в тот день она попала в аварию, в тот день она потеряла сына.

– Как такое возможно, – продолжает мужчина, – что после всего, что мы пережили с кем-то вместе, после его смерти ничего не остается? Этого не может быть, я отказываюсь верить в то, что мы просто материя, что мы не связаны друг с другом каким-то образом.

Молчание.

Женщина смотрит в сторону моря, она знает, что все происходящее – уловка одной слишком умной девочки, которая всегда хотела доказать ей, что между людьми существует особая связь, даже если бы для этого ей пришлось выдумать другую реальность. Но даже в этом случае у нее нет ответа на вопрос, который ей только что задал этот мужчина: остаемся ли мы связаны друг с другом после смерти?

– Я знаю, что вы не она, – наконец говорит он, – но в вас есть что-то от нее, в этом я уверен. Я не знаю, почему получил это письмо, не знаю, кто его отправил, но я верю, что люди продолжают жить в других людях.

Женщина больше не слушает. Она знает, что Луна могла найти информацию о несчастном случае в интернете. Но как она умудрилась связать ее историю с этим мужчиной, с этим плюшевым слоном, с монетами на столе и с сердечным приступом?

– Все случилось прямо здесь… – Мужчина плачет, опираясь на ограждение, и роняет свой зонтик в море. – Извините, я больше не буду вас беспокоить, но я должен был вас увидеть.

Женщина подходит и обнимает его. И в этот момент что-то происходит между ними.

Спокойно, как человек, которому уже нечего бояться, потому что он знает, что это его последнее появление на публике, Луна снимает парик, обнажая покрытую шрамами голову.

Она медленно поднимается с кресла, опираясь на него руками. Она вся дрожит, можно увидеть всю хрупкость ее тела. И вдруг она отпускает себя.

За ту единственную секунду, пока ее тело оставалось на ногах, без поддержки, без посторонней помощи, она успевает произнести только одну фразу:

– Вот такая я, просто другая, и не более того.

В зале стоит гробовая тишина.

Тишина, которая выглядит и звучит по-разному для разных людей.

Тишина сострадания и нежности проникает в сердца тех, кто был частью ее жизни, тех, кто любил ее как сестру. Это те люди, которые всегда были рядом с ней, те, кто понимал, что она не выбирала такую жизнь, и поэтому стремились облегчить ее. Те, кто видел ее страдания и страдал вместе с ней.

Тишина, похожая на нож, пронзает разум той девочки, которая первой подумала открутить колеса от ее кресла, чтобы сделать жизнь Луны еще сложнее ради забавы. Эта же тишина опускается на головы тех, кто время от времени развешивал на стенах школы коллажи с изображением лица Луны в виде зомби, монстра или Франкенштейна в парике.

Тишина охватывает всех, кто делал вид, что их это не касается, кто отворачивался от нее, когда она садилась есть, кто выкладывал в сеть видеозаписи ее приступов, кто намеренно заставлял ее нервничать, чтобы она сильнее заикалась.

Произнеся эту фразу, Луна пытается сесть, но задевает один из подлокотников кресла, оно сдвигается в сторону, она падает на пол.

Я выбежала на сцену.

Подняла ее и усадила на кресло.

И хотя она была в сознании, она едва могла открыть глаза от боли.

Не было завершения выступления. Не было аплодисментов.

Мы сошли со сцены, и я побежала по коридору. «Скорая» уже ждала на выходе.

Мы помогли ей подняться, уложили на кушетку, и через несколько минут она открыла глаза, улыбнулась и сжала мою руку.

– Наденьте на меня шляпу, – сказала она.

– Что?

– Пожалуйста… там, внутри, у меня еще осталось немного энергии.

Медленно я надела на нее шляпу, как смогла.

– Глубже, – попросила она.

– Так ты не сможешь дышать.

– Закройте мне ей хотя бы глаза… – прошептала она почти беззвучно. Я так и сделала.

Постепенно я заметила, что она приходит в себя.

– Когда-нибудь всего этого больше не будет, – сказала она.

– Всего этого?

– Моя теория общей боли. Несмотря на то что там были мои друзья, там были и те, кто всегда причинял мне боль. Но я знаю, что наступит день, когда никто не сможет навредить другому человеку, потому что это будет то же, что навредить себе.

Она закашлялась и снова сжала мою руку.

– Всегда будут люди, которым нужна помощь, легкие мишени, над которыми проще издеваться. Но когда-нибудь все изменится, ведь мы будем все связаны.

– Конечно, Луна, так и будет, – сказала я.

Она замолчала, медленно дыша. Возможно, она действительно черпала энергию из этой шляпы.

– Я должна попросить вас об одолжении, – сказала она.

Польша

Они оба чувствуют, что их что-то объединяет, какое-то не имеющее объяснения приятное ощущение покоя. Им кажется, что они как будто добрались до нужного места или нашли то, что искали.

Медленно они отстраняются друг от друга, и мужчина уходит, не попрощавшись и не сказав ни слова. Может быть, он стыдится того, что только что произошло, или испытывает боль от нахлынувших воспоминаний. В любом случае он больше не может находиться там.

Женщина думает о Луне, обо всем, что ей пришлось сделать, чтобы эта встреча состоялась. Она думает о девочке, которая до последнего момента стремилась доказать, что ее теория верна. Она сделала все возможное, чтобы поиски ее матери продолжались.

Женщина возвращается на парковку.

Уже сидя в машине, она достает телефон и начинает искать в интернете несчастный случай с девочкой на пирсе в Сопоте.

– Мы ведь подруги? – спросила Луна, лежа на кушетке в машине «Скорой помощи».

– Конечно.

– Тогда вы должны мне доверять достаточно, чтобы подписать кое-что, даже не зная, что подписываете. – Она закашляла.

Я не могла представить, о чем она говорит. Первое, что пришло мне в голову, – идея об удочерении или опекунстве.

– Луна, может, мне все-таки стоит знать, как ты считаешь?

– Мне осталось жить совсем немного, и я думаю, если попрошу кого-то другого, то проблем не возникнет, но мне хотелось бы, чтобы это были вы.

– Луна, ты не умрешь, – солгала я.

– Я уже умираю, очень давно. – Она снова закашлялась. – Мы все начинаем умирать с той минуты, как появляемся на свет. Просто у меня получилось быстрее, чем у остальных.

Луна указала на папку, которая лежала на инвалидном кресле, и я подала ее. Дрожащими руками она вытащила листок и протянула мне, но так, чтобы была видна только нижняя часть, где было написано: подпись законного представителя или опекуна.

– Вот тут, – сказала она.

Я взяла у нее ручку.

– Тут нет ничего такого, но я хочу, чтобы это были вы.

– Хорошо. – Я подписала, не глядя.

Впервые в жизни я делала что-то подобное.

– Благодаря этому документу, даже когда я умру, я снова увижу вас, а вы – меня, обещаю, – сказала она с печальной улыбкой.

Эта непостижимая фраза застряла у меня в голове: даже когда я умру, я снова увижу вас, а вы – меня, обещаю. И Луна не лгала.

Польша

В интернете действительно было несколько заметок о том, что произошло. Это были публикации в местных печатных изданиях, но с помощью электронного переводчика можно было понять суть.

Девочка восьми лет погибла, упав с пирса. Точные обстоятельства случившегося до сих пор не установлены, но, по словам очевидцев, девочка прыгнула вниз, чтобы достать мягкую игрушку, упавшую в воду.

По показаниям свидетелей, после падения девочка ударилась головой об опоры пирса, что и послужило причиной смерти.

Несмотря на то что отец бросился в воду вслед за ней, спасти жизнь ребенка не удалось.

В голове у женщины проносятся вопросы, которые этот мужчина задает себе каждый день, потому что и она не перестает спрашивать себя об этом на протяжении многих лет.

Что, если бы мы выехали из дома чуть позже? Если бы я так не гнала? Если бы поехала по другой дороге? Что, если бы я сначала отвезла его домой, а потом уже сама заехала в супермаркет?

Более того, она никогда не забудет и не простит себе свои последние слова. Она кричала на того, кого любила больше всего на свете. С тех пор она взвешивает каждое слово, которое говорит людям, представляя, что это может быть последнее, что они услышат от нее. Это помогает ей быть более чуткой, помогает засыпать с чистой совестью.

Мы приехали в больницу. Луна заснула еще в дороге, водитель «Скорой помощи» помог мне поднять ее и усадить в кресло.

Мы поднялись на этаж. В коридоре все наблюдали за нами, но, увидев, что Луна сидит с закрытыми глазами, никто не проронил ни слова.

Айла ждала нас возле дверей палаты, вдвоем мы уложили Луну на кровать. Она не проснулась.

