ПРОЗА СИБИРИ

№ 2 1995 г

„СВОБОДА КАЖДОГО

ЕСТЬ УСЛОВИЕ СВОБОДЫ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ….“

Интервью с Борисом Натановичем Стругацким (специально для журнала „Проза Сибири")

Борис Натанович, на наших глазах затонула Новая Атлантида — СССР. Другая жизнь, другие книги… Но из тех книг, которые нас когда-то радовали, останется что-то для будущих времен? Я говорю, естественно, о фантастике.

Каждая сколько-нибудь приличная книга живет два человеческих поколения: пока ее читают отцы и — пока отцам удается убедить своих детей, что книжка стоит чтения. Далее, как правило, наступает книжкина смерть, хотя, разумеется, известны и многочисленные исключения. „Сквозь пучину мерцают", это к образу о затонувшей Атлантиде, и долго еще, видимо, будет мерцать и Остап Бендер, и дядя Степа, наверняка долгая жизнь уготована „Мастеру и Маргарите". Большинство же книг того времени умерло навсегда. Они уже забыты и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь захочет их перечитать. Конъюнктурность, откровенная и даже назойливая конъюнктурность — вот что их загубило, вот что их свело преждевременно в могилу, хотя и писались они зачастую чрезвычайно талантливыми людьми. (Однако же, „Аэлита “, тем не менее, имеет хорошие шансы выжить. Вот пример того, как талант оказывается сильнее времени).

В свое время Аркадий Натанович не раз высказывал ту мысль, что несмотря ни на что, лучшей идеи будущего, чем коммунизм, никем пока не придумано. А вы как считаете?

Мир, в котором человек не знает ничего нужнее, полезнее и слаще творческого труда. Мир, где свобода каждого есть условие свободы всех остальных и ограничена только свободой остальных. Мир, где никто не делает другому ничего такого, чего не хотел бы чтобы сделали ему самому. Мир, где воспитание человеческого детеныша перестало быть редкостным искусством и сделалось наукой… Разумеется, ничего светлее, справедливее и привлекательнее такого мира пока еще не придумано. Беда здесь в том, что само слово „коммунизм" безнадежно дискредитировано. Черт знает какие глупости (и мерзости) подразумеваются сегодня под термином „коммунистическое будущее". Жестокая тупая диктатура. Скрученная в бараний рог культура. Пивопровод „Жигули — Москва". Мир на халяву… Красивую и сильную идею залили кровью и облепили дерьмом. Воистину — идея, брошенная в массы, словно девка, брошенная в полк“.

Кто из критиков российских или зарубежных впервые увидел в братьях Стругацких нечто выходящее за рамки фантастики и какие Ваши вещи, на Ваш взгляд, сыграли в этом роль?

АБС никогда не выходили „за рамки фантастики". За рамки НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ — да, вышли, и уже давно, после „Попытки к бегству". Кто первый обратил на это внимание — вспомнить теперь уже невозможно. Я помню статьи Рафаила Нудельмана, главным образом, впрочем, не публиковавшиеся. Очень серьезные и глубокие тексты Олега Шестопалова, которые не были опубликованы нигде и никогда. (Олег, где Вы? Как Ваши дела?). Замечательную статью А. Лебедева по поводу „Улитки" („Новый мир", 1968 год)… „Трудно быть богом", „Хищные вещи века", „Улитка на склоне", „Второе нашествие марсиан" — все эти вещи выбивались из тогдашних представлений о том, что такое фантастика, и это было сразу же замечено внимательными читателями.

И все же, бывает ли фантастика научной? И если да, действительно ли такая, научная, фантастика, себя изжила? И если да, то что ее может заменить любознательному читателю? Природа ведь, известно, не терпит пустоты.

Фантастика безусловно БЫВАЕТ научной. И в этом „поджанре" она достигает своих высот, иногда — впечатляющих. „Туманность Андромеды" И. Ефремова, „Непобедимый" С. Лема, „Штамм Андромеда" М. Крайтона… Однако, научная фантастика это всегда столкновение человека с природой, а художественная литература вообще — о коллизиях типа человек-человек, человек-общество… Научная фантастика рождена Второй научно-промышленной революцией, вскормлена и вспоена научно-техническим прогрессом и существует лишь постольку, поскольку люди сохраняют интерес к нему. Художественная же литература возникла вместе с Мифом и как Миф (еще to времен пещер и костров) и будет существовать, пока человек сохраняет интерес к себе и себе подобным. Здесь и проходит граница. Научная фантастика умерла сейчас, а может быть и не умерла, а просто — в обмороке (или впала в анабиоз). Роль ее — и вполне успешно — играют фэнтези, литература ужасов и аналогичные духовные наркотики, помогающие уйти от действительности в мир сладких грез и страшных, но абсолютно безвредных кошмаров.

Отсюда и другой вопрос: с чем связана столь откровенно высказываемая людьми неприязнь к науке? Ведь не могут же люди не понимать, что все блага цивилизации даны им именно наукой и будущее человечества, как цивилизации технологической, опять же связано только с наукой.

Я думаю, тут вся беда в том, что средний и особенно — далекий от научной работы человек ощущает себя обманутым. Помните, как у Ильфа: „Все кричали: радио, радио! Будет радио и все станут счастливы, и вот: радио есть, а счастья — нет.44 Наука обещала силу и богатство и она, надо признаться, выполнила свое обещание: человечество стало сильнее и богаче. Но какое среднему человеку дело до человечества? И кроме того, выяснилось: чем человечество сильнее, тем больше оно нуждается в безопасности, а чем богаче, тем больше не хватает ему справедливости.

Какие вещи братьев Стругацких являются, на Ваш взгляд, самыми важными — для читателей (Вы ведь можете судить об этом по письмам, по откликам), и для Вас? Совпадало ли Ваше мнение с мнением Аркадия Натановича?

Если судить по тиражам и количеству изданий — то „Трудно быть богом" и „Пикник на обочине". Если по „цитируемости" — то „Понедельник начинается в субботу". Если по отзывам близких знакомых — то „Улитка на склоне" и „За миллиард лет до конца света". Сами же АБС дружно (с точностью до распределения по местам) называли „Улитку на склоне", „Град обреченный", „За миллиард лет до конца света" и „Второе нашествие марсиан". Кроме того, они очень любили „Отягощенные злом" (и жалели, что не повезло этой повести у читателя).

Ваши произведения принимаются на ура и массовым и высокоинтеллектуальным читателем. Как сейчас Вы оцениваете соотношение масса — культура — элитарная культура?

Практически мы всегда исповедовали принцип: „Писать надо так, чтобы это нравилось нам и нашим друзьям". Никаких других критериев „хорошо-плохо" мы не'" нашли. Подозреваю, что их и нет в природе. А значит — каждому свое. Ценитель Томаса Манна должен иметь возможность в любой момент приобрести томик любимого писателя. Точно такой же свободой маневра должен обладать и любитель сколь угодно „желтого" бульварного чтива. Тем же, кто ужасается такому всеядному взгляду-подходу к столь важной проблеме, я рекомендовал бы обратить внимание на следующий многозначительный факт: огромное большинство квалифицированных читателей прошли путь от Беляева, через Хемингуэя, к Достоевскому и к Кафке, но я не знаю ни одного, кто прошел бы по этой „эволюционной лестнице" в обратном направлении.

Следите ли Вы за современной российской фантастикой? Чем отличается она от фантастики 80-х, 70-х, 60-х, наконец, 50-х годов? Имеются в виду не формальные отличия, не детали, а сам, скажем так, дух поколений.

Я слежу за русской фантастикой довольно внимательно. Во всяком случае, лучшее из публикуемого я обязательно прочитываю. Новая фантастика отличается в первую очередь свободой своей и раскованностью. Мое поколение было зажато внешней и внутренней цензурой и так писать не умело. Вот уже несколько лет я жду прорыва в новое „литературное пространство". Третье и Четвертое поколения наших фантастов успешно и вполне творчески освоили все без исключения художественные приемы, поджанры, темы, сюжеты и подходы своих предшественников. Вот-вот им (поколениям) должно надоесть писать по-старому, и тогда-то прорыв и состоится (как состоялся в начале 60-х прорыв в современную фантастику моего, Второго, поколения).

Ваш первый роман, роман, написанный одним Борисом Стругацким, без Аркадия Натановича… Как он писался? Что помогало Вам, что мешало? О чем он, и что заставило Вас взяться за него?

Я счастлив, что сумел начать его, и трижды, четырежды счастлив, что сумел закончить. И все! И не будем об этом больше.

В движении фэнов, любителей фантастики, существует, и уже давно, группа, называющая себя „Людены“. Как оцениваете Вы их деятельность, полностью посвященную творчеству братьев Стругацких?

Начав как фэны, „Людены" сделались сейчас самыми авторитетными знатоками творчества АБС в России (а значит, и в мире). Работа их давно уже вышла на вполне профессиональный литературоведческий уровень. Я читаю их тексты с почтением, удовольствием и даже с некоторым мистическим ужасом — далеко не всякому писателю дано ознакомиться с трудами Комиссии по своему творческому наследию.

Вы не раз давали политические прогнозы на будущее, удивлявшие своей точностью. А какой Вы видите Россию, ну, скажем, в 2005 году? Ведь это совсем рядом…

Как известно, нет ничего труднее, как предсказывать близкое будущее. И чем оно ближе — тем труднее. Впрочем, сейчас каждому ясно, что Россия сегодня на развилке: либо мы пойдем торной дорогой мировой цивилизации (к постиндустриальному обществу достатка, высокого уровня потребления и социальной стабильности), либо нас снова занесет на „свой особый" путь, который, кстати, будет не таким уж „своим" и „особым" — латиноамериканский или африканский путь длительного экономического и социально-политического гниения (без доступа воздуха) под игом гнилой, насквозь коррумпированной диктатуры (этакое Гаити размером в одну седьмую суши). Интересно (для стороннего наблюдателя, разумеется), что путь наш должен определиться в ближайшие год-два и уж во всяком случае — на президентских выборах 96-го года.

Ваши планы? Я имею в виду рабочие творческие планы…

Старая добрая заповедь АБС: о планах — никому и ничего.

Что нужно, на Ваш взгляд, новому литературно-художественному журналу, главным принципом которого является — ТОЛЬКО ЛИТЕРАТУРА? Что бы Вы пожелали такому журналу? Понятно, я задаю Вам этот вопрос как главный редактор журнала „Проза Сибири“, который среди многочисленных интересных авторов, естественно, числит и Вас…

Новому журналу нужно прежде всего свое собственное особое лицо. Это самое необходимое, но и самое трудное. К сожалению, у меня нет для Вас советов по этому поводу. Если бы я знал, что Вам посоветовать, я, может быть, сам основал бы журнал.

6 ноября 1994 года

Санкт-Петербург

К сему: согласие сотрудничать с журналом ПРОЗА СИБИРИ дали — Николай Александров (Москва), Виктор Астафьев (Красноярск), Виталий Бабенко (Москва), Андрей Балабуха (Санкт-Петербург), Александр Бирюков (Магадан), Кир Булычев (Москва), Владимир Войнович (Москва-Мюнхен), Евгений Войскунский (Москва), Николай Гацунаев (Москва), Ульяна Глебова (Новосибирск), Георгий Гуревич (Москва), Александр Декельбаум (Омск), Сергей Другаль (Екатеринбург), Евгений Евтушенко (Москва), Александр Кабаков (Москва), Александр Казанцев (Томск), Илья Картушин (Новосибирск), Виктор Колупаев (Томск), Василий Коньяков (Новосибирск), Галина Корнилова (Москва), Владислав Крапивин (Екатеринбург), Андрей Лазарчук (Красноярск), Вадим Макшеев (Томск), Вильям Озолин (Барнаул), Евгений Пинаев (Екатеринбург), Валентин Распутин (Иркутск), Александр Рубан (Томск), Марк Сергеев (Иркутск), Роман Солнцев (Красноярск), Андрей Столяров (Санкт-Петербург), Борис Стругацкий (Санкт-Петербург), Михаил Успенский (Красноярск), Александр Чуманов (Арамиль), Вадим Шефнер (Санкт-Петербург), Борис Штерн (Киев), Татьяна Янушевич (Новосибирск).

Работы этих писателей, как, естественно, и тех, с кем еще ведутся переговоры, составят будущие номера нашего журнала.

РЕДАКЦИЯ:

Геннадий Прашкевич (главный редактор),

Замира Ибрагимова,

Владимир Клименко

Александр Рубан

СОН ВОЙНЫ (ШТАТСКАЯ УТОПИЯ)

„Мы мирные люди и хотим заниматься своим ремеслом.“

(Из петиции чартистов к английскому парламенту).

„А вы не пробовали, сын мой, отделиться от государства?"

(Из анекдота про попа и генерала).

Глава 1

Наконец он проснулся.

Я сел у окна и стал демонстративно смотреть наружу, слушая звериные звуки его пробуждения: чмоканье, гулкие горловые хрипы, мычанье, стоны. Потом он долго и шумно чесался, а потом, наверное, обнаружил меня, и стало тихо.

— Святый, — сиплым фальцетом представился он после паузы. — Серафим Светозарович. Разнорабочий… — Откашлялся, харкнул куда-то рядом и продолжил в басах: — Можно просто Сима. А ты кто?

Я отвернулся от окна (за которым были все тот же столб нумер двести какой-то на перегоне Березино — Бирюково, все та же никлая серая нива до горизонта и все та же цепочка странно неподвижных одинаковых человеческих фигурок на расстоянии двух — трех сотен метров от насыпи) и посмотрел на попутчика. „Просто Сима" лежал ничком на верхней полке напротив — там, куда мы с Олегом положили его вчера, и с любопытством глядел на меня, свесив квадратную, в опухлостях и складках, физиономию.

— Доброе утро, Сима, — сказал я ровным голосом и опять повернулся к окну.

Танечка с Олегом куда-то вышли из купе, а разговаривать с этим типом после вчерашнего мне не хотелось. Но было надо.

— А я тебя помню, старик! — радостно заявил Сима и заворочался наверху, не то усаживаясь, не то собираясь спуститься. — Я же тебя угощал!

„И черт меня дернул принять твое угощение", — подумал я, а вслух сказал, глядя на тот же столб:

— Вы угощали всех, кто был в вагоне-ресторане. Как потом выяснилось, за мой счет.

Ворочанье наверху прекратилось.

— Это как? — помолчав, озадаченно произнес Сима,

„По-хамски!“ — чуть было не отрезал я. Однако сдержался и объяснил подробнее:

— При вас было всего две тысячи, и вы не вязали лыка. Я тоже был хорош, хотя и не до такой степени. А поскольку мы сидели за одним столом и беседовали вполне дружески, официанты увели меня на кухню и там заставили оплатить счет. Ваш.

Я взял со столика заранее приготовленную бумажку и, не глядя, сунул ему наверх.

— Сколько там? — хмуро осведомился попутчик и опять заворочался. Счет он принимать не спешил, и я подумал, что выгляжу глупо: сижу с протянутой рукой и смотрю в сторону.

— Двадцать одна, — сказал я, с идиотским упрямством не изменяя позы. — Минус две, которые нашли у вас. Минус полторы за мой обед вместе с вашим угощением. Итого — семнадцать тысяч пятьсот.

— За что? — возмутился Сима, забрав наконец бумажку;.

— За спирт „Рояль", — объяснил я, стараясь говорить спокойно. — Вы заявили, что настоящие сибиряки пьют исключительно импортный спирт и велели выставить по литровой бутыли на каждый стол.

— Вот сволочи! — выругал Сима непонятно кого. — И ты заплатил?

Я пожал плечами и кивнул, все так же глядя в окно.

Он снова харкнул, пошелестел бумажкой и уронил ее вниз. Она влажно шлепнулась на столик передо мной.

Хам!..

Я скрипнул зубами и промолчал.

Не знаю, сколько у нас заколачивают разнорабочие, а мне за девятнадцать тысяч надо будет горбатиться полтора месяца, если не брать халтуру на дом. Но у меня дома „винчестер" уже в таком состоянии, что много не захалтуришь, ремонту этот блок не поддается, а на замену опять-таки нужны деньги. Я было повернулся к Симе, чтобы высказать ему все это в глаза, и сразу отшатнулся — потому что чуть не уперся носом в его подошвы.

Вчера, уложив бездвижимое Симино тело на полку, мы стянули с него ботинки, но прикасаться к носкам побрезговали. И вот теперь, лежа на полке рыхлым своим животом и свесив ноги в этих самых носках и в жеваных брезентовых брюках, он этими самыми ногами нашаривал столик. Нашарил, утвердился на нем, постоял, грузно спрыгнул на пол и, охнув, схватился руками за голову. Квадратное лицо его перекосилось, деформируясь в криволинейный параллелограмм, а крохотные крысиные глазки страдальчески закатились и розово посверкивали воспаленными белками из-под оплывших век… Я вздохнул и опять стал смотреть в окно.

— Слушай, старик… — просипел он наконец. Опять прокашлялся и опять харкнул.

— Перестаньте плеваться! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Так я же на пол, — возразил он вернувшимся басом. — Почему стоим, не знаешь?

— Не знаю. Еще ночью встали. Вы мне деньги вернете или нет?

— А почему солдаты? — Он навалился на столик и стал дышать рядом, вынудив меня вжаться в угол. — Ведь это солдаты?

— Не знаю, — сказал я сквозь зубы, хотя и сам давно уже понял, что это солдаты. — Я вас о деньгах спрашиваю.

— Мамочка-родина! — воскликнул он почти трезвым голосом, игнорируя мой вопрос и щурясь в окно. — „Шилка"! И вон еще… А там что за дура?.. Слушай, старик! — он повернулся ко мне. — Ты „град" видел когда-нибудь?

— Что?

— Ну, „град", установку! Глянь туда — он или не он?

— Я никогда не интересовался военной техникой, — ответил я сухо. — Вы мне так и не…

— Зато она всегда нами интересовалась, — оборвал он, отвернувшись от меня и снова щурясь. — Гадом буду, „град“! Чего им тут надо?

— На битву пригнали, — объяснил я, не без яда в голосе. — За урожай. Вы же видите: конец октября, а хлеба не убраны!

Сима недовольно зыркнул на меня и выпрямился.

— Все шутишь, интеллигенция, — буркнул он, запустив руку за ворот свитера и скребясь там. — Гляди, дошутишься… Нет бы узнать, что и как, а он шуточки. Ты хоть узнал, когда мы дальше поедем? Или мне, больному, идти самому узнавать?

— Серафим Светозарович! — сказал я. (Мне очень хотелось назвать его как-нибудь по-другому, но я решил, что так будет ядовитее…) — Ответьте мне честно: могу ли я рассчитывать на то, что получу обратно мои семнадцать тысяч пятьсот рублей?

— Люблю настырных! — одобрительно сказал Сима и уселся, даже не отогнув матрас, прямо на Танечкину постель. — Понимаешь, старик… — продолжал он, все еще скребясь где-то возле подмышки и глядя на меня снисходительно. — Я тебе, конечно, сочувствую, но ты, все-таки, как-то… Ну, ты же видишь ситуацию: „шилки“, „град“, вертухаев чуть не дивизия по всему полю… Стоим с ночи и когда двинемся — неизвестно… И что еще на той стороне, — он кивнул на дверь купе и поморщился от резкого движения. — Ты смотрел, что там?

— Смотрел. Там то же самое, только без техники. Но неужели вы думаете, что…

— Во! А ты — „семнадцать тысяч, семнадцать тысяч"!

— Семнадцать с половиной, — уточнил я. — Значит, вы действительно полагаете, что возникшая ситуация аннулировала все ваши долги? Я вас правильно понял, Серафим Светозарович?

— Старик! Деньги — это мусор, — убежденно сказал Сима. — И всегда □ни были мусором. Если не знал — так знай, и запомни, и детям своим скажи, пусть тоже знают!

— Дырку проскребете, — сказал я. — И вы бы все-таки встали с чужой постели, или хоть матрас отогнули бы. „Мусор"…

— Да верну я тебе твои бабки, верну, не дрейфь!.. — Сима выпростал наконец руку из-под свитера, задрал его и поскреб живот, розово прущий наружу из-под рубахи. — Но не сейчас.

Он опустил свитер, резво поднялся и снова охнул. Постоял, закатив глаза а держась за голову, потом поднял руки и стал осторожно стаскивать с багажной полки свой туго набитый рюкзак! Я поспешно загнул матрас рядом: собой, но Сима грохнул рюкзак прямо на пол, отстегнул клапан и начал копаться внутри, чем-то шурша, шелестя и звякая.

Деньги у него были: толстая пачка потертых соток и, кажется, даже несколько тысячных, и я облегченно вздохнул. Однако Сима, не пересчитывая, согнул пачку пополам и сунул ее в карман штанов. Потом он извлек из рюкзака две бутылки водки. Одну из них кинул на Танечкину постель, а вторую со стуком поставил передо мной на столик.

— На! — сказал он мне щедрым голосом. — Владей!

— Спасибо, — язвительно поблагодарил я. — И это все?

— По старой цене! — сообщил Сима, завязывая рюкзак. — Так что, читай, задаром. Остальное потом, если живы будем.

Он застегнул клапан, выпрямился и ногой задвинул рюкзак под столик. Взял со столика оплеванный ресторанный счет, взял свою бутылку, обтер ее i бросил счет на пол.

— Ну? — весело спросил он, держа бутылку возле лица.

— Что „ну"? — Я все еще сдерживался.

— Понеслась?

Я смотрел на него, сжав зубы, а он предвкушающе улыбался, игнорируя мою злость. Или, может быть, просто не замечая моей злости. Подмигнул и, картинно хлопнув ладонью по донышку бутылки, выбил пробку. У меня этот фокус никогда не получался — даже с вином…

— Неситесь, — сказал я и отвернулся, надеясь, что он оставит меня в покое.

Но не таков был Сима Святый, чтобы оставить в покое кого бы то ни было. Он уселся рядом со мной на краешек полки (на сей раз отогнув матрас) и проникновенно сказал:

— Слушай, старик, забыл, как тебя звать, я же не заставляю тебя из горла! Тут же где-то стакашек был…

— Меня зовут Фома Петрович, — перебил я, снова вжимаясь в угол, подальше от его дыхания.

— А, вот он! — Сима, тесня меня, дотянулся до окошка, взял со стола пластмассовый стаканчик Олега, дунул в него и коротко булькнул водкой. — Ну, давай, Петрович! Давай скорее: душа горит!

— Это стакан для бритья, — сказал я, не оборачиваясь, и загородился локтем от угощения.

— Тогда я первый, не обидишься?

Он опять побулькал, добавляя, шумно выдохнул и, видимо, выпил, потому что зарычал от удовольствия и бормотнул что-то сдавленным голосом. Что-то ритуальное — про гадость, которую непонятно как пьют власть имущие. Потом снова коротко булькнул и поставил стаканчик передо мной.

— Давай, Петрович, — повторил он все еще сдавленным голосом. — Теперь стерильно.

— Спасибо, Сима. — Я снова держал себя в руках и старался говорить спокойно. — Что-то не хочется.

— Петрович! — укоризненно произнес он, переложил бутылку в левую руку, а правой облапил меня за плечи, выволакивая из угла.

— Да перестаньте же! — прошипел я, сопротивляясь и пытаясь стряхнуть его руку. Но это было все равно что стряхивать бетонную балку, навалившуюся на плечи.

— Я бы вернул тебе твои бабки, Петрович, — продолжал он, не замечая моих усилий. — Прямо сейчас вернул бы — но нельзя, понимаешь? Они сегодня еще нужны будут, жопой чувствую!

— Это ваше самое чувствительное место? — осведомился я и сумел наконец вырваться.

Оказалось, однако, что он сам убрал руку, чтобы подхватить стаканчик, который чуть не опрокинулся в результате нашей неравной борьбы.

— А вот завтра они уже никому будут не нужны, — поучающе продолжал Сима. — У тебя еще бабки остались?

— Не ваше дело!

— Ладно, как знаешь, — согласился он. — Давай, Петрович! — и поднес стаканчик к моему лицу. — Давай быстро, да пойдем.

— Идите вы к черту, Сима! Никуда я с вами не пойду.

— Пойдешь. Только выпей сначала.

— Господи! Да когда же все это кончится?

— Вот этого я не знаю. Пей.

— Ну что вы ко мне привязались? Я же сказал: не хочу!

— Точно? — Он наклонился, испытующе заглянул мне в глаза и убрал наконец водку. — Ладно, считай, что я не обиделся: не такое время. Прячь свой пузырь. Это будет эн-зэ, на самый крайний случай.

Я молча отодвинул от себя нераспечатанную бутылку и, сев по возможности прямо, стал смотреть перед собой. Хоть бы книжка какая-нибудь была, что ли. Зря я на той станции пожалел двести рублей и не купил Чейза. К человеку, читающему книгу, алкаши, как правило, относятся пиететственно и почти не пристают. Может, и деньги вернул бы — а теперь вот ни Чейза ни денег.

Покосившись на Симу, я увидел, что он аккуратно, твердой рукой сливает водку из стаканчика обратно в бутылку. Слил, поставил стаканчик, изогнулся и вытащил из кармана тысячную купюру. Посмотрел на нее, снова сунул в карман и вытащил сотенную. Поставил бутылку на столик рядом с „моей", подумал и добавил еще одну сотню. После чего туго скрутил обе купюры и заткнул ими бутылку. Я вздохнул, подумав, что из Чейза таких затычек получилось бы не меньше ста.

Сима, видимо, понял мой вздох по-своему, потому что моментально повернул ко мне свою оплывшую физиономию, моргнул и спросил с наивозможным сочувствием:

— Передумал? Налить?

Я отвернулся. Фигурки солдат на сером поле были все так же до странности неподвижны, и обе „шилки" все так же стояли как вкопанные, задрав к небу все свои черные спички стволов. И лишь возле „града" (если это был „град") происходила некая зловещая, потому что беззвучная, суета. Странно: как я сумел прозевать появление этой техники? И непонятно, откуда она появилась — разве что упала с неба или выросла из-под земли. Ведь было видно, что поникшая серая нива поникла сама по себе, нигде не была истерзана этим тяжелым, грохочущим, рвущим землю железом, предназначенным убивать. Да и сейчас не было слышно никаких звуков, не только снаружи, но и внутри вагона. То есть, вообще никаких, кроме Симиного сопения рядом. Впрочем, нет, были: в дальнем конце вагона, где-то возле купе проводника, кажется, плакал ребенок. И, кажется, хлопнули двери тамбура — там же.

— Ладно, — сказал Сима, перестав сопеть. — Захочешь — сам нальешь. Гляди, куда ставлю.

Он шумно поднялся, поставил бутылку в угол на свою полку и привалил подушкой.

— Видал? Свою не распечатывай, спрячь.

— От кого? — спросил я с намеком.

Но Сима ничуть не смутился.

— От неприятностей, Петрович! — ласково-поучающе сказал он. — Мало ли… А ну-ка! — Он перегнулся через столик, правой лапой отодвинул меня от стенки, а левой сунул мне под матрас вторую бутылку.

— Слушайся дядю Симу, старик! — Он фамильярно похлопал меня по плечу. — Я человек простой, плохого не посоветую.

Меня передернуло.

Он снова сел на Танечкину постель и стал шарить ногами по полу, ища свои ботинки.

— Я пока обуюсь, — сообщил он, — а ты пока сумку поищи. У Танюхи где-то пустая сумка была — большая такая, болоньевая. С „Аэрофлотом".

Я демонстративно улегся на спину. Эти так называемые „простые люди", — подумал я, — почему-то никогда не попадают впросак. Не знают, что такое сомнения, и не умеют смущаться. Они жутко гордятся своей простотой (которая на самом деле — хамство) и всегда во всем правы. И учат жить.

— Ты что, стесняешься? — спросил он, будто угадав, о чем я думаю. — Мы же на время возьмем! Вали на меня, если возникнет, только Танюха возникать не станет. Она хорошая баба.

— Идите куда собрались, Сима, — сказал я в стену. — Я устал от вас. Вашу водку я не трону, не беспокойтесь. Если что узнаете о причинах задержки, будьте добры, расскажите.

— Вместе узнаем. Вставай. К Полине заглянем и спросим.

— К кому?

— Ты что, не знаешь как проводницу зовут?

— A-а… Ее нет на месте. Ее с утра весь вагон ищет.

— Ну, к Любке.

— Это помощница? Ее тоже нет.

— Да? — удивился Сима. — Дела-а… Но жрать-то ты все равно хочешь?

— Да, я проголодался. Если вас не затруднит, купите мне что-нибудь съедобное. В счет вашего долга.

— Фиг тебе, Петрович! Вместе пойдем. Вставай.

— Если вы не отстанете, я буду кричать, — предупредил я, снова почувствовав на плече его бетонную лапу.

— Кричи, — согласился Сима. — Подумают: пьяный, и ссадят.

— Куда, идиот? И — кто? Проводников нет, а все наружные двери заперты!

— В окно ссадят. Куда она сумку девала, ты видел?

— Нет!

— Ладно, сам найду. Вставай, обувайся. Ну!

И я бы, несомненно, подвергся прямому насилию со стороны этого дружелюбного хама, потому что вставать я был не намерен. От прямого насилия меня спасло лишь появление Танечки и Олега: при них Сима почему-то робел. Может быть, потому, что Олег был его на полголовы выше и в три раза уже в бедрах при равной ширине плеч, а свои любовно взращенные мускулы носил не только для декорации. Вчера, например, чтобы взвалить на верхнюю полку проспиртованную стокилограммовую Симину тушу, понадобилось бы пятеро таких, как я. Олег же справился с этим практически в одиночку, сумев не потревожить спящую Танечку.

Олег был очень правильным молодым человеком: не пил, не курил, избегал жаргонных словечек, занимался четырьмя видами спорта и учился на брокера. И если он не пропустил даму вперед, значит, у него на это были веские причины.

— Извините, Танечка, — сказал он, едва откатив дверь купе, — вам придется подождать, пока не проветрится.

Войдя, он сочувственно улыбнулся мне, движением руки устранил с дороги Симу, скатал Танечкину постель и забросил ее на багажную полку. Я подхватился, начал скатывать свою, постаравшись незаметно закатать в нее и Симину бутылку. Мне это удалось.

— Сядь вон туда, — сказал Олег, еще одним движением руки передвигая Симу в угол у двери, — и постарайся не дышать.

Сима хмыкнул, но сел.

Олег помог мне забросить постель, подобрал с пола мятую бумажку (счет) и бутылочную пробку, сунул то и другое на колени Симе.

— Уже похмелялся?

— А что? — агрессивно спросил Сима.

— Ничего. Закусывать надо. Мусорный ящик в тамбуре.

— Успеется, — проворчал Сима, заталкивая бумажку и пробку в карман и попутно скребя ляжку. — Ты лучше расскажи, чего узнал? Из-за какого мы тут…

Он не договорил, потому что Олег зажал его губы ладонью.

— Не надо, Серафим, — сказал он. — Не надо выражаться при дамах. А вот закусывать надо.

— Действительно, Олег, — поддержал я Симу. — Вы бы с нами поделились информацией, а то мы тут сидим, ничего не знаем.

— Конечно, поделимся. — Олег улыбнулся мне, споро наводя порядок на столике. — Всем, что имеем… Танечка! — позвал он, выглянув в коридор. — По-моему, уже терпимо. Давайте сумку. Ничего, если дверь побудет открытой? Чтобы Серафиму было куда дышать?

— Танюха! — оживился Сима. — Молодой меня заразой обзывает! Ты его за это к телу не подпускай, а то обижусь.

— Дурак! — сказала Танечка, входя и садясь рядом со мной, напротив Симы.

Я поспешно отвел глаза, потому что средняя пуговка на ее блузке опять расстегнулась.

— Точно, дурак! — обрадовался Сима. И, кажется, попытался взглядом расстегнуть остальные пуговки. — И эти… уши холодные! — С пуговками он не справился и стал ощупывать глазами ее ножки, обтянутые лосинами цвета крымского загара. — Ох, Танюха, не было мне времени спортом заняться, а то бы я…

— Помолчи, Серафим, — оборвал Олег. — И так дышать нечем.

— Старик, я же любя!

— Я сказал: помолчи, — повторил Олег, не повышая голоса. — И закрой пока дверь. Или встань в дверях.

— Понял.

Сима как-то сразу подобрался, задвинул дверь, потянув ее на себя, защелкнул и даже повернул стопор.

Олег между тем расстегнул Танину болоньевую сумку с эмблемой Аэрофлота и стал выкладывать ее содержимое на столик. Содержимого было немного, и оно было странным. Четыре кусочка хлеба (тоненьких, явно ресторанной нарезки), четыре баночки аджики и десятка два плоских стеклянных баночек с черной икрой (из них Олег выстроил четыре одинаковые стопки, и одна баночка при этом оказалась лишней).

— Все, — сказал он, сев напротив меня и аккуратно складывая сумку. В сложенном виде она оказалась не больше бумажника.

— Что „все"? — спросил я. Мне почему-то стало нехорошо.

— На это, — Олег кивнул на столик, — ушли все наши наличные деньги. Танечкины и мои.

Танечка всхлипнула. Я оглянулся на нее и снова поспешно отвел глаза. Не из-за пуговки (она ее уже застегнула), а потому что не могу смотреть, как плачет красивая женщина — или вот-вот заплачет. Я от этого теряюсь и сам становлюсь беспомощным.

Сима молча протянул свою лапу, взял лишнюю баночку, повертел ее перед глазами и положил обратно.

— Видал, на что бабки тратят? — сказал он мне. — Я же говорю: мусор!

— А у вас, как я понимаю, денег уже не осталось? — спросил Олег.

— Рублей триста, — сказал я и посмотрел на Симу.

Сима сидел, сунув руки в карманы, и смотрел в потолок.

— Да, это не деньги, — согласился Олег. — Разве что покушать, если успеете: там пока еще кормят. А на вынос — только вот это. И воды никакой. Было сухое вино и пиво, но их уже разобрали, нам не досталось.

— А в титанах? — подал голос Сима.

— Титаны пусты. Утренний чай был последним: по расписанию мы в шесть вечера должны быть на месте.

— Но почему… — Мне пришлось сглотнуть подступивший комок, чтобы продолжить. — Разве это надолго? Что случилось?

— Посмотрите в окно, — Олег пожал "плечами, — и вы узнаете все, что знают другие.

— Война?

(Не знаю, кто задал этот вопрос — я или Сима. Кажется, все-таки, я).

— Сомневаюсь, — ответил Олег. — Хотя есть и такая версия.

— Версия… — повторил я. — Почему версия? У вас что, нет никакой информации? А проводники что говорят? А радио?

— Проводники заперлись в бригадирском вагоне и уже четвертый час заседают. Поездное радио передает баллады Алексея Толстого вперемешку с русскими плясовыми. Поэтому информации нет, одни слухи. Если хотите, могу изложить.

— Валяй, старик, — сказал Сима. — Время терпит.

— Может быть, сначала сходите пообедаете? Пока есть такая возможность?

— А ты по-быстрому, как в „Вестях".

— Хорошо. Версий множество, я перечислю основные.

По-быстрому, как в „Вестях", у Олега не получилось, потому что Сима то и дело встревал, требовал уточнений и самоуверенно комментировал. При этом он почесывался и подмигивал Танечке, которая в конце концов немножко повеселела и снова перестала обращать внимание на свою пуговку. Я слушал, стараясь не перебивать и не коситься налево.

Бурление умов при полном отсутствии информации породило примерно следующее:

а) Самая очевидная версия: авария. Впереди столкнулись два состава. Смятые в гармошку вагоны с горелой человечиной внутри, закрученные штопором рельсы, спецназ, воронье, госкомиссия во главе с вице-президентом и прочие ужасы. Если бы это было так, мы бы давно двинулись обратно в Березино и перешли на запасный путь. („И ворон не видать, — заметил Сима. — Со всех сторон летели бы“.)

б) Березино отделилось то Бирюково — а наш состав оказался на спорной территории. Пока две мэрии не договорятся, где ставить таможню, нас не пустят ни туда, ни обратно. Вполне похоже на правду — особенно если вспомнить, что Березино находится в Тунгусии, а Бирюково в Корякии. (Так решил Сима, но, по-моему, напутал: Корякия где-то не здесь.)

в) Военные проводили некие жутко секретные испытания. У них взорвалось не там, где надо, а нам не повезло: попали под воздействие. Теперь нас объявили подопытным материалом и будут изучать последствия. Беда наша в том, что дерьмо, которое взорвалось, обошлось России в половину валового национального дохода. Шесть сотен пассажиров по сравнению с такой суммой — тьфу. В горячих точках за неделю больше гибнет — и ничего, притерпелись. (Может быть, и так, но Сима любит, где похолоднее. Я тоже.)

г) Изучать нас действительно будут, но никакие не военные, а гончепсяне — гуманоиды из созвездия Гончих Псов. Светящийся дискоид со щупальцами, который ночью видели две женщины и один мальчик из девятого вагона, был на самом деле побочным эффектом пространственной свертки — так что теперь мы от всего отделены. Солдаты никакие не солдаты, и „шилки“ никакие не „шилки“. То и другое — муляжи, наскоро сооруженные гончепсянами для правдоподобия. Заметили, что скоро полдень, а солнца не видно? То-то! (Эту версию Сима никак не прокомментировал. Выслушал молча, приоткрыв от внимания рот, и даже не чесался.)

д) Почему хлеба долго не убираются? Потому в что вместе с рожью посадили коноплю. Сажала местная наркомафия, а гэбисты пронюхали и, почти не выдавая себя, следили. Мафия было насторожилась, а потом видит, что все спокойно, и пошла наконец убирать. Тут-то и началась операция — а мы встряли из-за отставания от графика движения. („Мафия мафию? — хмыкнул Сима. — Фигня!“)

е) Все это выдумки — а на самом деле китайцы тридцать лет готовились и вот наконец напали. Монголы не захотели быть буфером и скрытно пропустили все сорок семь армий через свою территорию. Ничего не слышно, потому что фронт пока еще далеко, но вся прифронтовая стокилометровой ширины полоса взята в режим. Военнообязанных мобилизуют, а остальных проверят и выпустят. (Олега забреют в десантники, меня — в интендантский обоз, а у Симы справка.)

ж) Это все жиды! („И кацапы с чурками".)

з) Не жиды, а жидов, потому что давно пора. Россия для русских! Тестировать будут по мочке ушей, разрезу глаз и факту обрезания, высылать по любому из обнаруженных признаков, а вот расстреливать только по совокупности. („Петрович, мне твои уши не нравятся. Ты не обрезанный?“)

и) И это еще далеко не все, потому что версия о гончепсянах имеет бессчетное множество вариаций, более или менее трансцендентных: всеразличные сдвиги во времени, параллельные пространства, раскрепощение сатанинских или божественных сил и даже — неуклюжесть одряхлевшего тибетского далай-ламы, задевшего локтем тот самый заварочный чайник (сработанный из сардониксовой скорлупы яйца Дунги-Гонгма), в котором содержится наша Вселенная…

Из уст Олега все версии воспринимались как очень старые анекдоты, безнадежно опоздавшие осуществиться. Но Танечка при изложении каждой из них недовольно хмурилась и поджимала губки. Я очень хорошо понимал ее чувства: Олег излагал НЕ ТАК. Страшное он старался представить смешным, и в результате получалось еще страшнее.

„Потому что возможно все, — подумал я. — Даже самое невероятное. У нас — возможно. “

— Про гончих псов ты клево загнул, — заявил Сима. — А только вертухаи — настоящие, гадом буду. Глянь, как стоят!

Мы глянули. Картина за окном вагона была все та же, только цепочка солдат вроде бы стала погуще. И беззвучная суета возле „града“ (если это был, град“) прекратилась — теперь его стволы смотрели не прямо на нас, а в сторону, туда, где была голова состава. Одна из „шилок“ — та, что слева, — вдруг повернула башню и, чуть покачивая стволами, опять застыла. Танечка сдавленно ахнула, на миг упруго прижалась к моему плечу, и я на миг задержал дыхание… Небо по-прежнему было закрыто толстым облачным слоем, плоским, равномерно-серым, без оттенков. Что она там видела, эта „шилка“, и куда целилась — непонятно. И сколько нам еще здесь торчать — неизвестно.

— Надо как-то добраться до проводников, — сказал я.

Сима хмыкнул из своего угла.

— Что же, попытайтесь, — согласился Олег. — Мы пытались.

Танечка наконец оттолкнулась от моего плеча и села. Я тоже выпрямился, машинально посмотрел на нее и поспешно нагнулся, чтобы поискать свои туфли. Ей-то, конечно, плевать на эту пуговку и, может быть, даже нравится, а я уже три недели дома не был. Разве что платонически сравнивать Танечкин бюст с бюстом моей богоданной Марины Юрьевны… Мара. Как она там с Тимкой управляется? Опять, наверное, оболтус, уроки не делает: или в ящик воткнулся, или по подвалам шастает, мама для него не авторитет… И заказ мне обещали сразу по возвращении, большой и срочный, с предоплатой до сорока процентов. А если пару суток здесь проторчим — все, накрылся заказ. И новый „винчестер” с ним же… Ну ничего, пусть только попробует этот двоечник еще раз без меня сунуться к компьютеру! Уши оборву… А до проводников добраться надо обязательно. У них там радиоузел. Не может быть, чтобы никакой связи. Позвонить, или хоть телеграмму… Если и правда надолго…

— Они в каком сидят? — спросил Сима, словно угадав мои мысли.

— В пятом, — ответил Олег. — Через один после ресторана. Но тамбур закрыт. Еще хорошо, что ресторан с нашей стороны.

— Точно, — сказал Сима. — Жрать захотят — откроют. Идешь, Петрович? Я пошел!

Я наконец нашарил свои туфли (они оказались под Симиным рюкзаком) и молча стал обуваться. Этого типа, видимо, придется Терпеть. И, может быть, долго.

— Танюха, — мы твою сумку возьмем, — сообщил Сима. — Ты застегнись, не смущай Петровича.

Ну, хам и хам!

— Возьмите, — сказала Танечка и отвернулась в угол, привалившись плечом к стенке купе. После „дурака" это было ее первое слово.

— Ветчину не берите, она с душком, — предупредил Олег, передавая Симе Танечкину сумку. — Берите омлет, селянку и хлеба, сколько дадут. А в буфете вряд ли что-то осталось. Тем более, на ваши триста рублей. Желаю успеха!

Уже выпустив меня из купе и выходя сам, Серафим Святый вдруг сделал широкий жест.

— Там, — сказал он, полуобернувшись в дверях и тыча рукой на свой рюкзак под столиком. — шмат сала, яблоки, печенье и два пузыря сухача из падалок. Это мое, дозволяю присовокупить. И еще мак в торбочке, три кило, но это родичам передали. Пошли, Петрович!

„Все равно хам“, — подумал я не очень уверенно. И, как бы специально для того, чтобы не оставить у меня ни малейших сомнений в его нутряной сути, Сима, еще не до конца задвинув дверь, сунулся губами к щели и проговорил:

— Танюха! Молодого к телу не подпускай! Обижусь.

— В следующий раз дам по морде, — спокойно сказал Олег, и Сима, гоготнув, захлопнул дверь.

Глава 2

И у нас, в одиннадцатом вагоне, и в следующем, десятом, было пусто и тихо. Двери почти всех купе были закрыты, изредка до нас доносились чье-то покашливание, чей-то возбужденный шепот, дважды — невнятная приглушенная ругань. Одно купе оказалось распахнутым настежь, оттуда густо валил сигаретный дым, сдобренный перегаром. Там резались в карты — молча. Никто не стоял и не курил в тамбуре, никто не слонялся по коридору, и только пятеро или шестеро пассажиров — хмурые, разобиженные, с пустыми пластиковыми пакетами — прошли нам навстречу. Один из них держал руку в кармане, а двое прижимали к груди по баночке черной икры.

Да еще в конце десятого вагона одна из дверей перед нами вдруг откатилась, выстрелив наружу вихрастого, очень сосредоточенного бутуза лет пяти, в шортиках и без майки. Бутуз грохнулся на четвереньки и тут же попытался рвануть нам навстречу с низкого старта, но лысый папаша в очках и с волосатыми до локтей руками моментально втянул его обратно и захлопнул дверь. Когда мы проходили мимо, оттуда донесся звонкий шлепок, зычный заливистый рев и еще один шлепок, и стало тихо.

А в первом тамбуре девятого вагона мы обнаружили заставу. Очень даже богатырскую.

Эта застава (или, правильнее сказать, таможня), судя по всему, была организована недавно, не более получаса тому назад. Поэтому процедура досмотра была еще не вполне отработана и никакой правовой основы под собой не имела. Кроме, разумеется, непостоянных во времени и в пространстве понятий о справедливости и сугубо революционной традиции реквизировать у одних то, что другие сочтут излишками.

Впрочем, нас с Симой не стали ни задерживать, ни обыскивать, пообещав сделать это на обратном пути, предупредив, что не больше штуки в одни руки, и посоветовав не брезговать ветчиной, потому что завтра и ее не будет, а будут комплексные обеды из вермишели с аджикой и чая. О причинах и сроках задержки застава не знала и, по-моему, знать не хотела. Все четверо богатырей и богатырша-общественница были при деле, горели рвением и пеклись о всеобщем благе. Желающих выйти они запускали в тамбур по трое и шмонали безжалостно. После шмона каждому выдавали справку о размере изъятых излишков и отпускали, записав номер вагона и фамилию в разграфленную общую тетрадку. Излишки складывались в картонные ящики с намалеванными на боках номерами от 10 до 17. (Восьмой и девятый вагоны либо выпали почему-то из поля зрения богатырей, либо впереди была еще одна застава, а то и две.)

Сима слегка задержался (и задержал меня), чтобы понаблюдать процедуру досмотра; выяснил, что аджику почти не несут, что хлеб пока не реквизируют, но его и не возьмешь много — официанты не дадут, а спирт никому не нужен — хоть ящик бери… Вызнав то, что хотел, Сима посочувствовал тяжкой работе шмональщиков, одарил их парой-тройкой полезных советов по части того, где еще эти жадные злыдни способны упрятывать лишние банки с икрой, подсказал, что особенно тщательно следует щупать баб, и, не дожидаясь, пока его, столь опытного и сознательного, тоже приставят к делу, повлек меня дальше.

Девятый и восьмой вагоны были плацкартными, и сутолока в них усугублялась очередями. Сначала мы протиснулись сквозь очереди в туалет и на досмотр, а в середине девятого вагона начиналась очередь в ресторан, которая, как выяснилось, была двойной: отдельно стояли просто покушать и отдельно в буфет. Я было пристоился в хвост „просто покушать", но Сима ухватил меня за рукав и поволок за собой. Шагов через пять я вырвался и послал его к черту.

— Старик! — окликнул Сима кого-то сзади. — Запомни: он за тобой! Мы щас вернемся!

На этот раз он ухватил меня за плечо, стиснув так, что я уже не мог вырваться, и мне пришлось идти у него в кильватере — просто для того, чтобы не упасть. Нас толкали и пинали, Сима расталкивал и отпинывался, а я болтался сзади, спотыкаясь, стукаясь о мягкое и едва успевая уклоняться от твердого. При этом Сима не переставал приговаривать, обращаясь то ко мне, то к окружающим:

— Не блажи, Петрович! Это он с похмела. А зачем столько пил, если не можешь? Старики, душа горит, гадом буду — жрать не станем, только душу зальем! Бабуся, не надо мне про лапшу, меня с этого вырвет! Мне бы спиртику… Что, ноги не держат, Петрович? Зато я держу… Тетя, я же небогатый человек, меня с икры воротит. А вот Петровича прямо тут вывернет, если не похмелить…

„Хам. Хам. Хам…“ — твердил я про себя, будучи не в силах ни вырваться, ни опровергнуть его клевету, ли просто перекричать. И даже не хам — а Чингиз-хам! Потому что Сима был не из ряда привычных, природных хамов, наступающих на ноги и плюющих куда попало. Он был хамом изобретательным и целеустремленным, умело обходящим или ломающим все преграды. Он выбирал любое средство, сообразуя свой выбор с целью — и только с целью.

„Целесообразность — высшая степень хамства!..“ — эту сомнительную сентенцию я мысленно изрек уже в ресторане, обнаружив себя сидящим за столиком напротив Симы. И, пока Сима искал что-то глазами у меня за спиной, я пытался вспомнить: как же мы сюда прорвались и какие еще аргументы он приводил, чтобы нас пропустили? И были ли еще заставы, кроме той, первой? Кажется, не было…

— Саня! — заорал Сима, привставая и маша лапой. — Топай к нам!.. Щас отоваримся, — сообщил он мне, снова сев и скребя ключицу под свитером. \

Интеллигентно кушающий вермишель мужчина с потертым портфелем под локтем, имевший несчастье оказаться Симиным соседом, опасливо покосился на него и осуждающе посмотрел на меня. Как будто у меня на лбу написано, что я Симин приятель, а значит, такой же хам. Я осторожно посмотрел направо. Моя соседка, видимо, тоже считала, что ей не повезло, но слово „отоваримся" вызвало у нее определенный интерес. Уже демонстративно ожидавшая расчета, она снова взяла свой недопитый чай и стала допивать его маленькими глоточками.

Сима перестал скрестись и, подняв лапу в приветственном жесте, сказал:

— Здорово, Саня! Чем травите?

Я оглянулся. Саня был один из тех двоих официантов, которые вчера держали меня за локти, пока третий обыскивал. На меня он только глянул и сразу отвел глаза, а Симе сказал:

— Бесплатно не обслуживаем.

— Обижаешь, старик! — Сима изогнулся, вытащил деньги и шлепнул их на столик. — Считай!

Саня покосился на деньги, успокоенно кивнул и сообщил:

— Селянка, ветчина с вермишелью, чай с патокой. Спиртное заказывать будете?

— А омлет? — спросил я.

— Уже кончился, — ответил он (не глядя на меня, но вежливо). — Селянка тоже кончается, мы не рассчитывали на такой наплыв посетителей.

— „Рояль" почем, я забыл? — перебил Сима.

— Тут вагон-ресторан, а не филармония, — сострил Саня.

„Хамство заразительно", — подумал я. Но Симе эта плоская острота пришлась по душе, и он удовлетворенно хохотнул.

— Шутку понял, Санек! Почем?

— Семьдесят рублей рюмка.

— А пузырь?

— Бутылка, соответственно, тысяча четыреста. Литровая.

— Вчера было девятьсот! — возмутился я.

— Разве? — вежливо удивился официант Саня. — По-моему, вы что-то путаете.

— Сохни, Петрович, — сказал Сима. — Они теперь монополисты, не повякаешь. Специально с гончими псами стакнулись: пока нас до нитки не оберут, никуда не приедем! Верно, Санек?

Теперь хохотнул официант — с такими же интонациями. Эти двое говорили на одном и том же языке, до непостижимости упрощенном.

— Считай, — Сима подвинул ему купюры. — На все.

— Как вчера? — осведомился Саня, начиная пересчитывать. — Угощаете всех?

— Я те угощу! Сюда сложишь. — Сима вынул из другого кармана Танечкину сумку и стал расстегивать.

— Разобьются — в такой-то толчее, — предупредил Саня, не прекращая профессионально-быстро листать пачку денег.

— Переложи чем помягче на сдачу. Найдется чем?

— Поищем. — Саня понимающе кивнул, а моя соседка справа насторожилась.

— Э, нет! — возразил Сима. — Никаких колбас, там шмонают.

— Какие колбасы? — удивился Саня. — Откуда?.. Я переложу салфетками.

Соседка потеряла интерес, оставила свой так и не допитый чай и потребовала у Сани счет.

— И мне тоже, пожалуйста, — попросил Симин сосед, подцепляя вилкой последнюю вермишелинку.

Саня рассеянно кивнул им, положил перед Симой три сотенных бумажки, а остальную пачку прикрыл ладонью.

— Здесь четырнадцать бутылок, — сказал он. Взял еще две сотни и присоединил к пачке. — Салфетки… Кушать будете?

— Будешь? — Сима посмотрел на меня.

— Селянку, — сказал я. — Вермишель — но, если можно, без ветчины. И чай.

— Гарнир отдельно не подаем, — Саня изобразил на лице сожаление.

— Мне двойную ветчину, а ему — как сказал, — распорядился Сима. Суп мы не будем. Не наглей, Петрович, суп кончается! А чая по два стакана.

— Значит, еще сорок два рубля, — Саня подвинул к себе оставшуюся сотню.

Сима посмотрел на меня, и я полез за бумажником. Сорок два рубля за лапшу и чай! А, ладно… Я отсчитал запрошенную сумму (тройками из почти целой пачки в банковской бандероли; вчера мне ее почему-то оставили) и положил на стол.

— Может быть, все-таки, сначала нас рассчитаете? — возмутилась соседка.

— Это не мой столик, — сказал ей Саня. — Я позову.

Сгреб все деньги с моими сорока двумя рублями, взял танечкину сумку и ушел.

— Везде блат! — негодующе объяснила соседка соседу и отвернулась к окну.

— И, что интересно, всегда! — развил тему сосед, аккуратно отхлебывая чан. — То есть, при любых обстоятельствах…

Мне нечего было им возразить — особенно после того, как я пытался заказать селянку, зная, что проник сюда без очереди. А вот Серафима их разговор как будто бы и вовсе не касался. Он их не слушал и не слышал. Он зевнул, снова поскребся (на этот раз — где-то над поясницей), потянулся, выгибаясь и чуть не задев соседа локтем, и сильно потер ладонями свои небритые щеки. Потом взял с тарелки кусок хлеба и стал жевать. Сосед удивленно посмотрел на него и открыл было рот, но, так ничего и не сказав, отвернулся. Ну конечно: они же рассчитывали взять хлеб с собой! На тарелке было всего два кусочка.

Я сидел, стиснув от стыда зубы, лицом ненавидя Серафима и презирая самого себя. Я даже зажмурился на секунду, потому что устал смотреть на эту жующую, наглую, три дня не бритую, опухшую от пьянства, но почему-то полнокровную и жизнерадостную физиономию. Я даже взмолился о чуде: вот сейчас разжмурюсь — а его нет напротив!

Когда я открыл глаза, Серафим жевал — все так же несуетно, вдумчиво, молча, взором темной души обратясь вовнутрь могутного тела. Прожевав и глотнув, опять подносил к бороде краюху, откусывал и, уронив руку с хлебом на колено, опять жевал. Хлеб он держал в левой руке и ел его, не снявши шелома, а десница Серафима — сторожко, хотя и расслабленно, охватывала длинную рукоять кладенца, воткнутого в лиственничные плахи пола. По голубой стали меча змеились бурые потеки подсыхающей басурманьей крови.

„Волк… — подумал я, отводя взор и глядя поверх частокола на бесноватые тьмы татар, обложивших Березань-крепостцу и не впервой топчущих нивы. — Истинно, волк! Зачем такой Богу и крещеному князю? Накличет беду. А ведь и уже накликал".

Княжьи гридники, сидевшие от нас чуть наодаль, уже прятали свой недоеденный хлеб за пазушки и, окрестясь непривычной рукой, нахлобучивали шеломы. Косясь на Серафима-Язычника, переговаривались вполголоса, вяло взбадривали себя перед боем воспоминаниями о третьеводнешнем набеге на стан Бирюк-хана. Цмокали, крутили головами, извивали персты, не чая выразить словом прелести полоненной тогда же татарской княжны.

Серафим тоже глянул на них, прислушался, хохотнул коротко и сунул в рот последний кусок. Жуя, задрал на животе кольчугу и полез шуйцей под гнидник — чесаться. Как надел он эту кольчугу в запрошлую седьмицу, так до се не снимал. В ней рубился, в ней спал, в ней хлеб ел и брагу пил. В ней перед князем ответ держал за то, что полоненную Бирюк-ханову дщерь отворить успел (в ней же)… Вот ведь грешно, а любо, что познаша басурманская плоть славянскую силушку! Воистину стальными оказались объятия Серафима-Язычника.

Крещеный князь Ладобор Ярич, хотя и звал Серафима братом (кровью братался — яко и сам нехристем быв, и в лукавой тайне: так, чтобы вся гридня знала, а сказать не могла), но пользовать пленницу после кольчужника не княжеского роду побрезговал. Братом звал, а за брата не знал — с того и гневался. Да и не всяку прореху залатать можно. Поярился князь, подергал щекой, посверлил кровника водяным взором. Отмашкой перстов отдал ханское отродье, аки порченый хабар, гридникам. На словах же велел: вывесть ее из Березань-крепостцы и отпустить с миром.

И вывели, и отпустили — под утро уже.

Опосля же сидели два дни в Березань-крепостце, из лиственницы да кедра рубленой, и ни баб на поле не выпускали, ни ребятишек малых. Тех, кто постарше — осьми годочков и более, хлопотно силой держать, — их к делу приставили. Хлебы пекли, брагу варили, мясо коптили, мечи да секиры вострили и ждали незнамо чего. Князь — туча тучей, из терема носа не кажет, а выйдет — слова не скажет. Очи прозрачны, как и не зрячи: глянет прямо, а смотрит мимо. На поклон не кивнет, на привет не ответит, красна девица мимо пройдет — не заметит. Грызет забота, и рассказать охота, а некому: княжья дума — лишь князю по разуму!

Сказывают, надеялся Ладобор Ярич, что потеряет голову Бирюк-хан от горя и срама за дщерь поруганную, воскипит его поганая кровь, кинется он на приступ сам-сорок, — тут и станет, с Божьей помощью, одним ворогом мене у крещеной Руси.

А не потерял голову Бирюк-хан — холодна оказалась поганая кровь. Сорок воев своих разослал он по сорока басурманским становищам, и лишь семерых гонцов успели перехватить Ладоборовы дружники. На третий же день, до света, обложили татаровья Березань-крепостцу, кою давно почитали занозой в заяицких землях, но до поры терпели. Дважды ходили он сей день на приступ, дважды откатывались. Третий, по всему, и последним будет.

— Сложим головы, братья, — рек нам крещеный князь Ладобор Ярич после второго приступа, — и каждую наше — поверх десяти басурманских! Первые мы русичи в этой земле, да, я чай, не последние. Могущество России прирастать будет Сибирью!

Темны показались нам княжьи слова. Ну, да князю виднее, где и почем наши головы класть. Сложим.

Снова запели короткие татарские стрелы, пролетая по-над заостренными кольями, стали хряско встукиваться в еще не успевшие почернеть от времени тесовые крыши изб и высокие стены княжья терема, а то и со звоном отскакивать от наших кованых щитов и шеломов, заверещали в тысячи глоток татаровья, возжигая визгом поганую злобу в поганой крови, перекатились через дальний и ближний рвы, полезли друг на дружку одолевать частокол — началась работа.

…Возблагодарил я Князева кузнеца (а про Бога забыл), когда, сыпанув искрами, ширкнула сколозь по шелому и вмялась мне в правый наплечник татарская сабля. На пол-замахе перехватил я секиру из онемевшей десницы в левую руку, да и обрушил плашмя на дурную голову. Четвертая. Прости меня, князь, десяти не выйдет.

— Эх! — досадливо крикнул в пяти шагах от меня Серафим-Язычник и пошел ко мне сквозь татаровья, вкруговую маша кладенцом, как лебяжьим перышком, осыпая за частокол и под ноги бритые головы. — А ну-тко, — велел он, дойдя, — стань леворучь, Фома-сын Петров! Сдвоим силы…

— Што князь? — вопросил я, запутав секирой и рвя из настырной руки сабельку. — Живой ли?

— А, хотя и живой — до нас ли ему? — отвечал Князев кровник, мимоходом вминая левый кулак в башку моего супостата. — Вот и нам — не до князя!

Подивился я этим словам — да так, что мало не допустил каленое вострие до яремной жилы. Успел пригнуться, на шелом принял, снизу секирой ткнул, инда вражий кадык надвое развалился. Пятая… Правое плечо отходить стало, мураши побежали до локтя и дале. Я уже и рукой пошевеливал, но чуял — секиру она еще не удержит. Ну, да под боком у Серафима и левой сподручно: авось, и второй пяток наберу, ако князь наказал.

— Отошла? — вопросил Серафим-Язычник меж двумя опашными замахами — двумя смертями татарскими.

— Нет пока, — выкрикнул я, таща свою сталь из чужой ключицы. — Отойде-от.

Свистнули две стрелы — над шишаком и за ухом. Третья в кольчуге застряла, ниже ребра царапнув.

— Пустеет окрест, — озабоченно сказал Серафим. — Пойдем, где татар гуще — там стрел помене. Борони спину.

А их уж — везде густо было, хотя и не поровну. Облепили татаровья Березань-крепостцу, как смолистую щепочку, в муравейник воткнутую. Занималась та щепочка ясным пламенем, дымным вогнищем. Голосили бабы с девками над телами малых детушек, басурманами заколотых, — да и сами тут же падали… Вот и пожили мы в землях новых! И взрастили нивы тучные! Посадили княжить — Ярича!

Яко теперь лишь, пятясь вослед Серафиму, в един миг прозрел я и слышать стал. Слышать — не токмо его слова да хрипы врагов, что поблизости. Видеть — не токмо вражью сталь, моей плоти грозящую. От того, что услышал — захолонуло сердце, и дрогнула шуйца, секиру сжимавшая. От того, что увидел — мутная пелена застлала очи, и по щекам поползло горячее, ярое — горячее, чем боль в боку, где царапалось жало каленой татарской стрелы.

— Не гляди! — рычал Серафим, высекая шаг за шагом тропу скрозь татар к воротам (я же едва поспевал пятиться, впустую и слепо маша секирой). — Не гляди, Фома: Скиснешь. Рубись! Борони спину!

От тех ли Серафимовых слов, оттого ли, что секира, хотя и сослепу, а хряснула куда след („Осьмая“, — счел я про себя; не терял счета), а только истаяла пелена, высохли щеки, затвердела рука, сердце опять стало биться ровно и быстро. И не слепо, не яро, а холодно, дерзко и с умыслом рубил я поганые головы, незнамо зачем продолжая им счет, который давно уже перевалил за дюжину. Двадцать первого я зарубил на скаку — и пригнулся к шее быстроногой татарской лошадки, и вцепился ей в гриву, и шептал: „уноси, уноси — от каленой стрелы, от поганой погони, от земли, где посеешь — и вытопчут кони… где под крышей уснешь, а проснешься на гари… где хороший татарин — это мертвый татарин! Хороший татарин — мертвый татарин. Хороший татарин —…“ А впереди, чуть левее, маячила широкая спина Серафима верхом на такой же быстроногой лошадке, и уже не свистели стрелы, отстала погоня, мы ехали шагом, уклоняясь от низких ветвей, а я все твердил неизвестно откуда взявшиеся слова, давным-давно потерявшие всякий смысл, но мне казалось, что смысл есть, и я твердил их с убежденностью гневного, только что пережившего страшные мгновения человека, и тогда Серафим развернулся и наотмашь ударил меня по лицу тыльной стороной ладони.

Я упал, ударившись головой о двери тамбура, и очнулся — вместо того, чтобы потерять сознание.

— Ну, ты, блин, и дурной! — сказал Серафим, неподвижно возвышаясь над копошащимся мной. — Знал бы — не связывался.

Я потрогал щеку — она была липкой. Посмотрел на пальцы. Сима в кровь разбил мне губу.

— Что это было? — спросил я, глядя на его широко расставленные ноги к заляпанных кетчупом (или кровью?) брезентовых брюках.

— Окосел с двух стаканов чая — вот что было.

— При чем тут чай?

— В нем вчерашний спирт растворился — и в голову, — объяснил Сима. — Бывает.

Я стал подниматься, цепляясь за стенки тамбура и пачкая их кровью. Сима не помогал мне и не мешал. Ждал.

Наконец поднявшись, я стал машинально отряхивать пиджак — и согнулся от резкой боли в правом боку, под ребрами, там, где торчала стрела.

— Вилкой саданули, — сочувственно объяснил Сима, придержав меня за плечи. — Такой же дурной, как и ты. Я еще подумал: а зачем ему вилка? Ну и не успел. Болит?

— Каша какая-то… — пробормотал я, пряча глаза, и стал осторожно ощупывать бок. Если там и в самом деле была вилка, то почему-то сломанная. Это ведь с какой силой надо садануть (и, разумеется, не о мой бок, а что-нибудь потверже), чтобы сломать вилку!

— Каши там не было, — возразил Сима. — Лапша была. Только ты ее жрать не стал. Ты, Петрович, эту лапшу на Санину голову хряпнул. И с чего ты взял, что он татарин? Хохол, как и я, только евреистый.

Сима еще что-то говорил — что-то про дурдом на колесах, про чуть не уплывший спирт, про жидов, которые, оказывается, будь здоров как махаться могут, про Танюхину сумку. До меня все это очень смутно доходило, потому что я наконец нащупал то, что торчало у меня в боку, и понял, что оно никак не могло быть вилкой — не бывает таких вилок. И еще я вспомнил, как, обрезав секирой стремя (в нем застряла нога разваленного от плеча до пояса татарина) и ощутив, что правая рука мне наконец-то повинуется, я, прежде чем самому забраться в седло, обломил мешавшую мне стрелу в двух пальцах от наконечника и выбросил вон обломок.

В этой последней картине битвы была какая-то неправильность — крохотное, как соринка в глазу, несоответствие чего-то чему-то. Но в том, что все происходившее — происходило, а не пригрезилось, я был абсолютно уверен. В этом меня убеждали и все еще болевшее плечо, и сбитый на жестком татарском седле копчик, и подкатившая вдруг тошнота, когда я вспомнил человечьи потроха, волочившиеся по мокрой от крови земле.

Но самой что ни на есть неоспоримой реальностью бал обломок стрелы — я уже без удивления ощупывал его под пиджаком и неуверенно, то и дело морщась от боли, пошевеливал, а потом привычно стиснул зубы и дернул.

Это была стрела, и древко ее было обломано в двух пальцах от наконечника… Это была наша стрела, кованая в той же кузне, теми же руками, что и мои наплечники. Такими стрелами (целыми связками по ста штук в каждой) Ладобор Ярич одаривал дружественных туземных князей — дабы не топтали нивы. Но они их все равно топтали.

— А ну дай сюда! — сказал Сима. — Зачем выдернул?

Я с недоумением воззрился на него — снизу вверх, потому что все еще стоял, перекосившись, — зажал наконечник в кулаке и отвел руку за спину.

— Дура! — сказал Сима. — Бок зажми — капает!

Тем же самым кулаком, не выпуская наконечника, я прижал полу пиджака к ране. Боль, на мгновение полыхнув, постепенно утишилась, и я смог выпрямиться. Рубашка была тяжелой и липкой, трусы сбоку тоже набрякли, горячее ползло вниз по бедру. Мне было плохо, очень плохо.

— Идти можешь? — спросил Сима.

Я кивнул и хотел сказать, что могу. Но не успел, потому что рот наполнился каким-то теплым, кисловато-горьковатым крошевом. Я попытался глотнуть, но от этого стало еще хуже, и тогда я согнулся, зажав рот левой ладонью. С новым толчком изнутри блевотина брызнула сквозь пальцы во все стороны. Она была такого же сизого с прожелтью цвета, как те потроха под копытами лошади…

Сима грязно выругался, подхватил с пола Танечкину сумку (на нее тоже попало) и, взяв меня за шиворот, встряхнул.

— Идти можешь? — повторил он, дождавшись, когда меня перестало трясти, полоскать и выворачивать.

Я снова кивнул.

— Пошли. Полвагона осталось.

Он распахнул дверь и двинул меня перед собой в коридор.

— Да отпустите же… — проговорил я. — Господи…

— Морду вытри, — сказал он, отпуская мой ворот. — Или закройся хотя бы — люди смотрят.

Люди смотрели из-за чуть приоткрытых дверей купе, осторожно высунув головы. Таких дверей было три — две из них моментально захлопнулись при нашем приближении. А дверь пятого купе (мы ехали в седьмом), наоборот, раздвинулась на всю ширину проема. Крупная женщина с красивыми и властными чертами лица шагнула нам навстречу, не обращая внимания на опасливое шиканье за спиной, и загородила дорогу.

— Там что, тоже драка была? — спросила она, удостоив меня лишь беглого осмотра и требовательно глядя на Симу. — Ведь вы из ресторана идете?

— Дурдом там был, — веско ответил Сима. — Все орали: „Бей жидов!" и мочили друг друга. А Петрович думал, что татар мочит, и лапшой кидался. Петровичу евреи до лампочки: он татар не любит.

— Господи, что он несет! — пробормотал я, закрывая левой рукой нижнюю половину лица. — Не слушайте вы его…

— А кого слушать? Вас? — женщина перевела взгляд на меня, этим взглядом как бы заранее уличив в еще более чудовищной лжи. — Что там происходило? Кто кого, извините, „мочил“? Почему лапшой? Вы можете мне толком?..

— Потому что дурдом! — рявкнул Сима и толкнул меня между лопаток. — Если не веришь, сходи сама погляди. Только лучше запрись, а то скоро и до вас доберутся!

— Кто? — спросила она вроде бы иронически, но властности в ее голосе поубавилось.

— Психи! — отрезал Сима. — Не видишь — в Петровича вилку воткнули, медицинская помощь нужна. Подвинься, запачкаем.

— Извините, — пробормотал я и протиснулся мимо женщины, а перед Симой она отступила сама.

Дойдя до нашего купе, я отнял руку от лица и попытался откатить дверь. Она была заперта. Сима, оттеснив меня в сторону, подергал ручку и постучал в дверь носком ботинка. Никто не отозвался.

— Танюха! — заорал он и опять постучал, а потом повернулся ко мне и сказал вполголоса: — Морду вытри — зачем Танюху пугать?

Я послушно полез левой рукой в правый карман, где лежал носовой платок. Он был весь в крови, и я сунул его обратно.

За дверью наконец послышалось некое шевеление, шелест и неразборчивые голоса. Кажется, Танечкин голос произнес что-то вроде „давай" или „вставай", а потом — „не надо"…

— Танюха! — снова заорал Сима, перехватил сумку с бутылками спирта в левую руку и дважды грохнул по двери кулаком. — Я же тебя просил: молодого к телу не подпус…

Договорить он не успел, потому что в это самое мгновение дверь с треском открылась, и в проеме воздвигся обнаженный Олег, завершая классическое движение своего правого кулака на Симиной челюсти.

Кажется, это называется „апперкот". В кино после такого удара „плохие парни" отлетают метров на восемь, ломая на лету мебель и беспорядочно размахивая руками. Серафиму отлетать было некуда, а в левой руке у него была тяжелая сумка с четырнадцатью литровыми бутылками спирта. Девять из них, как потом выяснилось, уцелели.

— Извини, но ты сам напросился, — сказал Олег и облизнул костяшки пальцев. — Я обещал, что дам тебе по морде?

Сима не стал отвечать — видимо, счел вопрос риторическим. А может быть, просто не мог. Широко раскинув ноги, он сидел там, куда сполз по стеночке, двумя руками осторожно исследовал челюсть и ошалело моргал.

— Я обещал или нет? — повторил Олег и снова лизнул ушибленные о Симу костяшки. — Обещал или нет?

У меня все еще сильно болело в боку. Поэтому, опасаясь, что их разговор не закончен, я счел за благо отойти на пару шагов по коридору. Тем более, что голый джентльмен, защитник дамской чести, все равно загораживал вход в купе, и, кажется, был невменяем. Танечка (одетая), неразборчиво причитая, рвалась не то затащить Олега обратно в купе, не то протиснуться мимо него к пострадавшему Симе, но голый Олег ее не пускал.

Впрочем, отойдя, я заметил, что он был не совсем голый. Он был в трикотажных плавках. Снова и снова задавая свой мужественный вопрос, Олег возвышался над Симой, как Геракл над поверженным Ахелоем, и мускулы, красиво бугрясь, перекатывались под ровным загаром. Левая кисть у Олега была забинтована, и сквозь повязку проступала свежая кровь. Под левой ключицей был налеплен большой кусок пластыря — тоже окровавленного. Третья, пока не обработанная, колотая рана была на правом бедре, и там, сквозь темно-бурые сгустки свернувшейся было крови, толчками сочилась алая…

— Везде дурдом! — резюмировал наконец Сима и, уперевшись ладонями в пол, стал подбирать под себя ноги. — Танюха, — прокряхтел он уже без былого энтузиазма. — Принимай еще двух пациентов.

Глава 3

— Стремена, — сказал Олег. — В Европе стремена были уже в шестом веке, а у нас появились только в двенадцатом — ну, может быть, в конце одиннадцатого. У татаро-монгол их и в двенадцатом не было, это точно. А ваша галлюцинация относится к началу одиннадцатого века — вскоре после крещения Руси. Есть и другие несоответствия, гораздо более разительные.

— Галлюцинация? — переспросил я и дотронулся до наконечника стрелы, уже отмытого, тускло блестевшего, который лежал на столике рядом с обломком шпаги.

— Да! Пока не найдем другого термина, придется называть это коллективной галлюцинацией.

— Коллективным дурдомом! — объявил Сима и заворочался на своей полке. — Давайте спать, старики. Или давайте хряпнем по маленькой. Танюха, скажи им!

— Правда, ребята, давайте потише, — предложила Танечка. — Пусть поспит.

Мы стали говорить тише.

— Ладно, пускай будет галлюцинация, — сказал я вполголоса. — Но — не коллективная! Потому что у каждого было свое: я дрался с татарами, вы — с неграми.

— С маврами, — поправил Олег. — Это был Четвертый Мавританский корпус Наполеона. Осенью 1817 года он совершал карательный рейд по югу Западной Сибири — а я возглавлял отряд национального спасения в Березино. Императорский наместник в своих донесениях называл нас бандитами.

— И Березино сожгли? — спросил я.

— Дотла.

— А вы? Бежали?

— Нет. Хотя… В общем, бежал, но недалеко. Татьяна Зиязовна прятала меня у себя в подвале, перевязывала раны. Дом над нами горел.

— Да нет же! — сказала Танечка. — Дом горел, это верно, и вас я прятала, но при чем тут Наполеон?

— Точно, Танюха! — прогудел с верхней полки Сима. — Наполеона в двенадцатом из Москвы завернули. Про это любого пионера спроси, и скажет. Зимой завернули — они по снегу шли и чем попало обматывались.

— Осенью, — уточнил Олег. — Мы это знаем, Серафим. И что русская экспансия в Сибирь началась в шестнадцатом веке, а не в одиннадцатом — тоже знаем. Не об этом речь. Продолжайте, Танечка. Что было у вас?

— Был погром, — сказала Танечка. — Они называли его „пролетарским террористическим актом" — убивали дворян и евреев. А ваш отец был камер-юнкером.

— Придворный чин? — удивился я. — В Березино?

— Да. Только оно уже называлось Плеханово. Я там жила в большом деревянном доме, а бараки ссыльных поселенцев стояли к нему почти вплотную. И еврейский квартал тоже рядом был. Я вот теперь думаю, что бараки, наверное, не случайно поставили именно там. Это был погром — самый настоящий погром! Я даже заранее догадывалась, что он будет — то есть, что будет какая-то большая беда. Ее приближение многие чувствовали и готовились к ней — каждый по-своему. Это неправда, что приближение беды сплачивает людей. Наоборот: все ненавидели всех, каждый боялся каждого. И беда пришла… Олег, вы на меня как-то странно смотрите. Вы мне не верите?

Олег, действительно, смотрел на нее, только что не открыв рот. Будто впервые видел и не то восхищался, не то решал заведомо неразрешимую задачу.

— Извините, Татьяна Зия… Танечка, — сказал он. — Просто я подумал, что вы… Что на вас все это повлияло сильнее, чем на меня, или вот на Фому Петровича. Еще раз извините, но раньше вы разговаривали совсем не так.

— Да, я знаю, — Танечка покраснела и поплотнее запахнула на груди пеструю тонкую шаль с обгоревшими уголками. — Раньше я говорила, как Эллочка Щукина: мне почему-то было стыдно показать, что я знаю больше тридцати слов. Но после всего, что я пережила и помню… еще до погрома, задолго до… Ведь там я, представьте, училась в классической гимназии, в губернском городе, и до переворота успела окончить целых шесть классов! Стипендиаткой была…

— Ну и что, а у меня десять классов! — сказал сверху Сима. — А толку? Оператор БСЛ — Большой Совковой Лопаты.

— Это были совсем другие классы… — тихо сказала Танечка. — Мы вам не мешаем, Сима?

— Трави дальше, Танюха. Даже интересно.

„Черт бы его побрал, этого Симу! — подумал я. — Не спит и не спит!“

— Ну, а медицинские навыки? — спросил Олег. — Их вы тоже в гимназии получили?

— Нет, это у меня от природы. Там, в Березино, я бы сказала: „от Бога“, но в той жизни у меня не было дара. А здесь я дипломированный знахарь. Уже пятый день, как дипломированный. Правда, всего лишь знахарь-косметолог, но простые раны, ушибы, кровоподтеки я и раньше могла заговаривать, без диплома… Я ведь как раз за ним и ездила в Казань — в заочный Университет народной медицины. Вот, везу бумажку, маму порадовать. Она там, в Красноярске, уже и шампанское приготовила, и подруг своих позвала — дочкой похвастаться, а мы… а нас тут… Извините!

Нет, не могу смотреть, как плачет красивая женщина.

— Брось, Танюха, — прогудел сверху Сима. — Приедем, никуда не денемся. Ну, опоздаем чуток, все равно приедем. И шампанское от тебя не убежит, а пока сухача дерни: то же самое, только без газа… Слышь, молодой? Плесни Танюхе.

Олег молча налил из Симиной бутыли полстакана драгоценного сухого вина и подал Танечке. Ему пришлось ласково оторвать ее ладонь от лица и вложить стакан ей в руку. Но Танечка отрицательно помотала головой, закрывая лицо другой ладонью и протянула стакан обратно.

— Я лучше яблоко, — сказала она. — Если можно.