Мы стояли и смотрели на маленькую девочку, которая наверняка была сейчас где-то в своем вымышленном мире, который был намного лучше реального. В ее мире, который мог почувствовать только тот, кто сам его придумал, не существовало боли.

Раздался звонок.

– Мне нужно идти, – сказала Айла. – Она, скорее всего, проспит до самого утра.

– Не волнуйтесь, я сама закрою дверь.

Я поцеловала Луну в лоб.

Отодвигая инвалидное кресло, я заметила, что возле спинки лежит документ, который я только что подписала. Я хотела взять его, но решила все-таки этого не делать.

Я собрала свои вещи, пожелала ей спокойной ночи, не зная, что мы прощаемся, и закрыла дверь.

Польша

Женщина, которая провела несколько дней в чужом городе, снова просыпается ранним утром. В темноте она различает силуэт шляпы.

Каждый раз, когда она смотрит на нее, прикасается или просто думает о ней, что-то заставляет ее тело дрожать. Может, это и есть та энергия, о которой говорила Луна, думает она.

Сегодня она не поедет на пирс. На самом деле, сегодня она вообще никуда не пойдет, потому что еще не осознала того, что произошло вчера. Ее разум всю ночь искал объяснение, которое помогло бы ей связать случившееся с реальностью.

Она думает о том мужчине, о том, что чувствовала, обнимая его. Ей его не хватает, она хочет оказаться рядом с ним, поговорить.

Ей хочется верить, что все это устроила Луна. Но здесь возникает другой вопрос – зачем? Продемонстрировать ей свою теорию о том, что все люди связаны или в конце концов будут связаны между собой? Это было бы прекрасно.

Она снова думает о девочке, за которой она шпионит на выходе из школы. Теперь она уже знает, что это не мать Луны, конечно же, нет. Теперь она подозревает, что та просто отыскала в интернете девочку с теми же чертами, что были у ее матери: ей нравится носить желтый цвет и забираться на высокие поверхности, она любит кошек и ненавидит пауков, у нее дрожат губы, когда она нервничает, она странно ведет себя, когда у нее намокают волосы.

Может, Луне просто не хватило времени все сопоставить. Может, она умерла до того, как нашла человека, в ком соединились все нужные черты без исключения, и поэтому в последнюю минуту она просто выбрала светловолосую девочку с темными глазами, которой нравится желтый цвет и самая высокая горка, красная.

И вдруг, словно зритель, который только что разгадал величайшую уловку фокусника, она резко садится на кровати и застывает с открытым ртом.

А что, если с самого начала все было наоборот?

Она только что поняла… все.

Проспав много часов, Луна наконец просыпается. Она чувствует себя усталой, больше чем когда-либо в жизни. Она пытается пошевелиться и пугается: кости словно налиты свинцом. Смотрит на часы на тумбочке: 00:45. В это время не спит только ребенок-вампир, думает она.

Ей надо торопиться. Нужно многое успеть, и она нервничает. Ей хотелось бы в последний раз нанести свои ночные визиты, но она знает, что это невозможно: она едва может двигаться.

Она пытается сесть в постели, но позвоночник не слушается. Тогда она решает двигаться ползком. Извиваясь змеей, она добирается до края кровати, протягивает руку к дверце шкафчика, пытается взять рюкзак, но он падает на пол.

Она плачет от ярости.

Через несколько минут она пробует снова: еще сильнее прижимается к краю кровати и с огромным усилием обеими руками поднимает рюкзак. Один за другим достает оттуда все предметы и раскладывает вокруг себя. Она вырывает листы из блокнота, чтобы записать на них инструкции. Ручка никак не поддается и постоянно выпадает из рук. Спустя больше часа ей наконец удается записать все.

Она крепит записки к каждому из предметов: одну бумажку засовывает в ракушку, вторую – в спичечный коробок, третью приклеивает к наушникам.

Закончив, она смотрит на часы: 02:36. У нее есть около трех часов, чтобы завершить поиски, прежде чем больница проснется.

Ей удается сесть на кровати в позе лотоса и надеть шляпу.

И поиск начинается.

По крайней мере, местонахождение у нее уже есть: Польша, Гданьск, улица и номер дома.

Она подключается к устройству в этом доме. Это мобильный телефон. Она открывает папки, смотрит фото и видео.

Она видит множество фотографий девочки, но ищет и другие зацепки – например, снимки, где она стоит вместе с одноклассниками возле школьных ворот. Она увеличивает изображение и на заднем плане разглядывает название. Есть. Она находит еще несколько снимков в парке, и почти на всех видна огромная красная горка.

Ей понадобится еще несколько дней, чтобы убедиться, но все же она думает, что у нее получилось.

В 05:34 утра Луна из последних сил встает с кровати, садится в инвалидное кресло, подъезжает к доске за дверью и рисует символ бесконечности рядом с точными координатами дома.

Она сидит там несколько мгновений, глядя на доску, представляя все, что будет дальше, все, что она могла бы увидеть собственными глазами, будь у нее чуть больше времени.

Она возвращается к кровати, выбирает одну из фотографий маленькой девочки и распечатывает ее на принтере, установленном в ее палате: одна из небольших привилегий одаренной пациентки.

Она берет фотографию, кладет ее в конверт, один из тех, на котором есть символ бесконечности, и запечатывает вместе с письмом.

Ну, вот и все, говорит она себе и закрывает глаза.

У нее закончились краски, их не хватило, чтобы нарисовать целую жизнь.

Последний день

Последний день

Когда на следующий день я приехала в больницу, то обнаружила там только тишину.

Тишина висит в воздухе, ей окутаны все стены и беззвучно открывающиеся двери. Тишина пронизывает шаги и жесты врачей, они отводят взгляды.

Я нажимаю на кнопку лифта, двери открываются, и я вхожу в тишину.

Выйдя из этой звенящей тишины, я оказываюсь на втором этаже прямо перед стойкой регистрации, завешенной огромным черным бантом.

Я знала, даже ничего не спрашивая.

Знала, потому что, увидев, как я плачу, никто не удивился, никто не спросил, что случилось.

Вот почему я знала.

Я медленно шла по коридору, еле переставляя ноги, пытаясь хоть как-то нарушить причиняющую боль тишину, мечтая никогда не дойти до палаты, которая, должно быть, уже опустела.

Теперь я знаю, что в тот день я преодолела одно из самых длинных расстояний в моей жизни.

Я продолжала идти.

Вопреки желанию я пришла и увидела, что дверь была открыта, но палата вовсе не была пустой.

Польша

Женщина все еще сидит в постели в гостиничном номере одного из отелей Гданьска с открытым от удивления ртом. Она только что обнаружила обратную сторону магии – то, на что никто никогда не обращал внимания.

Что, если с самого начала все было наоборот?

Этот вопрос заставил ее все переосмыслить.

Что, если она не искала девочку с теми же чертами, что и мать Луны? Что, если все было наоборот?

Что, если на видео в интернете она нашла девочку, у которой дрожали губы, когда она нервничала, которая вела себя странно, когда у нее намокали волосы? Девочку, которая любила кошек, высокие горки и желтый цвет? Вполне возможно, что Луна просто подменила воспоминания о своей матери реальностью, которую где-то увидела. Это был бы невероятный трюк.

Взволнованная этим открытием, женщина больше не может оставаться в постели. Легкие сомнения превратились в серьезные подозрения.

Она встает и идет в ванную.

Она смачивает лицо холодной водой, будто желая смыть паутину терзающих ее догадок. Она смотрит в зеркало и смеется над собой.

Она думает о Луне. Нет, она не разозлилась, она никогда не сможет этого сделать. Как можно злиться на волшебника за его магию? Как можно злиться на того, кто отдал все силы, чтобы сотворить чудо?

– Ее больше нет, – сказала Айла.

Увидев ее там, сидящей на стуле, я вспомнила первый день, когда вошла в эту палату. Только на этот раз под шляпой никого не было.

Айла встала, подошла ко мне и робко, словно спрашивая взглядом разрешения, обняла меня. Первые несколько минут мы не разговаривали, потому что знали, что любое слово может нарушить тишину.

Мы крепко обнимали друг друга, словно так мы могли каким-то образом сохранить воспоминания о девочке, которая всегда была другой, словно так мы не позволяли боли проникать внутрь нас.

Мы не спешили отпускать друг друга, потому что знали, что, как только мы сделаем это, мы впустим в свою жизнь то, что отделяет прошлое от будущего, то, что возникает между смехом и забвением, то, что определяет разницу между возможностью видеться каждый день и исчезновением.

Мы сели на кровать, разглядывая шляпу.

– Это вам, – сказала она.

– Что?