Олег молча забрал вино и подал ей яблоко. Симины яблоки мы, не сговариваясь, решили оставить Танечке — когда узнали, что воды нет даже в умывальниках. Она об этом нашем молчаливом уговоре, конечно же, догадалась, но все равно каждый раз спрашивала.

Все еще всхлипывая, Танечка стала есть яблоко. Олег сидел рядом с ней со стаканом вина в руке, словно хотел, да не решался выпить. А может, просто задумался — как тот оператор ламповой БЭСМ, который, набрав на „Кэнноне" 2 и 2, получил 4, но пока что не знал — перемножил он двойки, или сложил? Сима у себя на верхней полке перевернулся на спину и стал скрести отлежанный левый бок. А я стал смотреть в окно.

По времени должно было темнеть — но за окном было все то же самое. Отчетливо были видны обе „шилки", исправно державшие на прицеле нечто невидимое в зените. Стволы „града" (если это был „град") смотрели в сторону последнего, шестнадцатого вагона. Или, может быть, даже еще правее. Нива была уже во многих местах примята и вытоптана, и как раз сейчас опять производилась смена оцепления.

Нарядная, блестящая, ярко-зеленая бортовая машина медленно двигалась слева направо по уже наезженной колее вдоль цепочки солдат. Новые часовые выпрыгивали из кузова и сменяли отстоявших — а те, передав сменщику автомат и с наслаждением потягиваясь, почему-то не садились в машину, а разбредались кто куда. Некоторые брели в нашу сторону, но, приблизившись к составу на расстояние метров пятидесяти, падали на живот и дальше продвигались ползком… Скоро опять начнутся беспорядочные стуки и позвякивания по колесам и по днищу вагона.

Когда это случилось впервые, в поезде возникла паника. Кажется, даже Олег растерялся и не сразу смог успокоить Танечку, а Сима, зачем-то прихватив бутылку спирта, побежал в туалет. Я же просто лежал на своей полке и старался сосредоточиться на ране в боку, которую Танечка еще не вполне успела заговорить. Лежал — и все. Зато не вопил, не метался и не молился, как остальные в других купе. Не потому, что я очень храбрый, а потому что все равно ничего нельзя было сделать и оставалось ждать, чем все это кончится.

Кончилось — ничем: постучали, позвякали, даже, кажется, попересмеивались под днищем вагона, да и уползли восвояси. А минут через пять после того, как уползли, вернулся Сима. Уже без бутылки, но почему-то трезвый.

Короче говоря, теперь мы знали, что все эти позвякиванья для нас неопасны. Автоматы остались у тех, кто стоит в оцеплении — так что, пускай себе звякают. Ну, по сколько им лет? Восемнадцать — двадцать. Дети. Играют. Им интересно пугать, и начальство сквозь пальцы смотрит. И нас они не боятся — а зверем человек становится только от страха. Или же по приказу, но это, впрочем, одно и то же.

И все же, когда опять раздалось позвякиванье, мне стало не по себе. Потому что: а вдруг уже отдали приказ? Глупость, конечно. Кто и зачем будет отдавать такие приказы?.. И еще я. подумал, что чувствовал бы себя увереннее, если бы под рукой у меня была секира, на голове — шелом, на плечах — наплечники, а иная слабая плоть моя мало не до колен была бы закрыта кольчугой. Дабы на пару с таким же, спиной к спине — в самую гущу, туда, где поменьше стрел…

Кажется, я задремал под эту первобытно-жестокую, но такую приятную мысль о безопасности в гуще битвы. Позвякиванье внизу стало необходимым фоном, а выстрелы за окном я поначалу принял за свои же удары по черепам врагов. Молотил я по ним так часто и быстро, что глаз не успевал следить за движениями моей руки, а рука между тем нисколько не уставала от этой бешеной работы. Проснулся я от испуга — что не услежу и начну промахиваться.

Стреляла „шилка“ — та, что стояла правее. Стреляла почти точно в зенит с полусекундными интервалами между короткими очередями, и все ее четыре ствола синхронно покачивались: ловили цель, невидимую за плотным и низким облачным слоем. Оператор „шилки“, надо полагать, видел цель на экране. И надо полагать, что дело свое он знал туго. Потому что я еще не успел как следует проснуться — а небо над нами уже озарилось нестерпимо яркой оранжевой вспышкой, после которой мне показалось, что за окном наконец-то сгустились сумерки. Стрельба тотчас прекратилась… Даже опять стали слышны шорохи, стуки и голоса солдат под вагоном.

— Вот видите, — сказал Олег (он все это время сидел рядом с Танечкой и держал ее за руку). — Все-таки, я был прав: они нас защищают.

„От кого?" — хотел я спросить, но вовремя сдержался: лицо у Танечки и без того стало бледным, и она лишь через силу заставила себя улыбнуться и покорно кивнуть.

Сима сдерживаться не стал.

— А вот интересно: куда оно сверху навернется — то, что сбили? — спросил он и шумно поскребся. — Хорошо, если мимо…

Навернулось мимо, и довольно-таки далеко — но земля под колесами вздрогнула. А солдатикам хоть бы что, даже засмеялись чуть громче обычного. Неужели все-таки война?

— Черт возьми! — сказал я. — Неужели ни у кого в этом поезде нет транзисторного приемника?

— В пятом купе есть, — сообщил Сима. — Жмотятся. Я эту бабу прошу: дай послушать. А она мне: нечего слушать! Я ей: ну сама скажи, что говорят? А она дверью перед хайлом — клад! Гуляй, говорит!

— Может, сами ничего не знают? — предположил Олег. — Например, сплошные помехи в эфире. Или ничего, кроме самых обычных сообщений.

— Ну да — не знают! Они там стол своротили и забаррикадировались. Наверно, икры нахапали, теперь шмона боятся.

— А мы чем лучше? — тихо спросила Танечка.

— Пока ничем, — согласился Олег.

Я решил не обращать внимания на это „пока“. В конце кондов, никто ничего у нас еще не просил. А если попросят, что я могу дать? Здесь все не мое — не мне и решать. Нет, все-таки, вряд ли этой война. Маневры какие-нибудь — а мы мешаем. Встряли из-за отставания. А в пришельцев я не верю: сам их рисовал на компьютере, во всех видах. Даже Мара пугалась, а Тимку было не оторвать. Веселый был заказ, и богатый — два месяца на него жили, даже торты пекли.

А „галлюцинации“? Они с маневрами как-то не стыкуются. Хотя, мало ли от чего могут быть галлюцинации? Какое-нибудь радарное излучение — от „шилок“, например… И тут меня осенило: „град“! Так называемый „град“, потому что Олег тоже не был уверен, что это именно он. До начала „галлюцинаций" стволы „града" смотрели влево — на голову состава, а сейчас… Я сунулся к стеклу и посмотрел. Так и есть: вправо — туда, где хвост! Можно было и не смотреть, я это и так помнил.

— Нет, Фома Петрович, — сказал Олег. — Я тоже об этом думал. Не получается.

Я молча уселся обратно. Да, не получается. Мог бы и сам сообразить. Вот он, передо мной на столике — обломок французской шпаги, и вот он, передо мною же — наконечник татарской стрелы. И никакой психотроникой этого не объяснишь. Остаются „параллельные пространства", но их я тоже рисовал. И фамилия у меня — Неверов.

Сима был Серафим-Язычник — „там". Правда, в моем „там".

А я Неверов — здесь. „Там" у меня фамилии не было.

Это, разумеется, тоже ничего не объясняло, и даже отдавало неконструктивной мистикой, но я все-таки спросил:

— Олег, у вас какая фамилия?

— Корж, — ответил он, слегка удивившись. — Корж Олег Сергеевич. А что?

— Есть одна безумная идея. Вряд ли достаточно безумная, но — чем черт не шутит. Скажите, а „там" ваша фамилия тоже была Корж?

Олег сразу понял, где это — „там".

— Там я был Коржавиным, — сказал он и улыбнулся неприятной, жесткой улыбкой. — Я это отлично помню, потому что много раз видел свою фамилию в проскрипционных списках наместника. Причем, последние два года — в первых строках. Коржавин Олег Сергеев (меня даже заочно лишили дворянства), сначала ослушник законной власти, потом бунтовщик и, наконец, бандит. Карьера!.. А что за идея?

— Не проходит моя идея, — вздохнул я. — Недостаточно безумна, как я и боялся.

— А ты хряпни, — посоветовал Сима. — Только потом лапшой не кидайся.

Я поморщился — не столько, впрочем, от неудовольствия, сколько машинально. К Симе я уже стал привыкать. А вот Олег еще не привык.

— Далась тебе эта лапша, — сказал он негромко.

— Мне она не далась, — немедленно возразил Сима. — Я полветчины ухватил, а остальное Петрович выбросил. Пульнул через весь вагон аж в буфетную стойку. Замочу, кричит, десяток татар — и будь, что будет! А ты, молодой, помолчал бы. Кто мне пять пузырей раскокал? Не ты?

— Ах, Сима, Сима, — сказала Танечка. — Всю жизнь вы будете попрекать его этим спиртом!.. А сколько ее у нас впереди, жизни-то? Успеете ли выпить то, что осталось?

— Попьем, Танечка, попьем. Сами попьем, тебя угостим, да не раз… А жидкая валюта — она самая твердая!

— В России, — уточнил Олег.

— А мы где? В Японии? До нее еще пол-Союза. Бывшего.

— Хотелось бы знать — где мы… — проговорил Олег. — Фома Петрович, так что у вас была за идея?

— Бредовая, — отмахнулся я. — Просто подумалось: а нет ли какой-нибудь связи между фамилией и содержанием галлюцинации? Даже не столько содержанием, сколько… ну, скажем, самим фактом ее возникновения.

— Моя фамилия — Гафарова, — сказала Танечка. — И здесь, и „там“. Не подходит?

— Не знаю, — честно ответит я. — Да и вряд ли она возможна, такая связь. Не берите в голову.

— А ваша фамилия подошла? — спросила Танечка.

— Ах, да, извините! Неверов, — представился наконец и я, спохватившись. — Здесь Неверов. А „там“ — просто Фома по прозвищу Секирник. Но это не фамилия, а скорее профессия. Я лучше всех в дружине владел боевой секирой, вот и прозвали.

— Татар мочил? — осведомился Сима. — Топором?

— Да, — сказал я и замялся, вспомнив Танечкину фамилию. — Врагов.

— А я по паспорту русская, — улыбнулась Танечка. — Меня по маминой национальности записали. К тому же, это ведь было давно, почти тысячу лет назад. И не здесь, а „там“.

— Да, конечно, — пробормотал я.

— А вы, Сима? — спросила Танечка.

— А что я? Я Серафим Светозарович Святый, разнорабочий. Сокращенно — эС-эС-эС-эР! И точка. После каждой буквы.

— Ужели у вас и правда ничего не было?

— Наверное, было, — заметил Олег, — но такое, что стыдно рассказывать. Или нет?

— Пить надо меньше, старики!.. — вздохнул Сима. Поерзал, покряхтел, опять перевернулся на спину и вдруг буркнул: — А, может, наоборот, больше. Может, я потому и не спятил, как вы, что под газом был?

— А что, это тоже идея, — усмехнулся Олег. — Как вы полагаете, Фома Петрович?

— Не исключено, — улыбнулся и я.

— Я давно намекаю: пора хряпнуть! — обрадовался Сима.

Непьющий Олег возражать не стал и даже сказал одобрительно:

— Практический ты человек, Серафим.

— Мертва теория, старик! — изрек Сима. — Петрович, а твой пузырь как — живой? А то спирт не запивая нельзя, а запивать нечем. Чай весь вышел.

— Далеко лезть, — ответил я. — И потом, это не моя водка, а ваша.

— Я не буду, — поспешно отказалась Танечка. — Тем более — водку.

— Я тоже предпочел бы сухое, — присоединился Олег.

— Разберемся, — пообещал Сима. — Куда лезть, Петрович?

Я показал, куда, и Сима полез, потому что он был ближе всех к багажной полке, где, завернутая в мой матрас, лежала его бутылка. А спустившись вниз (по лесенке возле двери), он организовал бурную деятельность, на какое-то время заглушившую стуки и голоса под вагоном.

(Если судить по первому разу, то солдатикам уже пора бы и уползти). Интересно, почему вблизи от поезда они передвигаются по-пластунски? Странная у них игра… Или муштровка?)

Обломок шпаги Сима небрежно отодвинул к окну, а наконечником татарской стрелы стал резать украинское сало („Острый финкарь! — похвалил он. — Только ручка короткая"). Олег открыл две баночки черной икры и баночку аджики, а Танечка, распечатав пачку печенья, стала делать из всего этого бутерброды. На мою долю выпало откупоривать „мою" бутылку водки — Сима почему-то не захотел демонстрировать свое искусство и терпеливо ждал. Пришлось мне отыскать обломок шпаги и поорудовать им, так как шляпка оказалась без козырька.

С посудой получилась небольшая заминка, но Сима привычно разрешил возникшее затруднение: себе взял бутылку, а мне плеснул в Олегов стаканчик для бритья („Уже стерильно, Петрович!"). Танечке достался единственный стеклянный стакан, а Олегу крышечка от термоса, чай из которого ушел на промывку ран. Им обоим Сима налил вина, причем доверху, и скомандовал:

— Сдвинули!

И мы сдвинули.

Танечка даже для виду не стала отнекиваться, храбро пригубила подозрительный Симин „сухач из падалок", а потом с видимым удовольствием выпила до дна. Я тоже не стал отнекиваться от „своей" водки и правильно сделал: она оказалась мне необходима. Сразу стало уютно и наплевать на то, что под вагоном непонятная возня, а за окном все еще необъяснимо светло. Я с некоторой отстраненностью наблюдал, как теплая волна распространяется из желудка по телу, и сообщил, что это очень приятное ощущение.

— Пошла по животу, как сплетня по селу, — образно прокомментировал Сима и добавил: Ты, Петрович, закусывай — лапши нет, кидаться нечем.

Я не стал обижаться: в принципе, Сима неплохой человек, хотя и невоспитанный. Сало с черной икрой оказались вполне совместимы, а сладкое печенью придавало им даже некоторую пикантность, но аджика, по-моему, была лишней. Танечка, видимо, тоже поняла это — и следующую порцию бутербродов сделала без аджики. А Сима поторопился разлить по второй. По-моему, зря: куда спешить?

Непьющий Олег был со мной солидарен и, в отличие от меня, на этот раз только пригубил.

— Приятное вино, Серафим, — сообщил он. — И совсем не похоже на шампанское.

— А мне без разницы, — отозвался Сима. Ритуально занюхал водку рукавом, сунул в рот полную ложку аджики и прослезился, глотая. — Сухач и сухач, — объяснил он. — Только шампанское из винограда, а этот из падалок. И без газа. А что — не нравится?

— Почему, я же сказал: приятное! — Олег еще раз пригубил и, откинувшись на перегородку, изобразил, что рассматривает непрозрачную крышечку на свет. — Это первосортнейший сидр, вот что это такое! Наместнику такие вина доставляли из Франции. Представляете? По Средиземному и Черному морям, через донские и волжские степи, по Тургайской ложбине. Наместник обожал сухие вина из метрополии — в них мы его и утопили. Пришлось смешать различные сорта, чтобы хватило.

— Это в Англии было, — перебил Сима. — Я и то знаю. Только там не смешивали.

— Да, герцога Кларенса, брата и соперника Ричарда Третьего, утопили в бочке мальвазии. Я прочел об этом в трофейном томике Шекспира. И предложил такую же смерть для наместника — в любимом вине. И вот что интересно: Шекспира я читал на французском! Никогда не знал этого языка, а теперь знаю. Если это, конечно, французский.

— Бывает, — кивнул Сима. — Особенно с перепоя. У нас в партии один такой был: с вечера нагрузится и вроде заснет, а среди ночи вылупит зенки и лопочет не понять на каком языке. Только у него это сразу проходило. Проспится и опять ничего, кроме русского матерного, не помнит. А сидру ты мог хватануть еще до того, как дурдом начался, вот и запомнил вкус. Что, не так? Пузырь-то початый был!

— Может быть, и так, — согласился Олег и медленно допил вино. — Правда, хватанул я не до, а после и никогда ранее самодельных вин не пивал. В этой жизни. Но вот мой французский мы могли бы проверить, если кто-нибудь знает этот язык. Фома Петрович, вы знаете французский?

— Откуда? — Я усмехнулся и покачал головой (уже слегка шумевшей). — Английский компьютерный: полсотни слов. Да плюс обрывки немецкого — те, что после школы не выветрились.

— А вы, Танечка? Изучали в гимназии?

— Только-только начала в октябре шестнадцатого. А в январе учителя арестовали: не то за прокламации, не то за порнографию, так мы и не узнали, за что. Латынь и древнегреческий учила. Псалтирь на старославянском могу читать, но только Псалтирь и только читать. А французский. Так, несколько расхожих фраз.

— Ну, хотя бы расхожие…

— Вам, Танечка, повезло, — перебил я. — Даже исключительно повезло — я имею в виду гимназию. Меня в моей новой жизни (или, напротив, старой?) только и научили, что землю пахать, да секирой махать, да свово князя пуще татар бояться. Раз, правда, вез я Князеву грамоту в самый Великий Новгород, а из Велика Новгорода ответ доставлял. Ну, по пути сколупнул печатку, оглядел ту грамоту изнутри и снаружи и, обратно свернув, заслюнил, как мог. Четыре буквы запомнил. Они в грамоте были самые набольшие, аки князья в подлом народе — красивые, изгибистые, в завитушечках, красной охрой писаные. А что они значат — как там не разумел, так и тут не знаю. Нам в техническом вузе старославянский не преподавали.

— Нескладно врешь, Петрович! — объявил Сима. — Как же ты их мочил, татар, если боялся?

— От страха, — ответил я. — Убивают всегда от страха.

— А князя пуще татар боялся? Надо было его замочить!

— Бывает страх, не отличимый от любви.

— Знакомая песня, — хмыкнул Сима. — Только про Сталина не агитируй — надоело. Такие, как ты, чуть хватанут и сразу про Сталина. Или лапшой…

— Перестаньте, Сима, — попросила Танечка. — Лучше налейте мне еще.

— Вот это дело! — Сима откупорил вторую бутыль.

— А ты сталинист, Серафим? — спросил Олег. — Вот уж никак не подумал бы.

— Я Сима Святый! Других названий у меня нет. Сдвинули?

Мы сдвинули.

— А убивают не только от страха, — сказал Олег и опять улыбнулся мне жесткой, неприятной улыбкой. — Теперь вот страшно сказать, но французов я убивал с наслаждением. Всех, без разбора: и бонопартистов, и сочувствующим нам, и даже прямых перебежчиков. Ни одного „шерамижника“ в моем отряде не было. Они все были чужие и лишние на Руси и, к счастью, напали первыми. — Он поежился. — Если и доводилось кого бояться, так это своих же, русских. Коллаборационистов. Но их мы не убивали — вешали за ноги и пороли. Страшный опыт.

— Опыт? — переспросил я.

— Именно опыт — жизненный опыт. Я не могу воспринимать его отстраненно. Я знаю, что Бонапарт не прошел дальше Москвы, что никакие мавры никогда не жгли Березино… И тем не менее, все это было. Со мной. За каких-нибудь полчаса я прожил новую жизнь.

Я покивал, потому что чувствовал то же самое.

— А вернувшись, — продолжал Олег, — я понял, что узнал о себе массу неприятных вещей. Например, что могу убивать с наслаждением. Лучше бы я делал это от страха, как вы.

— Тоже, знаете ли, мало приятного…

— Здесь. А „там?“

— „Там‘‘ я об этом не задумывался. Убивал, и все.

— А здесь задумывались? Раньше?

— Специально — нет. Повода не было.

— Так, может быть, это и есть цель?

— Чья? — усмехнулся я. — И неужто вы всерьез полагаете, что все в этом поезде задумались о причинах убийств?

— Чем мы лучше других? — снова грустно сказала Танечка, не то поддержав, не то, наоборот, возразив.

— Тихо! — рявкнул вдруг Сима, который все это время был непривычно молчалив, и поднял руку.

Оказывается, он прислушивался к стукам, доносящимся снизу: солдатики все еще не угомонились.

— Да и Бог с ними, — сказал я. — Все равно мы ничего…

— Сохни, Петрович!

Я пожал плечами и тоже прислушался. Ну стучат и стучат. Ритмично. „Там, там. Та-та-та. Там". Пауза. И снова.

— Это за мной! — Сима ринулся к двери. — Щас!

Дверь захлопнулась, и он с грохотом поскакал в сторону туалета.

— Вот человек! — сказал я с нарочитым восхищением. — Все, как с гуся вода!

— Сомневаюсь, — Олег покачал головой. — Не так уж он и толстокож, как хочет казаться. Просто умеет прятать переживания.

— И ничего он не прячет! — возразила Танечка. — Разве не видите: у него на языке раньше, чем на уме.

— По-моему, это и называется хамство: когда говорят, не думая, — заметил я.

— A по-моему хамство, — сердито сказала Танечка, — это когда в глаза только думают, а потом за глаза говорят. Извините, Фома Петрович. Кажется, я выпила лишнего и стала хамкой.

— Ну что вы, Танечка, — пробормотал я. — Наоборот…

— То есть раньше была? — уточнил Олег.

Есть люди, на которых невозможно обижаться — например, красивые молодые женщины, которые, к тому же, только что заговорили вам рану. И мы захохотали. Втроем. С большим облегчением, хотя и немножко нервно, потому что сознавали, насколько дико должен звучать этот наш смех для других пассажиров за тонкими перегородками купе — напуганных, как и мы, и, как мы, прячущих страх от самих себя.

— А интересно бы знать, — сказал Олег, отсмеявшись, — что все-таки возникло на уме у нашего Серафима? На языке-то ничего не было!

— Он сказал: „это за мной", — напомнила Танечка.

— И в прошлый раз он тоже в туалете прятался, — добавил я. — Если, конечно, прятался.

— Вот именно: „если", — заметил Олег.

— А давайте у него спросим, когда вернется! — предложила Танечка. — Мне, например, совсем не хочется думать: а что они здесь говорят обо мне, когда я ухожу?

— Сима говорил, что вы хорошая, — вспомнил я. — Он так и сказал: „она хорошая баба".

— А вы обо мне что говорили?

— Ничего не говорил, только думал. То же самое, но другими словами. — А вы обо мне? — расхрабрился я. И немедленно получил отпор:

— А я думала, что вы завидуете Симе: он меня откровенно глазами ел, а вы — украдкой!

— А я, Танечка, — внушительно сказал Олег, — думаю о коварности Серафимова сидра! О том, что после второго стакана знахарь-косметолог начал незаметно выпадать в осадок, и осталась гимназистка, которая кокетничает. Не смущайте Петровича! — последнюю фразу он произнес нарочитым Симиным басом.

Короче говоря, нам было очень весело — до тех пор, пока опять не раздался стук. Точно такой же, но гораздо более настойчивый:

„Так, так! Та-та-та! Так!“

И не по днищу вагона, а в стекло.

Глава 4

Вне всякого сомнения, это был офицер. В нем все было очень кадровое и командное: и лицо, и форма (знаков различия не было видно под плащ-накидкой), и жесты. И голос, как потом выяснилось, тоже. Беззвучно пошевелив губами, он командным жестом показал нам, что следует опустить стекло, и терпеливо ждал, пока мы не выполним требование.

Я хотел сказать, что не надо, и Танечка сказала то же самое, но Олег успокоил ее, объяснив, что через стекло разговаривать трудно, и стал возиться с зажимами. Я понял, что он был прав — это солдатики поотдавали свои автоматы сменщикам, а офицер наверняка был при личном оружии. И лучше поговорить, как нам было предложено, чем молча нарываться на неприятности, от которых стекло не спасет.

Окно опустилось только до половины, а дальше застряло — впрочем, для разговора вполне достаточно. Накидка, которая сквозь пыльное снаружи стекло казалась защитной, была на самом деле ярко-зеленого цвета с неправильными желтыми пятнами (поверх опущенного окна нам был виден ее складчатый ворот). На голове у офицера был такой же пятнистый берет без кокарды. Лицо у него было изможденное, строгое и без возраста.

— Прошу извинить за беспокойство, — сказал офицер и козырнул. (Как-то странно козырнул и вроде бы не совсем правильно, но очень четко). — Кто из вас пассажир Сима Святый?

И обвел глазами всех нас по очереди (Танечку тоже).

Мы переглянулись.

— Он только что… начал я, но Олег меня перебил.

— Допустим, это я, — сказал. — В чем дело?

Пару секунд офицер смотрел на Олега без всякого выражения, а потом дрогнул уголками губ и произнес:

— Давайте допустим. — Снова козырнул (левой рукой! — догадался я наконец, в чем странность) и представился: — Генерал-сержант Хлява.

Мы с Олегом снова переглянулись.

— Слушаю вас, генерал, — сказал Олег.

— Имею сообщить пассажиру Симе Святому, что его знакомый, зауряд-ефрейтор Лозговитый, около часа тому назад был препровожден в арест-кильдым в состоянии острого алкогольного отравления. — Генерал внушительно помолчал. — Зауряд-ефрейтору Лозговитому надлежит пребывать под арестом не менее двадцати трех суток — восемь из них он получил от меня лично, а приказ-майор добавил еще пятнадцать. Имею также донести до сведения пассажира Симы Святого, что впредь подобные просьбы надлежит адресовать лично мне, генерал-сержанту Хляве. Те из них, которые я смогу выполнить, я буду выполнять безвозмездно, или по установленным свыше расценкам, без каких бы то ни было комиссионных.

— А что за про… — начал я, но Олег меня опять перебил:

— Виноват, генерал-сержант, — сказал он. — Право же, я не знал. И ради Бога, передайте мои соболезнования зауряд-ефрейтору… э-э… Лозговитому.

— Храни вас Бог, передам. — Генерал-сержант снова дрогнул уголками губ и коротко кивнул. — И опасаюсь, что не далее как сегодня. Теперь касательно воды…

Но касательно воды он сказать не успел, потому что его тоже перебили. Еще более кадровый и командный, даже какой-то металлический, лязгающий голос рявкнул:

— Генерал-сержант Хлява!

— Й-йя! — рявкнул Хлява и моментально оказался стоящим к нам в профиль. Явно по стойке „смирно", но глядя при этом куда-то под ноги.

„Равнение на низ, — подумал я. — А на чем он, интересно, стоит?" Олег, наверное, подумал о том же, потому что сунулся было выглянуть за окно, но тут же отдернул голову, посмотрел на меня круглыми глазами и что-то пробормотал.

Диалог за окном вагона, между тем, продолжался.

— Чем вы там занимаетесь, Хлява? — брезгливо спросил металлический голос.

— Улаживаю инцидент, господин приказ-майор!

— Какого рода инцидент?

— Был огневой контакт с супостатом, господин приказ-майор! Штатские обеспокоены. Счел своим долгом…

— Шпаки всегда обеспокоены. Тем не менее, хвалю.

— Мысленно целую знамя, господин приказ-майор!

— Продолжайте улаживать. О неразглашении предупреждены?

— Так точно, госпо…

— Без званий.

— Есть без званий! Так точно, предупрежден!

— Тогда почему в таком виде?

— Чтобы не пугать штатских. Они…

— Двое суток ареста.

— Есть двое суток ареста.

— Принять уставной вид!

— Есть принять уставной вид…

Генерал-сержант нехотя задрал подбородок, сунул руки за ворот своей накидки (на руках у него были такие же пятнистые перчатки) и стал что-то там дергать.

— В чем дело, Хлява? — подождав, осведомился голос.

— Заело, господин приказ-майор.

— Пять суток ареста, генерал-ефрейтор.

— Есть пять суток ареста. — Хлява отпустил ворот и вытянулся.

— Принять уставной вид!

Хлява покосился на нас и проговорил негромко:

— Не пугайтесь, господа. Я постепенно… Есть принять уставной вид, — сказал он приказ-майору. Откинул голову назад и, снова сунув руки за ворот накидки, с натугой потянул его от себя и вниз.

Ей-Богу, лучше бы он сделал это не постепенно, а сразу! Жутко было смотреть, как его голова размякла и потекла, выплескивая из себя шевелящиеся желто-зеленые псевдоподии. И, к тому же, все это сопровождалось неприятным пронзительным звуком нарастающей высоты и силы. Я не сразу понял, что это визжит Танечка, запустившая в это видение стакан.

Вместо головы на плечах генерал-сержанта Хлявы уже красовалось гладкое и твердое на вид ярко-зеленое яйцо с неправильными желтыми пятнами. Стакан должен был разбиться о него или, по крайней мере, стукнуться и отлететь. Но не разбился и не отлетел. Он плавно замедлил свое движение (при этом не изменив траектории полета под воздействием силы тяжести!) и в нескольких сантиметрах от лица-яйца, полыхнув ослепительной оранжевой вспышкой, пропал.

Танечка наконец перестала визжать и Олег успокаивающе пробормотал ей что-то про маскировку.

— Вот видите, Хлява, — наставительно пролязгал снизу голос приказ-майора. — А если бы в морду? Лежали бы в лазарете с перебитым шнобелем! Шпаки есть шпаки.

— Вы, как всегда, правы, приказ-майор, — буркнуло яйцо голосом генерал-сержанта Хлявы — правда, уже слегка металлизированным.

— Продолжайте улаживать инцидент, генерал-ефрейтор!

— Есть.

Голос приказ-майора, металлически хрюкая, удалился.

— Лопни мое яйцо… — негромко сказало яйцо. (Оказывается, они ее так называли, эту свою маскировку. Или защиту.)

Хлява опять повернулся к нам — об этом можно было догадаться по движению плеч и желтых пятен на лице-яйце.

— Небольшая поправка, господа, — сказало яйцо. — Все просьбы надлежит адресовать генерал-ефрейтору Хляве. Об остальном не беспокойтесь, на губе я пробуду не больше суток: либо выпустят досрочно, либо сбегу… Теперь касательно воды…

Генерал-сержант Хлява, только что разжалованный в генерал-ефрейторы, нагнулся и через пару секунд выпрямился, с натугой поднимая над полуопущенной рамой окна внушительных размеров канистру (тоже ярко-зеленую, но без пятен). Мы с Олегом подхватили канистру, пронесли ее над столиком и осторожно опустили на пол. В канистре было литров тридцать, не меньше.

— Это аккумуляторный дистиллят, — сообщил Хлява (все-таки жутковато было слышать голос живого человека из неподвижного размалеванного яйца). — Химически чистый аш-два-о. Можно употреблять внутрь.

— Спасибо, генерал-сержант! — сказал Олег. — То есть, храни вас Бог!

— Ефрейтор, чего уж там! — весело сказало яйцо. — Не впервой! А благодарить вам надлежит зауряд-ефрейтора Лозговитого — это от него для пассажира Симы Святого лично. Флягу можете оставить себе. И последнее на сегодня. Через пару часов мои добры молодцы будут готовы наполнить водой те емкости, по которым вы постучите вот так. — Он изобразил тот самый стук. — Но, извиняюсь, не дистиллятом, штука дорогая, а обычной проточной водой из армейской речки. Кипятить обязательно: супостат не дремлет, сами понимаете. Вопросы есть?

Вопросы у меня были.

— Почему светло? Ведь по времени ночь?

— А как иначе? — спросило яйцо озадаченным голосом. — В темноте воевать прикажете? Если мешает — зашторьтесь, да и спите себе.

Я не нашелся, что возразить.

— Подозреваю, что приказ-майор где-то прав! — добродушно хохотнул Хлява. — Шпаки есть шпаки. Шутка, господа.

— Скажите, Хлява, — спросил Олег, — почему ваш приказ-майор так не любит штатских?

— Потому что приказник, а смотрит воем. „Наш“! Да лопни мое яйцо, если он умертвил хоть одного супостата в бою, а не на дыбе в допросной! Поумнее вопросов нет, господа штатские? Тогда всего доброго. Иду арестовываться.

Хлява откозырял (между яйцом-головой и левой перчаткой полыхнуло оранжевым) и провалился вниз.

— На чем он стоял? — спросил я.

— Да есть там такая приступочка, — неопределенно ответил Олег, покосившись на Танечку. — Закроем?

— Подождите…

Я встал ногами на полку и выглянул из окна. Не было там никакой приступочки. Был генерал-ефрейтор Хлява, который на четвереньках спускался с насыпи. Спустился, на четвереньках же обогнул столб № 214, лег на живот и, раздвигая руками колосья, стал по-пластунски удаляться прочь. Колосья, изредка касаясь его пятнистой головы, вспыхивали оранжевым.

Я слез.

Мы с Олегом еще раз молча переглянулись и стали закрывать окно. Это оказалось еще труднее, чем открывать, но мы в конце концов справились.

— Ну вот, Танечка, теперь мы с водой, — сказал Олег, садясь рядом с ней. — Надо будет пройтись по всем вагонам, постучать по титанам… Интересно, как они это сделают? Мысленно снимаю шляпу перед достижениями военной техники и вытираю штатский пот с изумленного лба!

— Военная техника всегда была самой передовой! — поддержал я игру.

— Я просто от неожиданности, — твердеющим голосом произнесла Танечка. — Ничего удивительного, Иисус Навин тоже останавливал солнце. И тоже на время битвы.

„Да, — подумал я. — Это она в точку. Этого земная техника осуществить не в силах, будь она хоть трижды военной. В темноте воевать прикажете?.. А ведь, наверное, и облачность того же происхождения — для защиты от воздушных налетов."

— Что меня сейчас больше всего заботит, — заявил Олег, — так это, поверит ли Серафим нашему рассказу? Полагаю, что не поверит. Скажет, сидру хватанули, вот и мерещится.

— И будет прав, — засмеялась Танечка. — Хватанули!

Впрочем, Симе ничего не пришлось рассказывать — он вернулся обо всем осведомленный и крайне раздосадованный, а наличие в купе фляги с водой принял как должное. Пнул ее, как шоферы пинают баллон, уселся рядом со мной и объявил, что до сего дня он был гораздо лучшего мнения о крепости армейских голов (он называл их „макитрами"), чем они того заслуживают. Оказалось, что арестован не только зауряд-ефрейтор Лозговитый. Вместе с ним „острому алкогольному отравлению" подвергся чуть ли не полувзвод, которым Лозговитый командовал — дюжина зауряд-воев.

— С пяти поллитр! — сокрушенно восклицал Сима. — Там даже на полстакана меньше! И так нажраться!

Насокрушавшись, он ухватил флягу и поволок ее в коридор, буркнув, что сейчас будет чай. Мы остановили его и рассказали, что через пару часов нужно будет просто постучать по титану (об этом Сима знал и не спорил), а дистиллят лучше вылить в питьевой бак — если там, конечно, открыто.

— Откроем, — пообещал Сима. — Лады, половину туда, половину в титан. Хватит, еще и останется, а через два часа опять пустые будут.

Танечка, робея, поведала, что от испуга выбросила стакан за окно, но Сима отмахнулся и захлопнул дверь. Невооруженным глазом было видно, что он все еще очень переживает за полувзвод Лозговитого и, может быть, даже прикидывает, как бы их, сердяг, похмелить.

Пока Симы не было, я предложил действительно зашторить окно: все-таки, уже одиннадцатый час, и как-то непривычно… Олег щелкнул выключателем ночника — свет был. Верхний свет, правда, не загорался, но мы включили все четыре ночника — и, когда опустили штору, стало очень уютно. Потом Олег снял с багажной полки обе постели — мою и Танечкину. Расстилать мы их пока что не стали, отложив это на после чая. Потом Танечка собрала все лишнее со стола, а я отнес в мусорный ящик. Он был переполнен — я еле-еле затолкал туда баночки из-под икры и салфетки. Бутыль пришлось поставить рядом. Среди поллитровых она возвышалась, как самая главная башня маленького кремля. Сухачовская.

Вернувшись, я уселся в свой угол и закрыл глаза.

Делать нам было нечего („зашторьтесь да и спите себе"), а разговаривать мы ни о чем не могли. Потому что единственный вопрос, достойный обсуждения, поднимать не стоило. Где мы? Вернемся ли? Что с нами будет? Ничего, кроме версий, у нас не было’ и быть не могло, а версия — не ответ. Вот вернется Хлява — Хлява нам расскажет…

Версии…

У меня, например, версии возникали по большей части мистические, если не сказать инфернальные. Так, в числе прочего, подумалось, что если бы вчера ночью наш состав столкнулся на полной скорости со встречным, то весьма вероятно, что мы ничего не успели бы ни узнать, ни почувствовать. А где в таком случае оказались бы наши бессмертные души, про то живым людям не ведомо. Очень может быть, что оказались бы мы в таких местах, где останавливают солнце, чтобы довоевать, где ругаются: „Лопни мое яйцо!“ (а имеют в виду голову), где только что прибывших из мира живых называют „шпаками", а потом производят их в странные воинские чины и обучают убивать супостатов в бою или вздергивать их на дыбу — по способностям. Версия, господа!.. Не лучше и не хуже любой другой, столь же бездоказательной. Только вот не при Танечке ее излагать.

Сима пришел минут через пятнадцать. С пустой флягой, но пока еще без кипятка. Зато — с четырьмя новыми стаканами и с четырьмя же пакетиками растворимого кофе „по-аэрофлотовски“. Кофе Сима выменял у „той бабы" из пятого купе на две бутылки воды, а потом, у нее же на глазах, опорожнил флягу в титан и в питьевой бак — и теперь откровенно радовался, рассказывая, какую физию она сквасила… Стаканы были позаимствованы им в купе проводников. Его пришлось взломать: ни Полины, ни Любки на месте не оказалось.

Хозяйственная болтовня Симы заметно разрядила обстановку, а его предложение „добавить" было встречено даже с неким подобием энтузиазма.

Пока титан закипал, мы дважды „сдвинули", съели еще две баночки икры и вяло поговорили на отвлеченные темы, как можно более далекие от обстоятельств. Танечка безуспешно пыталась обучить нас одному из своих простейших заговоров: от насморка, а Сима доказывал (ссылаясь на собственный опыт и почему-то на Есенина), что не надо ни молитв, ни микстур — все выжигает спирт с бараниной. Причем, не только насморк, а любую хворь, включая „сдвиг по фазе" и бытовой сифилис — если, конечно, не перестараться. Олег, по ассоциации с бараниной, вспомнил, как сам избавлялся от простудной напасти, заворачиваясь на ночь в овчинный тулуп, но, видимо, сообразив, ГДЕ это было, осекся. Покашлял, посмотрел на часы и, прихватив стаканы, пошел за кипятком.

Посмотрев на Танечку, я стал говорить какую-то необязательную чепуху о чесноке, а Сима стал азартно мне возражать. Танечка посидела, кутаясь в шаль, послушала наши с Симой алкогольно-чесночные препирания, воскликнула: „Ой, а термос!" — взяла термос и тоже ушла. Сима тотчас умолк.

Я откинулся на стенку купе и закрыл глаза. Спать не хотелось. Разговаривать о спирте с бараниной под чесночно-насморочным соусом — еще меньше. Хотелось домой и, может быть, водки. Где-то был стаканчик для бриться… Нет, водки мне тоже не хотелось. Только домой.