– Несколько дней назад она сказала мне, что, если вдруг она уйдет, не попрощавшись, я должна буду отдать вам эту шляпу. Еще она просила напомнить, что это не подарок, что она дает вам это на время и потом вам нужно будет ее вернуть.

Я улыбнулась.

Мы держались за руки, сидя в тишине.

– Где она сейчас? Куда ее увезли? – спросила я.

– Она в операционной, прямо сейчас ее оперируют.

– Что?! – удивленно воскликнула я, неосознанно отдергивая руки.

Польша

Женщина подходит к воротам школы.

Сегодня она встала чуть дальше от входа, чтобы понаблюдать за девочкой, снова просунувшей голову между прутьями ограды. Несколько минут спустя приходит ее мама, но на этот раз вместо того, чтобы сразу отвести девочку к машине, припаркованной на углу, она задерживается поговорить с другими родителями.

Женщина замечает нарушение привычного хода вещей и незаметно приближается. Даже не зная языка, она понимает, о чем идет речь. Она интуитивно угадывает значение некоторых слов, распознает структуру фраз, и это пугает ее еще больше.

Насколько она смогла расслышать, завтра у одной из девочек в классе день рождения, и, если погода будет хорошая, они смогут устроить праздник в парке.

Женщина смотрит на экран своего телефона: да, на завтра обещают солнце.

Мама и дочка идут к машине. Мужчина, может быть, папа, а может, и нет, берет девочку на руки, и через несколько секунд она начинает плакать, брыкаться и кричать. Мама снова пытается успокоить ее.

Наконец все садятся в машину и уезжают.

Женщине сегодня не хочется идти в кафе, ей больше никуда не хочется. Она решает вернуться в отель и провести остаток дня там. Возможно, она займется тем, что будет вспоминать все прекрасные моменты, которые подарила ей Луна.

Завтра она вернется в школу, но это будет в последний раз.

Больница

Наступил момент, когда из невозможного рождается надежда. Момент, когда, даже зная, что ты опоздал на самолет, ты надеешься, что его по какой-то причине задержали на взлете. Момент, когда после разрыва отношений вдруг приходит сообщение и ты успокаиваешь себя, что все это было лишь недоразумение. Момент, когда ты ищешь в списке свою оценку за экзамен и думаешь, что просто посмотрел не на ту строчку. В тот или иной момент жизни мы все мечтаем об этих слабых ростках надежды, которые вдруг прорастают среди реальности. И я вдруг ухватилась за этот росток.

– В операционной? Почему?

– Но вы же сами подписали, – ответила Айла.

– Подписала? Что подписала?

Я совсем забыла про тот разговор с Луной, когда после встречи в школе, уже лежа на кушетке в машине «Скорой помощи», она протянула мне бумагу, которую я подписала, не глядя.

Благодаря этой бумаге, даже когда я умру, я снова увижу вас, а вы – меня, обещаю, сказала она.

Что же именно я подписала?

Польша

Раннее утро заглядывает в окно номера отеля в Гданьске, где женщина просыпается от кошмара, который впервые в жизни выглядит по-другому.

Все начинается так же, как и всегда: с бесконечного падения. Только на этот раз кошмар не обрывается, на этот раз женщина просыпается от того, что падает в море.

Находясь в воде, она видит, как гигантская волна несет ее в объятиях, как ребенка, прямиком к одной из балок, которые удерживают огромный причал. Балка приближается ко лбу, к правой брови. За секунду до столкновения она просыпается.

Она лежит на кровати, дрожит и смотрит в потолок, пытаясь вернуться в реальность.

Она снова думает о человеке в черном пальто: нет, он не мог быть моим отцом, я не могла быть его дочерью, ничто из этого не соответствует действительности, говорит она себе.

Она закрывает глаза и представляет Луну, сидящую ночами в своей шляпе, пытающуюся отыскать новую реальность, которая помогла бы ей убежать от того, что с ней происходит. Это было очень непросто.

Она думает о величайших волшебниках и вспоминает тот момент, когда Дэвиду Копперфильду удалось заставить исчезнуть статую Свободы. Это было во всех новостях. Луна, без сомнения, была способна на гораздо более невероятные вещи. Жаль, что ее трюки не помогли ей избавиться от болезней.

Но, даже зная, что Луна придумывала уловки, чтобы обмануть реальность, женщина продолжает сомневаться.

Почему Польша? Почему не поискать другой город, поближе? Почему многие места здесь кажутся ей знакомыми? Откуда она знала, что этот незнакомый мужчина будет делать с монетками? И еще зонтик? И почему она смогла понять вчерашний разговор родителей в школе?

Она пытается выкинуть все эти вопросы из головы и снова думает о том, что потратила две недели на поиски того, чего в действительности не существует. Это вызывает противоречивые чувства: с одной стороны, она довольна тем, что доказала свою правоту. С другой – ей очень жаль девочку, которой пришлось изобрести другой мир внутри шляпы, чтобы принять реальность. Девочку, которая не хотела мириться лишь с воспоминаниями о своей матери, поэтому решила потратить оставшееся время на ее поиски, даже если это была вовсе не она.

Больница

– Операция на глаза. Но вы же должны были знать, вы же подписали ей разрешение.

– Я ничего не понимаю. – Я не хотела признаваться, что подписала бумагу не глядя.

– Разрешение на трансплантацию, – сказала она. – Поскольку у нее рак, по протоколу мы не можем пересадить большинство органов, но мы можем пересадить глаза. Глаза почти всегда можно пересаживать, в основном роговицу. Так что ее глаза послужат для того, чтобы кто-то другой смог видеть. Пациенты с БАС генетического происхождения, как правило, исключаются из списка, но к Луне это не относится. Все требования были соблюдены: смерть должна наступить в больнице в контролируемых условиях, чтобы можно было незамедлительно приступить к надлежащему сохранению органов.

Айла продолжала говорить, но я уже не слушала. Я снова вспомнила слова, которые она сказала, когда я подписывала бумагу: даже когда я умру, я снова увижу вас, а вы – меня, обещаю, и она не лгала.

Я улыбнулась, потому что поняла, что Луна довела свои трюки до конца. Она множество раз говорила мне, что вовсе не собирается умирать.

Луна… ее всегда такие сложные вопросы, ее смех, ее способность сбивать меня с толку, ее желание жить именно тогда, когда смерть подобралась так близко. Она могла бы стать примером для тех, кто из каждой мелочи делает трагедию.

Девочка с выдающими способностями, которая могла бы стать одним из гениев этого столетия, если бы только здоровье дало ей такую возможность.

В одной из палат раздался звонок вызова медсестры.

– Мне придется вас оставить, меня вызывают, – извинилась Айла.

– Да, конечно.

– Увидимся.

– Обязательно.

Мы снова обнялись, понимая, что прощаемся навсегда, потому что время отдалит нас друг от друга. Я больше не приду, чтобы поговорить с Луной, и ей больше не с кем будет поговорить о Луне.

Польша

Лучи солнца согревают женщину, которая хотела бы остаться незамеченной среди всех тех, кто толпится у ворот школы.

Она смотрит на часы: осталось всего две минуты. На этот раз у нее нет зонтика, за которым можно было бы спрятаться, поэтому она решила отойти немного в сторону и понаблюдать за всем из-за угла.

Образованная женщина, которая не особо верит в связь между людьми, в энергии, которые невозможно измерить, которая никогда не представляла мир, в котором никто не может никому причинить боль. Напротив, вся ее жизнь, вся ее карьера, все ее знания основывались на реальности, которую можно увидеть и потрогать.

Вот почему ей так сложно осознать все то, что с ней произошло за последние несколько дней. У нее нет подходящей формулы, чтобы это объяснить.

Больница

Я взяла в руки шляпу, под ней оказалось письмо. На конверте было написано мое имя, в графе адреса стоял символ бесконечности.

Несколько минут я гладила бумагу, потом наконец села на угол кровати, поджав одну ногу и свесив другую, как я иногда делала, разговаривая с ней.

Я вскрыла конверт и обнаружила внутри письмо и фотографию маленькой девочки. Я начала читать:

Привет!

Для начала хочу попросить у вас прощения за то, что ушла, не попрощавшись: порой не все получается так, как хочется. Но не волнуйтесь, мы еще сделаем это чуть позже.

Помните, что ушло только мое тело, но я продолжаю находиться здесь. На самом деле, вполне возможно, что прямо сейчас я наблюдаю за вами, за тем, как вы сидите на углу кровати, свесив ногу, почти не касаясь пола.

Я улыбнулась.

Нужно просто быть наблюдательной, не более того. Просто обращать внимание на особенности людей, на их жесты, на то, что им нравится, а что нет. Это будут те маленькие детали, которые вы однажды снова найдете в людях, которые ушли, во мне самой.

Но пока этот момент не настал, не стоит грустить. Со сколькими живыми людьми вы продолжаетесь видеться из года в год? Наверняка есть друзья, которые живут далеко и с которыми вы можете не встретиться намного дольше, чем со мной. Но ведь вы все равно счастливы, даже если прямо сейчас их нет рядом, верно? Потому что вы по-прежнему помните о них, они продолжают жить в ваших воспоминаниях. Представьте, что со мной происходит то же самое, что я просто отправилась в долгое путешествие и что однажды мы опять встретимся. Конечно, мы уже будем другими, может, вы станете блондинкой, выше или ниже ростом, может, я буду стройной и не такой неуклюжей, и жизнь моя будет не такой короткой. Может, вы будете старше меня, а может, все будет наоборот, и настанет моя очередь позаботиться о вас. Все зависит от момента, которое будущее уготовило для нашей встречи.

Мне пришлось прерваться, чтобы глотнуть воздуха, потому что я слишком сильно кусала губы. Слезы подкатывали к глазам.

Я хотела бы попросить вас о небольшом одолжении. Последние несколько месяцев по вечерам, когда у меня были силы, я ходила в гости к другим пациентам. Обычно Айла помогала мне. Думаю, что с этого момента именно она будет продолжать эту традицию. Но есть кое-что, что я хотела бы попросить сделать вас сегодня вечером. Это мой прощальный подарок вам.

В шкафу лежит рюкзак с разными предметами. К каждому из них я прикрепила записку с инструкциями, вам просто нужно следовать им. Главное, что нужно обязательно дождаться ночи. Вы же знаете, что чудеса происходят именно тогда, когда никто не смотрит.

А, и вот еще что: шляпу я пока оставляю вам, потому что там, где я сейчас нахожусь, она мне не нужна. Но я одалживаю ее на время, не забывайте.

Если однажды вы встретите девочку – или, может быть, мальчика, – которая с трудом ходит, прекрасно умеет играть на пианино, свободно говорит на нескольких языках, хотя и заикается при этом, а также постоянно чешет нос, просто отдайте ей эту шляпу, потому что наверняка вы отдадите ее мне.

С любовью. До скорой встречи.

P.S. В конце концов, у меня получилось.

Я положила письмо на кровать и, несмотря на ее просьбу, заплакала. Строки расплывались у меня перед глазами. Мой взгляд остановился на последней фразе: «В конце концов, у меня получилось».

Я улыбнулась и взяла фотографию. Это была девочка лет шести с очень светлыми волосами и черными глазами. На обороте снимка было указано имя и название школы.

Я положила фотографию на кровать, встала и направилась к двери. Закрывая ее, я обнаружила, что Луна наконец нарисовала на доске символ бесконечности. Это означало, что, по крайней мере, в своем мире она сумела отыскать свою мать.

Я стояла и смотрела на доску: Луна ушла счастливая, веря в свою реальность.

Я вернулась к кровати, снова взяла шляпу и сжала ее в руках. Я сделала то, что всегда учила не делать своих пациентов: я отказалась принять уже свершившийся факт.

Я говорила себе, что Луна просто ушла к кому-то в гости, что она вот-вот появится в дверях, или вылезет из-под кровати, или, может, выскочит из шляпы, ведь она способна на все. Слезы текли по моим щекам, и мне вспомнился один из наших разговоров с Луной: «Когда мне становится грустно, я надеваю шляпу, и тогда внешний мир исчезает».

Несмотря на то что она была мне немного мала, я натянула шляпу до упора, пока голова полностью не погрузилась в нее. Открыв глаза внутри, я рассмеялась.

Какое простодушие, сказала я себе, какая наивность.

Натягивая шляпу, я задела серую ткань подкладки, закрепленную изнутри по всей окружности шляпы. А может, Луна сама специально оставила ее не на месте, чтобы я могла разгадать ее фокус. В этом и был главный секрет шляпы: сквозь нее можно было спокойно видеть все, что происходит снаружи, при этом незаметно для остальных.

Все это время я верила, что Луна и правда угадывала, во что были одеты люди. Фотографическая память, говорила она.

В этот момент мне пришло в голову, что если тут был какой-то подвох, то, возможно, что…

Я сняла шляпу и села на кровати в той же позе, в которой всегда сидела Луна.

Оттуда я посмотрела на дверь, стараясь отыскать хоть какую-то деталь. Наконец я увидела: прямо над верхней дверной петлей, замаскированное, висело крохотное зеркало. Четких деталей в него было не разглядеть, но по очертаниям можно было понять, кто идет по коридору.

Зеркало позволяло увидеть только тех, кто приходил с одной стороны коридора, как же тогда Луна угадывала, кто приходил с другой?

Я встала с кровати и вышла в коридор в поисках второго зеркала, но его не было.

Я осмотрела все вокруг, пока не наткнулась на то, что могло объяснить очень многое.

Директор больницы оказалась права: не было никакого волшебства.

Польша

До конца уроков остается всего минута. Женщина ищет взглядом машину, которая всегда приезжает забрать девочку, но сегодня ее нет. Это может означать одно из двух: что сегодня они решили пойти пешком или что девочка приглашена на день рождения.

Раздается звонок.

В конце коридора я увидела камеру видеонаблюдения. Картинка начала складываться.

Из всего, что говорила мне Луна, неоспоримо было одно: она первоклассно умела пользоваться компьютером. Она разбиралась в этом с закрытыми глазами. Как-то она призналась, что могла подключиться к любым электронным устройствам в любом доме.

Так что могло ей помешать подключиться к камерам наблюдения больницы?

Наверняка у нее было приложение на компьютере или на телефоне, через которое она могла в любой момент посмотреть, кто идет по коридору.

Я улыбнулась.

Это привело меня к другому выводу: она могла также получить доступ к базе медицинских назначений больницы и запросто узнать, кому из пациентов назначают те или иные лекарства.

Я снова улыбнулась.

Тот день я провела в палате Луны, пытаясь разгадать все ее фокусы.

Около восьми вечера я спустилась в кафе перекусить. Мне нужно было многое успеть до наступления ночи.

Польша

Дети выбегают на улицу.

Сегодня нет зонтов, скрывающих лица.

Женщина видит маленькую девочку, которая, как и каждый день, выглядывает сквозь прутья ограды, ожидая, когда за ней придут. Женщина смотрит в конец улицы: машины так и нет.

Но мать девочки приходит, держа в руках подарочный пакет. Женщина улыбается, потому что это означает, что девочку пригласили на день рождения.

Спустя некоторое время возле школы собирается группа родителей. Они приветствуют друг друга, обмениваются пакетами, а затем вместе с детьми идут в парк.

Женщина торопится, чтобы успеть занять какую-нибудь скамейку рядом с горкой в парке, прежде чем придут все остальные.

Она идет по уже знакомому ей маршруту.

Она приходит на детскую площадку, пока никого нет, выбирает скамейку рядом с красной горкой, садится и открывает книгу.

Через несколько минут раздаются детские голоса.

Они прибегают так быстро, как будто им нужно успеть сделать все и сразу. Почти все проходят мимо нее, даже не замечая, кроме одной маленькой девочки, которая внимательно ее разглядывает. Возможно, она вспоминает, что видела эту женщину несколько раз возле ограды школы.

Она идет прямиком к красной горке. Женщина помнит, как Луна говорила ей, что ее мать всегда любила высоту. Но туда устремляются все дети, возможно, потому, что эта горка самая высокая и больше других привлекает внимание.

Ничего удивительного.

С каждой минутой женщина чувствует себя все более разочарованной.

Я вернулась из кафе около девяти часов.

Айла встретила меня, едва я поднялась на второй этаж. Мы вместе зашли в палату Луны: шляпа по-прежнему лежала на кровати.

– Возможно, сегодняшний вечер станет одним из лучших в вашей жизни, – сказала она.

– Я не понимаю, – ответила я.

– Есть вещи, которые можно понять, только прожив их. Как понять рождение ребенка, если ты никогда не переживала этого? Как можно понять смерть ребенка, если ты никогда не сталкивалась с этой болью? Никак. Сегодня вы тоже столкнетесь с вещами, которым захотите найти объяснение, но не всегда это возможно.

Она подошла ко мне и обняла:

– Если вам что-нибудь понадобится, у вас есть мой номер мобильного. – И она ушла.

Я осталась там, рассматривая палату, в которой за последние дни прожила частичку своей жизни. Я подошла к шкафу и достала рюкзак, который оставила мне Луна. Когда я уже собиралась высыпать его содержимое на кровать, я услышала звук шагов из коридора.

В дверях появился рыжеволосый мальчик со своей мамой.