— А ведь мы не в России, старик, — услышал я слева Симин голос (как раз когда Танечкины шаги затихли). — А если в России, то хрен знает в какой.

Я, не открывая глаз, кивнул.

— Танюха тоже знает? — спросил он, помолчав.

— Догадывается, — сказал я. — Слепому ясно.

— Гончие псы… — выговорил Сима, как выругался. — Бредятина! — Встал и побулькал водкой, наливая. — Будешь?

Я отрицательно качнул головой.

— И я не хочу… Ладно, пускай стоит.

Он стукнул бутылкой и стаканчиком о столик и сел напротив.

Мы помолчали.

— Скоро идти стучать, — сказал я, не открывая глаз. — Меньше часа осталось.

— Не к спеху, — возразил Сима. — Обещали до нового развода на стреме лежать. А разводы через восемь часов.

— Странно.

— Чего странного? Армия. Поставили — стой. Хоть сутки.

— Я не о том. Странно: как они будут их наполнять?

— А-а… Хрен его знает — какие-то эфирные шланги. Мне через очко показали, но я так и не врубился. Армия!

— Спирт вы им тоже через очко проталкивали?

— Зачем? Пузырь я лычкастому в переходнике подал — поднял пластину и сунул. Знал бы, с кем связываюсь… А, ладно, чего ему стоять?

Он, видимо, выпил, потому что шумно втянул воздух и закашлялся, а потом с грохотом вскочил, стукнул дверью и харкнул в коридор. Я поморщился. Машинально.

— 3-зараза, — просипел он сдавленным голосом, захлопнул дверь и шумно уселся рядом. — Не пошла.

— Бывает, — сказал я сочувственно.

И открыл глаза.

Почему-то я был уверен, что увижу перед собой, чуть правее, догорающую Березань-крепостцу, а левее, отодвинув рукой пихтовую лапу — нашу вконец уже истоптанную ниву, по которой с гиком носятся кругами татары на своих быстроногих лошадках, волоча за собой привязанных за ноги, искалеченных, да вот, на беду свою, не отдавших Богу души дружинников, — а другие татары гонят куда-то, потыкивая пиками в спину, избитых зареванных девок — в разодранных сарафанах, а то и в чем мать родила… Наверное, это были отголоски еще не дожитой жизни „там“. Еще предстояло мытариться Фоме-Секирнику, жить украдкой, прячась в чужом краю, так и ставшем своим.

Ничего этого я не увидел. Справа горели ночники, а слева сидел, пригорюнясь, Сима. Не Серафим-Язычник (с бородой, в кольчуге и при кладенце в ножнах, изнутри выправляющий большим пальцем гнутый шелом), а Сима Святый. Сидел, уперев локти в колени, и разглядывал пустой пластмассовый стаканчик.

Ну, и слава Богу.

Вскоре вернулись Олег с Танечкой, принесли полный термос кипятка и четыре стакана не очень крепкого чая — видимо, еще не успел завариться. Чай оказался сладким.

Когда все расселись и разобрали свои стаканы, Олег извлек из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку, расправил ее и положил на столик.

— Полюбопытствуйте, — предложил он нам, усмехаясь.

Мы с Симой полюбопытствовали. Это оказался какой-то невероятный список, своим содержанием напомнивший мне легендарный ассортимент райкомовских (а теперь, наверное, депутатских) буфетов. Оказывается, в нашем вагоне уже возник и действует Продовольственный Комитет — и нашему купе поручено передать этот список военным властям, предварительно дополнив его в других вагонах. Кроме того, Комитет реквизировал в пользу пассажиров запасы печенья и сахара из купе проводников, теперь их оценивают и делят. А заварку, после долгих споров, решено было оставить для общего пользования.

Я подумал, что знаю, кто именно возглавляет Продовольственный Комитет…

Я подумал, а Сима сказал:

— Жмотиха составляла? — спросил он.

— Очень деловая дама из пятого купе, — ответил Олег.

— Она, — кивнул Сима. — Во, дура! А что такое „галантин"? Шампунь, что ли?

Танечка засмеялась и поперхнулась чаем, а довольный Сима пихнул меня локтем в бок (так, что я тоже чуть не поперхнулся) — дал понять, что знает, что такое галантин… Список Сима демонстративно скомкал, растер и сунул в карман штанов.

— Сгодится! — заявил он и подмигнул Танечке.

Она снова зашлась. Олег, скупо улыбаясь, похлопал ее по спине.

— Неправильно стучишь, — объявил Сима. — Так не наполнят. Во как надо! — и он изобразил тот самый стук ногтем по пустой бутылке из-под водки.

— Си-ма… — простонала Танечка, прячась за Олега и слабо икая.

Веселье было прервано требовательным стуком в дверь. Та самая женщина с крупными и властными чертами лица („жмотиха“ из пятого купе) лично принесла нам три пачки печенья и кулек сахару. Отдав их Олегу, она уважительно осведомилась у него: когда именно мы намерены возобновить контакт с военными властями и передать им список необходимых пассажирам продуктов? Олег ответил, что не раньше, чем через сутки: раньше генерал Хлява вряд ли освободится, а контактировать с нижними чинами он-де решительно отсоветовал. И особо-де предостерег от контактов с приказ-май-орами, которые все как один нечисты на руку и недалеки умом.

„Жмотиха“ уважительно покивала, сказала: „Ну, что ж…“ — и удалилась. Олег закрыл дверь.

— Чего ты ей лапшу на уши вешал? — спросил Сима. — Какой генерал? Хлява у них навроде старшины, только покруче.

— Она до дрожи уважает генералов, — улыбнулся Олег. — Ну, и меня — заодно. А если бы я сказал ей, что Хлява всего лишь сержант, разжалованный в ефрейторы, она попыталась бы им командовать. И все бы испортила. К тому же, разве я ей солгал? Хлява не просто ефрейтор, а генерал-ефрейтор. Хлебом он нас, надеюсь, обеспечит, а про список я ей что-нибудь придумаю.

— Не, — с сожалением сказал Сима. — Хлеб они тут не едят. Вместо хлеба у них тут вареная полба… А это, — он кивнул на зашторенное окно, — и вовсе овес растет. Для гужевого скота.

„Кормят ли в преисподней вареной полбой? — подумал я. — А хотя бы и хлебом?" И даже засмеялся от этой мысли. Все-таки, я слишком взвинтил себя своими версиями. Инфернальными.

— Может быть, кто-нибудь хочет кофе? — нерешительно спросила Танечка. — Может, мы зря чай принесли?

Действительно, никто из нас не допил свой чай. Вот ведь весь день воды не было, а появилась — и не хочется.

— Кофе утром пьют! — сообщил нам Сима. — Правильно, Танюха, крепче спать будем. Особенно если спирта в чай капнуть.

— Все о том же? — усмехнулся Олег. — Ну, капни. Себе.

Сима, разумеется, понял его буквально — немедленно извлек из-под столика бутылку спирта, свинтил крышечку и щедро „капнул" в свой стакан.

— А ты, Петрович? — и покачал бутылку над моим.

— Нет, Сима, спасибо, — поспешно сказал я. — Нам ведь еще ходить по вагонам, воду настукивать.

— Нам не придется, — возразил Олег. — Я объяснил, как это делать. Через… — он посмотрел на часы, — пятнадцать минут… даже десять — проверим на нашем титане, а потом группа добровольцев пойдет по всему составу. Так что, если кто хочет спать…

— Проверить мы и на канистре можем, — сказал Сима. — Хоть сейчас. Васек говорит: если Хлява сказал — железно.

— Какой Васек? — спросили мы с Олегом.

— Ну, этот… с эфирными шлангами. Инженер-вой Ивасик. Через два часа — это весь поезд, а они с нашего вагона начали. Стукнем?

— Можно, я? — попросила Танечка.

— А не собьешься?

Танечка отстучала: „тап-тап, па-па-па, тап“, — по свернутому в головах матрасу и посмотрела на Симу:

— Правильно?

— Валяй, Танюха! — Сима выставил флягу на середину купе. — Только без торопливости, с расстановкой!

Честно говоря, я не верил, что что-то получится. Делал вид, что верю, и вместе со всеми напряженно ждал, когда затихло последнее „дум-м-м“ по металлическому боку фляги.

Тем не менее, секунд через десять изнутри раздался несомненный звук льющейся воды. Танечка захлопала в ладоши, а Сима поспешно отвинтил крышку. Из фляги фукнуло сжатым воздухом, звук усилился. Через какую-нибудь минуту или полторы она была полной, и даже немного пролилось на пол.

— Пить нельзя! — предупредил Сима и закрыл флягу. — Только кипяченую. У них тут супостаты лютуют, личный состав травят — а речка армейская, травить можно.

— Да, — покивал Олег. — Хлява что-то такое говорил.

„Не исключено, — подумал я, — что за полчаса беседы через очко Сима узнал очень много. Но сейчас он сказал явную нелепицу: „армейская речка“, которую можно травить! Впрочем, выпил Сима тоже немало. Вторая бутылка пуста, а я помогал лишь с одной."

— А почему они бутылку не наполнили? — вспомнил я. — Ведь по ней вы тоже стучали?

— Так она открыта была! Гляди… — Сима заткнул горлышко бутылки пальцем, пошарил по столу, нашел наконечник стрелы и постучал им по бутылке.

Струйка появилась посередине из ничего, разбилась внутри о стеклянную стенку, и Сима отжал палец… Уровень воды в бутылке повышался, дошел до начала струйки, закрыл ее и стал подниматься дальше, крутясь небольшой воронкой. Вылилось заметно больше, чем из фляги.

— Мелкий объем, — пояснил Сима. — Крупные легче рассчитывать, так что Васек просил по мелочам не отвлекать.

— Учтем, — кивнул Олег. — Объем должен быть большим и закрытым.

— Литров с пяти — почти точно будет, — уточнил Сима.

— Учтем, — повторил Олег. — Думаю, что всем нам ходить не стоит, процедура довольно простая. Ложитесь-ка вы спать, а я сам схожу. Чай твой уже остыл, Серафим. Пропадет спирт.

— Еще чего! — Сима взял стакан и выпил залпом. — Ну и гадость! — пожаловался он, морщась. — Надо было горячим. Ложись, Танюха, мы в коридоре подождем.

Мы с Симой вышли в коридор, а Олег остался, чтобы раскатать Танечкин матрас, и через минуту присоединился к нам. Его тут же позвали (уважительно, Олегом Сергеевичем) из дальнего конца вагона, и он, извинившись и пожелав нам спокойной ночи, ушел. В коридоре было светло и людно, на нас посматривали с нескрываемым любопытством, и Сима тут же принялся объяснять кому-то принцип действия „эфирных шлангов" (наверняка сочинял и врал — откуда ему знать этот принцип?), а я во весь рот зевал и только кивал в подтверждение, когда ко мне за этим подтверждением обращались.

Наконец-то мне захотелось не только домой, но и еще хоть чего-нибудь. Спать…

Потом раздалось первое „дон-дон“ по титану, и все кинулись туда, а нас с Симой позвала Танечка. Ночники были погашены. Сима, задвинув дверь, полез наверх, а я стал на ощупь раскатывать свою постель и думал, что хорошо было бы увидеть во сне Мару. И Тимку. Они там, наверное, ждут и волнуются.

…Мне снилось, как я в первый раз отшлепал Тимку. Мы с Марой жили тогда в малосемейке (крохотная комната без балкона, кухня полтора на полтора и „удобства": умывальник, душ и унитаз в узком отсеке), Тимке не было еще и года, а наш медовый месяц, лишь однажды прерванный на время родов, тянулся третий год. Ежевечерне, с трудом дождавшись, когда Тимка насосется и уснет, Мара укладывала его в кроватку, а я был уже готов и отбрасывал одеяло. И вот однажды, сыто отвалившись друг от дружки, мы увидели, что Тимка не спит. Лежит себе на животике, повернув к нам хитро-понимающую мордашку, и, в подражание папе, весело дрыгает попкой. И явно ждет, чтобы его похвалили за сообразительность. А папа осатанел — вместо того, чтобы посмеяться или продолжить игру. Мара тоже осатанела. Она молча отшвырнула меня от кроватки, ухватила Тимку в охапку и стала целовать отшлепанные мною нежные ягодички. Когда Тимка наревелся и уснул у нее на плече, она стала вышагивать с ним по комнате и выговаривать мне (злым, впервые за три года не родным шепотом), обзывая меня извергом, обалдуем и сексуально невежественным уродом. Я сидел, упрятав голову в колени, и понимал, что это последний вечер нашего медового месяца. И это, действительно, был последний вечер нашего медового месяца, потому что спрятаться от Тимки было некуда, мы были очень осторожны и прислушивались, а чаще просто поворачивались спиной друг к дружке и засыпали. Потом, через несколько лет, когда мы получили квартиру, прятаться было уже не нужно — но и того нетерпения уже не было, а привычка прислушиваться осталась. И — Господи! — сколько раз я видел во сне этот последний вечер медового месяца, и во сне пытался что-то изменить, но однажды сделанная глупость, увы, непоправима.

Вот и теперь: я опять не успел удержать свою осатанелую карающую длань — обидно, больно, с оттяжкой шлепнул по тимкиным ягодичкам, и Мара, вышагивая с Тимкой на руках по тесному купе, стала выговаривать мне симиным басом, срывающимся на танечкин шепот.

Собственно говоря, сон был в руку: Серафим заливисто, в голос, храпел у себя на верхней полке, а Танечка что-то быстро и прерывисто шептала, но шепот был адресован не мне. Я полежал с открытыми глазами, стараясь не сбиться с ровного глубокого дыхания, присущего спящему человеку, полюбовался, как, то и дело попадая в полоску света от неплотно прилегающей шторы, качаются под самой симиной полкой танечкины белые точеные икры, поубеждал себя в том, что нисколько не завидую Олегу, и снова закрыл глаза.

Они правы. Даже если моя „инфернальная" версия подтвердится, все равно они правы.

Хотя, скажите на милость! — ну кто же занимается любовью в аду? Франческа и Паола не занимались — только вспоминали и каялись…

Глава 5

— Што, Фома, жалко девок? — вопросил Серафим-Язычник.

— Жалко, Серафим, — отвечал я, не чая отвести взора от побоища на испоганенной ниве, от лютой доли тех, кого смерть в бою не постигла, кто живьем не сгорел, кого басурмановы кони не пощадили, не затоптали: не знала неразумная скотина, для какой муки людскую плоть бережет.

— И девок жалко, и ребятишек, и прочих людей Князевых, — повторил я. И добавил, подумав: — А князя всех жальче.

— Што тебе князь? — рек Серафим (не в голос, а в полуголое рек, яко своим же словам дивясь) да и хлобыснул по шелому дланью. По своему шелому хлобыснул, на колено вздетому, а оглох я: Перун в небесах тише гремит! — Мне вот девок жальче, а тебе — князя. Пошто?

— Да уж так-то они его, — поежился я, вспоминая, отпустил пихтовую лапу, окрестился, слезу смахнул. — Даже подлому человеку таковые муки терпеть не в мочь, а он — княжьих кровей. Ярич!

— Тело белее, да очи светлее, до мочи помене — все, как у девки, окромя одного. А крест Ладобор, как и ты, целовал, и кровь у него не краснее моей.

— Язычник ты, Серафим. Я князю крест целовал, а князь — Богу да всей Руси святой.

— Гузно ты ему целовать не пробовал допрежь кола татарского? У кого слаще — у девок, али у Ярича?

— Нехорошо: за кровника — и такие слова. Бога не стыдишься — Перуна свово постыдись!

— Мертвые сраму не имут. Про то и Перун знает, и вашему богу ведомо.

— Ладобор-то Ярич спустя три дни одесную Христа воссядет: за муку тяжкую, службу великую, за Слово Божие, в басурмановы земли несомое. Он-то сраму не имет. Да я-то — живой. Ты — язычник, волк, и боги твои — воля да степь, да лес густой. А я — княжий человек, князю крест целовал. Не ладно мне про него охальные слова слушать.

— Ну иди, — сказал Серафим. Снял с колена шелом, оглядел, щурясь. — Иди, сложи голову, ако князь наказал. Клялся! Целовал! А сам в кустах сидишь.

— Так ведь и ты сидишь, Серафим, а ты ему кровник…

— Я уже столько татар положил, сколь за двух кровников не кладут, а свою голову класть не сулился. Я и тестюшку свово, Бирюк-хана, достал, пока ты стрелу обламывал. Был бы живой Ладобор, и еще бы рубился. Да он уже на колу сидел, егда мы еще на коней не сели. Ай, буде убиваться, Фома! Каждому своя доля. Веди меня в Новгород, дорогу знаешь, вместе другому князю послужим. Такого секирника, как ты, поискать — да не скоро найти. Мой кладенец да твоя секира, да станем спина к спине, куда князь поставит, и то-то еще татар положим! А на ляхов нас поведет — ляхов рубить будем. Я еще ляховых девок не пробовал. Тоже, наверное, „больно“ кричат, а потом за шею ухватят — и не стряхнешь, вражью плоть! Русь велика, ворогов много, на наш век достанет. А, Фома? Пошли в Новгород! А то в Муром.

— Нет, Серафим. Двое, да скрозь татар — не дойдем. Ни в Муром не дойдем, ни в Новгород тем паче. За сопки дюжиной ходят, и разными тропами — чтобы один добрался. Али сам-сто, все кольчужники. А мы с тобой дальше Яика не дойдем.

— Дойдем, Фома! — Серафим похлопал по ножнам. — Где схоронимся, где скрадемся. Да тебя ли учить? Ты запрошлым летом ходил. Сам-один ходил.

— Так то запрошлым летом было. Ханы поврозь жили, и каждый свой стан берег. А ныне — орда.

— На месте сидеть — орда скорее достанет.

— Достанет… — согласился я. — А коли живой еще Ладобор Ярич? Не отобьем, так хоть за живого головы сложим. Все мене сраму. А?

— Был бы живой — кричал бы. Да они его второпях насадили, быстро помер. Мы у ворот рубились — а его над нами насаживали, мы до коней добрались — он и кричать перестал. Пошли, Фома, тут поблиз ведунья живет, бок твой залечим. Хорошая ведунья, в три дни одюжишь. И поведешь меня в Новгород.

…Знал я, про каку ведунью Серафим говорит. Ее и татаре боялись, и мы тот лесок стороной обходили, а нужда заставляла — заглядывали. Куда денешься? И не по Христу это — диким богам кланяться, да ведь не всякую хворь святая молитва гонит. Лечила она то срамно, то страшно, зато всегда споро и наверно. А из чего зелья варила — про то христианской душе лучше и вовсе не знать: греха мене. Там и выпий помет, и жабья блевотина, и паучья слюна липкая, все в дело шло. Сказывают, даже свою месячну кровь кипятила ведьма и в козьем черепе отстаивала. Тьфу!

— Неохота мне к ней идти, Серафим. Само зарастет, с молитвою.

— А ты бы слушал помене, что бабы шепчут. Небось, про месячну кровь сказывали? И что сама хрома да горбата и родилась такой? И что всегда долу смотрит, а на кого прямо глянет, тот пойдет да повесится?

— Всякое сказывали. Такого и не придумаешь.

— Э! Баба — чего не соврет про другую бабу. А ведунья та молода и собой красна. Не по-нашему красна, а по басурмански. Бирюк-хановой дщери на три годочка постарше. Власы черней ночи, очи — два угли жаркие, нос прямей моего кладенца, а сложит уста малиночкой-ягодкой да глянет в душу — хоть вправду иди и вешайся! Как-то мне икотку заплясывала, коленкой сверкнула — про все забыл, забыл даже, что икать надо. И веришь, нет, а швырнула она меня из лесочка единым взором. Как я в Березань-крепостцу воротился, какой дорогой шел — до сих пор не упомню. Помню только, что наложила на меня ведьма заклятье: без настоящей хвори дороги мне в тот лесочек нет. На опушку приду, покружусь-покружусь, а все на одном месте — не пускает лесок. Уж я и осины метил, и на Ярилу безотрывно глядел, и очи заплющивал да прямо ломился — не пускает. Где войду, там и выйду: нет хвори. Идем, Фома! Твой-то бок по-настоящему кровит, а я на ведунью еще разок гляну.

— Пождем, Серафим, до вечера! Уйдут татаровья — похороним князя. Псалом спою.

— Опять про то! Кабы ты мне сказал: девок давай отобьем хоть одну, я бы задумался. Да и то — сам-два на тьму, и второй кровью течет. А от Ярича к вечеру одни угли останутся, что хоронить? Если ваш бог незакопанным брезгает — его Перун примет. Со всею гридней — они там с ним, на частоколе, в рядок, отсель видать. Да полно реветь, Фома! Секирник ты или баба? Ай мне князя не жалко? Жалко. Всем хорош был князь — и слова красны, и дела ясны, и рука тверда. А што сдеешь, коли пришла беда? Отжил свое Ладобор. А мы нет.

— Не ладно мне, Серафим.

— Бок болит?

— Да что бок! И в боку не ладно, да бок зарастет. А не ладно мне, что я за тобой поскакал. Надо было мне дале рубиться и смерть принять.

— На колу. Аль волоком по ниве, за щиколоты привязану.

— А хоть бы и так.

— Ну иди, рубись.

Серафим восстал надо мной, шелом нахлобучил, постоял, хмурясь.

— Иди! — повторил. — Много ль нарубишь? Пока стрела в теле была — хоть не так кровило. А теперь мочь с каждой каплей выходит. Пойдем к ведунье, Фома. Взойдешь на опушку, омахнешься накрест, ваш бог и отвернется. А ведьмин поможет. А?

— Нет, Серафим, я полежу. А ты иди. Иди, куда хочешь.

— И пойду. Вот Ярило на пепелище накатится, да краснеть зачнет, и сразу пойду. С тобой, без тебя ли… А до той поры полежи, Фома. Поспи. Я на коней гляну, поблиз буду — кликни, ежели что.

Сказал и ушел Серафим — а боль моя со мною осталась. Не боль в распоротом стрелою боку (к ней-то я притерпелся), а сердечная боль за князя со гридники, люто казненных осатанелою татарвой. Князь быстро помер. Но Бирюк-хан, разваленный надвое Серафимовым кладенцом, помер еще быстрее и не мучался вовсе. И было сие не по-людски — да и не по-Божески тоже.

„Возлюбите врагов своих", — сказывал нам Сын Божий.

Ай, не могу, Господи! Ни возлюбить не могу, ни простить. Ибо еще до Христа заповедовал Ты нам устами пророка Твово Моисея: „Око за око, и зуб за зуб!“ А Сын Твой, Господи, либо сам напутал, либо не понят был.

Легко отошел Бирюк-хан — буз муки, в бою и со славой. Пусть. На то Твоя воля. А прочие — не уйдут, Господи. Муку за муку, и дыбу за кол!

Иди, Серафим, в Новгород, послужи другому князю, коли дойдешь. А Фома-Секирник Яричу не дослужил. Один в поле воин буду, один судья и один палач. Один буду — язык Твой, Господи, вразумляющий, и десница Твоя, мстящая. Один буду… Один да Бог.

Лежал я на спине, зажимал перстами кровящий бок и думал так, в небо глядючи. В голубое, как очи князя мово, Ладобора Ярича, и прозрачное, как они же. И верил я в то, что думал — ой, свято верил! В помыслах казнил я лютой смертью ханов со прислужники, резал ханские семьи, палил огнем вонючие татарские шатры, а табуны в болота загонял. И ни девок татарских, ни татарчат не щадил, как не щадят волчий помет, егда волки, расплодясь и скотом не довольствуясь, человеков резать починают. И в помыслах моих боялись меня татаре окрестные, звали Фомою-Дыбником и ордами на меня, как на дикого зверя, охотились, да я ускользал — и всегда с добычею. Раздыбливал я хана похищенного промеж двух лесин что покрепче, ложился рядышком и, смерти его дожидаючись, в небо глядел. В голубое.

Улыбался мне князь мой Ладобор Ярич, одесную Христа сидючи, — а Христос не улыбался и отворачивался.

И сказал я Христу: „Ей, Сыне Божий! Слабит Тебя доброта Твоя, потому и правда Твоя не сильна. Правому — сила нужна и жестокое сердце. Не князь одесную Тебя сидит, Иисусе Христе, а ты ошую Князя сидишь! Князь мне бог“.

Промолчал Иисус, нечего было ему ответить. Встал и ушел тихонько. А Князь остался.

„Брось в меня камень тот, кто ни разу не гневался!..“ — крикнул я в спину Христа. Споткнулся Христос, постоял — да и пошел себе дальше. Не нагнулся за камнем: вспомнил торговцев во храме.

И смеялись мы с Князем вослед ему.

По-лошадиному, хрипло дышал раздыбленный между лесинами хан и просил скорой смерти. Ветер лесины раскачивал, норовил хана надвое разорвать. Но Фома-Дыбник дело знает. Небось, не сразу помрешь! Не скорее Ярича! Хан то кричал, то в обмороки падал, а я его из забытья возвращал — то угольком, то водичкою. Помни Князя! Бойся Дыбника!

И смеялись мы с Яричем.

— Поскорее, — просил хан.

А нас пуще смех разбирал.

— Не сразу, милок, не сразу.

— А когда?

— Дни три, не мене. Эк ему в боку-то расковыряло. Огнем изнутри горит. Чего ждал? Пошто сразу не вез?

— Боялся он: то ли тебя, то ли своего бога. Не силой же мне его было скручивать? Навредил бы. Не поздно ли привез, а, ведьма?

— Отойди-ка, не засть.

— Плясать будешь?

— Могуч ты, Серафим, да не зело умен. Пляской не хворь, а дурь выгоняют, вроде твоей икотки… Возьми светец. Повыше свети, вот сюда, мне зелье найти надо.

— Ты мне его, ведьма, вылечи, а я тебе за это што хошь. Это ж такой секирник!

— Вылечу. Помашет он еще секирой, доставит мне работушки. Кому лечить, кому калечить — так и живем.

— Слушаю тебя, ведьма, и диву даюсь: говоришь, как старуха. А ведь годочков тебе никак не более.

— Мало я перед тобой плясала, Серафим. Пожалела тебя.

— Молчу, молчу.

— И молчи. Держи своего секирника, да покрепче. Я ему плоть отворять буду, гниль выскребать и нутряной огонь зельем душить. Ай нехорошая рана, ай грязная да глубокая. Держишь?

— Держу.

И не взвидел я света от боли — а когда перестал кричать и открыл наконец глаза, то не обнаружил ни ведьмина логова с неровно заросшими сивым лишайником стенами, ни самой ведьмы. Серафим напряженно сопел перегаром и, ухватив меня за плечи, прижимал к подушке. Танечка, перегнувшись через столик, то и дело убирала падавшие на глаза волосы (черней ночи), смотрела мне в душу и беззвучно шевелила губами. Где-то вдали, возле самой двери купе, томясь бесполезностью, встревоженно маячил невыспавшийся Олег.

А в ногах у меня, за спиной Серафима, сидел Ангел небесный. Был он весь в белом, и даже лица его не было видно под эмалево-белым сиянием — только красный крестик во лбу. Сидел и наматывал на левую руку длинную (и тоже белую) кишку, которая щекотно выползала из моего онемевшего, охваченного ласковой прохладой бока.

— Ну-с, и как мы теперь себя чувствуем? — спросил Ангел, укладывая свернутую белую кишку в раскрытый на столике чемоданчик, такой же эмалево-белый, как его голова. У Ангела был голос пожилого и очень усталого человека, который хочет умереть, а ему опять не дали выспаться…

Я поморгал, пытаясь разглядеть его лицо. Лица у него не было. Над складчатым воротом белых ангельских одеяний эмалево отсверкивало яйцо. Точно такое же, как у Хлявы, но белое, размером чуть побольше головы и с отчетливым красным крестом на лбу. „Доктор, — догадался я. — Военврач. Надоело".

— Все? — спросил Сима и оглянулся на доктора.

— Да, — сказал доктор, защелкивая свой чемоданчик. — Храни вас Бог. — Встал (пыхтя и не сразу — в два или три приема) и церемонно полупоклонился Танечке. — И вас храни Бог, коллега! Вы мне действительно помогли.

Сима наконец отпустил мои плечи и тоже встал.

Танечка перестала шептать, улыбнулась мне и снова откинула упавшие на глаза волосы: Пуговка выскользнула, и блузка опять распахнулась.

— Я… кричал? — проговорил я, с трудом отводя взгляд от Танечки и стараясь не смотреть на Олега, который все еще маячил где-то возле двери. В купе было очень тесно.

— Орал, Петрович, как резаный! — радостно подтвердил Сима. — Я уже думал: все, кончаешься. Побежал двери высаживать, гляжу — а их уже высадили, и доктор к нам лезет.

— Извините… — проговорил я. Голос у меня был сиплый, как у Симы с перепоя, и горло побаливало. Зато в боку не болело уже совершенно — даже как перед сном. Только слегка зачесалось, когда стало проходить онемение.

— Ну а почему бы нам и не покричать? — добродушно возразил доктор. Взял со столика наконечник стрелы и повертел его в пальцах. — Ладоборово клеймо! — изрек он с непонятным уважением в голосе и положил наконечник обратно. — Помню. Больно.

— Простите, — сказал я, обнаружив, что раздет, и натянул на себя простыню. — Снилось… всякое.

Сима хмыкнул.

Танечка вздохнула.

Олег покашлял, криво усмехнулся и стал смотреть в окно.

Они что-то знали. А я нет. Как всегда.

— Перитонит, — покивал доктор, — он и во сне перитонит. И уж коль скоро вы оказались в районе боевых действий, вам надлежало немедленно проснуться. И потребовать медицинской помощи, а не сидеть взаперти, не заниматься самолечением. Ведь вы же, господа штатские, не только своим здоровьем рисковали! Сам генерал дивизии Грабужинский чуть себе пулю в лоб не пустил, когда Хлява бежал из-под ареста и доложил о том, что здесь происходит! Да-с…

Доктор заметно разволновался, но чувствовалось, что это волнение доставляет ему приятность: выполнив долг, поучить.

— Извините, господин воензнахарь, — сухо сказал Олег. Он смотрел не на доктора, а поверх его головы в окно. — А откуда нам было знать? Мы даже из вагона не могли выйти: ни проводников, ни ключей…

— Ни локомотива, — подхватил доктор. — Ни каких бы то ни было опознавательных знаков на вагонах. А все вагоны — ярко-зеленого, армейского цвета. И прибыли без объявления за несколько часов до начала баталии. Плюс ко всему — почти полное отсутствие ожидаемой штатской реакции на психопробу. И что оставалось думать нашим славным штабистам? Разумеется, все эти подозрительные вагоны были немедленно заминированы, как весьма вероятный источник диверсии со стороны супостата. А внезапное алкогольное отравление почти полувзвода воев, производивших минирование, лишь усугубило панику. Если бы не Хлява, который во всей этой неразберихе сумел сохранить ясную голову. Впрочем, сержантский состав гораздо чаще сохраняет ясные головы, чем наше бдительное приказ-офицерство.

— Да ладно, папаша, — примирительно сказал Сима. — Понято и усвоено. Нам бы еще пожрать чего посущественней. Махнемся: банку икры на котелок каши, а? Или пузырь спирта — на три… Не, на три мало — на восемь!

— Я узнаю, — буркнул доктор, охотно умиротворяясь. — Вас, кажется, должны поставить на довольствие по офицерским нормам — или, как минимум, разбить палатки-ресторации. Всенепременно выясню этот вопрос, но сначала закончу обход. Желаю здравствовать, господа.

— И вам того же, — сухо сказал Олег, прижимаясь к полкам, чтобы освободить проход.

— Я тебя тоже люблю, папаша, — сказал Сима.

А Танечка промолчала, сидя у себя в углу и теребя свободолюбивую пуговку.

Доктор вздохнул и взялся за ручку двери.

Я тоже молчал, осторожно всматриваясь в лица попутчиков и пытаясь понять: что же здесь происходило, когда я… спал? Нечто большее, чем просто разногласия и выяснение отношений, происходило здесь.

Доктор подергал ручку. Потом потолкал дверь. Потом спохватился, о чем-то вспомнив, и повернулся, обратив лицо-яйцо красным крестиком к Танечке.

— А вы, сударыня, — нравоучительно Сказал он ей, — все же подумайте о моем предложении. К вашим способностям да наш арсенал… а опыт — дело наживное!

— Я вам уже говорила: это бессмысленно, — Танечка дернула плечиком и отвернулась.

— Зря. Я вам еще не все выгоды перечислил. В Междуармейском Знахарском корпусе вы будете вольны сохранить за собой штатскую гарантию безопасности — а жалованье между тем…

— А вот это уже не только бессмысленно, но и бесчестно! Простите, господин воензнахарь, но это не для меня.

— Жаль, — сказал господин воензнахарь. — Ей-Богу, жаль. Ни одна штатская клиника не даст вам такую богатую практику. Во всех смыслах этого слова богатую.

— И слава Богу, — отрезала Танечка. — И не надо. Я хочу лечить. Людей! А не ремонтировать боевые машины. Одни лечат, другие калечат. На стол, в окоп, на стол, в окоп, на стол, в могилу. Я-не-хо-чу!

— Тогда я не понимаю, зачем вы сюда приехали, — вздохнул доктор и, отвернувшись, опять принялся терзать ручку.

— Не туда дергаешь, папаша, — подсказал Сима. — Вбок!

Доктор дернул, куда надо, и дверь откатилась.

— И правда… — проворчал он. — Где вы их откопали? Пульманы с эфирным локомотивом — черт знает что!

Он вышел из купе и отнюдь не по-строевому зашаркал направо по коридору, на ходу бормоча себе под нос уже известную нам присказку о том, что „шпаки есть шпаки".

Олег задвинул дверь и сел рядом с Танечкой, а Сима уселся у меня в ногах.

— Зря ты с ним так, Танюха, — проговорил Сима. — Нормальный дед. Ну, с закидонами, ну и что? У всех закидоны.

Танечка не ответила.

— Помолчи, Серафим, — попросил Олег, взглянув на нее.

— Сохни, молодой! Танюха сама на себя дуется — что деда обидела. Он не обиделся, Танюха, он просто старый, вот и пыхтит. В этих яйцах знаешь как дышать трудно?

— Ну и не носил бы, — сказал Олег.

— Гордый, — объяснил Сима. — Устав блюдет. Я же говорю: с закидонами.

— Хватит, а? — опять попросил Олег. — Раз не обиделся — о чем говорить?

— Жалко… — Сима пожал плечами, зевнул и полез чесаться под свитер. — У моего кореша такой же батяня был: любил молодых учить и в люди выталкивать. А кого еще, как не сына? Вот и грызлись на этой почве, потому что у кореша свои закидоны. Батя его в инженеры толкает, а он в музыканты прет. Батя его в филармонию — а он в эстраду. Батя его в отдел культуры — а он в шараш-монтаж. Батя его в замзавы — а он за баранку. Батя его на обкомовский членовоз — а он к нам в глухомань. Это уже последняя остановка была, пятый год на пару со мной шурфы бьет. Батя три года как помер, а кореш спивается. Пожалей он старика, поддакни — и жили бы оба. Как люди.

— Вы не понимаете, Сима, — тихо сказала Танечка. — Здесь совсем другое.

— Так, а везде другое — разве я спорю? Я так… про кореша вспомнилось. Интересный мужик… Досыпать будем?

— Половина восьмого, — сообщил Олег. — Стоит ли? Все равно уже не уснем. Разве что Фома Петрович…

— Я лягу, — сказала Танечка и легла, отвернувшись к стенке, а я получил наконец возможность одеться.

Трусы с меня были не сняты, а только приспущены, и, когда Танечка отвернулась, я натянул их под простыней. Все остальное оказалось под Симиным задом — кроме носков, которые я сам вечером положил под матрас. Сима привстал, отдавая мою одежду, и снова сел. Я стал одеваться.

Шрам на животе был чуть выше старого шрама (от вырезанного еще в детстве аппендикса) и побаливал от прикосновений, но внутри никаких болезненных ощущений уже не осталось. Даже мой застарелый гастрит пропал, как и не было. Надо полагать, у господина воензнахаря действительно был замечательный арсенал… „Эфирный локомотив", подумал я, осторожно заправляя рубашку и не менее осторожно застегивая брюки. „Эфирные шланги"… Бредятина.

А эта белая кишка (подумал я, надевая носки), наверное, была эфирным зондом: гниль выскребать и нутряной огонь зельем душить, не отворяя плоти. Я нашарил туфли и посмотрел на Олега. Олег сидел рядом с Танечкой, машинально гладил ее волосы и с невообразимой сосредоточенностью смотрел, как я одеваюсь. У него был такой вид, как будто он, обойдя все блокировки, заставил „Кэннон" извлекать квадратный корень из отрицательного числа и вот теперь не знал, что делать со всеми этими сгоревшими процессорами.

Интересно, подумал я, какие еще „эфирные" штучки здесь применяются? Не вот эти ли самые, с Ладоборовым клеймом? Или с Бонапартовым. Для психопроб.

Наконец я надел пиджак (правая пола была заскорузлой от крови), снял с крючка плащ и сел, положив его на колени. Надо посидеть на дорожку. И надо как — то попрощаться с попутчиками. Дипломат я решил оставить: ничего особо ценного там не было, а в пути — обуза.

— Так значит, двери уже открыты? — спросил я, чтобы как-то начать.

Олег кивнул, а Сима посмотрел на меня с интересом.

— Куда собрался, Петрович?

Я вздохнул и встал.

— В Бирюково. Или в Березино. По шпалам. Все веселее, чем тут сидеть. А вы остаетесь?

— Не ты первый, Петрович, — лениво сообщил Сима. — Ходили уже — аж за три километра от шестого вагона. И вернулись.

— Почему от шестого? — спросил я. — Наверное, ИЗ шестого?

— Из нашего тоже, — возразил Сима. — А от шестого, потому что первых пяти нету. Эфирнулись куда-то вместе с паровозом.

— С тепловозом, — поправил Олег. Он все так же сидел рядом с Танечкой и гладил ее волосы. Она лежала молча, не принимая и не отвергая ласку. (Было у них что-нибудь ночью, или это мне тоже приснилось? Не знаю. Да и не мое это дело.)

— И что там, в трех километрах? — спросил я.

— Рассказывай ты, молодой, у тебя лучше получится. А то Петрович еще не знает.

— Все то же самое, — Олег пожал плечами. — Дорога, хлеба, перелески..

— Овсы, — поправил Сима.

— Овсы… — согласился Олег. — Все то же самое. И все не наше.

— То есть? — не понял я.

— Как вам сказать. Рельсы вроде бы те же, а вот шпалы уже в нескольких сотнях метров от нас — пластиковые. Или, может быть, из стекловолокна, потому что прозрачные… И столбы там другие, и нумерация не совпадает. В перелесках — окопы. Окопы, блиндажи, ходы сообщения. Все ухоженное, чистенькое, но видно, что используется. Гильзы аккуратными кучками. И по деревьям заметно, что стреляли не холостыми. Вдоль всей дороги — могилы. Братские. На некоторых еще трава не выросла. Не меньше ста фамилий на каждом камне. Со всего света — русские, латинские, китайские. Даже, кажется, африканские. А славянских меньше половины. Ну, и так далее.