– Здравствуйте, – поздоровалась она, – извините, что беспокоим вас.

– Все в порядке, проходите.

– Мы пришли навестить Луну, – сказала она, глядя на мальчика, который, в свою очередь, не спускал глаз со шляпы.

– Но Луна… – Я никак не могла произнести эти слова.

– Да, я знаю, – тихо сказала женщина, – думаю, в некотором смысле он тоже уже все знает. Но он настоял, чтобы мы пришли. Единственное, что он сказал за сегодняшний день: «Луна все еще там, внутри шляпы».

По моему телу пробежали мурашки.

– Мы можем поиграть в шляпу? Я принес разные штуки в карманах, – сказал мальчик.

Женщина поднесла руку ко рту.

– Можем поиграть? Я принес с собой разные штуки, – настаивал он.

– Пожалуйста… – шепотом сказала мне мать, сложив руки на груди в умоляющем жесте.

Я ничего не понимала.

– Мы можем поиграть в шляпу? Я принес разные штуки в карманах, – не унимался ребенок.

– Конечно, – ответила я, надевая шляпу.

Мальчик достал из карманов несколько предметов и положил их на кровать.

– У тебя пять секунд, – сказал он.

Я смотрела, зная, что мне ничего не нужно запоминать, потому что изнутри шляпы все было прекрасно видно.

– Раз, два, три, четыре и пять!

Хоть это и стоило мне некоторых усилий, я полностью засунула голову внутрь шляпы.

– Итак… ты принес обертку от печенья, синий браслет, очки в красной оправе, ложку, три зеленых шарика и фломастер, – сказала я.

– Молодец, Луна! – закричал мальчик. – Это круто!

Услышав ее имя, я вдруг почувствовала что-то похожее на биение невидимого сердца внутри шляпы. Я тут же сняла ее.

Мальчик подошел ко мне, чтобы обнять. Это длилось буквально секунду, после чего он снова распихал все свои сокровища по карманам и вышел в коридор.

– Я сейчас выйду, солнышко, – сказала ему мама, подходя ко мне и беря меня за руку.

– Спасибо, спасибо вам большое… – прошептала она.

– Даже не знаю, за что вы меня благодарите.

– Видите ли, – сказала она, пытаясь незаметно смахнуть слезы, – у моего сына еще в два года диагностировали расстройство аутистического спектра. Никто не может точно определить степень, но обычно он ни с кем не разговаривает, он не умеет выражать свои чувства, и иногда мне кажется, что он даже не знает, кто я такая. Он проходит курс лечения, и мы приезжаем сюда два-три раза в неделю.

Она вздохнула:

– Однажды, проходя по коридору, мой сын увидел маленькую девочку в странной шляпе. Не спрашивая разрешения, он вошел в ее палату и спросил, для чего нужна эта шляпа.

Женщина крепко сжала мои руки:

– Я понимаю, что любой другой ребенок, может быть, не обратил бы на это внимания, счел бы это совершенно нормальным, но для моего сына это казалось чем-то необычным. И этой девочке удалось его разговорить. За несколько минут, что они провели вместе, он сказал больше слов, чем за месяц терапии. Каждый день, приходя в больницу, мы проходили мимо этой палаты. Луна каждый раз играла с ним в одну и ту же игру: она угадывала, что он прячет в карманах.

Я улыбнулась про себя: если бы она только знала, что тут нет никакого волшебства.

И тут женщина удивила меня:

– Но это было далеко не все, что могла Луна. Она начала в мельчайших деталях угадывать вещи, о которых никто не мог знать. Каким-то образом Луна узнала, что моему сыну нравятся головоломки с рисунками животных, что он ненавидит рис, салат и орехи, но при этом очень любит бобы. Она угадала, что его любимый цвет – красный, его любимый вкус – клубничный и что ему нравится запах корицы. Она сказала мне, что ему нравится, когда я перед сном держу его за руку, а по утрам открываю окно, чтобы солнце светило ему прямо в лицо. Мой сын никогда мне ничего не говорил. А она это почувствовала, поэтому и рассказала мне.

– Но ведь я – не она.

– Да, я знаю, для вас, для меня, для всех Луна ушла, но думаю, что не для него. Я же говорю, за весь день он сказал мне только одну фразу: «Луна все еще там, внутри шляпы».

По моему телу пробежал холодок.

Мы попрощались. Еще какое-то время я стояла и смотрела, как мальчик и его мама удаляются по коридору. Она потянулась к нему, чтобы взять его за руку, но он даже не заметил этого.

Я вернулась в палату и вывалила вещи из рюкзака на кровать. Все предметы были пронумерованы, к каждому была прикреплена небольшая записка.

Я отложила в сторону первую вещь, вернее, первые вещи, потому что там было три предмета под номером один. Я стала читать инструкции: мой путь начинался с соседней палаты.

Я взяла первые три предмета из рюкзака: флакон одеколона и две пары наушников – и направилась в соседнюю палату. Едва открыв дверь, я увидела женщину, сидящую на кровати.

– Добрый вечер, – тихо поздоровалась я. Она ничего не ответила.

– Почему вы не спите в столь поздний час? – спросила я.

– Я жду своего мужа, – сказала она, глядя на дверь и не обращая на меня никакого внимания.

Эта женщина продолжала ждать мужа, который умер два года назад. Как однажды объяснила мне Айла, ее разум словно застыл в том печальном моменте.

Каждый день после работы он приходил в больницу, чтобы провести время со своей женой, которая страдала от ранней стадии Альцгеймера и в свои пятьдесят пять лет уже забыла большую часть своей жизни.

Мужчина устраивался в кресле, брал ее за руку, и так, изо дня в день, они засыпали вместе. Утром он будил ее поцелуем и прощался до вечера. Пустяк, помогавший сохранить улыбку женщины, которая давно перестала понимать, почему жизнь вокруг никуда не движется.

Но однажды утром его не оказалось рядом. В ту ночь у него случился сердечный приступ.

Ей пытались это объяснить, но она никого не хотела слушать и ничего не могла понять. Ее разум просто не позволял ей сохранить это новое воспоминание: она продолжала говорить себе, что вечером, после работы, он обязательно придет, чтобы уснуть с ней вместе. Вот почему она продолжала сидеть на кровати и ждать.

Я еще раз прочитала инструкции.

Сначала нужно было закрыть дверь. Увидев, как я это сделала, женщина занервничала.

Затем нужно было открыть флакон и слегка брызнуть на себя одеколоном. Буквально за несколько секунд запах распространился по палате.

Женщина тут же встала с кровати.

– Идет, уже идет! – сказала она взволнованно. Мне показалось, что никогда в своей жизни я не видела столь неподдельной радости.

Я боялась, что дверь вдруг откроется и в палату кто-нибудь войдет. Но ничего такого не произошло.

Следующая инструкция: надеть на нее наушники.

Несколько мгновений я колебалась, не зная, как она может отреагировать, если я подойду к ней и попытаюсь надеть их. Но, увидев наушники, она сама протянула руки. Я отдала ей наушники, и она тут же надела их.

Я сделала то же самое.

Последнее, что нужно было сделать, – это нажать кнопку воспроизведения на проигрывателе.

И в наших наушниках зазвучала музыка.

Женщина медленно подошла ко мне с улыбкой влюбленной девушки.

– Как же мне хотелось снова тебя увидеть! – сказала она, глядя мне в глаза с таким выражением, словно ничего другого не существовало. – Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю?

И медленно, глядя сквозь меня, она обняла меня за талию, положила голову мне на грудь, и мы начали танцевать.

– Наша любимая песня, – прошептала она, утыкаясь мне в шею, пока мы плавно двигались по палате. Я позволила себе просто раскачиваться на волнах музыки.

– Я так тебя люблю… – сказала она.

– И я тебя, – ответила я, зная, что в тот момент она была по-настоящему счастлива.

В одной из палат больницы открылся временной портал: всего на три минуты прошлое и настоящее слились воедино.

Женщина, которая на протяжении нескольких лет не могла запомнить свое настоящее, внезапно воскресила в памяти два образа: свою любимую песню и аромат одеколона мужа.

В этом танце воспоминаний, каким-то образом стирающих реальность, она снова переживала вечер их первой встречи. Та же самая музыка, тот же самый вполне симпатичный и довольно высокий парень, явно перестаравшийся с одеколоном. Он подошел к ней, сильно волнуясь. И она согласилась. Она влюбилась.

Пока женщина и психолог танцуют, последняя не перестает задаваться вопросом, как Луна смогла узнать о воспоминаниях человека, который ничего не помнит. Как она смогла подобрать ключик к сундуку памяти?

Проходит три минуты, и музыка заканчивается.

Женщина, сбитая с толку, замирает, смотря на закрытую дверь.