— Вы сами все это видели? — спросил я.

— Нет, я выспрашивал. Это еще вечером, когда мы чай пили, группа смельчаков выбралась через переходник и пошла. За полночь вернулись — как раз когда мы воду настукивали. Взяли штурмом вагон-ресторан и отпраздновали свое поражение…

— Про вертухаев забыл, — сказал Сима.

— Вертухаи… Вдоль всей дороги, по обе стороны — оцепление. Далеко, насколько хватает глаз. Все яйцеголовые. Поближе к дороге — могилы, а подальше — оцепление. В стороны никого не пускают. Оружие не применяют, но и пройти не дают. Некоторые пытались прорваться, их болевыми приемами задержали. Одному — самому несговорчивому — руку сломали, но тут же вкололи транквилизатор, лубки наложили. Очень профессионально, без грубости, даже ласково. Починили, извинились от имени славянского воинства и отпустили. Внутрь оцепления. Такие дела.

— А вдоль дороги можно? — спросил я. — Внутри оцепления?

— Выходит, что можно. Пойдете?

— Уже не знаю, — сказал я сквозь зубы. И, обнаружив, что все еще стою, сел. Напрягая колени — чтобы не стучали друг о дружку. Следующую фразу я тщательно обдумал, решил, что ее тоже можно произнести, не разжимая зубов, и произнес: — Я не знаю, куда здесь можно прийти по шпалам.

— Никуда, — отозвалась Танечка.

Я хотел спросить: „Почему?" — но сумел только втянуть в себя воздух.

— Той ночью была гроза, — сказала Танечка. В стенку сказала, не оборачиваясь. — Некоторые не спали. Они говорят, что мы остановились во время грозы. А когда она кончилась — было уже светло, как днем. Ночью. Как днем.

— Сейчас наговорят, — хмыкнул Сима, — а ты слушай. И про гончих псов наговорят, и про грозу, и про дисковод со щупальцами…

— Дискоид, — поправил Олег.

— А не однохерственно? Извини, Танюха.

— Ничего, Сима, — сказала Танечка в стенку. — Я эти слова знаю.

Я повесил плащ обратно и стал расстегивать пиджак.

— Давайте хряпнем, — предложил Сима без особенной надежды на согласие. — Под икорку. А то когда еще эти палатки поставят. И бабок нет.

— А если бы и были? — сказал Олег. — Здесь, наверное, совсем другие деньги.

— Петрович, ты доперестроечными трешками рассчитывался. Остались? Вдруг подойдет?

— Попробуйте. — Я достал деньга и отдал их Симе.

— Сколько тут? — спросил он.

— Рублей двести, может, чуть больше.

— Годится. Васек двадцать пять с полтиной в месяц получает, а Хлява семьдесят, и каждый год вместе в Австралию летают. На море. Билеты казенные, но в кабаках-то сами платят.

— Не обольщайся, Серафим, — сказал Олег. — Здесь это просто бумага. Вот увидишь.

— Попытка — не пытка. — Сима сунул трешки в карман и нагнулся под столик. — Ну что, будем? — спросил он, выпрямившись и свинчивая крышечку с бутылки.

— Нет, — сказал Олег.

— Будем, — возразила Танечка и, оттолкнув Олега, села. — Наливайте, Сима! Ему побольше. — Она ткнула пальцем в Олега.

Олег пожал плечами и стал открывать икру.

„Сидра" уже не осталось, а от спирта (мы разбавляли его кипяченой водой из термоса) Танечка быстро захмелела и стала вести себя вольно. Ей было на все наплевать. Олегу тоже. Они по очереди кормили друг друга икрой с ложечки, а когда начали целоваться, Сима сунул мне в руку полный стакан и выволок меня в коридор. Коридор был очень большой и одновременно тесный. Вагон качался, потому что мы плыли в Австралию — расплачиваться в тамошних кабаках доперестроечными трешками. При такой качке было совершенно невозможно держать в руке полный стакан и не расплескать — поэтому я отпил половину и сообщил Симе, что в Австралии очень много русских: наши трешки наверняка будут иметь там хождение. А Олег, вообще-то, хам. Разве можно целоваться у всех на виду с такой женщиной? Ее надо носить на руках. Он ничего не понимает. И она, между прочим, тоже. Подумаешь, четыре вида спорта! А душа? Вот когда мы с Марой… Палубу опять качнуло, но я устоял. Однако, попытавшись допить, обнаружил, что стакан пуст. Чертова качка.

— Э, э! Туда нельзя! — сказал Сима.

Забрал стакан и поддержал меня под локоть, потому что я снова чуть не грохнулся на палубу. Я было возразил, что вовсе не завидую Олегу, но оказалось, что Сима разговаривает не со мной. Это была Жмотиха из пятого купе — ей зачем-то понадобился Олег Сергеевич, а Сима ее к нему не пускал.

Я понял, что мне надлежит освежиться.

Лучше всего было бы прыгнуть за борт и поплавать — но я был еще не настолько пьян. Поэтому я просто пошел в туалет и оставил Симу на съедение Жмотихе. А вот пусть попробует растолковать ей, почему нельзя. Танечке, видите ли, можно, а ей нельзя! Жмотиха не поймет…

Туалет был занят. Из тамбура дуло. Бриз, подумал я. Или пассат. Фу, какое нехорошее слово! Я еще раз подергал ручку туалета, ничего не добился и вышел в тамбур.

Здесь дуло еще сильнее, потому что насквозь: дверь слева была высажена, а справа — распахнута. Зато здесь почти не качало. „Пассат", — подумал я, жмурясь и подставляя под ветер лицо.

— Чего? — спросили меня.

— Пассат, — повторил я, усмехаясь. Я ждал, что меня поймут неправильно.

— Тут не положено, — сказали мне, оправдав ожидания.

— Это ветер такой, — хихикнул я. — В Австралию. Пассаты и муссоны.

— А-а, — сказали мне.

— А вы что подумали? — спросил я.

— Известно, что. Все тамбуры запассачены — вот, проветриваю. Куришь?

— Давайте, — согласился я.

— Я думал — ты угостишь. У меня махорка, да и той чуть.

Мы помолчали.

— Вообще-то, я не курю, — сообщил я. — Изредка, за компанию.

Стало неловко. И холодно. Я поежился и открыл глаза.

Мой собеседник сидел на верхней ступеньке в правом проеме (спиной ко мне и к ветру), подложив под себя газету. На голове у него была синяя фуражка, на плечах такой же китель, а в руках еще одна газетка, которую он читал. Какая-то местная малоформатная „правда" (я увидел слово „ПРАВДА" и удивился, что еще существуют, оказывается, газеты с такими названиями).

— Пойду, пожалуй, — сказал я ему в спину.

— Иди, проспись, — согласился он. — Чем вам еще заняться? „Мы ехали, мы пили", — пассажирская песня. Русь, мать вашу. В десятом наблевали, тут напассачили, проветривай после вас.

— А вы, случайно, не проводник? — догадался я.

— Был. На пенсии. Но ключ сохранил! — Он явно гордился тем, что сохранил ключ. Наверное, это было непросто.

— Очень предусмотрительно, — похвалил я.

Экс-проводник с ключом, видимо, дочитал газетку, потому что сложил ее вчетверо и повернулся ко мне. У него было лицо философа: с неосуждающим взглядом.

— Дверь ты высадил? — спросил он.

— Н-нет… — Растерялся я. — А…

— Вижу: где уж тебе. Ну, иди, спи, а потом — по новой.

— Погодите, — заторопился. — Что-то я у вас хотел спросить. Ах, да! Хоть вы и на пенсии, но, может быть, все-таки, в курсе…

— Курс у корабля. У нас маршрут: „Казань — Красноярск".

— Вот-вот, я об этом. Вы не знаете, когда мы приедем?

— Расписание на стенке напротив пятого купе. Грамотный?

— Да, но ведь мы стоим — уже больше суток!

— Значит, прибываем с опозданием на сутки и более. А не нравится — летай самолетом, будешь в порту на газетке спать. Тут хоть постели даем. Получил постель?

— Получил. Но я вас не об этом….

— Вот иди и спи.

Сколько-то секунд я смотрел в мелкие светлые лужицы его глаз. Там, на дне, было то, что часто называют мудростью.

Зря я с ним связался, — подумал я. Ни черта он не знает. И никто здесь ни черта не знает. Ехали, ехали и приехали — с прибытием вас, господа штатские! А товарищи, которым не нравится, пусть делают вид, что едем дальше.

— Чего ждешь? — спросил экс-проводник. — Ключа? Не дам…

Мне захотелось плакать! Но я не стал. Я пожелал экс-проводнику счастливого пути и ушел. Пускай думает что хочет и верит в свое расписание. А я ни во что не могу верить и ни о чем не хочу думать.

„Мара… — подумалось мне. — И Тимка… Господи!"

Туалет был свободен. Я заперся в нем.

Надо же! Человек убежден в незыблемости железнодорожных маршрутов, и ему хорошо. Он мудр. Убежденность — критерий истины. А мне вот, дураку, плохо.

„Мара…“ — снова подумалось мне.

Господи! Ну почему я? Почему со мной? За что, Господи?

Глава 6

Почему-то всегда получается так: все про все знают, а я в стороне. Как на другой планете, ей-Богу!

Оказывается, нас поставили на довольствие. По офицерским нормам. Это было первое, что сообщил мне Сима, выломав дверь туалета. Я там спал. Стоя, уперев локти в раковину, а лицо в ладони. Газета, которую я прижимал к лицу, была мокрой, хотя воды в умывальнике не было. Желая скрыть от Симы позорный факт, я спрятал газету в левый карман пиджака (правый слипся от крови и высох), после чего позволил выволочь себя на воздух.

Вдоль вагонов были накрыты столы под ярко-зелеными тентами. Яйцеголовые пятнистые солдатики в белых передниках разносили пищу. Большими черпаками из больших двуручных котлов наваливали в тарелки кашу, расставляли миски с салатом и мисочки с маслом, дымящиеся жаровни, пузатые широконосые чайники, кружки, солонки, перечницы и привлекательные графинчики, наполненные чем-то прозрачным, янтарно-солнечным.

За столами было тесно, и я подумал, что придется ждать, но Сима сказал:

— Идем, идем — вон там наши! — и поволок меня к дальнему правому концу стола.

— Умыться бы… — пробормотал я, вспомнив, где спал.

Сима, изменив галс, отбуксировал меня к большой цистерне, один торец которой был оплетен сверкающими гнутыми трубками, а из-под другого торчал обыкновенный кран. Я умылся.

Места для нас были зарезервированы рядом с Олегом и Танечкой. Мы сидели спинами к составу (к четырнадцатому вагону) у самого края стола. За торцом восседала и распоряжалась Жмотиха из пятого купе: ответственно хмурясь, резала масло на равные порции. В жаровнях (их было по штуке на пять человек, и Жмотиха была с нами пятой) обнаружилась тушеная козлятина. Танечка положила свою порцию Олегу. Салат делить не стали: его было много. Хлеба совсем не было, но вареная полба — та самая каша из двуручных котлов — оказалась очень даже ничего. А привлекательные графинчики (кто-то поспешил это выяснить и теперь отплевывался, вытирая кружку овсом) содержали в себе растительное масло. Для салата. Сима, не забывший захватить бутылку спирта, утешил экспериментатора.

Многие принесли с собой икру (Олег тоже), но она не пользовалась популярностью — в отличие от жмотихова сервилата. Она порезала его тонкими кружочками в освободившуюся мисочку из-под масла и пустила по столу. (Почему „жмотиха"? Олег называл ее Ядвигой Остаповной и был прав.) Симина бутылка тоже пошла по столу и не вернулась.

А на десерт солдатики приволокли необхватные деревянные блюда с золотистыми дынями, нарезанными толстыми ломтями.

Если обед будет таким же, как и завтрак, то жить можно. Мне даже стало неловко за мою пьяную истерику в туалете. Хорошо, что никто не видел. Вгрызаясь в дыню, я украдкой огляделся, но экс-проводника поблизости не обнаружил. А Симе было не до меня. Сима решил приударить за Ядвигой Остаповной и что-то ей втолковывал. С жестами. Ядвига Остаповна снисходила. Олег тоже был занят дыней, но не вгрызался в нее, как я, а отделял от гигантских ломтей кожуру, резал их на маленькие кусочки и подкладывал Танечке.

Да и все уже были заняты не столько дынями, сколько друг другом. Распадались вагоны, и формировались землячества. Семейные кланы. Профсоюзы. Клубы по интересам. Кажется, даже политические партии. А не поискать ли и мне собеседников с конгениальным менталитетом? Может быть, где-то за этим веселым столом уже сформирован маленький, но гордый профсоюз программистов, эфирнувшихся черт знает куда из привычного мира? Ау, братья по интеллекту!

Глухо…

Ну что ж, не я один одинок. Вон, и лысый папаша в очках не знает, куда себя деть. Затравленно озираясь, держит своего бутуза за лямки и пичкает дыней. Угораздило же их эфирнуться сюда без мамы. Мне-то еще повезло. И Тимке тоже…

Бутуз между тем зашвырнул недоеденный ломоть под стол и стал вырываться. Я посмотрел, куда он рвется.

Пикник, уготованный нам чуть не застрелившимся генералом дивизии Грабужинским и бежавшим из-под ареста генерал-ефрейтором Хлявой, продолжался. Культурной программой.

Между столами и вагонами был сооружен обширный квадратный помост, на котором яйцеголовые солдатики демонстрировали воинские искусства. Что-то вроде восточных единоборств, приправленных английским боксом и молодецкими славянскими замахами. Молодецкие замахи превалировали и даже довлели. Восточный штучки-дрючки оказались для них выгодным фоном, и только. Как раз когда я протолкался поближе, широкоплечий и брюхастый юноша муромец обхватил тощего ниндзю поперек туловища и через головы зрителей кинул в овсы. Так его! Знай наших! Я зааплодировал вместе со всеми.

Окруженный секундантами ниндзя ворочался в овсах, изничтожая их прикосновениями пятнистой головы-яйца, а брюхастый юноша муромец, оглаживая воображаемую бороду, упруго косолапил по помосту, покачивал могутными плечами и зычно выкрикивал оскорбления возможным соперникам:

— А вот, кому еще своей головы не жалко? Всех раскидаю, лопни мое яйцо! Кто на Русь, мать нашу?

На помост выбрался еще один ниндзя. С двумя автоматами, очень похожими на наши „калашники“. Илюша было изготовился — но драться они не стали. Перекинулись двумя-тремя неслышными фразами, после чего юноша закинул один автомат на плечо, легко (слишком легко для своей комплекции!) спрыгнул следом за ниндзей с помоста, и оба побежали прочь от состава сквозь отхлынувшую толпу. Только что поверженный ниндзя и все его секунданты бежали туда же, мимоходом перепрыгивая через столы и скамьи. И солдатики в белых передниках — тоже, побросав чашки-ложки и на бегу срывая с себя передники. Почти у каждого был автомат с примкнутым штыком…

А через пару секунд ожили обе „шилки“.

Толпа, давя сама себя, посунулась к вагонам. Меня и еще нескольких человек, угодивших в некое аномальное завихрение, вынесло на помост. Не везет, так уж по-крупному — мы же тут, как на ладони. Впрочем, в следующий миг я пересмотрел свою точку зрения: лысому папаше не повезло еще больше. Прижатый к помосту у самых моих ног, он держал своего бутуза на вытянутых руках, чтобы не задавили хотя бы его. Я взял бутуза и поставил рядом. Папаша, отчаянно извиваясь, тоже сумел вскарабкаться и сразу стал исследовать чадо на предмет возможных повреждений. Слава Богу, их не было. Бутуз вырвался и жадно смотрел туда, куда побежали дяденьки с автоматами.

Я тоже стал смотреть.

Оцепление как стояло в трехстах метрах от насыпи, так и продолжало стоять, не двигаясь. Им, чуть не на головы, сыпались парашютисты. У них (и у нас) над головами с леденящим конечности гулом пронесся сбитый „шилками" самолет и врезался в землю где-то у горизонта. Сквозь них бежали их вооруженные коллеги и, едва пробежав, немедленно вступали в рукопашную с едва успевшими приземлиться парашютистами… А оцепление продолжало стоять.

— Это показательный бой, — сказал у меня над ухом дрожащий голос. — Ненастоящий, понимаете?

Я оглянулся. Это был папаша в очках. Очки были разбиты. Одной рукой прижимая к бедру бутуза, он другой рукой вытирал обильный пот с лысины. Ему очень хотелось, чтобы я поверил его словам — тогда он, может быть, и сам поверит им.

Но я покачал головой и указал на горизонт, где полыхали в овсах останки сбитого самолета.

— Пустой… — умоляюще сказал папаша. — Радиоуправляемый, понимаете? Для эффекта!

— А могилы? — спросил я, с трудом разлепив губы.

— Могилы? — испугался он.

— Там… — Я махнул рукой влево, в сторону головы состава. — Братские могилы. Свежие.

— Вы их видели?

Я отрицательно покачал головой, будучи не в Силах оторвать взгляд от побоища в трех сотнях метров от нас. И никто, кроме этого бедняги с разбитыми очками и обузой-чадом, не мог оторвать взгляд.

— Театр! — восклицал он, почти уверенно. — Представление, понимаете? Спектакль на открытом воздухе. Так сказать, на пленэре! У них здесь такое гостеприимство: сначала — хлеб, а теперь вот и зрелище.

На него-зашикали, но он уже не мог остановиться. Его понесло.

„Спектакль? — подумал я. — Скорее уж — гладиаторский бой. Массовый “.

— Папа, почему они не стреляют? — спросил бутуз.

— Чтобы не попасть в людей, Борик. Не смотри, не надо.

Он был еще и непоследователен, лысый недоверчивый папаша. „Спектакль", и вдруг: „не смотри"!.. Но он, по-видимому, правильно ответил на вопрос наблюдательного Борика: не стреляют, чтобы не попасть в людей.

Люди — это мы…

Все парашютисты были чернокожие, рослые (каждый на голову выше наших солдатиков), крепкие, в ладно облегающих ярко-зеленых комбинезонах. И без этих дурацких яиц вместо головы. Но именно поэтому они гибли один за другим. У наших солдатиков была изумительно простая тактика: во что бы то ни стало, боднуть! Выстрелов не было. Автоматы использовались только в качестве дубинки и пики. Были кружения, выпады, прыжки, удары руками и ногами. И головой. Каждый удар головой был смертельным — если ударял наш. Парашютисты падали с глубоко выжженными грудными клетками и животами, с отхваченной в беззвучной оранжевой вспышке стопой или локтем, кто-то неосторожно зажал голову нашего солдатика под мышкой — и упал без плеча, истекая кровью. С нашей стороны потери были очень незначительны, но тоже были. Кто-то из наших, выжигая головой овес, корчился, пригвожденный к земле штыком. Двух других чернокожий гигант-парашютист ухватил за шиворот, приподнял и, стукнув лбами, отбросил в стороны обезглавленные тела. Непобедимым оказался еще один гигант, обративший против наших солдат их же оружие (или защиту): он поймал одного из наших за ноги и, вращая им, как всесокрушающей булавой, успешно отмахивался от целого взвода яйцеголовых и сеял смерть. Пытаясь использовать живую булаву как можно эффективнее и дольше, гигант вращал ее на уровне грудей и животов. Его ошибка заключалась в том, что он использовал именно живого, а не убитого противника: „булава" ухватилась руками за ворот и самоотверженно отключила защиту. Уже в следующий момент гигант упал, протараненный с трех сторон.

Он был последним.

Последним сражавшимся — потому что двоих чернокожих гигантов наши, кажется взяли в плен. Одному, навалившись толпой и стараясь не касаться его головами, заломили руку назад и вверх и повели, полусогнутого, куда-то направо вдоль оцепления. А второй сам поднял руки, сцепив пальцы на затылке, и побрел туда же.

Обоих втолкнули в налетевший откуда-то вертолет.

Ярко-зеленый хищник, заглотив добычу и схлопнув челюсти люка, бесшумно взмыл… Все-таки, облачность тут ненормально низкая и плотная. Не бывает такой облачности. Вертолет канул в нее, как в грязную воду, и растворился каплей зеленых чернил. Я все же успел углядеть аляповатый опознавательный знак на борту: белый восьмиконечный крест на разделенном диагональю малиново-синем квадрате. Цвета российские — но крест какой-то странный.

На поле боя посыпались новые вертолеты. Белые, помеченные большими красными крестами на бортах и на брюхе. Это были незатейливые медицинские кресты. Понятные, привычные, почти родные в этом чужом озверевшем мире, где убивают так запросто, много и весело. А вот это, видимо, и есть та самая богатая практика, которую господин воензнахарь предлагал Танечке. Белые фигурки санитаров передвигались внешне беспорядочными короткими перебежками, на миг склонялись над телами и частями тел и бежали дальше. Редко, очень редко они останавливались, чтобы развернуть носилки.

Победители шли следом, подбирали убитых и стаскивали их в одно место, как раз напротив нашего помоста, по эту сторону оцепления. Оцепление продолжало стоять. Трупы (и своих, и чужих, без разбора) укладывали в аккуратный длинный ряд. Ногами к нам, головами к югу — если там все еще был юг. В этом чудилось что-то языческое. И одновременно шекспировское.

Вся санитарно-похоронная суета заняла очень мало времени (я не смотрел на часы, но вряд ли больше двадцати минут). Потом было что-то вроде краткого торжественного построения, и трижды прозвучал залп. Одиночными. В небо. Это были первые выстрелы после начала битвы („шилки“ стреляли до). Вертолеты вспорхнули вспугнутой стаей белых птиц и пропали. Солдатики, побросав автоматы в кучу к ногам оцепления, потянулись обратно к столам, на ходу подбирая свои передники.

Трупы остались лежать.

„Представление окончено?" — подумал я и оглянулся на папашу с бутузом Бориком. Но их не оказалось рядом. Никого уже не было рядом — я один торчал на помоете. Как дурак. Как нецивилизованный дикарь.

Все (все!) сообразили, что это по меньшей мере неприлично: глазеть на трупы. Даже лысый папаша сумел увести своего Борика. Только я продолжал глазеть.

Я подбежал к краю помоста, помешкал, прыгнул, подвернув (ну конечно же!) ногу, и захромал туда, где были все.

Все почему-то были возле нашего, одиннадцатого, вагона, который теперь, после того как исчезли первые пять, оказался центральным. Они там все галдели и толкались, наседая на кого-то в центре, а тот, на кого они наседали, громогласно (в мегафон, что ли?) обещал соблюсти закон, ответить на все вопросы и разрешить возникшие затруднения — но для начала просил помолчать и послушать речь какого-то полковника.

Я заметался.

Мне очень хотелось узнать ответы на все вопросы и чтобы кто-нибудь разрешил мои затруднения. Но сквозь галдящую толпу мне, с моей подвернутой ногой, было не протолкаться. Мало мне было татарской стрелы — так еще и нога! Поэтому я совершил обходной маневр.

То есть, я вознамерился его совершить — пройти по вагонам, благо двери уже открыты, и послушать речь полковника из окна своего купе, но оказалось, что не я один такой умный. В тамбуры тоже было не протолкаться, на подножках висели. Пришлось мне пролезть под вагоном на ту сторону и с той стороны хромать к своему одиннадцатому.

На той стороне оказалось пусто и тихо. Мирно. Овсы подступали к самому полотну — серые и поникшие, но не вытоптанные, не залитые кровью, ни чужой, ни нашей. Редкая цепочка солдат стояла далеко и неподвижно. И даже галдеж толпы сюда почти не доносился, лишь изредка был слышен мегафонный глас. Но на него можно было не обращать внимания. Можно было ни на что не обращать внимания.

Мне вдруг захотелось остаться тут навсегда: лечь в овсы и лежать. Пусть они там, на той стороне, воюют, стреляют и прыгают, пусть хоронят своих мертвецов, отвечают на все вопросы и разрешают затруднения, возникшие у шпаков, пусть произносят речи. Меня все это не касается. Я лягу и буду лежать.

Но я вспомнил о тех, что лежали там. Головами к югу. На той стороне. „Их тоже все это уже не касается", — подумал я и захромал к своему вагону, топча овсы.

Дверь была открыта, а толпившиеся в тамбуре толпились у той стороны — где дверь была не открыта, а высажена. Из туалета, в котором тоже была высажена дверь, несло. Я задержал дыхание, собираясь поскорее проскочить в вагон, — но в первых рядах толпившихся увидел Симу, а Сима увидел меня.

— Петрович! — заорал он, — Давай сюда! Старики, пропустите Петровича! Ты где пропадал? Щас Умориньш говорить будет.

— Кто такой Умориньш? — спросил я, когда „старики", расступившись, пропустили меня к Симе. Похоже, Сима был у них в авторитете.

— Щас увидишь, — пообещал Сима, заботливо отводя от меня чей-то локоть. — Потише, старик, у Петровича бок раненый.

— У меня самого легкое пробито, — огрызнулся тот. — Ассегаем. Я почти сутки кровью харкал.

— Вот ты и не толкайся, старик, побереги легкое, — посоветовал Сима. — Тебе видно, Петрович?

Мне было видно. Прямо перед нами, стиснутая толпой пассажиров, стояла ярко-зеленая с желтыми пятнами бронированная машина непривычных очертаний. Вместо кузова у нее была обширная, ничем не огражденная низкая платформа, и на ней стояли четверо. Один яйцеголовый, в длинной, до пят пятнистой плащ-накидке с золочеными эполетами и такими же витыми аксельбантами поверх нее, — и трое с нормальными лицами. Из этих троих один был рослый, крепкий, чернокожий, в ярко-зеленом облегающем комбинезоне и с непокрытой головой. Ни эполет, ни аксельбантов у него не было, а были яркие многоцветные нашивки и звезды на рукавах комбинезона. Двое других (европеец и не то японец, не то китаец) были одеты в серо-голубые штатские костюмы, но вид имели по-военному подтянутый, подчеркнуто строгий и даже высокомерный. Голубые каски с белыми буквами OUN у них на головах отнюдь не казались лишними. Мегафон был в руках у европейца, и европеец что-то не по-русски говорил, а из толпы его очень по-русски перебивали.

— Которые в касках — наблюдатели, — пояснил Сима. — Чтобы закон не нарушался. А Умориньш самый блискучий, без головы. Щас он нам скажет. С броневичка, как Борис Николаевич.

— Дайте послушать! — оборвал Симу проткнутый ассегаем.

— Так не по-русски же, — удивился Сима. — Или ты сечешь?

— Секу понемножку. Сейчас он говорит на иврите — правда, с ужасным акцентом. Растягивает гласные, как все техасцы, и три звука не выговаривает, но понять можно.

— Тогда переводи.

— Незачем: он уже говорил это по-русски.

— Тогда чего слушать?

Проткнутый ассегаем раздраженно пожал плечами, но логика была на стороне Симы.

— Ничего такого он не сказал, Петрович, — понизив голос, объяснил Сима. — Он сказал, что сначала будет речь полковника Умориньша, потом приветствие этого черномазого, потом отлеты на вопросы. И про законы говорил, что будут выполняться на все сто процентов. А теперь повторяет — специально для тех, кто по-ивритски сечет. Японец то же самое базлал? — спросил Сима у проткнутого.

— Не знаю. По-видимому, да. Кстати, Умориньш — не полковник, а приказ-полковник, а „черномазого" по-русски называли штатс-подмаршалом Н'Гомбо. На селькупском обе приставки прозвучали одинаково: „колдун". Или „шаман". Шаман-полковник и шаман-подмаршал. Это я к тому, что дайте все-таки послушать. Даже из малознакомых языков можно извлечь полезную информацию, если произносится один и тот же текст.

— Старик, я же не знал, что ты такой умный! Ну, прости, а? Давай сюда поближе, тут слышней. Петрович, подвинемся?

— Спасибо, уже незачем. По-моему, он закончил.

Действительно, техасец уже перестал говорить и протянул мегафон яйцеголовому, в аксельбантах, приказ-полковнику Умориньшу. Приказ-полковник коротко, от бедра отрицательно махнул растопыренной ладонью и по-кошачьи мягко выступил на несколько шагов вперед. Остановившись у самого края платформы, он заложил руку за спину и стал качаться с пятки на носок.

Гомон в толпе понемногу стихал — все ждали, что скажет приказ-полковник Умориньш.

Яйцо у него на плечах было такое же ярко-зеленое, как у Хлявы, но не с пятнами, а тремя восьмиконечными крестиками в рядок — как раз на том месте, где должен быть лоб… Может быть, приказ-полковник оглядывал и оценивал аудиторию. Может быть, заглядывал в себя, делая вступительную ораторскую паузу. Лица у него не было, и понять, куда он смотрит, было невозможно. Перестав качаться, он резким движением откинул в стороны полы своей пятнистой плащ-накидки, правую руку положил на пятнистую кобуру, а пальцы левой сунул под ремень. Из яйца на его плечах раздался голос (и сразу стало ясно, почему он отказался от мегафона):

— Солдатами не становятся, господа! Ими — рождаются!

Наверное, в этом месте ему всегда возражали, потому что он привычно замолчал. Но мы возражать не стали, и приказ-полковник, дернув эполетом, продолжил.

(В дальнейшем он обходился без ораторских пауз, делая лишь короткие передышки после долгих периодов. Все его фразы были круглы, обкатаны и не однажды произнесены. Они впечатывались в мозг, оставляя в извилинах вдавленный след смысла, который постигался не сразу — и эта задержка, судя по всему, происходила неспроста, она была заранее умышлена приказ-полковником. Даже во время особенно долгих пауз лишь немногие из пассажиров успевали произнести не вполне осознанные и маловнятные реплики.)

— Я глубоко убежден в том, — говорил нам приказ-полковник Умориньш, — что здесь, среди вас, тоже нашлось бы немало прирожденных солдат! Но общий уклад штатской жизни, увы, не способствует ни проявлению, ни воспитанию в современном человеке высоких воинских качеств. Даже напротив тому: боевой дух, генетически присущий прирожденному воину, педагоги именуют „естественной детской агрессивностью" — и, противореча собственной формулировке, всеми доступными им средствами давят в человеке естество! А повседневная безопасность вкупе с безопасной повседневностью штатской жизни успешно довершают начатое в детстве подавление воина в мужчине. Даже славяне — народ, само имя которого напоминает нам о его былой воинской славе. А?

Последний возглас явно не имел отношения к лекции, да и пауза не была ораторской. Помолчав, приказ-полковник бормотнул что-то вроде „виноват" и „никак нет", сунул руку за ворот накидки и чем-то там громко щелкнул, после чего долго и молча стоял навытяжку. Потом расслабился, еще раз щелкнул и, откашлявшись, продолжил:

— Иногда я удивляюсь тому, что армии все еще существуют. Я с ужасом вглядываюсь в грядущее, обещанное нам так называемыми прогрессивными социологами, и меня прошибает холодный пот, когда я пытаюсь представить себе мир без войны. Но логика и здравый смысл приходят мне на помощь, и я с облегчением стряхиваю с себя беспочвенные кошмары. Воин, солдат, ландскнехт, рейнджер спит или бодрствует в каждом из нас, господа! Он может уснуть надолго, порой — на целые поколения. Но спит он чутко, как посменный часовой. Рано или поздно звучит побудка. Рано или поздно цивилизация начинает задыхаться в атмосфере, перенасыщенной безопасностью. Ведь мир без войны — это воздух без кислорода! И тогда старики вспоминают былые баталии, в которых некогда стяжали славу их прадеды, и, пряча глаза, шепелявят дежурные фразы о „бессмысленности массовых убийств" — а юноши, вежливо слушая их осторожные бредни, вдруг различают за привычной вонью обыденных заклинаний нечто живое и новое. И жадно глотают кислород геройства, воинской чести и доблести. Вскоре они неизбежно осознают, что сами же и являются источником этого кислорода! Тогда возникают и переполняются призывные пункты, растут ополчения, макаронные фабрики снова штампуют патроны, а на тягачи и бульдозеры возвращаются орудийные башни. „Что такое мир? Чуткий сон войны!" — так сказал поэт. Я скажу больше: мир — это сплошной и огромный повод к войне. Мужчине с проснувшимся геном геройства и доблести всегда найдется достойное дело на этой земле!

Умориньш снова сунул руку за ворот и, щелкнув, постоял навытяжку — видимо, с кем-то проконсультировался.

— Не стану далеко ходить за примерами, — сообщил он нам, снова включившись, — но естественным образом перейду к причинам 121-й Междуармейской баталии, свидетелями которой вы пожелали стать.

Характер его речи едва заметно изменился. Говорил он не менее категорично, но уже не вдавливал фразы в наши мозги, а вцарапывал их точными, уверенными штрихами — и вроде бы даже морщился от производимого скрипа.

— Как вам, наверное, известно, экономисты юга Восточной Сибири указали предпринимателям на реальную опасность роста продовольственной экспансии из-за Урала. В частности, акционерам кулинарных и в особенности кондитерских фирм Благовещенска, Хэгана и Цицикара был обещан не менее чем пятипроцентный спад дивидендов в будущем году. Основным же источником предполагаемой экспансии были названы северные княжества Федеративной Республики Русь. Вняв предостережениям экономистов, Объединенная Негоциация Амурских Штатов закупила услуги двух гвардейских воздушно-десантных полков Независимого Царства Сомали и заявила право сильного на Мурманский целлюлозно-кондитерский комбинат. Купеческая Дума княжества Карелия, не захотев за здорово живешь отдать контрольный пакет акций своего самого прибыльного предприятия, усилила моторизированную пехотную дружину княжества дюжиной австралийских вертолетов прикрытия и Дважды Крестоносной Отдельной Королевской ротой ПВО Канады, после чего объявила о своей готовности к обороне. Баталию было решено провести здесь, на территории суперплаца Бербир, примерно равноудаленной и от Благовещенска, и от Мурманска.

Приказ-полковник высвободил руки из-под ремня, запахнул полы накидки и встал по стойке „смирно". Голос его зазвенел:

— Около двенадцати часов тому назад вы были свидетелями первого огневого контакта с супостатом: доблестная Королевская рота ПВО Канады уничтожила транспорт с крупным рекогносцировочным десантом из Сомали. Сегодня бои местного значения идут на всей территории суперплаца — и только что был закончен один из них. В настоящий момент взвод божедомов из полка обслуживания суперплаца Бербир приступил к отданию последних почестей ста семидесяти трем павшим сомалийским десантникам и пяти членам экипажа транспорта, сбитого вчера. Они! Стяжали! Славу!

Приказ-полковник Умориньш умолк и склонил яйцо.

Наблюдатели, поспешно сдернув голубые каски, тоже склонили головы — а „шаман-подмаршал“, наоборот, запрокинул лицо и воздел к небу ручищи с растопыренными розовыми ладонями.

Кто-то позади меня шумно вздохнул.

— И здесь дурдом! — громко сказал Сима. На него шикнули.

Я уже ничему не удивлялся. Никто уже ничему не удивлялся. Все мы слушали и вряд ли даже пытались понять.

Я поискал глазами Олега и Танечку и обнаружил их совсем рядом с вагоном. Танечка мелко-мелко, по-старушечьи, крестилась, а Олег изображал приличествующую скорбь, но при этом о чем-то напряженно думал — и, кажется, был близок к принятию какого-то решения.

Минута молчания кончилась. Шаман-подмаршал уронил руки, наблюдатели надели каски, а приказ-полковник Умориньш гордо вздернул яйцо и продолжил речь:

— Всемерно уважая супостата, я тем не менее позволю себе высказать полную уверенность в том, что и остальных наемников Объединенной Негоциации постигнет подобная участь. И в воздухе, и на земле сомалийский десант стяжает славу — но не победу!

Шаман-подмаршал остался вполне равнодушен к этому заявлению — но, может быть, он просто не понимал по-русски.

Умориньш мягким движением заложил руки за спину, сделал кошачью пробежку влево и вправо по краю платформы и опять повернулся к нам.

— Мне часто задают один и тот же вопрос, — вкрадчиво сообщил он. — А не разумнее ли, мол, сражаться там, на территории непосредственных интересов воюющих сторон? Мол, стоит ли нам погибать на каком-то там суперплацу, и не могут ли сомалийцы просто взять штурмом пресловутый целлюлозно-кондитерский комбинат, расположенный не здесь, а в юго-восточном пригороде Мурманска?

Аудитория зашумела в том смысле, что да, вопрос, действительно, резонный.

— Ну что ж! — Приказ-полковник запахнул накидку и скрестил руки на груди. — Отвечу на ваш сугубо штатский вопрос.

Он вытянул левую руку и стал загибать пальцы.

— Во-первых, даже кратковременная эвакуация столь густонаселенного города, как Мурманск, влетела бы Купеческой Думе в копеечку, превосходящую стоимость того самого контрольного пакета акций, с которым она не желает расстаться. Во-вторых, Объединенная Негоциация, даже овладев комбинатом, понесла бы не меньший урон от неизбежных в ходе военных действий разрушений. И в третьих: кто должен будет восстанавливать личное недвижимое имущество подданных князя Карелии? Имущество, которое не относится к предмету спора между нашими нанимателями, но столь же неизбежно пострадает в ходе баталии? Разумеется, победившая армия. Подчеркиваю: армия, а не сторона! Вряд ли таковое восстановление окупится гонораром. Стоит ли, наконец, упоминать о том, что самая тщательная эвакуация недисциплинированных штатских лиц с места предстоящей баталии не гарантирует их от более чем возможных несчастных случаев? Все вы знаете Международный Закон о войне: пропажа без вести штатского лица в районе боевых действий чревата пожизненным заключением для десяти воинов; установленная гибель штатского лица в районе боевых действий — расстрелом стольких же. В каждой из воюющих армий! Да, для Международного Трибунала, господа штатские, жизнь любого из вас как минимум в двадцать раз дороже моей. Или его! — Умориньш повернулся и, ткнув рукой, указал на чернокожего гиганта подмаршала, который улыбнулся и согласно кивнул (значит, по-русски он все-таки понимал). — И вообще, любого из нас! Более того: я сам — лично я, приказ-полковник Умориньш, обязан буду расстрелять девятерых своих солдат и застрелиться сам. И то же самое обязан будет сделать высший приказный офицер сомалийской части… — (снова жест Умориньша и обаятельная улыбка Н’Гомбы), — если погибнет один из вас!

— Поэтому, господа, — тихо, но очень внушительно произнес он после паузы (на сей раз вполне ораторской), — я убедительно прошу вас не выходить из зоны безопасности — она ясно обозначена цепью воев суперплаца Бербир. Возможные действия воев по удержанию увлекшихся зрителей в границах означенной зоны я убедительно прошу не рассматривать как насилие с их стороны. Уверяю вас, господа: даже из окон ваших вагонов обзор в любое время суток будет не хуже, чем из сенатской ложи в Колизее. Желающие смогут арендовать или приобрести бинокли и подзорные трубы в интендантстве суперплаца Бербир.