– Он уже ушел, – говорит она со слезами на глазах.

Польша

Женщина продолжает сидеть на скамейке в парке, делая вид, что читает, хотя на самом деле наблюдает за играющими вокруг детьми.

Она особенно внимательно следит за маленькой девочкой лет шести, высокой, с очень светлыми волосами и черными глазами.

Та ведет себя так же, как и другие дети: перебегает от одних качелей к другим. Больше всего ей нравится красная горка, самая старая, самая высокая из всех, единственная металлическая горка среди деревянных. Она скатывается с нее больше десяти раз.

Пока женщина притворяется, что читает, в дальнем углу детской площадки она вдруг замечает кошку. Она взволнована: это может быть неплохой шанс.

Она начинает размышлять, как сделать так, чтобы девочка увидела кошку. Она знает, что реакция может быть, по крайней мере, интересной. Если девочка перестанет играть и побежит за кошкой… Тут она вспоминает, что у нее в сумочке есть маленькое печенье, которое она не съела за завтраком в отеле.

Нервничая, она достает его, пытаясь подозвать кошку к себе.

– Кис-кис-кис, – зовет она. И кошка ее замечает.

Животное смотрит на нее с недоверием, но все же медленно направляется к скамейке.

Если ей удастся подозвать кошку поближе, то дети смогут увидеть ее, девочка сможет ее увидеть.

Волнение нарастает.

Больница

Я вышла из палаты, не зная, что и думать. Откуда Луна могла узнать о столь личных воспоминаниях этой женщины? Я снова начала сомневаться. Что, если между людьми и правда существуют особые связи? Что, если эта девочка действительно смогла их почувствовать?

Тут наверняка есть какой-то подвох, убеждала я себя.

На двери следующей палаты был нарисован красный круг. Я вошла тихо и увидела, что женщина спит. По инструкции мне нужно было осторожно положить ей под подушку пачку печенья, больше ничего.

Я подошла на цыпочках и аккуратно просунула печенье под подушку. Когда я уже убрала руку, она вдруг открыла глаза, безумно меня напугав.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

– Вы мать Луны? – спросила она наконец.

– Нет-нет, – ответила я дрожащим голосом.

На мгновение я задумалась, стоит ли сказать ей, что Луна умерла. Сможет ли ее разум принять эту новую информацию?

– Ее больше нет, Луна ушла, – сказала она, глядя на меня глазами человека, который очень нуждался в объятии, но забыл, как попросить об этом.

Она встала, и я обняла ее. Медленно, осторожно, боясь нарушить какое-либо из ее воспоминаний.

В течение первых нескольких секунд она стояла неподвижно, ее опущенные руки были безвольно прижаты к телу. Возможно, потому, что они так давно никого не обнимали, что уже забыли, как это делается. Но постепенно воспоминания всплыли на поверхность. Она подняла руки и обхватила меня за спину.

– Она ушла, – повторила она.

– Да, я знаю.

– Но она вернется.

– Да, – ответила я.

– Эта девочка наконец нашла то, что искала, – прошептала она.

Она отпустила меня и снова села на кровать, уставившись в потолок.

Я вышла из палаты, боясь столкнуться с призраком Луны в коридоре.

Я вздохнула и стала читать следующие инструкции: мне нужно было подняться наверх, в детское отделение.

То, что казалось самым простым, оказалось самым сложным.

Польша

Кошка направляется к женщине, подзывающей ее печеньем. Она идет медленно, урча и выгибаясь, касаясь спиной каждой ветки, встречающейся на пути.

Женщина специально подзывает кошку как можно громче, чтобы дети услышали и посмотрели в ее сторону.

И они обращают на нее внимание, включая маленькую девочку, которая в этот момент карабкается по лесенке на горку. Но, кроме мимолетной улыбки, она больше никак не реагирует на животное. Все дети продолжают бегать и играть, никто не подходит к кошке.

Женщина разочарованно бросает кошке печенье. Та, обнюхав его, тут же теряет всякий интерес. Теперь остается только проверить, как девочка отреагирует, если у нее вдруг намокнут волосы. Но дождя сегодня не обещали, а специально облить ее водой не получится.

На лице женщины отражается грусть. Грусть человека, который убедился в своей правоте, хотя до последнего надеялся на обратное.

Я поднялась на третий этаж, в детское отделение. Согласно инструкции, мне нужно было заглянуть под подушку каждого ребенка и поменять найденную записку на конфету. Сегодня была моя очередь поработать мышонком.

Я начала с ближайшей к лифту палате. Я легонько открыла дверь, стараясь не нарушить тишину ночи. В палате спала девочка с кислородной маской на лице. Было больно смотреть на это: жизнь в разгаре весны, которой было суждено навсегда остаться скованной зимним холодом. В каждой палате на этом этаже жил маленький росток, который уже никогда не сможет превратиться в прекрасное дерево.

Я подошла к девочке, которая с трудом дышала, осторожно приподняла подушку и нащупала листок бумаги, где было написано: «На свой день рождения я смогу сама надуть воздушный шарик».

И в этот момент я поняла значение этих маленьких записок: это были желания.

Каждое новое желание вонзалось в мое сердце, словно нож. Ни один человек за пределами больницы никогда бы не попросил что-то подобное.

Я зашла в следующую палату. Там спал маленький мальчик, крепко обнимая плюшевую игрушку. Он был подключен к аппарату, который с помощью мигающих цифр следил за его крохотной жизнью. Я аккуратно приподняла подушку и взяла записку: коллекционные карточки.

Что ж, это желание можно было исполнить. Я улыбнулась. Понемногу я начала понимать, что делала Луна. Я поняла, почему время от времени она просила у Айлы странные предметы, и та всегда их приносила. Эти записки были желаниями, о которых просили дети. Я забрала бумажку и положила на ее место леденец.

Так, переходя из палаты в палату, я собирала маленькие детские мечты: покататься на велосипеде, съесть мороженое, научиться ходить, проснуться, не чувствуя боли, посмотреть на улитку, собрать пазл.

Простые детские желания. Ничем не примечательные, обыденные вещи для живущих за пределами больниц.

Чем проще было желание, тем больше от него разрывалось сердце: сходить самому в туалет, есть, как все, через рот, дышать носом, ходить на своих ногах.

Я дошла до конца коридора и оказалась перед единственной палатой, где горел свет. Заглянув внутрь, я увидела подростка, сидящего на кровати.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет, – ответил он, улыбаясь.

– Ты еще не спишь?

– Я никогда не сплю в такое время.

Я стояла в дверях, не зная, можно ли мне войти.

– Входите, Луна сказала, что вы придете.

Я вошла.

– Наверняка она рассказывала вам обо мне, – сказал он, – я ребенок-вампир. Хотя, конечно же, я не вампир и, как видите, не такой уж и ребенок.

Эти слова заставили меня улыбнуться.

– Просто у меня все наоборот: я сплю днем и бодрствую по ночам. Мне нельзя показываться на солнце, потому что я могу сгореть или ослепнуть. Я из тех счастливчиков, кто может обгореть даже в тени. Самое худшее то, что мне не с кем даже поговорить, потому что люди всегда спят в это время. Ну, не все, конечно, есть люди, которых я навещаю по ночам, люди, которые не могут уснуть, поэтому я захожу к ним в гости.

Я посмотрела на его кожу и все поняла. Я не была специалистом по редким кожным заболеваниям, но однажды я уже сталкивалась с синдромом пигментной ксеродермы, когда в результате генетического сбоя кожа становится слишком восприимчивой к ультрафиолетовому облучению.

– Я не могу выходить на улицу днем, потому что тут же обгораю, а глаза сразу краснеют. Так что, наверное, правы те, кто называет меня вампиром. Не хватает только спать в гробу, – улыбнулся он, – хотя, если подумать, наверное, я уже в нем сплю, – сказал он, оглядывая палату.

Я молчала.

– Я уже перенес несколько раковых заболеваний кожи и теперь постепенно теряю слух. Мне бы хотелось перестать быть вампиром, чтобы стать человеком, но я не знаю, как это сделать, а вы?

Я не знала, что ему сказать.

– Думаю, вы пришли за этим, – сказал он, протягивая небольшую бумажку, которая лежала под подушкой. – Если в ночном образе жизни и есть что-то хорошее, так это то, что я был одним из немногих, кто мог видеться и даже говорить с волшебным мышонком почти каждую ночь.

Я подошла и взяла бумажку. Когда я протянула ему конфету, он отказался.

– Мы, вампиры, сладкого не едим, – улыбнулся он, – мы только кровь пьем. Вы даже не представляете, какое количество переливаний мне сделали. Отдайте ее лучше кому-то другому.