В голосе приказ-полковника не было ни горечи, ни гнева, он говорил о биноклях, как о чем-то само собой разумеющемся. Видимо, поэтому, жутковатый смысл сказанного не сразу проник в мое сознание. Первой, кажется, отреагировала Танечка:

— Господи, — тонко проговорила она, — да за кого нас принимают? — и, крикнув: — Олег! — она с неожиданной силой развернула его к себе, ухватила за плечи и стала трясти. А Олег не пытался ее успокоить — он думал о чем-то своем, глядя поверх голов на горизонт, где все еще дымилось.

— За шпаков они нас принимают, — сообщил Сима (мне, а не Танечке) и заворочал задом, протискиваясь обратно в тамбур. — Так мы и есть шпаки, Петрович, и останемся шпаками. Пошли на хрен отсюда! — и поволок меня за собой, расталкивая заинтересованных, ужасающихся, скептиков и тех, кто ничего не понял.

Сима понял все. И гораздо раньше, чем я.

Приказ-полковник Умориньш сказал не всю правду. Но сделал достаточно много тонких намеков, чтобы мы сами могли догадаться о том, что не сказано. Я не хотел догадываться. Мне это было вовсе ни к чему. Я сопротивлялся пониманию изо всех моих слабых сил.

Сима выдернул меня из переполненного тамбура, как полотенце из набитого комода, и ринулся вперед. Я кое-как дохромал следом за ним до купе и повалился на полку. Сима уже сидел напротив и откупоривал лекарство от всех скорбей.

Приказ-полковник Умориньш кричал, перекрывая поднявшийся ропот, голос его был слышен даже здесь.

— И в заключение! — кричал он. — Смею заверить! что авантюра амурских негоциантов! обречена на провал! Наши новейшие средства индивидуальной защиты! Боевой дух! Традиции воинской доблести… со времен Ладобора и Дыбника…

— Давай, Петрович! — рявкнул Сима, перекрывая голос полковника, и сунул мне стакан, держа наготове еще один. — Давай залпом — и сразу запей!

„Незнание не освобождает, — подумал я, садясь и принимая стакан. — Да. Но бывают такие знания, что лучше без них“.

И я дал залпом и сразу запил, а голос приказ-полковника за окном сменился другим голосом — неожиданно певучим, завораживающим баритоном, что-то весело вещавшим не по-русски.

„Имею право не знать, — думал я, чувствуя, что засыпаю, оглушенный спиртом. — Ну какой из меня секирник? — думал я. — Или дыбник? С чего они взяли?.. Это был только сон…“

Глава 7

…Не помню, сколько дней мы с Симой не просыхали, и не знаю, что в эти дни происходило снаружи. Видимо, кто-то действительно взялся разрешить возникшие у нас затруднения — и, видимо, преуспел. Потому что 58

однажды, проснувшись в темном купе, я долго слушал перестук колес, Симин заливистый храп и Танечкины всхлипывания сквозь сон.

Мне казалось, что я знаю, почему она всхлипывает — надо только напрячься как следует, и я сразу вспомню… Вспоминалась почему-то братская могила, на которую Танечка за неимением живых цветов принесла бумажные, скрученные из салфеток, а мы с Симой — бутылку спирта и стаканы. Почти в самом конце списка на полупрозрачном желтоватом могильном камне мы отыскали строчку:

„Хлява О. С., ген. — ефрейтор“.

Перед ним в списке был „Тунг-Томбо, гв. капрал", а после него — „Юрич А. В., инж. — поручик" и „Яа-Нгуги, гв. копейщик".

— Мне страшно, — сказала Танечка, возложив неживые цветы к этим строчкам. — У него инициалы, как у Олега.

(Олега с нами почему-то не было).

— А ты не бойся, Танечка, — прогудел Сима и забрал у меня бутылку. — Его Орфеем звали. Орфей Силович Хлява. Ну, земля ему пухом! — и он разлил спирт по стаканам.

Танечка ушла, и мы опять остались вдвоем, но ненадолго. Кто-то к нам присоединился, и еще кто-то, и еще. Потом Сима с кем-то дрался, а я пытался разнимать, но, кажется, безуспешно, потому что еще какое-то время спустя Сима втаскивал меня в тамбур и говорил, что надо спешить. Куда и зачем надо спешить — этого он мне объяснять не стал. Может быть, сам не знал, а может быть, не хотел.

— Нас, Петрович, эта война не касается, — говорил он мне уже в купе, суя к моему лицу стакан.

— Никаким боком! — соглашался я и все отпихивал надоевший спирт.

Танечка была здесь же и почему-то тоже хотела, чтобы я выпил, но я больше не мог. А Олега все не было, и некому было защитить меня от распоясавшегося алкаша.

— А вот Хлявы коснулась, — наставительно говорил Сима. И снова совал мне стакан. — Крепко коснулась. И вроде как из-за нас. Жалко Хляву, Петрович?

— Жалко, — кивал я и опять отпихивал.

— И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!

И он почти силой влил в меня полстакана спирта.

— А теперь спи, Петрович! — приказал он, когда я, давясь икотой, запил спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного. — Крепко спи, — повторил он. — Надо, Петрович… Да не вздумай выблевать — убью!

Но я еще долго не мог уснуть, икая и пытаясь вникнуть в смысл его беседы с Танечкой — что-то про дурдома, которые не лучше и не хуже один другого, а просто разные, но свой дурдом роднее. А Олега все не было и не предвиделось, и почему-то это было правильно. Танечка плакала и соглашалась: правильно, мол, — но все равно плакала. Так я и уснул под ее плач, а проснулся под всхлипывания.

Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне. Я вытянул руку к окну и ощутил пальцами стекло. Значит, окно было не зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали.

В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял. Через оконное стекло проникали высокое солнце и станционные шумы. В купе кроме меня не было ни души, а на столике громоздился ящик. Солнце насквозь просвечивало его пластмассовые дырчатые бока и оглаживало узкие горлышки пузатых бутылок с янтарно-коричневым содержимым. Меня замутило. Бутылки были знакомые, хотя я таких уже давно не видел — точнее, старался не замечать из-за непомерно возросших цен.

Кое-как я встал и, навалясь на ящик, выглянул в окно. Мы стояли на втором или на третьем пути: какой-то состав загораживал от нас станцию. В просвете между вагонами мне была видна часть вокзального фронтона с буквами: „ИРЮК" — Бирюково, надо полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три часа от Тайги… Надо привести себя в порядок — и побыстрее. Надеюсь, Сима не обидится.

Я взял из ящика бутылку и сел. Это была даже не „Плиска“ — это был „Слынчев Бряг“, вкус которого я уже основательно подзабыл. Помню только, что вкусно. (Крышечка не хотела отвинчиваться, и пришлось опять воспользоваться наконечником стрелы.) Вкусно и безумно дорого: уже, говорят, больше тысячи… Стоп.

Я завинтил отвинченную было крышечку и поставил бутылку на столик. У Симы таких денег нет. Это чужие бутылки.

Икры поесть, что ли?..

Меня опять замутило. Я лег, уткнувшись лицом в подушку, и стал мучаться совестью.

Но если кто-то сел к нам в Бирюково — значит, кто-то из нас в Бирюково выходит. Кто? Танечка едет в Красноярск — это я помню. Олег… Олег, кажется, тоже. Значит, Сима? Насколько я понял, он работает в какой-то глухомани, в сейсмической партии. Бирюково, конечно, глухомань, но что тут делает сейсмическая партия? Нечего ей тут делать, и незачем Симе выходить в Бирюково…

А, ладно — подожду, и выяснится. А за бутылку извинюсь. Ведь не отпил же, только откупорил.

Выяснилось довольно скоро. С треском откатилась дверь, и Сима, пыхтя, втащил в купе еще один ящик бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега с ними не было.

Я сел.

— Проснулся, Петрович? — спросил Сима и осторожно поставил второй ящик под стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки. (Двенадцать, двенадцать и три… С ума сойти. Откуда столько денег?)

Танечка опустила сумку на пол и села в свой угол. Глаза у нее были красные, лицо какое-то усталое, всему покорное, а блузка опять расстегнута; Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но застегивать блузку не стала.

Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное лицо рукавом свитера, потянулся к ящику на столе и обнаружил бутылку, стоявшую радом.

— Уже открыл, Петрович? Молодец! Танюха, давай закусь!

— Может, не надо? — спросила Танечка. — Глупость какая-то.

— Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не слушал — и где теперь молодой? Этот, который по-ивритски сечет, тоже не слушал — и где он теперь со своим ивритским? Где афганец? Где мент? Где лысый с пацаном?

— Мальчик в поезде, — возразила Танечка. — В пятом купе, у Ядвиги Остаповны. Едет, хотя и не пьет.

— Он пацан, ему еще ни один дурдом не родной! Вот вырастет и определится — как папаня его определился. Ты на него, Петрович, не смотри, а наливай и пей. Тебе надо. Для поправки. Мы тоже сначала поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.

Сима встал, заполнил пустую ячейку в ящике бутылкой снизу и, кряхтя, убрал ящик со стола на Олегову полку.

— Поправиться надо… — проговорил я (сипло, как Сима давеча). — Но квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.

— В какой? — спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.

— Станция так называется — Тайга, — пояснил я.

— Это я просек. На какой станции Тайга ты выходишь? Или тебе это похрен? Извини, Танюха.

— Он еще не знает, — сказала Танечка. — И не поверит, пока сам не увидит.

— Что я должен увидеть? — Мне опять стало нехорошо. — Чему поверить? И… где Олег?

Они молчали.

Я снова сунулся к окну. Буквы „ИРЮК“ никуда не делись.

— Это Бирюково, — сказал я не очень уверенно. — Или нет?

— Бирюково, Бирюково, — ответил Сима. — Давай закусь, Танюха. Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.

— Гончие псы… — выговорил я, как выругался, и сел.

— Во-во, — согласился Сима и расплескал на два пальца по стаканам. — Начинаешь сечь, Петрович.

В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что они в меня не полезут, но после бренди — полезли.

А потом я пошел гулять. Ненадолго.

Бирюково было как Бирюково, только памятник Ленину снова стоял на своем месте. И кумачовых лозунгов на фасадах не убавилось, а, наоборот, прибавилось. Тексты были обычные, хотя и забытые, но среди — них такой: „Руки прочь от Советского Афганистана!!". Гм.

Бренди продавался в киоске на перроне, и бутылка стоила семь рублей тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать копеек и хлеб (больше ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди. В обеих очередях было много знакомых лиц: все те, надо полагать, у кого нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки — словом, мелочь).

Возле киоска „Союзпечати" я задержался подольше, всматриваясь в даты. Год, месяц, число — все совпадало. Правда, несколько дней мы проторчали у столба № 214, значит, сегодня, должно быть не 21 октября, а, как минимум, 25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности… Газеты, как и кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали „Правда", „Советская Сибирь" и „Луч коммунизма" (последняя — орган Бирюковского ГК КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не было. Ни одной. Давно.

Какого черта Сима не купил газет? Хотя бы „Советский спорт", если других не читает.

Журналы тоже были еще те — лишь один незнакомый: „Советский Афганистан", общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30 копеек. Я пошарил по карманам. Ни одной трешки не завалялось, я все отдал Симе. В левом кармане была аккуратно сложенная и уже обтерханная газетка, которую подарил мне экс-проводник, но в ней тоже не завалялось ни единой денежной бумажки.

Тогда я пошел на хитрость и спросил киоскершу: можно ли сначала полистать журнал, а то вдруг скучный? Оказалось, что можно. Из осторожности я сначала попросил „Иностранную литературу". Она-таки была скучная, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один с сербского, другой с хинди) да какой-то казенной литературной ругани. Ругали Рушди и Лема (почему-то в одной статье) и между делом срывали покровы с леди Тетчер. Вернув „Иностранку", я осмелился попросить „Советский Афганистан" и в содержании сразу набрел на известное имя: Евг. Евтушенко. „Полтергейст". Поэма. Стр. 47.

Я открыл сорок седьмую страницу.

Поэма была о том, как из Афганистана изгоняли „духов", но главным образом о трагической (потому что взаимной) любви советского солдата к сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее… Правда, у Вильяма не было концовки с таким двойственным — если вчитаться — смыслом, но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой Англии асфальтовых катков.

Сима прав, — подумал я, закрывая журнал. — Это не наш дурдом. У нас веселее.

Правда, цены!

Я вернул киоскерше „Советский Афганистан" и опять пошарил по карманам, даже разодрал слипшийся и ссохшийся правый. Тщета… Киоскерша понимающе усмехнулась. Я тоже усмехнулся, печально развел руками и пошел прочь.

В здание вокзала я решил не заходить и с прочими аборигенами чужого дурдома не контактировать, ограничившись кратким контактом с понятливой киоскершей. Отчасти — потому, что мне здесь уже надоело, а главным образом — из-за стоявшего и курившего у выхода на перрон милиционера в темно-синей форме с красными петлицами. Он начал задумчиво на меня поглядывать и делать большие затяжки, а вид у меня был не сказать, чтобы очень презентабельный. Да и документы в порядке ли? Не знаю, не знаю. И не хочу узнавать. Это не моя милиция, и бережет она не меня.

К нам в купе, когда я вернулся, было не протолкнуться — там имело место представительское совещание всех эфирнувшихся черт знает куда, но не возжелавших в этом черт знает где оставаться. Председательствовала Жмотиха, а говорил Сима. Ему внимали — вздыхая, но не ропща. Физиономии у всех (включая Жмотиху) были опухшие, унылые, но преисполненные достоинства и суровости. Так могла бы выглядеть персонифицированная Осознанная Необходимость, начинающая мнить себя Свободой.

— Всем ясно, старики? — говорил Сима. — Повторяю главное: час „4“ — двенадцать ноль-ноль по вокзальным. До того осматриваемся, гуляем и запасаем пузыри. В час „4“ все, кто хочет вернуться, сидят по вагонам и начинают квасить. До опупения! Чтобы ни тяти, ни мамы! Кто не хочет — пускай забирает манатки и остается. За трезвость поборемся потом, в своем дурдоме, а пока что надо выбираться из этого. Так. Еще. Тут кто-то вякал за Академию Наук. Она в этом дурдоме, конечно, есть, потому что ни один дурдом без нее не обходится. Но и дурдомы в этом дурдоме тоже есть. И куда вы раньше попадете — в Академию, или в дурдом — я не знаю. Так что, решайте сами. Но в тринадцать ноль-ноль я пройду по вагонам — не один, конечно. И всем несознательным помогу собрать манатки. Тебя, Академия, это особенно касается. Я понимаю, что у тебя печень. Но ты же решайся! Твоя печень — или пятьсот человек! Если печень дороже, оставайся и лечи здесь.

— Серафим Святозарович, — вмешалась Жмотиха, — я полагаю, что товарищ уже понял и сделает нужные выводы из сложившихся обстоятельств.

— Ну понял, так понял, — согласился Сима. — Пускай другим теперь объясняет. За дело, старики! Совки на плечо и вперед. Остаповна, останься.

Удивительно, как они сумели разместиться в нашем купе. Их было десятка полтора, Симиных эмиссаров. И почти никого я не знал, хотя лица, конечно же, примелькались. Когда убрался последний (хватающийся за печень, но с победившим осознанием необходимости на остроносом, несмотря на опухлость, лице), я вошел в купе и сел на свою полку. Возле двери. Потому что за столиком, устало навалясь на него локтями, сидел Сима и слушал Жмотиху. То есть, Ядвигу Остаповну. Она сидела на Танечкином месте и что-то говорила Симе вполголоса, но немедленно замолчала, когда я вошел.

— А, Петрович! — сказал Сима, увидев меня. — Посмотрел?

— Посмотрел, — ответил я. — И послушал. Не понимаю, каким образом вы намерены…

— Потом, Петрович, — оборвал Сима и опять обратил лицо к Жмотихе. — Остаповна, — сказал он ей. — Я тебя старательно слушал и даже кое-что просекал. Теперь послушай ты. Я в политике ни бум-бум. Этот дурдом идет по правильной дороге? Ладно, я тебе верю. Пусть идет. Но — без меня. Это не мой дурдом, и куда он идет, мне до лампочки. А вот тебе этот дурдом понравился. Значит, тебе надо квасить, чтобы вернуться в наш. Или оставаться в этом. Но оставаться тебе нельзя: на тебе пацан, Остаповна! Папаню ты сама выпихнула, и адрес у него взяла, и рядом живешь. Так что, будь добра, квась! Вот вернемся в наш дурдом — и веди его по правильной дороге, и делай похожим на этот. Если получится. Но сначала отведи домой пацана.

— Я понимаю, Серафим Светозарович. — Опухшее от непривычного пьянства лицо Ядвиги Остаповны стало надменным и отрешенным. — Это мой, если так можно выразиться, долг совести. Личный долг. Но ведь есть еще и общественный! Неужели нельзя хоть на несколько дней задержаться — изучить опыт, понять: а в чем же ошиблись мы? Где, когда наша партия допустила роковой, но, может быть, все-таки поправимый…

— Остаповна! — Симин локоть соскользнул со стола, он поморщился и потер локоть ладонью. — Я твои принципы уважаю, но я тебе все сказал. Или ты в двенадцать ноль-ноль начинаешь квасить — или давай мне адрес и вали отсюда. Для агитации ты нам все равно не годишься, хреновый из тебя агитатор. Сядь в купе и сиди до часа „Ч“. Или вали. Решай сейчас. Решила?

— Да. — Ядвига Остаповна встала (держась рукой за голову и стараясь не смотреть на меня). — Я подчиняюсь решению большинства. Даже если не согласна.

— Это я уже просек… — кивнул Сима. — Пузырь есть? А то возьми у нас. У нас много — спасибо Петровичу.

— Есть… — отмахнулась Ядвига Остаповна и ушла.

— Умная баба, — заметил Сима, задвинув дверь, — но с придурью. Она ведь первая просекла, что надо кого-то выпихнуть! И догадалась, как узнать — кого. Всех, у кого ранения — раз, кому закон о войне понравился — два, кто на инородцев косится — три! Молодой на ее агитацию поддался и сам ушел: собой пожертвовал, чтобы Танюха доехала. Дурак… А вот лысого выпихнули. И тебя, Петрович, хотели выпихнуть, еле отмахался. Я уже тогда стал просекать, что в этом, — (он пощелкал ногтем по горлу), — что-то есть… Ну, и подтвердилось.

— Значит, все-таки параллельные пространства, — проговорил я. — Но — как? Что нас туда занесло? То есть, сюда.

— Этого я, Петрович, не знаю. Может, гончие псы, может, дисковод со щупальцами.

— Дискоид, — поправил я.

— Пускай дискоид, — согласился Сима. — Неважно. А только все мы, в душе, хотели бежать из нашего дурдома. Дискоид, или, там, гроза, или гончие псы — это веревка. Нам ее бросили, чтобы через стену перелезть. Желание было, веревка была, перелезли. Но куда попадет человек, убежавший из дурдома? В дурдом! И хорошо, если обратно в свой. Сечешь?

— Аналогия предельно ясна. — Я усмехнулся. — Но при чем тут алкоголь?

— Не знаю, — честно ответил Сима. — Но это вроде как мертвым прикинуться: не дышать и в четверть глаза сечь. Пускай, мол, таскают по всем дурдомам: „ваши трупы? не ваши трупы?". Оживем — скрутят, у себя оставят, не оживем — дальше пошлют. Главное, свой дурдом не прозевать. Так что, будем квасить, Петрович.

— А кто будет сечь?

— Я.

Возразить мне было нечего. Но вдруг подумалось, что и в этом параллельном мире (дурдоме, как их называет Сима) есть, наверное, Мара, есть Тимка. Почти не отличимые от тех, в моем… параллельном мире. Можно позвонить. Можно просто сесть на какой-нибудь другой поезд, доехать зайцем… И что? Выяснить отношения с другим Фомой Петровичем Неверовым, не отличимым от меня, — кто из нас лишний? Бред. Фантастика. Будем квасить.

— Будем квасить, — сказал я и потянулся к бутылке.

— Не сразу, Петрович! — Сима опередил меня и убрал бутылку подальше. — Побереги силы до часа „Ч“. Надо со всеми.

Действительно;..

— А где Танечка? — спросил я (подумав: неужели и она будет „квасить"?).

— Гуляет, — сказал Сима. — Переживает. Обещала быть вовремя, но если что — я знаю, где искать. Знахарь-то она знахарь, а фантазии чуть. Кроме как в сортире прятаться, ничего не придумает. Я молодой такой же был. Простота к простоте.

Мы помолчали.

— Сколько еще до часа „Ч“? — спросил я.

— Не терпится, Петрович? А ты газетку почитай — как раз хватит времени.

Можно и газетку, — подумал я и достал из кармана подарок экс-проводника, хотя Сима, оказывается, предлагал мне „Советский спорт", который все-таки купил. Впрочем, моя газетка и для Симы оказалась интереснее, чем „Советский спорт". („ЦСКА" и „Динамо" всех по всем видам забили — так не бывает. Дурдом!") И мы стали читать мою.

Газета называлась „…енная правда". (Надо полагать, „Военная правда", но первые две буквы остались на клочке, который был оторван экс-проводником для самокрутки.) Газета, как было указано в шапке, являлась „печатным органом воюющих армий суперплаца Бербир", и была в ней всего лишь одна полоса форматом примерно как у обычного еженедельника типа „Аргументов и фактов". На другой стороне, по-видимому, было то же самое, но не по-русски, а на непонятном языке.

На средней из пяти газетных колонок расположился „Уголок изящной словесности". Там были стихи, фотография автора и перечень его боевых заслуг. Фотография изображала лицо не старого, но очень изможденного человека с неровно зарубцевавшимся шрамом от левого уха до подбородка. Длинные белые бакенбарды ничуть не скрывали шрам — скорее даже подчеркивали. Имя и фотография автора были в черных рамочках. Вот что мы о нем узнали из перечня заслуг:

[Агний Францевич Задирко], зауряд-вой в отставке, Кавалер Осьмиконечного Креста двух степеней, обладатель Оловянного знака „За молчанье на дыбе", инвалид 112-й Междуармейской баталии и доблестный участник пяти предыдущих.

Стихи были такие:

Колосятся злаки цвета хаки,

но не успевают вызревать:

супостат мотает их на траки,

косят пули, топчет наша рать.

Тут живут от боя до атаки,

и опять — не жить, а выживать.

Супостата паки бьют и паки,

чтобы неповадно нападать!

Гей, славяне, славные рубаки,

вам ли да победу не стяжать?

Из окон вагонов смотрят штатские лица,

что-то в вас пытаются понять.

Я и сам, как прочие зеваки,

из окна приехал наблюдать,

посмотреть на злаки цвета хаки,

под ногами пыль поцеловать.

.. Дергаю свои седые баки.

Где вы, мои молодость и стать?

На плацах, где колосятся злаки

и не успевают вызревать.

Обе левые колонки „Военной правды" сверху донизу занимал список имен (сплошь нерусские), озаглавленный: „Они стяжали славу". Сима не поленился посчитать и сообщил, что славу стяжали ровно 178 человек. Я вспомнил речь приказ-полковника Умориньша и понял, что это — те самые сто семьдесят три сомалийских десантника и пять членов экипажа транспорта, который был сбит у нас на глазах в первый же вечер…

А справа вверху на двух колонках располагалась статья:

..К 10-летию Последней Атомной Баталии.

Ядерная война невыгодна и бесславна для воюющих сторон.

Однако воюющим армиям Последняя Атомная Баталия принесла выгоду и открыла путь к славе.

Не всякий предприниматель (и даже не всякий союз предпринимателей) может позволить себе столь расточительную баталию, как Атомная. Целью такой баталии может быть только необратимое финансовое уничтожение конкурента любой ценой.

Ядерная война — это война на взаимоуничтожение.

Как правило, в ней принимают участие не менее, чем два Экстраплаца. Они специально приспособлены для использования ядерного оружия в ходе военных действий. Их на планете всего четыре. До сих пор не располагают Экстраплацами Африканский, Австралийский и Южно-Американский континенты, зато в Антарктиде их уже два.

Последняя Атомная Баталия происходила ровно десять лет тому назад. Она началась 20 октября в 9.14 утра (время Гринвичское) и закончилась за три минуты до полудня того же дня. В Последней Атомной Баталии принимали участие три Экстраплаца: Байконур, Невада и Мирный. Ракетноядерная война автомобильных фирм-супергигантов „Жигули", „Форд" и „Мицубиси" завершилась, как и следовало ожидать, ничейным результатом.

Юридически уничтоженное недвижимое имущество всех трех вышеперечисленных фирм, в полном соответствии с Международным Законом о войне и с условиями аренды военных услуг, перешло в собственность победивших армий. Вот уже десять лет Славянское Воинство (на паритетных началах со Всеамериканскими Вооруженными Силами) владеет автомобильным суперконцерном „Мицубиси", а предприятия „Форда" и „Жигулей" стали собственностью Ядерных Самураев Японии.

В отличие от ЯСЯ, ни славянские, ни американские воины не стремятся к обогащению. Наш единственный долг и наше единственное желание — воевать и стяжать славу на поле брани!

Перепрофилировав поточные линии „Мицубиси", славянские и американские военные инженеры сами производят для нужд своих армий первокласснейшие самоходные орудия, бронетранспортеры, вездеходы связи, автопоезда для мобильной переброски личного состава и боеприпасов, призывные и агитационные передвижные пункты. Унизительная зависимость Воинства от капризов штатских промышленных комплексов отошла в прошлое. В результате и ВВС, и СВ существенно снизили арендную плату за свои военные услуги, и сегодня они доступны гораздо более широкому кругу предпринимателей, чем восемь лет тому назад.

* * *

„Новобранцы-славяне! Вам не придется киснуть в казармах! Многих из вас ждет Победа, и всех — Слава!"

Последний абзац-призыв был набран жирным петитом и отбит от основного текста статьи тремя аккуратными восьмиконечными крестиками, расположенными в рядок. (Вспомнил: у рыцарей ордена Госпитальеров были такие кресты! Но вот славяне-то тут при чем? Разве что граф Воронцов — если он жил в том параллельном мире…)

Ниже через обе колонки была протянута тонкая, едва заметная, волнистая черта, а под чертой заголовочным шрифтом был набран еще один призыв:

„Юноши! Что вы успели увидеть в жизни? Тесную квартиру? Затхлую контору? Скучный конвейер? Душные вагоны подземки?

Вступайте в Славянское Воинство — и вы совершенно бесплатно увидите мир! Наши услуги нужны бизнесменам всех континентов!"

В правом нижнем углу газеты, на трех колонках (под призывом и под стихами) была напечатана „Сокращенная выписка из Всеславянского Закона о войне". Она сообщала:

..Пенсионное обеспечение славянского воя в отставке напрямую зависит от трех факторов:

а) количество баталий, в которых означенный вой принял доблестное участие;

б) степень инвалидности, полученной в ходе баталий;

в) чин, до которого означенный — вой дослужился.

В любом случае пенсия славянского воя в отставке (при условии доблестного участия в хотя бы одной баталии) будет не ниже, чем зарплата рабочего на конвейере, хотя и не превысит жалованье высшего должностного лица в княжестве, губернии, штате, земле или провинции, в которых будет проживать означенный вой в отставке.

Пенсия не подлежит передаче по наследству и родственникам павшего воя не выплачивается."

Соредакторами газеты были Генерал Дивизии Грабужинский, Маршал Н’Ганг и комендант суперплаца Бербир бригадир Тягай, а военным цензором — приказ-поручик Еневич.

Газета отпечатана в „стационарной типографии суперплаца Бербир" на хорошей офсетной бумаге, в две краски (заголовок „Они стяжали славу" и призыв к юношам были ярко-малиновыми, а все остальное — черным). Тираж „Военной правды" указан не был. Один экземпляр стоил 1 шиллинг 25 центов, или 2 гривны…

Обсуждать прочитанное мы с Симой не стали — в общем и целом все было ясно, а мелких несообразностей и у нас, в нашем родном параллельном мире, нашлось бы предостаточно.

Дурдом есть дурдом, подумал я, отложив газетку. Но — кто его знает, может быть, лучше такие войны, чем наша кровопролитная борьба за мир? Борьба, в которой мы стяжали не победу, а только славу, да и то сомнительную. Вот у них — и солдатским генам нашлось применение, и шпаки довольны. Как там у них живут шпаки мы не видели. Судя по всему, неплохо живут. Хотя… „Юноши! Что вы успели увидеть в жизни?" — Но ведь это же просто рекламный трюк, это и у нас практикуется.

За сорок минут до часа „Ч“ к Симе начали поступать доклады от эмиссаров, и в течение следующих десяти минут в купе было ни продохнуть, ни протолкнуться. Доклады обнадеживали. Пассажирские массы восприняли Симин способ путешествия через параллельные миры не без юмора, но других способов просто не видели. Только считанные единицы решили остаться здесь и уже собрали манатки.

А без четверти „Ч“, когда Сима окончательно и всерьез собрался идти шуровать по всем женским туалетам на вокзале, явилась Танечка. Веселая, нарядная, запыхавшаяся, очень обеспокоенная: не опоздала ли?

Выяснилось, Танечкина прогулка началась с того, что ее, Танечку, чуть не арестовали за появление на улице в неприличном виде. Они тут не знают, что такое лосины! Битый час она доказывала стражу порядка, что это не чулки, а брюки, но так и не доказала! Пришлось наслать на беднягу порчу (совсем маленькую: просто чтобы сел и поспал) и уйти на цыпочках. Но куда пойти, если тут такие порядки? Разумеется, в магазин. И Танечка зашла в привокзальный магазин „Одежда", а там… та-ко-ое!.. — Танечка крутнулась перед нами, демонстрируя, какое там. Оно было ничего себе. Оно даже не расстегивалось ежеминутно, как ее старая блузка. Оно было совсем прозрачным. Ну, почти прозрачным…

— Фома Петрович, не обижайтесь, я истратила все-все ваши трешки. Их оставалось тринадцать, и я истратила все. Я не могла удержаться!

Господи, подумал я. Дитя. Трешки какие-то! Нам сейчас „квасить" предстоит, а она о трешках! И я восхищенно заверил Танечку, что в жизни не видел и даже не мог вообразить столь удачного размещения столь ничтожного капитала.

И еще меня кольнула подленькая мысль: не слишком ли быстро она забыла Олега? Но я тут же одернул себя, потому что, конечно же, не забыла. Пытается забыть и сознательно делает вид, что преуспела. Мужчины жертвуют — иногда собой. Женщины принимают жертву. Если любят. Или не принимают, если горды — то есть, любят себя.

Сима посмотрел на часы и расплескал „Слынчев Бряг“ по стаканам. До краев.

— Сдвинули! — скомандовал он.

Прежде чем „сдвинуть", я посмотрел на Танечку. С полным стаканом в одной руке и с очищенным яичком в другой, Танечка была очень серьезна. Как жрица у алтаря.

— За тех, кого мы любим… — сказал я, глядя в Танечкины колдовские глаза (и подумал: „Мара… И Тимка").

Она кивнула.

Сима тоже кивнул.

Мы сдвинули.

И сдвигали еще много раз, а сколько не помню. Но однажды Сима потряс меня за плечо и сказал:

— Приехали, Петрович! Наш дурдом!

Глава 8

Давать подписку о неразглашении я наотрез отказался. Теперь это можно. Да и Ядвига Остаповна подтвердила: имеем право. Она в таких вещах разбирается: пятнадцать лет юристом при горкоме и почти пять — при городской администрации…

Короче говоря, подписывать мы не стали — и пусть теперь попробуют привлечь!

Было так.

Около трех месяцев тому назад, в ночь с 19 на 20 октября, некий „дискоид со щупальцами" (или гончепсяне на летающей салатнице, или шаровая молния — никто никогда не узнает, что или кто именно) бесшумно и сноровисто, как будто только тем и занимался, отцепил от пассажирского состава „Казань — Красноярск" одиннадцать вагонов и, нагло мерцая, стал висеть рядом, пока вагоны, в конце концов, не остановились.

Проводники остались без своего бригадира и без радиоузла — и, может быть, немножко растерялись. Они тихонько (чтобы попусту не беспокоить нас) покинули вагоны, заперли их (с тою же благою целью) и разошлись по шпалам в обе стороны. За помощью. Оглядываясь на дискоид и спеша.

Две помощи вышли навстречу друг дружке из двух пунктов „Б“ (Березино и Бирюково) и встретились на середине пустого отрезка пути. Рельсы там были как рельсы, а шпалы — какие-то полупрозрачные, и нумерация столбов не совпадала…

Полторы недели после этого МВД и Безопасность России, то вместе, а то поврозь, допрашивали наших проводников. Отметая напрочь мистику с фантастикой, они громоздили многоразличные однообразные версии о террористах и заложниках. В эти же дни весь вагонный парк Министерства Путей Сообщения трясло от небывало крутых ревизий, инвентаризаций и прочих проверок.

Через полторы недели, утром 31 октября, все одиннадцать вагонов прибыли на станцию Тайга своим ходом. МПС облегченно вздохнуло, а МВД и Безопасность, отпустив проводников, с каким-то непонятным остервенением взялись за нас… Хотя, чего уж тут непонятного, понять-то их как раз можно. Гораздо сложнее — простить им наши полтора месяца в следственных камерах и почти месяц в закрытом подмосковном НИИ Неизвестно Чего.

Самое обидное то, что Мара не знала и, как ни пыталась, ничего не могла узнать обо мне до тех пор.

Словом, это оказался действительно „наш дурдом“, и я не вижу никакого резона в том, чтобы его подробно описывать.

Эпилог

Вернувшись домой, я первым делом поцеловал Мару.

Потом я надрал уши Тимке. С наслаждением. Но не за то, что он доломал мой компьютер (он его доломал) и не за двойку по математике (я ведь и сам не ходил в отличниках), а за то, что позавчера у Тимки был день рождения. О котором я чуть не забыл.

Он не протестовал, охотно подставлял уши и, повизгивая, считал до девяти.

Потом, когда Мара убежала на кухню плакать, и мы с Тимкой остались вдвоем, — я подарил ему наконечник стрелы.

— Па! Откуда? — выдохнул Тимка.

Ну, что я мог ему ответить? Соврать?

Я промолчал, загадочно усмехаясь.

(Когда мне было столько же лет, сколько Тимке, или чуть меньше, я вырезал из газет изображения орденов, раскрашивал и наклеивал себе на рубашку конторским клеем. У меня все рубашки были желтые и хрупкие на груди. А наконечники для своих стрел я клепал из жести от консервных банок и оттачивал на каменной ступеньке крыльца.)

Тимка осторожно потрогал каленое вострие — и восхищенно слизнул с пальца капельку крови.

— Она же настоящая! — придушенно пискнул он (имея в виду стрелу) и посмотрел на меня счастливыми глазами. — Правда настоящая, па?

В нем заговорили солдатские гены.

Я вздохнул, поняв, что отмолчаться не получится. Потом задрал рубашку и показал ему, куда попала стрела. Шрам давно успел зарубцеваться, и короста отпала, но рубец еще немножко лоснился розовым.

Тимка все-таки не удержался и примерил наконечник стрелы к шраму — длина рубца соответствовала самой широкой части кованого плоского жала. Оно проникло в меня глубоко, и если бы не ведьма… То есть, если бы не Танечка…

Когда Тимка убедился, что я не буду врать и сочинять, я рассказал ему о пережитом. Не все.

Я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая. И я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая не все. Ведь я совсем не умею давить в человеке солдатские гены и до сих пор не знаю: стоит ли этим заниматься?

Ульяна Глебова

СТАРЫЙ ТРУП ЛУЧШЕ НОВЫХ ДВУХ

— Но теперь,

теперь, с этого дня…,

мне уже не знать покоя…

Ты зажег пожар в моем юном,

безмятежном сердце,

и уже ничто,

ничто его не потушит…

Шиллер

1

Один труп совсем не вонял, но зато второй вонял так сильно, что Ольга открыла форточку.

Ольга задыхалась. Она не любила лунные ночи, которые, наоборот, ее любили. И поэтому постоянно преследовали.

— Опять трупаков разделываешь? — недовольно проворчал муж, разбуженный хлопаньем форточки. К запаху он давно привык.

— Ты же видишь, я не включаю свет, — раздраженно отозвалась Ольга. — Просто душно.

Муж уже снова спал. Ольга хотела задернуть шторы, но передумала — будет меньше свежего воздуха. Она поежилась под взглядом лунной ночи. „Сколько это будет тянуться? — подумала Ольга. — Почему у нас дома все ночи — лунные? “

Ольга наощупь пробралась к шифоньеру, стараясь не наступить на покойников, лежащих на полу. Она так живо представила прикосновение к скользкому полуразложившемуся мясу, что ее буквально передернуло. Но опасения были напрасны. Обогнув телевизор, Ольга распахнула дверцы шифоньера и нащупала дорожную сумку. Теперь действиями руководила разумная мысль: „Взять только самое необходимое." Но его оказалось так много, что Ольга уже решила будить мужа, но вовремя одумалась: „Что я за дура? Он же меня ночью никуда не отпустит."

Муж проснулся в тот момент, когда Ольга включила свет, чтобы внимательно осмотреть его одежду — там могло остаться еще немного мелочи, кроме ста двадцати восьми рублей, которые Ольга уже нашла.

— Опять трупаков разделываешь? — недовольно проворчал муж.

— Ты сам этого хотел, — оборвала его Ольга.

Она решительно простилась с чемоданами, которые только что собрала, и повесила на плечо сумку.

Муж с некоторым интересом смотрел на Ольгу. Действительно, это он всегда уговаривал ее работать надомницей из-за слабого здоровья. Но кто же знал, что она не откажется от своей профессии. „Паталогоанатом — это призвание для избранных", — часто повторяла Ольга. Но муж не любил ее работу. Особенно, когда в конце месяца Ольга гнала план.

А сейчас она заговорила по-другому:

— Надоело кромсать этих кретинов. Оставляю их тебе. Меня не ищи. Это бесполезно. Между нами все кончено.

Ольга вышла из квартиры, замок захлопнулся.

„Ну и черт с ней, — подумал муж, — Надо выспаться. Мне сегодня в первую смену."

2

Муж Ольги имел паспорт на имя Сергеева Алексея Ивановича, но при знакомстве сразу просил называть себя Ивановым Сергеем Алексеевичем. На работе даже заподозрили, что паспорт — фальшивый. Но установить ни этого, ни противоположного — не удалось. Поэтому постановили считать паспорт настоящим, но муж Ольги игнорировал имя, указанное в паспорте и в военном билете.

А вот я, если бы даже могла, не стала бы проверять подлинность паспорта. Хочет человек зваться Ивановым Сергеем Алексеевичем — пожалуйста! Жалко, что ли? Так и буду его в дальнейшем звать, чтобы не нервировать, так как он — человек тонкой душевной организации.

К тому же, часть документов у него на то имя, которое ему так нравится. Когда сослуживцы привыкают звать кого-то Сергеем, странно, если бы премию выписали неизвестно какому Алексею.

А добиваться перемены имени в паспорте Сергей не хочет не из-за волокиты. А почему — не скажет. Он ценит во всем порядок и не любит пустых разговоров.

3

Утром Сергей обнаружил, что ванна полна формалина, и принять, как всегда, душ не удастся. Это неприятно задело Сергея. Уход Ольги его пока не волновал. Она уже четыре раза уходила из дома насовсем. И всегда появлялась ровно через одиннадцать с половиной суток. „Формалин, конечно, можно выпустить из ванны, но потом ее надо бы помыть", — подумал Сергей, посмотрел на часы и решил собираться на работу.

Уже светало. Сергей взглянул на трупы и не смог сдержать невольный стон — один из них был одет в новый костюм Сергея! И главное, именно тот — разлагающийся труп, от которого в квартире стояла такая вонь. Как назло, сегодня ожидалась иностранная делегация, и Сергей собирался надеть свой парадный костюм. Но теперь, после трупа, — это было немыслимо! Если бы в костюме оказался хоть другой покойник! Он еще не такой противный и вполне свежий. Но тот лежал не просто абсолютно голый, но даже со вскрытой грудной клеткой.

Сергей не на шутку расстроился. Он надел старый костюм и в плохом настроении пошел на работу.

4

Сергей работал в ботаническом саду в оранжерее тропических растений. Он недавно защитил диссертацию и пока еще не привык к относительно свободному времени.

Как только Сергей появился на работе, его обрадовали:

— Иди, оформляй командировку. Сегодня уезжаешь. С тебя рубль на юбилей Иващенко.

В комнату заглянул шеф:

— Сергей, ты подготовил те бумаги? Хочу сравнить результаты.

— Сейчас, Петр Николаевич, — отозвался Сергей и стал рыться в своем столе.

А я вот, даже если бы могла, не стала бы сравнивать результаты.

Я бы и так поверила Сергею. Но я не могу потребовать с него никаких бумаг. И поэтому то, что я ничего не требую, не ставится мне в заслугу.

Я пока ассистентка и в моих силах лишь напроситься в спутницы к Сергею, но, к сожалению, он этого тоже не оценит.

— Пошла, выпишу себе командировку, — сказала я Сергею, но тот только кивнул: „Да, да, конечно." И убежал к шефу.

5

Вечером мы прилетели в Н-ск. И довольно быстро нашли гостиницу, где нам забронировали места. Правда, номера были на двух человек.

Моей соседкой оказалась расплывшаяся женщина, которая уже укладывалась спать, когда я вошла.

Я заглянула в номер к Сергею:

— Через полчаса соберусь.

Его сосед — здоровенный дядька в майке и трико — осуждающе покачал головой:

— Такая молодая…

Ровно через полчаса Сергей зашел за мной.

— Стой, — сказал он. — Забыл сигареты.

— Вернемся за ними? — спросила я.

— Нет, — ответил Сергей. — Возвращаться не к добру. К' тому же, у меня есть другие.

Мы вышли из гостиницы.

— Ты когда-нибудь здесь была? — поинтересовался Сергей.

— Нет.

— Я тоже. Но у меня есть тут один хороший знакомый. Я уже ему звонил — никто не подходит.

— Потом перезвонишь, — сказала я.

— Вообще-то, могли бы сделать командировку на Черное море, а не в Сибирь, — проворчал Сергей.

— Но сейчас же тепло, как на юге. И тут ведь неплохой ботсад…

— Знаю, знаю, — раздраженно оборвал Сергей, — даже два.

Мы замолчали. Улицы почти не освещались, хотя, как нам сказали, это был центр города.

Сергей снова заговорил:

— Больше мой сосед по номеру тебя обижать не будет. Я теперь живу один — не люблю тупую компанию.

Сердце мое радостно забилось вопреки здравому смыслу. Я знала, что территория расчищается не для меня — Сергей никогда не относился ко мне всерьез.

— У тебя деньги есть? — вдруг спросил Сергей.

— Да. Целых сто рублей, не считая тех, что на обратный билет. На три дня, по-моему, совсем не плохо. А тебе надо? — с готовностью отозвалась я.

— Нет, — улыбнулся Сергей. — Я теперь при деньгах. Свои можешь спрятать.

Мы зашли в какое-то кафе. Сергей предложил мне сигаретку, хотя прекрасно знал, что я не курю. Увидев его насмешливый взгляд, я неожиданно для себя взяла протянутую сигарету и закурила.

В кино те, кто курил впервые, всегда начинали дико кашлять. Я же почему-то нет.

Мы уже какое-то время сидели за столиком и пили кофе, когда Сергей сказал:

— Не пойму, почему здесь так много мутантов.

— Кого? — не поняла я.

— Мутантов, — повторил Сергей. — Внимательно посмотри хотя бы на того парня за столиком в углу.

Я посмотрела в указанном направлении. Парень как парень. Светлые волосы, темная рубашка. Я видела парня так отчетливо, как будто подошла к нему вплотную.

— Внимательнее! — звучал где-то твердый голос Сергея. — Смотри внимательнее! Это мутант!

И тут я увидела. Кожа на лице парня начала сворачиваться, стягиваться и лопаться. Обнажились внушительные челюсти с длинными остроконечными зубами. Глазницы заметно увеличились, а сами глаза сначала затянулись мутной пленкой, а потом окрасились в багровый цвет. Волосы почти сразу осыпались, уступив место короткой блестящей шерсти. Новая кожа была бирюзового цвета. Говорят, очень полезного для глаз. Но остатки старой портили впечатление. Уши заострились, загнулись на затылок и там срослись, образовав острый гребень.

И эти превращения произошли, практически, мгновенно. Но я как-то успела все рассмотреть. Отчетливость и яркость происходящего так поразили меня, что последнее, что я тогда помню, был мой крик:

— Мутанты!

Очнулась я на улице. Сергей ласково поддерживал меня под руку:

— Так раскиснуть с одной сигаретки. Тем более, всего навсего; — марихуаны.

6

Несмотря на объяснения Сергея, я все еще обижалась на глупую шутку. Но он проводил меня до моего номера и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Зайду за тобой в восемь утра. Сразу поедем в ботсад.

А сам направился к лестнице.

Номер Сергея был рядом с моим, поэтому я непроизвольно спросила:

— Ты куда?

Сергей резко развернулся:

— Отчитаться?

И продолжил свой путь.

Я постояла еще немного, слушая, как Сергей спускается по лестнице, и, совсем расстроенная, пошла к себе.

Соседка уже не спала, и мы, наконец, смогли поговорить.

Я сказала:

— Я так и не пойму, зачем это надо. Они же не дураки. Могут догадаться, что это не случайно.

Соседка улыбнулась:

— Вот и хорошо, если догадаются. Так все и задумано. Она приедет сюда не этим утром, а следующим. Твоя задача: вывести клиента в коридор в семь утра и держать его там под любым предлогом до встречи с женой. И следить за их реакцией. Цель — дать им понять, что они под наблюдением, и тем самым внести смятение и нервозность в их действия. Надо установить, с кем она встречается в Н-ске. А просто проверить ее вещи в поезде и даже найти товар — значит совсем спугнуть ее. Задача ясна?

— Да, — сказала я. — Кстати, версия о наркотиках получает подтверждение. Сергей, похоже, хочет меня втянуть в свою компанию. Он уже предлагал мне сигаретку с марихуаной. Я, конечно, отказалась.

— Для начала неплохо, — кивнула соседка. — Давай спать. Сейчас за клиентом проследят, а утром тебе рано вставать. Да, он выжил из номера нашего человека, которому пришлось уйти, чтобы не поднимать лишнего шума.

— Я знаю, — ответила я и подумала: „Бедный Сергей."

7

Уже давно возникло подозрение, что Сергей синтезирует наркотики. Но не широко известные, а какие-то экзотические. Он разводил в оранжерее редкие и странные растения, а потом, вполне официально, проводил с ними опыты. Записи, конечно, были в порядке — соответствовали плану лаборатории. Но что он делал в действительности, никто, как ни старался, установить не смог. Для каких-то выводов надо было иметь образцы. А Сергей и близко никого не подпускал, когда работал. К тому же, мне приказали соблюдать осторожность, чтобы его не спугнуть.

Выяснилось, что жена Сергея за недолгое время три раза была в Н-ске. Ездит она только поездом. Причем, всегда уезжает ночью. А обратно тоже возвращается одним и тем же рейсом. Это дополнило картину. Получилось, что жена — связная. Сергей изготовляет наркотики, а она занимается их сбытом. В Н-ске она останавливается только в этой гостинице. Поэтому Сергею и мне дали командировку в Н-ск и забронировали места именно здесь.

8

Сергей поднимался из ресторана. Его спутница уверенно шла впереди.

— А у тебя неплохой номер, — сказала она, заходя внутрь.

— Да, ничего, — послышался голос из глубины комнаты.

— Ты же говорил, что один, — недовольно произнесла Жанна. — Может, мне уйти? Или твой товарищ пока покурит?

— Не волнуйся, — сказал Сергей, — я совершенно один, — и зажег свет.

В комнате никого не было. Жанна неуверенно посмотрела на Сергея, но тот с невозмутимым видом повторил:

— Я сказал — один, значит, один.

Жанна заглянула в ванную, но тоже ничего не обнаружила.

— Хочешь проверить под кроватями? — спросил Сергей.

Но Жанна только дернула плечом, спросила: „Какая твоя?", услышала: „Обе", подошла к ближайшей и села на нее.

— Зря ты это делаешь. Это моя. — Раздался все тот же голос.

И из-под второй кровати, кряхтя, выполз сосед Сергея, красный и потный, все так же в майке и трико.

— Копейку искал, — объяснил сосед.

Увидев бешеный взгляд Сергея, он решил исправить положение:

— Куда-то закатилась, зараза. Так и не нашел. Ну, ладно, не буду вам мешать… Сейчас же лягу спать… Но я, к сожалению, громко храплю… Вы уж меня простите…

Жанна сказала:

— Куда ты меня привел?

Сергей ответил:

— Подожди.

И шагнул к соседу:

— Ты что, вечером не понял? Сейчас я тебе объясню.

Жанна отошла в сторону и скрестила на груди руки, ожидая продолжения. Жанна еще не перестала получать удовольствие от драк. Конечно, если ей там не доставалось.

Неожиданно Жанну толкнула в спину дверь стенного шкафа.

— Пусти, — сказала я, выбираясь в комнату. — Что за привычка стоять на дороге?

Сергей повернулся ко мне, и я пролепетала:

— Не знала, что ты придешь не один… Решила пока погладить тебе рубашки…

— Это в шкафу-то? — саркастически заметил Сергей, и я замолчала, а Жанна сказала:

— Здесь и без меня мною народу. Пойду, пожалуй. Зря только время потеряла.

Сосед энергично закивал головой:

— Я тоже пойду. Я ведь, как и договорились, перебрался в другой номер, а сюда зашел только за копейкой.

Сергей пошарил в кармане и направился к Жанне.

— Хочешь оставить адресок на память? — спросил сосед, взял Жанну под руку и повел к двери: — Не скучайте без нас.

— Тебе тоже лучше уйти, — сказал- Сергей, когда мы остались вдвоем.

— А как же рубашки? — начала я, но он так посмотрел на меня, что я послушно пошла к выходу.

— Ну и дурак, — сказала я напоследок.

9

Утром в автобусе я не сводила с Сергея восторженного взгляда. Я всегда была без ума от его внешности.

— Что ты на меня так внимательно смотришь? Что я — покойник? — спросил Сергей.

— А ты не догадываешься, почему так смотрю? — радостно улыбнулась я.

Сергей нахмурился:

— Догадываюсь. Все вспоминаешь и веселишься, как ночью надо мной подшутили.

— Да ты что?

— Перестань, — оборвал Сергей. — Что я, не понял, чем вы занимались в моем номере вдвоем с этим типом? И почему ты в шкаф полезла.

Я обиделась:

— Сам притащил подозрительную девицу, а когда ничего не вышло, нашел на ком злость сорвать! Ладно, ладно, оскорбляй меня ни за что! — я гордо вскинула голову, но ударилась затылком обо что-то твердое. Я попыталась повернуться в автобусной давке и поняла, что ударилась о подбородок мужчины, который стоял за моей спиной и, конечно, слышал весь разговор.

— Лучше надо прятаться от жены, — посоветовал мужчина Сергею. — А я бы даже не изменял твоей — вон она какая симпатичная.

— Совесть совсем потеряли, — сказала женщина около Сергея. — В шкаф любовника прятать! И это при таком приятном муже!

— Замолчите! — прикрикнул Сергей. — Вы ничего не поняли! Это — моя любовница. А жена — в командировке.

Пока публика приходила в себя, мы успели выйти из автобуса. И главное — на нужной остановке.

10

Вершины гигантских деревьев переплелись так тесно, что стеклянного потолка не было видно. В зеленом сумраке узкую бетонную дорогу окружали непроходимые заросли. Жара стояла страшная — градусов под сорок. И, конечно, никакого ветра. Пахло гнилью. Влажность была такая, что по блестящим листьям растений стекали капли воды и, падая, создавали шум монотонного дождя.

В поисках конторы мы шли уже полчаса по сплетению оранжерей и до сих пор не встретили ни одного человека. Мы строго следовали указаниям вахтера, отсчитывая нужные для поворотов дорожки, но тропический лес все не кончался.

А мы шли и шли. Вокруг стали появляться яркие крупные бабочки и небольшие, но крикливые, птицы, когда я решилась спросить Сергея:

— Мы случайно не заблудились?

Он со злостью ответил:

— Конечно, заблудились! И все — из-за тебя! Почему ты не взяла карту оранжерей или хотя бы компас?.

— Кто у нас главный? — откликнулась я. — Сам о чем думал? Тебе мало того, что я занимаюсь физической работой и таскаю все наши вещи? — я взмахнула полиэтиленовым пакетом с документами. — К тому же, кто отсчитывал дорожки? Опять ты. Вот и думай, как отсюда выбраться.

Сергей посмотрел на меня.

— Ладно, — сказал он. — Давай сюда документы.

Я протянула пакет, весь в воде. Влага осаждалась не только на деревьях, но и на нем и даже на нас. Мы учащенно дышали от быстрой ходьбы и духоты. Вид у нас сейчас был не очень респектабельный. Мокрые волосы падали на лицо. Платье выглядело так, как будто меня только что извлекли из водопада. Сергей, который еще в начале пути снял пиджак и рубашку и нес в руке, теперь вдруг решил их выжимать, вызвав мой искренний смех, — хлынувший поток воды наполнил и без того мокрые туфли Сергея.

Он сказал:

— Жди меня здесь. Я разведаю дорогу. Никуда не уходи. Оставляю тебе пиджак и рубашку.

— А ты не потеряешься? — с тревогой спросила я.

— Нет, — ответил Сергей. — Я буду идти прямо по этой дороге. Куда-то она ведет. А потом вернусь за тобой.

Мне эта идея не понравилась. Но Сергей уже положил пиджак на дорогу и ободряюще улыбнулся:

— Не скучай. Вернусь самое большее через полчаса.

Я смотрела на удаляющегося Сергея. Он шел, небрежно помахивая пакетом с документами. По голой спине ручьями текла вода. Я хотела побежать следом, но побоялась, что Сергей разозлится.

Через полчаса я стала жалеть, что осталась. А еще через десять минут поняла, что Сергей потерялся.

11

Маршрут был ясен. Взяв рубашку и пиджак, карманы которого оказались пустыми, я двинулась вперед по дороге. „Если тут есть бабочки и птицы, могут быть и хищники, — подумала я. — Или даже туземцы-людоеды из тех несчастных, кто так и не нашел выхода отсюда.“

Но я не успела проработать эту идею до конца и начать серьезно волноваться за Сергея, потому что уже метрах в пятидесяти от того места, где я так долго стояла, дорога круто изогнулась и уперлась в белую дверь.

Я шагнула в другой мир. За дверью остался первобытный лес со всеми его ужасами. На пороге стояла я — еще частица этого леса — мокрая и растрепанная, и крепко сжимала в опущенной руке рубашку и пиджак. А в чистой и светлой комнате с кондиционерами были изящные чистые люди, которые смотрели на ЭВМ, в микроскопы или просто возвышались за полированными столами.

И главное! За крайним столом сидел Сергей в белоснежном отглаженном халате и задумчиво пил чай.

12

Когда договорились, что мы с Сергеем придем завтра с утра, Петров еще раз поглядел на меня:

— Ну, теперь вас можно показывать людям. Но, я думаю, обратно лучше идти не через оранжереи, а по улице — и он распахнул вторую дверь, выпуская нас прямо во двор. — Пройдете по этой аллее и выйдете к остановке.

Когда мы поравнялись с вертушкой, вахтер, отправивший нас в оранжереи, широко улыбнулся:

— Ну как прогулочка? Остались довольны? Уж я-то знаю, как доставить удовольствие такой милой парочке!

13

Вечером, когда мы вышли из кино, Сергей, наконец, дозвонился другу.

Мне Сергей сказал:

— Возьму тебя, если пообещаешь не мешать. Может случиться, что я сегодня не буду ночевать в гостинице. Тогда не возражай, если я отправлю тебя на такси, а мне придется остаться.

Мы оказались не единственными гостями Игоря. В комнате с неярким светом кроме самого хозяина находились двое парней и две смазливые девицы, к одной из которых сразу подсел Сергей, как только нас всех перезнакомили.

Не скажу, что я была лишена внимания. Но банальные комплименты хозяина были мне просто неприятны, когда я видела, как Сергей, обняв эту мелкоглазую Ларису, шептал ей что-то на ухо, а она заливалась идиотским смехом. Меня сейчас не могло утешить даже то, что Наташа, сидя на диване между Юрой и Валерой, кидала на меня злые взгляды и явно ревновала к Игорю.

Если бы ухаживание за мной могло вызвать у Сергея хотя бы ревность! Но, увы! Сергей, заметив, что Игорь не отходит от меня, поощрительно мне подмигнул и снова отвернулся к Ларисе.

Воспользовавшись тем, что Игорь на правах хозяина ушел варить кофе, я пересела в кресло, одиноко, стоящее в углу. Отсюда я могла спокойно наблюдать за Сергеем, но спокойствия как раз не было. Я непроизвольно вслушивалась в шепот Сергея, но напрасно — разобрать ничего не удавалось.

Наташа, сказав парням: „Я сейчас", пересекла комнату и села на подлокотник моего кресла, нервно сминая пальцами незажженную сигарету.

— У тебя на глазах уводят парня, а ты тут в углу переживаешь! — сказала Наташа.

Очевидно, таким нехитрым способом она рассчитывала вернуть себе внимание Игоря, если я переключусь на Сергея.

Но я равнодушно ответила:

— Сергей меня совсем не волнует. Он — мой родной брат. И главное — ему нужно срочно жениться.

Поймав недоуменный взгляд собеседницы, я еще более равнодушно пояснила:

— Понимаешь. Мы в Н-ске всего на несколько дней. Сергея скоро отправляют в командировку на три года в Швейцарию. Но так как для загранкомандировок всегда почему-то предпочитают женатых, Сергею надо за эти дни найти себе невесту. А распишут их дома в любой день без очереди — у него в ЗАГСе блат, — небрежно добавила я.

Наташа, уже не отрываясь, смотрела на Сергея, а я сказала:

— Но эта Лариса мне почему-то не нравится. Очень уж вульгарная особа. — И волевым голосом спросила Наташу: — А ты-то не замужем? Родственников за границей нет? К суду не привлекалась? Языки знаешь?

Она только молча отрицательно качала головой, а когда, наконец, пришла в себя, решительным шагом двинулась к Сергею с Ларисой.

— Разрешите нарушить компанию? — получился у нее не то смешок, не то всхлип.

— Извини, можно тебя на минутку? — сказала я Ларисе, подходя вслед за Наташей.

А в коридоре объяснила:

— Я рассказала твоей подруге, что мой брат уезжает на три года в Швейцарию. И поэтому срочно ищет жену. А Наташа так резко отреагировала. По-моему, ты уже успела понравиться Сергею. Но смотри, как бы она не перебежала дорогу. Честно говоря, она мне чем-то неприятна. Может быть, своей наглостью? Только поэтому я и решила тебя предупредить.

— Спасибо! — благодарно захлопала Лариса глазками. — Я помню добро. — И ринулась обратно в комнату, готовясь к сражению с подругой.

А я скромно отправилась на кухню к Игорю — я же обещала не мешать Сергею.

14

Было уже пол-третьего ночи, и мы никак не могли поймать такси.

— Вот чертовы бабы! — все еще возмущался Сергей. — Сначала так неплохо было. Нет! Начали ни с того ни с сего выяснять отношения!

Я тоже сокрушенно покачала головой:

— На вид — интеллигентные женщины. Я и предположить не могла, что до драки дело дойдет.

15

В номере горел свет. Соседка лежала в кровати, но не спала.

— Как дела? — приветствовала она меня. — Я тут нашла детективчик „Ни разу не булькнув". Автор — какая-то Ульяна Глебова. Ловко, собака, пишет! Ты не читала?

— Даже не слышала, — ответила я и быстро добавила: — За прошедший день ничего важного не случилось.

— Ложись спать, — сказала соседка. — Помни. В семь часов тебе надо вывести клиента в коридор для встречи с женой. Я тебя разбужу через два часа.

16

Полседьмого утра я зашла в номер к Сергею, которого так и не удалось заставить подняться. Даже когда я вылила на него стаканчик холодной воды, Сергей только проворчал:

— Отыгрываешься за оранжерею? Зря стараешься. Раньше восьми не встану.

Без десяти семь зашла моя соседка. Вдвоем мы кое-как стащили Сергея с кровати, потому что он не очень сопротивлялся. Но поднять его с пола мы были не в состоянии.

Пока соседка ходила за подмогой, я стала так жалеть Сергея, который наверняка мерз в одних плавках на грязном паласе, что накрыла одеялом. Но только хотела положить на пол подушку, как появилась моя соседка с соседом Сергея. Они одобрительно посмотрели на меня.

— Молодец, — сказала соседка. — В тридцать градусов жары одеяло как раз не помешает. Может быть, принесем и наши? Ты их куда сложила — в шкаф?

Зато сосед не болтал лишнего. Он не стал поднимать Сергея на ноги, а просто покатил его к выходу. Но делал это так неаккуратно, что Сергей два раза громко стукнулся обо что-то головой и отчетливо произнес:

— Ты подожди. В восемь встану — ты еще поплачешь.

Но, по-моему, единственный, кто готов был заплакать — это я. Буквально сердце кровью обливалось смотреть, как мучился Сергей. А сосед еще отпускал глупые замечания:

— Что же ты такой неровный? Катить тебя — прямо наказание! Если бы не копейка, которую ты мне мешаешь искать, бросил бы это гнилое дело.

Я шагнула в сторону Сергея и уже хотела сказать: „Хватит издеваться над человеком!", но соседка вдруг спросила:

— Это не твоя юбка валяется? — и извлекла из-под кровати сиреневую юбку.

Я тщательно изучила ее и установила, что она не моя не только потому, что такой у меня никогда и не было, но и потому, что размеров на десять больше моего размера.

Я протянула юбку соседке:

— Нет, Это точно не моя.

И только теперь заметила, что соседка стоит без юбки.

Но, наткнувшись на мой удивленный взгляд, соседка стала натягивать юбку и пробормотала мне на ухо:

— Пришлось тебя отвлечь. Ты была готова провалить всю операцию!

За это время сосед уже подкатил Сергея вплотную к двери. Но тут выяснилось, что дверь открывается внутрь, и теперь выйти из номера нельзя из-за лежащего Сергея — он мешал открыть дверь.

Время было упущено. Зазвонил телефон. И соседке сообщили, что Ольга уже в своем номере.

— Клиент все специально подстроил, чтобы не встречаться с женой, — шепнула мне соседка. — Подозрения начинают подтверждаться.

17

В восемь пятнадцать Сергей в костюме и галстуке заглянул к нам в номер:

— Поехали на работу! Сколько тебя можно ждать? Кстати, этот баран-кладоискатель не у вас прячется? Обшарил почти весь этаж — так его и не нашел.

Сергей вплотную приблизился к моей соседке:

— А ты не лезь не в свое дело! Тоже мне — любительница бесплатных приключений! Еще раз сунешься — лучше сразу вешайся, чтобы меня не затруднять.

— Поехали на работу! — сказал он мне.

Я протянула Сергею его бумажник:

— Взяла, чтобы в суматохе не исчез.

— Спасибо, — благодарно ответил Сергей. — Мне тоже эти люди показались подозрительными, — и отдал мне мой кошелек, который я тщетно искала, наверное, уже минут двадцать.

18

Мы вышли из номера, и Сергей вдруг почти бегом кинулся к столу дежурной по этажу. Там, спиной к нам, стояла светловолосая женщина в красном платье. Сергей схватил ее за плечо и резко развернул. Конечно, это оказалась Ольга. Я с ней лично знакома не была, но видела множество ее фотографий, поэтому без труда узнала.

— Что ты здесь делаешь? — закричал Сергей.

Я подошла поближе, чтобы не пропустить каких-нибудь важных слов. А Ольга, посмотрев на меня, злобно зашипела в сторону Сергея:

— Я, как и ты, живу здесь в гостинице. Но, между прочим, совершенно одна. Теперь я поняла, почему ты никогда за меня не волновался.

— Я тоже многое понял, — скорбно сказал Сергей. — Вечером поговорим подробнее. Мы, — он подчеркнул это слово, — торопимся. — и кивнул мне: — Пойдем.

Я спускалась за Сергеем по лестнице и не переставала им восхищаться. Так прекрасно сыграть изумление от запланированной встречи с женой! Ее игра была не так естественна. Сергей бы мог стать великим актером, если бы поставил себе такую цель.

На улице Сергей сказал:

— Сегодня на работу не пойдем. Будем следить за Ольгой. Надеюсь, ты мне в этом поможешь. Вдруг понадобится второй человек? В таком деле я доверяю только тебе. — Сергей подмигнул и спросил: — Ну как? Согласна?

Я испугалась. Неужели он меня в чем-то подозревает? Подумать только — меня подозревает! Подозревает — меня! Это надо же — меня! А может — не меня! Но почему тогда такое странное предложение? Все-таки, наверное, подозревает меня. Или все-таки — не меня? Или — меня?

Сергей, очевидно, отметил мой растерянный вид, потому что необычно мягко сказал:

— Не бойся. Я обещаю наиболее ответственные действия предпринимать сам. Ты нужна на всякий случай. Мало ли что? Допустим, будешь моим прикрытием.

Я отшатнулась:

— В тебя начнут стрелять?

— Нет. Нет. Ты не поняла. Прикрытие — в смысле — маскировка. — Сергей улыбнулся, — Тебя трудно принять за мою сообщницу. Интеллектуальные способности — не те!

— Конечно, — начала успокаиваться я. — Намного выше твоих.

— Ты так глубоко спрятала свой ум, что назад его уже никогда не откопаешь, — сказал Сергей. — Соглашайся поскорей, и приступим к слежке.

Я подумала, что даже если Сергей готовит для меня какую-то западню, отказываться не стоит. Если он меня в чем-то подозревает, и я откажусь — будет только хуже. Поэтому я спросила:

— Что от меня требуется? В принципе, я согласна. Но я не умею шпионить.

— Это дело практики, — широко улыбнулся Сергей. — Я думаю, у тебя должно получиться.

19

Когда появилась Ольга, часы показывали тринадцать сорок семь. То есть, мы прождали почти шесть часов. Ольга быстро шла по улице. Мы стояли у ограды и не торопились двинуться вслед за ней. Ольга была в том же красном платье, что и утром. Поэтому в яркой толпе все равно не терялась.

Сергей сказал:

— Пойдем по нашей стороне улицы. На Ольгину переходить пока не будем. Так удобнее следить.

Но мы отошли всего на несколько шагов, когда Сергей резко остановился.

— Смотри! — произнес он.

Но я уже и сама видела: по противоположной стороне улицы, явно наблюдая за Ольгой, с независимым видом шагал сосед Сергея.

— Не упускай Ольгу из виду, — сказал Сергей, — за ней следит мафия. А этого типа я еще в гостинице заподозрил.

Сергей ринулся через дорогу, увертываясь от машин и не слушая ругань водителей. Я не знала, что делать. Бежать за Сергеем? Или продолжать наблюдение за Ольгой? Я выбрала Ольгу. И Сергей сказал за ней идти. И жалко пропавшие полдня. Я убедилась, что сосед и Сергей беседуют вполне мирно, и заспешила вперед. Ольга уже начала значительно удаляться от гостиницы и в любой момент могла уйти от слежки.

Я была очень возбуждена и расстроена. Высказывание Сергея о мафии, вырвавшееся у него как бы случайно, вряд ли являлось непродуманным. Он уже не один раз намекал о своих подозрениях. Но почему не скажет о них прямо? Может быть, он не уверен в моей роли? Или настолько в ней уверен, что специально издевается надо мной, давая понять, что все знает? Я не пришла ни к какому выводу, и мое настроение даже враг не назвал бы радужным.

Ольга свернула за угол. Я последовала за ней и увидела автобусную остановку и Ольгу, изучающую объявления, наклеенные на ближайший столб так густо, что покрывали его толстой бумажной корой.

Я выглядывала из-за угла и раздумывала, откуда лучше наблюдать. Ольга не должна была меня заметить — толпа и угол дома надежно скрывали меня. Ольга поворачивалась к подъезжающим автобусам, но пока оставалась на месте. Я прикинула, что от моего укрытия до остановки метров двадцать, и я должна успеть добежать до автобуса, если увижу, что Ольга в него садится. И тут над самым ухом раздалось:

— Руки вверх!

Я резко отвела согнутую в локте правую руку назад, чтобы выбить пистолет, полуобернулась к нападавшему, сделала выпад правой ногой в солнечное сплетение, но не попала, так как Сергей (конечно, это был он!) мгновенным взмахом руки отбил мою ногу. Я машинально нанесла удар левой рукой Сергею в живот. Но, к счастью, удар, которым я запросто ломала два кирпича, не причинил Сергею никакого вреда — мощный пресс спас Сергея от серьезной травмы. Я испытывала угрызения совести из-за того, что уже увидев, что это Сергей, не смогла вовремя остановиться и чуть его не покалечила. Какая удача, что у меня такой надежный спутник, которому не страшны неожиданные нападения! Я не смела поднять глаз, но Сергей, как ни странно, на меня совсем не обиделся.

— Привет подпольщикам! — сказал он. — Не ожидал от тебя таких способностей. А мы с кладоискателем немного поговорили. К сожалению, он трусливо сбежал от справедливого возмездия. А я не стал его догонять — торопился к тебе. Как тут поживает Ольга? Вы, надеюсь, не ссоритесь.

— Ольга в полном порядке, — ответила я. — Можешь полюбоваться. Видишь — на остановке?

— Интересно, куда она собралась, — произнес Сергей.

— Скоро узнаешь. — Мне уже начинало надоедать, что Сергей разыгрывает полное неведение, и я сказала: — Неужели жена не сообщила тебе, куда идет? Не очень-то верится.

Сергей мотнул головой:

— Ты думаешь, я знаю ее планы, а сам до обеда сижу голодный и шпионю за Ольгой только из любви к свежему воздуху? Еще скажи, что это я, а не мафия, приставил следить за ней того мужика. А когда он приходил ко мне в номер искать копейку, это не подлость с его стороны, а наш пароль.

— Ты что, шуток не понимаешь? — постаралась я успокоить Сергея. — Ничего я такого не имела в виду. Просто устала, вот и говорю, что попало. Не обижайся. Я верю, что ты бы не стал часами держать меня на жаре, а тем более — мучиться сам, если бы знал, что задумала Ольга.

„Сергей опять упомянул мафию, — лихорадочно думала я. — А что, если он готовит почву для открытого разговора? Или хочет предъявить мне обвинения? Может, не стоило уходить из гостиницы — там хоть народ. На соседа тоже теперь нельзя рассчитывать. Наверняка, он прервал наблюдение. То есть, поддержки мне ждать неоткуда. Не опасно ли ехать неизвестно куда? Вдруг Ольга действует, как приманка, а Сергей страхует, чтобы я не сбежала?"

Я посмотрела на Сергея. Нет! Я не могу его подозревать в таком сговоре. Он бы не стал заманивать меня в ловушку! Он не такой! То, что всего секунду назад казалось мне реальной опасностью, растаяло без следа. Зря я посмотрела на Сергея. Его красота мешает мне логически мыслить и критически оценивать ситуацию. Я перестаю брать в расчет те случаи, когда Сергей меня серьезно подводил, и полностью ему верю.

Вот и сейчас. Стоило Сергею только заботливо спросить: „Ты очень устала?", как мои губы сами собой растянулись в улыбку, и я энергично замотала головой:

— Нет! Нет! Что ты! Совсем не устала! Даже наоборот — прекрасно отдохнула! Давно у меня не было такого праздника!

Сергей сказал:

— Тогда быстрее. Ольга уезжает.

Мы выбежали из-за угла.

Ольга заходила в переднюю дверь, мы успели втолкнуться на заднюю площадку, и автобус, с трудом сомкнув двери, отчалил от остановки и влился в дорожный поток.

— Ты посмотрела, какой это номер, и куда идет? — шепнул мне Сергей.

— Нет, — ответила я. — Я думала, ты посмотришь.

— А я думал — ты, — улыбнулся Сергей. — Впрочем, какая разница. Все равно мы не знаем города.

— Теперь главное — смотреть, когда Ольга Начнет выходить, — отозвалась я. — Чтобы самим выйти на той остановке, а не на следующей.

— Тогда не проходи внутрь автобуса, — посоветовал Сергей. — Будем держаться у дверей. — И добавил уже какой-то старушке: — Зачем мне с вами меняться местами? Мне и здесь неплохо. Да не волнуйтесь вы — остановка не скоро. Я вас выпущу. Выйду из автобуса и выпущу. Нет, не проще поменяться местами. Сказал — выпущу, значит, — выпущу. Остановку свою не пропустите. Не бойтесь.

Я успокоила ворчливую старушку:

— Не надо волноваться. Он — человек слова. Сказал, значит, сделает. Сказал: „Не пропустите остановку." Значит, не пропустите. Он выполнит обещание. Выкинет вас из автобуса, а выполнит.

Сергей вот не умеет успокаивать людей. А я умею. Старушка посмотрела на меня, потом на Сергея, сразу перестала волноваться и уже молча ехала до конечной остановки. Здесь Ольга примкнула к основной массе людей и стала спускаться в метро. Мы последовали за ней. А вредная старушка выходить не стала и, увидев, что все места в автобусе освободились, сразу плюхнулась на заднее сидение. Наверняка, чтобы позлить водителя. Но, думаю, он ее все-таки сумел выгнать. Правда, утверждать не берусь, так как мы вошли в метро и не дождались развязки.

20

Увлекаемые толпой, мы двигались вглубь платформы, посредине которой начинался переход на другую станцию. Лестницу, полого уходящую вниз, ограждал мраморный барьерчик. Между ним и краем платформы оставалось всего сантиметров шестьдесят. Подгоняемые толчками со всех сторон, мы двигались в густом людском потоке. Балансируя на краю платформы, я судорожно ухватилась за руку Сергея и крикнула:

— Одно неудачное движение — и кто-нибудь свалится на рельсы!

— Точно! — отозвался Сергей. — Какой идиот проектировал эту станцию?

Наконец, узкая, как в ущелье, тропка кончилась, и я с облегчением шарахнулась подальше от края.

Мы заняли удобное место за колонной и увидели, что Ольга отделилась от толпы и устроилась на полированной скамейке. Прошло уже два поезда в одну сторону и три в другую, а Ольга все сидела. Она явно кого-то ждала. Появился еще один поезд, и тут воздух потряс многоголосый крик ужаса.

Я дернулась на крик. Суматоха происходила в том самом узком проходе. Но теперь он не был опасен — его ограждали и барьерчик, и подъехавший поезд. До нас долетели слова:

— Разрезало на куски!

— Даже крикнуть не успел!

— Пьяный в дымину!

— Да нет, его толкнули! Прямо под колеса!

— Слышали, как он кричал?

— Специально скинули!

— Вон тот мужик и толкнул.

— Какой?

— В синей рубашке. Видите, сбежать хочет?

— Вот он!

— Держите его!

Несколько рук взметнулось в направлении высокого мужчины в синей рубашке, который вынырнул из толпы и быстро пошел в нашу сторону.

— Хватайте его! Он — убийца! Милиция! — слышалось из толпы, но ни один не бросился вслед за мужчиной.

Я, не отрываясь, смотрела на него. Средних лет, приятное лицо, вид совсем не возбужденный. Поймав мой взгляд, мужчина обаятельно мне улыбнулся и продолжил свой путь.

Мужчине никто не мешал. Люди расступались и освобождали ему дорогу. И тогда Сергей сказал:

— Подожди.

В несколько прыжков догнал уходящего, сбил его, заломил руку и держал на полу до прихода милиции.

Когда появились два сержанта, оказалось, что в толпе все-таки есть несколько смельчаков, которые не побоялись пойти в свидетели. Задержанный вел себя тихо и совсем не сопротивлялся.

Он покорно встал и сказал, глядя куда-то поверх голов:

— Товарищ милиционер! Я признаю свою вину. Но все произошло совершенно случайно. Я не виноват. Там такая давка. Это несчастный случай.

Вокруг уже давно собралась толпа. Все с интересом слушали. Я стояла рядом с Сергеем, которому сказали никуда не уходить, его вместе с другими свидетелями пригласили в отделение, чтобы составить протокол. Сергей дисциплинированно ждал, а один из сержантов обратился к виновнику происшествия:

— Сообщите вашу фамилию. Документы при себе имеются?

Но задержанный не ответил. Он неожиданно побледнел и стал валиться набок. Толпа опять отхлынула, но милиционеры успели подхватить мужчину и не дали ему упасть на мраморный пол.

Искусственное дыхание не помогло. Пульс так и не появился, хотя врачей было вполне достаточно. „Скорую" вызвали сразу после того, как человек попал под поезд. Но пока мы не ушли, Сергей успел выслушать много неприятного:

— Накинулся на него, как на преступника!

— Он, может, и не виноват совсем!

— Убить человека готовы!

Вновь прибывшим объясняли, указывая на Сергея:

— Этот парень — опасный бандит. Три года в розыске. Сейчас двух женщин под поезд кинул. Вон врачи бегают, не могут понять, как разделить останки, так все перепуталось. А мужчина его хотел задержать, но напоролся на нож. В самое сердце, гад, попал. Говорят, пульса совсем нет…

21

У Сергея был с собой паспорт, поэтому в милиции нас держали недолго. Расстроенный майор сказал:

— Личность попавшего под поезд мы установили. Это наш сотрудник и мой друг. Говорю вам потому, что все равно скрывать нет смысла. Уже и так, наверное, в городе пошли разговоры. Я не открою секрета, даже если скажу, что он вел одно очень серьезное дело, и как раз стали появляться важные данные. Возможно, что это был не несчастный случай. А просто друг встал кому-то на пути. Но без фактов я ничего утверждать не могу, — майор посмотрел на Сергея: — Еще раз вспомните, Алексей Иванович. Может быть, вы немного перестарались при задержании? Может быть, как-нибудь ударили неловко? Вы понимаете, какая ниточка оборвалась? Он же сам признался, что толкнул моего друга на рельсы! Вы понимаете, что он мог бы еще рассказать? Может быть, он упал и стукнулся головой? Там ведь пол — каменный.