– Хорошо, – ответила я, убирая конфету обратно в рюкзак.

– И вот еще что, сохраните эту больничную легенду. Малышам нравится думать, что в здании живет ребенок-вампир, – сказал он, подмигивая.

– Конечно.

Я уже выходила из палаты, когда он снова заговорил.

– Знаете, а мне бы хотелось, чтобы это было правдой, – сказал он, глядя в окно, – мне бы хотелось стать настоящим вампиром, тогда я бы смог открыть это окно и улететь отсюда навсегда. Иногда я думаю об этом. Я даже как-то выглянул наружу, чтобы почувствовать высоту.

Я сглотнула слюну, прекрасно понимая, что он хочет сказать.

Я пожелала ему спокойной ночи и медленно закрыла дверь.

Уже в коридоре я прочитала его бумажку: быть нормальным.

Польша

Женщина все еще сидит на скамейке в парке.

Она думает о причинах, по которым Луна провалила свой последний трюк. Возможно, смерть настигла ее слишком быстро, не оставив времени на то, чтобы найти девочку, похожую на ее мать. Блондинка, с черными глазами, худенькая, кажется, любит желтый цвет. Безусловно, ей нравится высота, иначе бы она не залезала с такой радостью на самую высокую горку. Но, с другой стороны, с кошкой ничего не получилось.

К тому же ей так и не удалось проверить, дрожат ли у нее губы от волнения и чешет ли она голову, когда волосы намокают.

Возможно, пришло время вернуться домой, говорит она себе. Вернуться к своей жизни, к реальности, в которой она чувствует себя уверенно.

Она признает, что ей хотелось бы, чтобы теория Луны оказалось верной. Ей хотелось бы, чтобы между людьми была особая связь, чтобы они могли делиться друг с другом энергиями, могли чувствовать чужую боль и радость, несмотря на время и расстояние. Ей хотелось бы, чтобы после смерти частичка нас сохранялась в других, потому что так мы больше не могли бы причинить никому вред, чтобы не причинять вред самим себе.

Еще она вспоминает о пирамидке из монет, обо всем, что сказал ей тот мужчина на пирсе, о том, что она почувствовала, обнимая его.

Я посмотрела на последнюю инструкцию: палата 444.

Меня охватило волнение. Айла рассказывала, что там по ночам происходят странные вещи, что мониторы сходят с ума, как будто какая-то энергия проникает кругом, даже в камеры видеонаблюдения.

Я спрашивала других врачей, и всякий раз, когда я называла номер палаты 444, все начинали нервничать. Никто не хотел находиться радом с этим местом по вечерам.

Я медленно открыла дверь.

На кровати лежало тело, подключенное к аппарату жизнеобеспечения. Согласно больничным записям, этот человек впал в кому год назад после дорожно-транспортного происшествия. Он был вдовцом, у него не было детей, и только его единственная сестра время от времени навещала его.

Я перечитала еще раз самые странные инструкции. Для начала нужно было взять коробку с песком и открыть ее. А затем положить на песок руку мужчины!

Я огляделась по сторонам, не зная, стоит ли это делать. Что, если кто-нибудь войдет? Что я скажу? Как я смогу объяснить свое присутствие? Мне хотелось все бросить и сбежать.

Наконец я открыла коробку, и, дрожа от страха, взяла руку мужчины и положила ее на песок.

Я затаила дыхание. На мгновение мне показалось, что рука шевельнулась, но ничего не произошло.

Дальше мне нужно было достать из коробка десять спичек и зажечь их одну за другой. Каждую.

Мне снова захотелось сбежать, потому что все это казалось абсурдным. И все же я сделала это. Я зажгла одну спичку и потушила ее, и еще одну, и еще, и так до десяти. В комнате начало пахнуть гарью, и я испугалась, что может сработать пожарная сигнализация.

Я начала перечитывать инструкцию и вдруг заметила, что мужчина сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул, словно не хотел отпускать этот аромат от себя.

Вот тут я действительно испугалась.

Конечно, в этом не было ничего странного: несмотря на то что он был в коме, он дышал. Возможно, эти спазмы были нормальными, у него могли на мгновение закупориться дыхательные протоки, не более того. В этом и была вся причина, продолжала я убеждать саму себя.

Оставалось только последнее указание: нужно было взять морскую ракушку и поднести ее к уху мужчины.

Я взяла ее. У меня дрожали пальцы и тряслись руки, все тело колотило. Я медленно поднесла ракушку к его уху.

Прошло не более десяти секунд, когда мужчина вдруг пошевелил губами: на его лице появилась слабая улыбка.

Я подумала, что это было всего лишь мое воображение. Но мужчина улыбнулся снова, а затем слегка шевельнул рукой.

Он осторожно погрузил пальцы в песок.

А я превратилась в немую статую, застыв с раковиной в руках возле его головы, не зная, то ли оставаться там, то ли бежать.

Внезапно в больничной палате произошло чудо. Мужчина в коме пошевелил рукой, улыбнулся и вдруг заплакал. Крохотная слезинка появилась в уголке его глаза, скатилась по левой щеке и затерялась в подушке. А затем еще одна, и еще, и еще… При этом он не переставал улыбаться.

Его пульс участился, давление скакнуло вверх, уровень кислорода в крови вышел из-под контроля, мониторы начали издавать пронзительные звуки. Испуганная женщина схватила коробку с песком, остатки спичек, морскую раковину и выбежала из палаты.

За много лет до этого

Закатное солнце окутывает небольшой пляж.

Парень и девушка сидят в нескольких метрах от кромки воды так, чтобы волны прибоя касались их ног.

Вот уже несколько минут они молчат. Он ждет, пока опустится ночь, она ждет, пока кто-нибудь из них решится на первый поцелуй.

Одной рукой парень держит девушку за руку, второй играет с песком, погружая в него пальцы.

Море шумит. Уже почти стемнело.

– Я принес с собой коробку, – вдруг взволнованно говорит парень.

– И что там? – спрашивает она.

– Сюрприз.

– Покажи! – улыбается она.

– Нет, сначала нужно дождаться ночи.

Проходит время, и солнце исчезает, уступая место безоблачной ночи, усыпанной тысячами звезд.

– Закрой глаза, – говорит парень девушке. – И не открывай, пока я не скажу.

– Хорошо, – отвечает она, находясь на седьмом небе от счастья.

Он открывает небольшую коробку с тонкими прорезями по бокам. Внутри находится еще не зажженная свеча.

Он достает коробок спичек и зажигает одну. Но ветер тут же ее гасит. Он начинает нервничать.

Берет еще одну спичку, зажигает ее, и она снова гаснет.

– Уже все? – спрашивает девушка.

– Нет, подожди секунду.

Он продолжает зажигать спички, которые гаснут под напором ветра в его дрожащих руках. Он зажег уже десять спичек, запах от которых невозможно скрыть.

Наконец ему удается сохранить огонь, и он зажигает свечу. Он аккуратно закрывает коробку, чтобы свеча не погасла.

– Как только отроешь глаза, нужно, чтобы ты сразу посмотрела на небо, – говорит он.

– Ладно, – отвечает девушка.

– Открывай!

И девушка смотрит на чистое небо, усеянное звездами.

– Какая красота! Мне очень нравится.

– Выбери одну, – говорит он.

– Что?

– Одну звезду.

– Хорошо… Вон ту, которая светится очень ярко.

– Отлично, как раз та, на которую я смотрел, – говорит он.

Девушка смеется, и они смотрят друг на друга, понимая, что в этот момент в мире нет ничего важнее, чем они двое.

– Я хотел подарить тебе что-то очень особенное.

– Почему? – спрашивает она.

– Потому что захотел, – улыбается он. – Поэтому я дарю тебе звезду, которую ты выбрала.

Девушка улыбается.

– Вот держи, открой эту коробку.

И в этот момент, среди ночной темноты, шума моря и запаха спичек, девушка видит маленькую свечу, горящую внутри.

Парень, нервничая, опускает руку в песок. Девушка смотрит на него с улыбкой.

Они оба дрожат.

Их губы сближаются.

Они целуются впервые.

Это будет первый поцелуй среди множества, которые они подарят друг другу за всю совместную жизнь.

И если бы этот человек мог выбрать единственный момент в своей жизни, к которому он хотел бы возвращаться снова и снова, он, несомненно, выбрал бы этот: ночь на пляже у моря рядом с той, с которой он хотел провести остаток своей жизни.

Польша

Женщина сидит в парке, продолжая наблюдать за играющими детьми. Они бегают, кричат, время от времени падают и плачут, гоняются друг за другом, смеются и обнимаются.

Она пристально наблюдает за девочкой. Остается еще один шанс: что-то может заставить ее занервничать, и тогда ее губы начнут сильно трястись. Но надежды на это слишком малы.

Женщина признает, что потратила слишком много времени, пытаясь отыскать то, чего никогда не было. Пора возвращаться домой.

Проходят минуты.

Одна из матерей кричит что-то по-польски, и женщина хоть и с трудом, но почему-то ее понимает. Все дети тут же бросают свои игры и мчатся к столу, где уже сидят взрослые.

И кое-что происходит.

Больница

Женщина в испуге выбегает из палаты.

Она не понимает, было ли увиденное реальностью или плодом ее воображения. Она пытается убедить себя, что все произошедшее было лишь проекцией ее собственных мыслей.

Может, он вовсе не улыбался. Может, ей просто показалось, а на самом деле ничего такого не было. Может, он не шевелил рукой. Но как же быть со слезами? Слезы ведь были настоящими. Она быстро идет по коридору, пока не доходит до палаты Луны. Дрожащими руками она кладет все на кровать, засовывает записки в коробку в форме сердца и садится в кресло. Она вся мокрая от пота.

Сейчас раннее утро, в больнице не слышно ни звука, нет сигналов тревожных кнопок, по коридорам не бегают медсестры, все тихо и спокойно.

И постепенно ей овладевает сон.

Она засыпает на том же диване, на котором нашла Айлу в первый день.

Через несколько часов больница просыпается. В коридорах начинают раздаваться звуки тележек, развозящих завтраки, отдаленные разговоры. Женщина медленно открывает глаза, вспоминая, что произошло в палате 444. Она пытается понять, в чем был фокус, но не находит его.

Она берет свои вещи, в том числе шляпу Луны, и, оглядываясь, мысленно прощается с ней.

Направляясь к двери, она замечает висящую за ней доску, а на ней – символ бесконечности.

Луна нашла свою мать, думает она.

Она знает, что это неправда, что нельзя найти человека, который умер, что теория Луны была только плодом ее воображения. И все же, даже понимая это, она достает телефон и находит записанные на доске координаты.

И появляется точное место: номер дома на конкретной улице в городе Гданьске в Польше.

Ни единой секунды она не верит, что это реально.

Ни единой секунды она не верит в то, что девочка смогла отыскать свою мать.

Ни единой секунды она не думает о том, чтобы поехать и проверить самой.

Поэтому на следующей неделе она покупает билет и улетает в Гданьск.

Она приезжает в Гданьск утром. Если она хочет успеть к окончанию уроков, у нее есть время только на то, чтобы оставить чемодан в отеле и сразу отправиться в школу, адрес которой написан на обратной стороне фотографии.

Она стоит под дождем.

В одной руке она держит зонтик, пытаясь спрятать голову, в другой – мобильный телефон, заслоняя лицо. Она хочет остаться незамеченной среди всех тех, кто толпится возле дверей школы.

Она смотрит на часы: слишком рано, еще пять минут. Это ее первый день в городе – и в стране вообще, – и пока она плохо знает этот район.

Завтра, думает она, все пройдет лучше.

Завтра она постарается прийти вовремя, чтобы никто не обратил на нее внимания, чтобы как можно меньше быть на виду.

Польша

Сидя на скамейке, женщина видит, как дети гурьбой бегут к столу, за которым сидят их родители.

Один за другим они рассаживаются вокруг деревянного стола, в центре которого только что поставили праздничный торт.

Женщина медленно встает со скамейки и старается незаметно приблизиться, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь.

Одна из мам достает из маленькой сумочки шесть свечей и аккуратно устанавливает их на торт, стараясь не задеть ни одного украшения и не испортить рисунок.

Дети с предвкушением смотрят на нее, как смотрят на подарок, который вот-вот откроется. У всех в руках маленькие пластиковые вилки, а на лицах – улыбки.

Все уже готово.

Но в тот момент, когда кто-то из родителей достает зажигалку, чтобы зажечь свечи, со светловолосой девочкой с черными глазами происходит что-то совершенно странное и неожиданное: она начинает истерически кричать, падает на землю и закрывает лицо руками.

Все вокруг застывают в молчании.

Девочка продолжает кричать и плакать.

И в этот момент осколки воспоминаний начинают складываться вместе в сознании матери, которая много лет назад потеряла своего ребенка в результате несчастного случая.

Именно в этот момент женщина понимает, почему девочка начинала, казалось, сходить с ума, когда отец пытался посадить ее на заднее сиденье машины. Дело было не в отце, дело было в машине.

Теперь она понимает, почему посреди холодной зимы эта девочка постоянно цепляется за холодную решетку школьной ограды, за прутья забора возле своего дома, за поручни лестницы на своей любимой металлической горке.

И пока все эти мысли кружатся в ее голове, девочка продолжает кричать.

Видя ее там, лежащей на земле, плачущей и закрывающей глаза руками, женщина уже не думает ни о чем. На глазах ошеломленных родителей и их детей она поднимает руки и начинает хлопать в ладоши.

Малышка тут же перестает кричать. Она отнимает ладони от глаз и пристально смотрит на женщину.

Женщина наклоняется, приближая свое лицо к лицу девочки.

И дрожащим голосом, чувствуя, как дрожат руки, как дрожит ее тело, как дрожит вся ее жизнь, она говорит одно-единственное слово:

– Þetta!

И девочка, сама не зная почему, даже не понимая, что она говорит, вдруг произносит:

– Reddast!

Благодарности

Как всегда, как в конце каждой своей книги, я благодарю всех читателей за то, что вы разделили со мной это приключение.

Я благодарю вас, потому что я всего лишь рассказываю истории, но именно вы можете вдохнуть в них жизнь.

Я благодарю вас за все сообщения, за ваше время и внимание, которое вы дарите мне в письмах или публикациях в социальных сетях.

Я буду рад, если вы напишете мне и расскажете, что вы думаете о романе.

eloymo@gmail.com

Благодарю.

Сноски

1

Один латте, пожалуйста (англ.).

2

Конечно, минуту (англ.).

3

Извините, я не понимаю (англ.).

4

А, о'кей… У вас пальто упало (англ.).

5

О, спасибо, спасибо (англ.).

6

Эми Бич (англ. Amy Beach, урожденная Эми Мэри Чейни, англ. Amy Mary Cheney, 1867–1944) – американская пианистка и композитор, первая успешная американская женщина-композитор. Вместе с Джоном Ноулзом Пейном, Артуром Футом, Джорджем Чедуиком, Эдуардом МакДоуэллом и Горацио Паркером составляла так называемую Бостонскую шестерку – группу композиторов, внесших значительный вклад в становление американской академической музыки (прим. пер.).

7

Имеется в виду мышонок Перес. В Испании, а также в странах Латинской Америки считается, что именно мышонок Перес выполняет роль Зубной Феи и приходит к малышам по ночам, чтоб забрать выпавшие молочные зубы, которые они прячут под подушкой, и оставить взамен несколько монеток (прим. пер.).

8

БАС – боковой амиотрофический склероз (прим. пер.).

Content

Элой Морено
Другая. Видеть мир не глазами, а сердцем

Саундтрек к книге

Польша. Наши дни

Рождение Луны

Тринадцать лет назад. Рождение Луны

День 1-й. Больница

Польша

Польша

Семь лет назад

Откуда эта маленькая девочка могла знать обо мне такое?

Семь лет назад

Польша

Семь лет назад

Польша

Семь лет назад

Польша

Луна начинает говорить

Двенадцать лет назад. Луна начинает говорить

День 2-й. Больница

Польша

Польша

Польша

Польша

За несколько месяцев до этого

Польша

За полгода до этого

Польша

За полгода до этого

Польша

Польша

Луна начинает убывать

За десять лет до этого. Луна начинает убывать

День 3-й. Больница

Польша

Польша

Луна играет на фортепиано

За девять лет до этого. Луна играет на фортепиано

День 4-й. Больница

Польша

День 5-й. Больница

Польша

Теория Луны

Теория Луны

Польша

Польша

Польша

Польша

День 6-й. Больница

Мать Луны умирает

За шесть лет до этого. Мать Луны умирает

Польша

Польша

Луна влюбляется

Почти за два года до этого. Луна влюбляется

День 7-й. Больница

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Польша

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Польша

Мальчик-волшебник. Почти за два года до этого

Польша

Мальчик-волшебник

Польша

Польша

Польша

День 8-й. Больница

Польша

День 9-й. Поездка в школу

Польша. Пирс

Польша. Пирс

Польша

Польша

Польша

Последний день

Последний день

Польша

Польша

Больница

Польша

Больница

Польша

Больница

Польша

Польша

Польша

Больница

Польша

Польша

За много лет до этого

Польша

Больница

Польша

Благодарности

Сноски