Сергей не выдержал:

— Я его не убивал! Ничем и ни обо что не ударял! Я единственный не побоялся преступника! Вот и помогай вам после этого. Если бы не я, он сто раз успел бы убежать.

Тон майора принял холодный оттенок:

— Я хотел поговорить с вами по-человечески. Но вижу, не получается. За помощь спасибо, конечно. Но не надо делать из себя героя. И без вас бы преступника задержали. Что вы, не знаете, что в метро всегда есть сотрудники милиции? Аккуратнее надо быть. Отчего умер задержанный, покажет экспертиза. И если выяснится, что ваши действия привели к его смерти, то против вас будет возбуждено уголовное дело. Я вас не обвиняю, но в этом случае следствие без труда установит, случайно вы убили преступника или преднамеренно — чтобы не болтал лишнего. Если вы в чем-то виноваты, лучше признайтесь. Между прочим, личность преступника пока не установлена. Если вы знаете что-то о нем, сообщите прямо сейчас. То, что вы приезжий, ничуть вам не поможет и не снимет с вас подозрений. Надеюсь, вы понимаете, что вы не должны покидать Н-ск до результатов экспертизы. Подписку о невыезде брать пока не буду. Верю вам на слово. Подумайте, Алексей Иванович, и если что надумаете — позвоните.

Майор что-то написал на бумажке и протянул ее Сергею:

— Возьмите. Тут мой рабочий телефон, а тут — домашний. Обычно я его никому не даю, но сейчас дело касается моего друга. Вы можете идти. О результатах экспертизы я вам лично сообщу через два-три дня, хоть это и не входит в мои обязанности.

Сергей после некоторой заминки взял бумажку. Не читая, сунул в карман и сказал:

— Если ваш друг — такая важная птица, что вы перед нами распинаетесь, то что же он в метро ездил вместе с простыми людьми, а не на служебной машине? Задание выполнял? За людьми следил? Пусть бы лучше поднял вопрос об этой несчастной станции метро. Я удивляюсь, что на рельсы там падают не каждые пять минут, а чуть реже. А я теперь умный. Спасибо, научили! Буду долго думать, прежде чем вам помогать.

Майор ответил:

— Не волнуйтесь вы так, Алексей Иванович. Вы сейчас возбуждены и поэтому не отдаете себе отчета в том, что говорите. Подождем результатов экспертизы. И тогда все выяснится.

22

Мы сидели в номере Сергея. Я сказала:

— Целый день, считай, зря пропал.

— А почему ты перестала наблюдать за Ольгой? — спросил Сергей.

— Я смотрела только на тебя, — призналась я. — Боялась, как бы тот мужик тебя не избил.

— Напрасно боялась, — улыбнулся Сергей. — Оказалось наоборот, это я для него опасен. Слушала майора? Но все-таки жаль, что упустили Ольгу.

— Я как только поняла, что тебе ничего не грозит, сразу хотела продолжить слежку, — сказала я. — Но Ольги уже не было на скамейке.

— Ну что теперь делать? Будем ждать, когда Ольга появится в гостинице, — отозвался Сергей. — Мне обещали позвонить, как только она поднимется на наш этаж.

Все три номера располагались рядом в таком порядке, если считать от лестницы: мой, Сергея и Ольги. Когда я после милиции зашла к себе, то обнаружила, что соседка смотрит телевизор.

— Книжка кончилась. Вот и пришлось попросить телевизор, — сообщила соседка. — К сожалению, принесли черно-белый. Но ничего — смотреть можно. Присоединяйся.

Я посмотрела на экран. Показывали „Ревматическую гимнастику", поэтому я коротко доложила соседке о событиях дня и ушла к Сергею. Но толком поговорить нам не удалось. Ровно в восемь вечера в дверь постучали, и не дожидаясь нашего приглашения, на пороге возникла миловидная худощавая женщина с безумным взглядом.

— Еле-еле вас нашла, — заявила она. — Хорошо, добрые люди подсказали, где вы живете, — и объяснила, — я видела вас утром в магазине. И сразу решила, что только вы мне поможете.

Я засмеялась:

— Сергей, у тебя овощи в номере есть? Или вы свои принесли вместе с сумкой? Вам их как укладывать? Помедленнее? Или, может, в посылку запакуем? Из казенной простыни прекрасный мешок сошьем.

Но женщина продолжила, никак не ответив на мои слова:

— Вы оба должны мне помочь. Вы же журналисты. Я вам сейчас все объясню.

— Нет. Лучше не надо, — воспротивился Сергей. — Каждому делу соответствует свое место. Мы дома, а тем более в гостинице, не занимаемся работой. У нас есть определенная задача, и отвлекаться на другие вопросы мы не намерены.

Но женщина очень прямо села на стуле, который мы ей забыли предложить, нервно переплела пальцы и тихо, но твердо, сказала:

— Пока вы меня не выслушаете, я никуда отсюда не уйду. Вы — моя последняя надежда.

Мы с Сергеем переглянулись. Он незаметно показал мне кулак и выразительно кивнул, я истолковала это как слова: „Твоя идея с журналистами. Как хочешь, так и выпутывайся", и попыталась сгладить ситуацию.

— Хорошо. Расскажите, что у вас произошло, — разрешила я. — Но мы ничего не обещаем. Может быть, ваш случай идет не по нашему профилю. Может быть, еще что-нибудь не так. Но все-таки вы нас уговорили. Выслушать мы вас обещаем, если, конечно, история не очень длинная.

Женщина сверху вниз провела рукой по лицу и с трудом произнесла:

— Я вас надолго не задержу. Постараюсь быть краткой. Но прошу, не отмахивайтесь от меня. Мне кроме вас больше некуда идти.

23

Наша гостья сначала запиналась на каждом втором слове. Но потом, собравшись с мыслями, заговорила так гладко, что меня не покидало ощущение хорошо отрепетированной роли. Хотя, возможно, этой женщине так часто приходилось повторять рассказ о своей истории, что она выучила его наизусть.

— Меня зовут Королькова Светлана Алексеевна, — представилась гостья. — Я — врач. Работаю в детской поликлинике. Муж — Корольков Игорь Степанович — ведущий инженер в одном почтовом ящике. Теперь уж — бывший инженер.

Я воспользовалась паузой и спросила:

— А не проще ли обратиться к местным журналистам?

Королькова с недоумением посмотрела на меня:

— К местным? Да вы что? Они же все — или куплены или боятся!

— Кого боятся? — поинтересовался Сергей.

Женщина вскинула голову:

— Кого надо, того и боятся. Пока по этому поводу больше ничего не скажу.

Мне не нравился вид нашей гостьи. Лихорадочный блеск глаз и беспорядочные движения рук наводили на мысль о нервном заболевании. А может, даже о психическом.

Когда-то мне довелось побывать в псих, больнице. Правда, не в качестве пациента. Я навещала там одного неудавшегося самоубийцу. Но то единственное короткое посещение произвело на меня столь сильное впечатление, что теперь я по праву считаю себя большим специалистом в психиатрии.

Я всегда горжусь своим умением успокаивать людей. И теперь оно мне опять пригодилось.

— Мы не станем спрашивать, кого боится местная пресса. — сказала я. — Но в таком большом городе обязательно должны быть и корреспонденты центральных газет. Почему бы не обратиться к ним?

Королькова судорожно скривила рот и, не мигая, уставилась на меня:

— Они живут тут слишком давно, чтобы им можно было верить. Все — или куплены или боятся, — она помолчала и опять повторила: — Да, да. Или куплены или боятся. Именно поэтому не хотят со мной даже разговаривать. А вы — люди временные. Вернетесь в Москву — никто вам не указ. Сможете написать всю правду.

Гостья закрыла лицо ладонями, Сергей покрутил пальцем у виска, показывая мне, что тоже сомневается в нашей гостье. Или наоборот — уже не сомневается. И строго сказал:

— Светлана Алексеевна! Мы теряем время. А наши коллеги не заслуживают таких грубых оценок. Не надо думать о людях плохо. Ваши личные неприятности, о которых вы уже полчаса обещаете рассказать, не повод для обобщений. Не спорю. Встречаются и среди журналистов разные проходимцы. Но все-таки основную часть, как и в любой другой профессии, составляют люди такие же честные, как и мы.

Королькова достала из сумки носовой платок, высморкалась, и наконец, мы услышали ее рассказ:

— Так вот. Месяцев семь назад муж поехал на неделю в командировку в Москву. И пропал. Все сроки прошли, а он не возвращается. Не звонил даже. Наш сосед с мужем работал. Попросила соседа узнать на работе — может, мужа задержали дела. Но оказалось, что муж уже давно уехал домой. Заявила в милицию. Они выяснили, что он из Москвы не вылетел, но билет на самолет не сдал. А больше ничего не узнали. „Пропал", — говорят. „Не волнуйтесь, — говорят, — люди часто исчезают без следа.“ Прекрасно утешили. Не правда ли? Ну, я свое отплакала. Смирилась с мыслью, что не увижу больше мужа. А сама в душе надеюсь на лучшее — что живой он. Не хочу зря себя обнадеживать, а думаю: „Может быть, он поездом поехал, попал в аварию, говорить не может, а документы украли. Лежит на какой-нибудь захолустной станции в больнице и не знает, как сообщить домой. А написать адрес, чтобы другие сообщили, тоже не может — гипс мешает. Или, — думаю. — С сердцем плохо стало. Мало ли что? Все-таки пятьдесят четыре года", — гостья вздохнула. — „У нас с мужем очень большая разница в возрасте. Многие меня за дочку его принимали. Я ведь младше на двадцать один год."

„Соврала минимум на десять лет", — машинально отметила я, но вслух ничего не сказала.

Королькова продолжила:

— Муж у меня совсем непьющий. Язва у него. Если бы пьяница был, тогда понятно. А так — всегда трезвый, в твердой памяти. И даже не курит. Я уж думала: „Не женщина ли тут замешана?" Но потом вспомнила характер мужа и решила — нет. Он всегда бы открыто сказал. Правду очень любил. К тому же, дети у нас. Двое. Девочка и мальчик. В седьмом классе и в институте. Сын после армии поступил, а теперь уж четвертый курс кончил. Год всего осталось доучиться. „Нет, — думаю, — не мог муж семью бросить." Да и причины, вроде, не было. И не ругались перед отъездом, и ничего он не говорил о возможном разрыве. Я все уже передумала. И вот три месяца назад звонят из милиции: „Нашелся ваш муж. Вчера вечером его обнаружили в лесу около одной из подмосковных станций." Оказалось, наткнулись на него дорожные рабочие. Он был без сознания, а когда его перенесли в медпункт, очнулся, но сначала ничего не мог вспомнить. Ни кто он такой, ни как здесь оказался. Денег и документов при себе не имел. Но вскоре память начала проясняться. Он назвал себя и свой адрес. Сказал, что едет из командировки домой. Ночью местные власти не стали выяснять личность такого подозрительного на вид человека, у которого нет документов. Представляете, как тамошняя милиция действовала из самых лучших побуждений? Чтобы не выгонять мужа без денег на улицу, и боясь потревожить ночью свое начальство, они предоставили мужу отдельную комнату в вытрезвителе. И еще гордились, что совершенно бесплатно. Муж хотел позвонить мне, но ему не дали, сказав, что ночью переговорный пункт на их станции не работает, а к телефону в отделении милиции не подпустили, объясняя это тем, что ожидают важного звонка. Только утром муж получил возможность поговорить со мной. Я, конечно, узнала его голос и сразу перевела деньги телеграфом на отделение милиции. Муж купил билет и вернулся домой.

— Значит, все кончилось хорошо? — спросила я.

— Если бы! — отозвалась Королькова. — Муж вернулся, восстановился на работе на прежнее место, и жизнь вполне наладилась. Правда, он так и не вспомнил, что с ним произошло. Помнил только, что долго лежал в больнице. Но никаких подробностей память не сохранила. Как оказался на станции, тоже сказать не мог. Но это, конечно, совсем не страшно. Не стану описывать, как я была счастлива, когда муж нашелся. Вы и сами можете это представить. Мы и раньше-то жили хорошо. А тут, мысленно похоронив мужа и вновь его найдя, я уж и не знала, как ему лишний раз что-нибудь приятное сделать. У мужа привычка ужасная. Любит он мыть посуду. Каждый раз сам моет. И каждый раз за ним перемывать приходится. Я уж сколько раз ему говорила: „Не умеешь — не берись. Лучше уж не мой совсем. Мне проще самой вымыть, чем потом перемывать.“ А он бывало говорит: „Другая бы радовалась, что муж посуду моет. А на тебя не угодишь.“ И вот, когда муж нашелся, заметила я: не могу его ругать из-за какой-то недомытой вилки. Как-то увидела, что вымыл тарелку, а обратная ее сторона вся в соусе. Хотела ему замечание сделать, но подумала: „Человек погибнуть мог. Радоваться надо, что живой и здоровый оказался.“ Вот так стою рядом с раковиной, смотрю, как он посуду моет, и молчу. И с тех пор всегда перемывала посуду, ни слова не говоря мужу.

Сергей заметил:

— Все это, конечно, интересно. Но, пожалуйста, поближе к делу.

— Я дело и говорю! — обиделась Королькова. — А вы меня все время перебиваете. Муж еще до исчезновения обнаружил некоторые махинации своего директора и забил тревогу. Он обращался и в милицию, и в газеты. Но директор, прикрываясь секретностью производства, при проверках оказывался чистеньким. А муж, например, установил тот факт, что когда вокруг завода строили новый забор длиной около четырех километров, во всех бумагах протяженность забора считалась сорокакилометровой. И соответственно, в расчете на сорок километров забора выписывались все материалы: и бетон, и цемент, и колючая проволока. Не стоит говорить, что отношения между мужем и директором были, мягко говоря, натянутыми. Директор много раз предлагал мужу подать заявление „по собственному". Но муж не соглашался. Хотя все разоблачения не приводили ни к каким результатам, он верил, что в конце концов добьется правды. Он и в командировку-то отказывался ехать, так как хотел лично встретить комиссию из Москвы. „Они — сюда, а я наоборот в Москву уеду, — говорил он, — как они сами будут разбираться без материалов, собранных мной? Я должен лично их показать. Доверить никому не могу." Но и в командировку кроме мужа отправить было некого. Директор, хотя и недолюбливал его за повышенную честность, решение сложных и ответственных вопросов поручал только ему. Как я уже рассказывала, муж в командировку поехал, потому что комиссию ждали через десять дней, а он надеялся обернуться за неделю. Вы уже знаете, что из этого вышло.

— Да, — сказала я. — Это мы уже знаем.

— Опять вы меня перебиваете! — гневно нахмурила брови Королькова. — Комиссия без моего мужа не смогла обнаружить ничего противозаконного. Директор, конечно, постарался скрыть свои махинации. И вполне успешно. А когда муж после исчезновения восстановился на работе, директор, намучившись без него, сказал: „Давай забудем все наши ссоры. Нам еще вместе работать и работать." Но муж ответил: „Для меня главное — правда. Покрывать воровство я никогда не буду." Прошло несколько дней. Муж ехал с работы и подвозил с собой соседа и еще одного знакомого. Остановившись у газетного киоска, он сказал: „Пойду куплю газету." А сам, выйдя из машины, достал из кармана гаечный ключ и стал им бить стекла киоска, а возмущенной киоскерше плюнул в лицо. Пока растерявшийся сосед и его друг догадались выскочить и остановить моего мужа, все стекла в киоске были перебиты. Муж не собирался убегать с места происшествия и, сидя в своей машине, спокойно дождался милиции. В отделении он сообщил, что таким необычным методом хотел привлечь к себе внимание и заставить выслушать собранные сведения о воровстве директора, потому что все хождения по инстанциям ни к чему не привели. Муж собирался выступить на суде и разоблачить директора. Я наняла адвоката. Он сказал, что по закону наказание — до трех лет, а дадут, наверное, года два, а, может, и меньше. Есть шанс даже отделаться штрафом. Директор, несмотря на конфликт с мужем, дал ему прекрасную характеристику. Все складывалось не так уж плохо. Но после недели, проведенной в милиции, муж вдруг заявил, что вспомнил, где он находился во время своего исчезновения. Он сообщил, что его похитили инопланетяне. И все эти месяцы он провел в летающей тарелке. А киоск разбил по заданию инопланетян, так как тот стоял в точке пересечения линий магнитной напряженности и затруднял ориентацию при полете НЛО. Мужа отправили в психушку и экспертиза установила, что он искренне верит в то, что рассказал. Я не знаю точно, какими методами действовала милиция, чтобы заставить мужа повторять эту абсурдную версию, но знаю, зачем им это было надо. Я думаю, они его жестоко избивали, — и достигли, чего хотели. Я сначала считала, что результаты экспертизы подтасованы. Но позже я не один раз видела мужа. Мне разрешают навещать его в больнице. И он, — во всех вопросах абсолютно нормальный человек, — вполне серьезно несет эту чушь про инопланетян.

— А вы совсем в них не верите? — без тени улыбки спросил Сергей. Королькова скривила рот:

— Я-то еще в своем уме. '

Сергей покачал головой:

— Ну, знаете! Многие умные люди, не буду сейчас называть имен, уверены не просто в существовании пришельцев, но и в том, что они активно вмешиваются в нашу жизнь. Есть факты и веские доказательства.

Королькова махнула рукой:

— Не старайтесь меня сбить с толку. Мне некогда обсуждать фантастические теории. У меня, как вы знаете, тяжелое дело. Мне сейчас не до шуток. Прошу вас дослушать. Осталось совсем немного.

Сергей пристально посмотрел на Королькову:

— Дослушать-то мы дослушаем. Но в инопланетян вы зря не верите. Может быть, ваш муж говорит правду, и его напрасно считают сумасшедшим? Или вы сами столкнетесь с пришельцами и измените свои убеждения. Но, конечно, слишком поздно.

— Оставьте неуместные шутки, — сказала Королькова с такой обидой в голосе, что я почувствовала жалость и произнесла:

— Ладно, Сергей. Хватит. Пусть доскажет.

Королькова выдержала паузу и продолжила:

— Я обсуждала вопрос с адвокатом. Но он отказывается что-либо предпринимать. Говорит: „Когда Игорь Степанович разбил киоск и собирался разоблачать директора, я его отговаривал. Но увидев, что он твердо стоит на своем, взялся вести дело, хотя почти не надеялся выиграть. Слишком уж неблагодарная вещь — стараться раскрыть воровскую группу во главе с директором крупного предприятия. Я, как адвокат, на этом деле мог нажить только неприятности. Но я же не отказался? Мы с Игорем Степановичем уже наметили план выступления на суде, обсудили доказательства махинаций, подготовили некоторые материалы. И что же? Вдруг вашим мужем овладела странная навязчивая идея о его похищении пришельцами. Он, определенно, сошел с ума. Тут я ничем помочь не могу. Дело переходит в руки медицины."

Сергей повернулся ко мне:

— А как ты думаешь? — громко спросил он. — Повторять одно и то же по сто раз — это тоже болезнь, или как?

— Это необходимый метод беседы с теми, кто не понимает с одного раза, — пояснила Королькова. — Я буду краткой. Муж попадает в милицию нормальным. Через неделю выходит оттуда не в своем уме. Говорит, что с ним обращались хорошо. Но точно не помнит — как. Опять временная потеря памяти, возможная после побоев. Адвокаты браться за дело не хотят. Журналисты — тоже, как только слышат об инопланетянах. Я хочу добиться суда. Пусть лучше мужа посадят. Это не нанесет такого вреда карьере, как психушка. Мужа раньше не выпускали за границу из-за повышенной секретности. И вот, когда он нашелся, наконец-то, разрешили съездить в Болгарию. Мы обрадовались, стали оформлять документы. И тут вся история с киоском. В кои-то веки собрались отдохнуть, а теперь после псих, больницы мужа опять никуда не выпустят. Ну, в общем, черт с ней — с поездкой. Работу жалко. Кто после психушки оставит мужа на его должности? Да еще на закрытом предприятии. В данном случае судимость не так страшна, как пребывание в псих, больнице. Я, конечно, не сомневаюсь, что муж скоро выздоровеет. Но кто же будет смотреть на то, здоров он или нет? Факт заболевания станет для него непреодолимым барьером для любого шага. Не буду вам объяснять. Все знают, что такое этикетка „псих“, приклеенная к человеку. Чтобы хоть чуть-чуть исправить положение, я хочу доказать, что в милиции пользовались незаконными методами и сделали из моего мужа душевнобольного. Возможно, директор их подкупил, чтобы его имя не всплыло на суде. Для начала докажу это, а там — посмотрим. Ну как? Согласны мне помочь в таком святом и справедливом деле, как борьба за правду?

Я пожала плечами:

— Не знаю. У нас нет фактов. Много пока неясного. И где нам найти время, чтобы вникнуть во все детали?

Сергей поддержал меня:

— Это, действительно, тяжелое дело. Все так запутано, что без бутылки не разберешься. Знаете что? Давайте, мы подумаем, как лучше действовать, а потом встретимся и поговорим.

— Нет, — твердо произнесла Королькова. — Сначала договоримся, что будем делать, и только потом я уйду.

По-хозяйски посмотрев на нас с Сергеем, она милостиво разрешила:

— Вы можете все обсудить. Я не тороплюсь. Посовещайтесь, подумайте, чем займемся в первую очередь, а чем — потом.

Даже Сергей растерялся от такой наглости.

— Выйдем в коридор, — сказал он мне. — Обсудим, что делать.

— Зачем же выходить? — спросила Королькова. — Можете и здесь советоваться. Я подслушивать не буду и могу даже отвернуться.

— Я сейчас вас выкину отсюда, — возмутился Сергей, но я его остановила:

— И правда, выйдем в коридор. У меня идея.

Королькова пожала плечами:

— Пожалуйста, выходите, если хотите. Не пойму только, зачем такая секретность? Все равно потом придется пересказывать мне, что придумали. Что за тайны от своих? К ним — со всей душой! А они! Хоть бы спасибо сказали!

Под ворчание Корольковой мы вышли.

24

В моем номере я объяснила соседке, что от нее требуется. Она с удовольствием согласилась нам помочь.

Позвонив в номер Сергея, соседка позвала его к телефону. Ответы Корольковой слышны не были, но это не мешало пониманию разговора.

Соседка переспросила:

— Вышел?

И поинтересовалась:

— А вы можете ему передать то, что я скажу?..

— Передайте, пожалуйста, что скоро к нему придет сумасшедшая — некая Королькова. Муж у нее тоже псих. Просьба задержать ее всеми средствами до приезда спец, бригады. Передадите?..

— Ну, спасибо.

Соседка повесила трубку.

Сергей рассмеялся:

— Наверняка она подумает, что это происки директора, и очистит номер. Неплохо ты придумала.

Я была счастлива от похвалы Сергея. И, чтобы не показать этого, небрежно сказала:

— Подумаешь! Я и не на такое способна.

Мы услышали, как хлопнула дверь в номере Сергея. А торопливые шаги известили, что Королькова не оставила наш звонок без внимания. Соседка предостерегающе подняла указательный палец, чтобы мы с Сергеем пока не выглядывали в коридор. Я подошла к окну, которое, как и мое, выходило на тот сквер, где мы прятались утром.

Я посмотрела на часы. Было двадцать один тридцать восемь, но на улице еще совсем светло.

Через две минуты Королькова вышла из гостиницы, перешла через дорогу и скрылась в сквере. Деревья и кусты мешали разглядеть, куда она пошла.

Сергей стоял за моей спиной и вдруг опять засмеялся:

— Мне кажется, она никуда не ушла. Просто хочет пересидеть в сквере визит врачей из психушки. А потом снова вернется. Ты же знаешь, сквер — самое подходящее место для наблюдения за входом в гостиницу. „Скорую" уж точно не пропустишь.

Мы с соседкой тоже не могли сдержать смеха.

— Называется, избавились! — заметила соседка.

— А кто все придумал? — спросил Сергей.

Но я спокойно ответила:

— Не надо было в овощном кому попало помогать.

25

На всякий случай мы вызвали „Скорую", назвав гостиницу, номер, начинающийся на цифру семь, то есть номер на седьмом этаже нашего пятиэтажного здания. И сообщили фамилию известного артиста, имя Сергея по паспорту и мое отчество. Сказали, что у этого гибрида дико болит живот, и наш диагноз — аппендицит. После чего мы решили, что долг перед больным выполнили, и спустились в ресторан.

Теперь за Королькову переживать не стоило. Через некоторое время она увидит перед гостиницей долгожданную „Скорую" и не почувствует разочарования. Ведь самое обидное — это обманутые надежды.

26

— Как это не было намеков? — возмутилась я. — Сергей постоянно мне твердит о слежке за ним. И говорит, что уж кто-кто, а я-то разбираюсь в ней лучше всех.

— Он так шутит, — успокоила меня соседка.

Я улыбнулась:

— Я тоже стараюсь так думать. Лучше самой себя обманывать, чем знать, что человек, мнение которого тебе небезразлично, подозревает тебя в чем-то неблаговидном. Как подумаю, что Сергей мне до конца не доверяет, — тошно становится. А тут еще этот телохранитель объявился.

Соседка нахмурилась:

— Я смотрю, ты стала слишком близко принимать дела клиента. Не забывайся. Тебе пока поручен сбор информации. Лишние эмоции мешают работе. Да и твой рассказ тревожит. То, что вы в метро привлекли внимание местной милиции, — никуда не годится! Тебя ли учить осторожности? Разве тебе не было приказано, по возможности, не ввязываться в драки и скандалы? А вы еще и ухитрились попасть под подозрение, как соучастники убийства сотрудника милиции.

Я обиделась:

— Я-то ни под какое подозрение не попадала. А с Сергеем что я могла сделать? Хватать его за руки? Не пускать?

Соседка одернула меня:

— Поздно оправдываться. Ничего уже не изменишь. Надо действовать в той обстановке, какая есть. Теперь просто помни, что могут быть осложнения еще и от того майора.

— Я об этом и не забывала, — сказала я.

27

Утром мы с Сергеем решили съездить на работу, хотя Ольга все еще не появлялась.

— Мы и так вчера там не были, — сказала я.

— Кто же ждет большего от командировочных? — спросил Сергей. — Мы и не обязаны каждый день толкаться в ботсаду. Главное — выполнить то, что надо. Пусть радуются, что мы их совсем не забыли.

Я улыбнулась:

— Если мы их совсем забудем, кто нам подпишет командировку? И что скажет шеф, когда вернемся?

— А знаешь что? — произнес Сергей. — Я, наверное, останусь в гостинице ждать Ольгу. А ты быстро смотаешься на работу, все там сделаешь и сразу вернешься.

Я отрицательно покачала головой:

— Между прочим, мы приехали сюда на три дня. И поэтому, если бы не милиция, сегодня был бы последний день в Н-ске. Но ничего — командировку всегда можно продлить. Одной тащиться в ботсад мне не хочется… Поэтому, если ты не едешь, я тоже остаюсь.

Сергей задумался.

— Раньше уедем — раньше вернемся, — переделала я поговорку.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Сделаем одолжение — съездим в ботсад. Все равно надо самим проследить за упаковкой. К тому же, я хочу лично побеседовать с Петровым. Он обещал мне интересные семена. Тебе дольше придется объяснять, в чем дело.

Я затаила дыхание. Похоже, удается нащупать начало цепочки. Возможно, как раз Петров снабжает Сергея семенами, из которых Сергей и выращивает сырье для наркотиков. А семена обычно доставляет Ольга, потому что Сергей в Н-ск не ездит. Я знаю, что последние восемь месяцев он точно тут не был. А сам Сергей говорит, что, вообще, впервые в городе.

Я сделала вид, что не заметила слов Сергея, и спросила:

— Когда выходим?

28

Мы пришли слишком рано. Точнее, мы пришли вовремя, но Петрова еще не было. А так как мы пришли к Петрову и его не застали, значит, пришли слишком рано.

Кроме нас чай пили пятеро остальных сотрудников отдела. Они-то нас и угостили чаем, чтобы мы не очень скучали, пока ждем Петрова. Среди этих пятерых были две женщины лет пятидесяти (по отдельности), спрятавшиеся за толстыми очками (и та, и другая), чтобы еще труднее различались их лица. Они были так похожи, что я шепнула Сергею:

— Наверное, сестры.

Но он довольно громко ответил:

— Нет. Зачем сестрам работать в одном отделе? Если, конечно, это не отдел магазина. Но и тогда лучше попасть в разные. Известно, что одинаковая многолетняя работа делает людей похожими. Резче проявляются функционально необходимые черты, отмирают бесполезные в работе качества и, соответственно, меняется внешность. За примерами далеко ходить не стоит. Вспомним теорию относительности, которая совсем не нужна для доказательства данной идеи. Возьмем, как и Эйнштейн, двух близнецов. А лучше — близняшек. За начальный момент времени принимаем время окончания школы. В этот момент внешность сестер одинакова. Проходит какое-то время. Например, десять лет. Рассмотрим, что изменилось. Первая сестра, и раньше занимавшаяся спортом, стала чемпионкой мира в марафоне. И телезрители могут засвидетельствовать, что ее внешность не отличается от внешности типичных легкоатлеток — поджарая фигура и заострившиеся черты лица напомнят всем о тяжелых тренировках перед чемпионатом. Вторая сестра — шеф-повар. Достижение — похвальное для столь молодого возраста. Но с уважением и почетом она приобрела и облик представителей данной профессии — грузную фигуру и расплывшееся лицо. Я упоминал, что знание теории относительности здесь ни к чему. Потому, что это и есть сама теория относительности.

— Как? — спросила я.

Сергей недовольно произнес:

— Если тебя смущает незнание, можешь сказать: „Новая формулировка теории относительности“. Что сделал Эйнштейн? Предложил отправить одного из близнецов в космос, чтобы время шло медленнее из-за большой скорости, и этот близнец меньше изменился в укор тому, который остался на Земле, где время идет быстрее. В чем выгода моей формулировки? Мы никого не запускаем в космос, что очень экономно — деньги пойдут на полезные космические исследования. А добиваемся точно такого же результата, что и Эйнштейн. Встретившиеся через десять лет сестры до того изменились, что их не близнецами, а сестрами-то назвать трудно. Вопросы психологии мы с Эйнштейном в данном случае не поднимаем, хотя это тоже интересная проблема. Остановимся только на внешности. В моем варианте сильно деформировались не только фигуры, но и черты лица. Причем, без затрат со стороны экспериментатора. Достаточно было создать разные условия труда. А Эйнштейн, чтобы доказать, что все относительно, ради незначительного постарения (можно сказать — двух-трех морщин) предлагает снарядить космический корабль и разогнать его чуть ли не до скорости света. Ясно, какие огромные средства нужны для этого. Надеюсь, теперь тебе видно, что все преимущества — за моим методом.

Я задумалась и сказала:

— Значит, можно по виду определить, чем занимается человек?

— Если он занимается этим достаточно долго, — ответил Сергей. — И уже успел приобрести те черты, которые нужны в работе. Например, видела по телику известных балерин? Их узнаешь безошибочно, даже если они не танцуют, а просто дают интервью — они все на одно лицо. А толстые очки у псевдосестер в этом отделе из-за того, что всю жизнь смотрят в микроскоп.

— Я не то хотела спросить, — произнесла я. — Допустим, если человек занимается чем-нибудь таким… Не знаю, как сказать… Ну, противозаконным, что ли… Например, скупкой краденого… Ты сможешь это определить?

Сергей улыбнулся:

— Понял. Значит, чем занимается? Скупкой краденого, выслеживанием подпольных миллионеров, наркобизнесом, контрабандой и так далее. Конечно, смогу определить. Такого человека сразу видно. Но весь вопрос в том, что потом с ним делать? Допустим, пристрастишься ты к наркотикам. А я, ты знаешь, очень гуманный. Вот и ответь — что лучше — застрелить тебя, чтоб не мучилась, сдать на лечение или доставать тебе травку и одновременно пробовать перевоспитать?

Такие неприкрытые намеки я не могла оставить без ответа. Делать вид, что я ничего не слышала, было глупо, и не удавалось сходу придумать что-то смешное, чтобы перевести разговор на другую тему. Но меня неожиданно выручил некрасивый парень с утиным носом, сидящий за соседним столом.

— Если ты такой умный, то почему не богатый? — сказал парень Сергею.

Тот улыбнулся:

— Однажды Будду спросили: „Что почем на базаре?'*— „От собаки и слышу", — ответил Будда.

Одна из псевдосестер громко обратилась ко второй:

— Эту историю недавно напечатали в „Вечерке". Только там не Будда, а невоспитанный молодой человек. И приходит он не на базар, а в приличное общество. Но зато результат одинаковый: и того и другого за грубость и наглость побили камнями.

Невзрачный толстячок радостно потер ручки прямо над своей чашкой с чаем:

— Так его! Людмила Сергеевна! Так его!

Я увидела, что Сергей собирается что-то ответить, но тут вмешалась симпатичная молодая женщина, к которой я уже давно приглядывалась. Она молча читала растрепанную книгу, а Сергей не обращал на нее внимания и никак не выделял среди остальных. Не знаю почему, но она мне сразу понравилась. И я не ошиблась. Умение разбираться в людях редко меня подводит.

Женщина явно хотела разрядить обстановку, поэтому отложила книгу и сказала:

— Людмила- Сергеевна! Помните, вы меня все спрашивали, почему я перешла сюда работать? Вы не зря интересовались. Это, и правда, занятная история.

Псевдосестра еще раз с неприязнью посмотрела на Сергея. Она, наверное, совсем не понимала шуток, раз ее так задело новое толкование теории относительности. Но все-таки она, похоже, обладала миролюбивым нравом, потому что почти сразу сказала:

— Да, да, Изольда. Расскажи. Ты же работала с животными. И кандидатскую уже начала писать. И вдруг — к нам. Ты не подумай, что я что-то против тебя имею. Просто интересно. Поменять так неожиданно животных на растения!

Парень с утиным носом спросил:

— Вы сами будете рассказывать или, может, позволите Изольде хоть пару слов вставить?

— Пожалуйста, — буркнула псевдосестра.

Вторая добавила:

— И правда, Люда, все ты и ты говоришь. Так ничего нового и не узнаем.

И тут толстячок, который, по-моему, был заместителем Петрова, сказал: — Хватит. Замолчали. Слушаем Изольду.

И, наконец, она заговорила:

— Не буду вдаваться в технические подробности. Это не важно. Шеф поручил мне исследовать состав коровьей шкуры. Для этого нужно сорок образцов размером десять на десять сантиметров. Из целой шкуры можно нарезать сто пятьдесят таких кусочков. А руководителем нашей группы была некая Кошкина. Промолчу о том, что она постоянно ходила в рыжем парике, а скажу о ее характере. Жадная была — страсть! И вот у нее-то после эксперимента осталось около ста лишних образцов. Хранить их долго нельзя — сгниют. Даже в холодильнике, который занимал в нашей лаборатории самое почетное место.

— А другие продукты не испортятся, если рядом гниющая шкура? Масло там, например? Творожок? — живо отреагировала Людмила Сергеевна.

Изольда снисходительно улыбнулась:

— В этом холодильнике мы хранили только образцы. А продукты — в другом — в маленьком. И поэтому для продуктов места было всегда в обрез, а холодильник для образцов, как правило, пустовал. Но вернемся к шкуре. Мне всегда казалось интересным, что свежая шкура совсем не отличается от шкуры живой коровы. Да и вообще, если взять пробы любых тканей коровы и приготовить из них препараты, анализ покажет, что нет никакой разницы между тканями живой коровы и только что забитой. Изменения в тканях происходят только через какое-то время после смерти.

— Это совсем не интересно, — перебила Людмила Сергеевна. — Это и так всем ясно. Если человек погиб при автокатастрофе, у него можно забрать почки, чтобы пересадить больному. Или например…

— Пересадить мозги, — саркастически заметила псевдо„сестра Людмилы Сергеевны. — Если и так все ясно, может, послушаем Изольду. За что там ее выгнали?

Изольда с достоинством сказала:

— Никто меня не выгонял. Я ушла сама.

— Ну-ну! — хмыкнула Людмила Сергеевна.

А Изольда продолжила:

— Короче, у Кошкиной осталось сто кусочков коровьей шкуры, которые ей уже не были нужны. Шеф увидел их в холодильнике и попросил для меня. Кошкина замялась. И шкурки жаль отдавать, и не нужны они ей. Да еще шеф у меня вежливый такой был. Говорит: „Не окажете ли нам любезность? Не отдадите ли оставшиеся образцы? Все равно они скоро сгниют, если их сейчас не использовать". Кошкина бормочет что-то невнятное: „Да мне самой они еще нужны… Я задумала новый эксперимент…" А шеф опять вежливо-вежливо повторяет: „Образцы сто раз сгнить успеют, пока вы обработаете старые данные. А мы завтра же начнем." Ну, Кошкина помялась-помялась и говорит: „Ладно уж. Что с вами делать? Берите. Только пусть Изольда поэкономнее тратит шкурки. Сначала возьмет немного, а если уж не хватит — тогда еще. А то все сразу испортит."

Толстячок фыркнул прямо в чашку, отчего чай немного разбрызгался. Но толстячок ничуть не смутился:

— Эта Кошкина точно подметила, — заявил он. — Изольде только доверь серьезную работу! Потом, если самому переделывать придется, считай легко отделался. Хуже, если все уже загублено. Помнишь древовидный папоротник?

— Вы бы, Альберт Леонидович, еще вспомнили, как я викторию-регию от авокадо отличить не могла, — обиделась Изольда. — Когда это было? Я только-только пришла. Осмотреться еще не успела, а вы меня сразу в работу запрягли. Да еще на такой ответственный участок поставили.

Псевдосестра Людмилы Сергеевны спросила:

— А что дальше-то было со шкурой?

Изольда ответила:

— А дальше — что? Шеф договорился с Кошкиной и мне говорит: „Завтра с утра начинай опыты, а я попозже приду". Ну, назавтра, а это была пятница, я с утра заглянула в холодильник, а он пустой — ни одного образца. Ни шефа, ни Кошкиной на работе нет. А остальные ничего не знают. Потом шеф пришел. Вместе еще поискали по лаборатории. И, наконец, поняли. Кошкиной стало жалко шкурок. Завтра, послезавтра — выходные. В понедельник взяли со склада новую шкуру и разрезали ее. А вскоре появилась практикантка. Она у нас писала диплом. Руководила ею Кошкина. У нас с практиканткой были приятельские отношения, поэтому она, как пришла, сразу ко мне: „Изольда, помоги! Мне Кошкина поручила прийти пораньше и перепрятать образцы." Бежит она к дальнему столу, уже неделю загороженному стендами для актового зала и извлекает из-под него мешок с образцами. Практикантка мне: „Понимаешь, — говорит, — Кошкина сказала получше их спрятать. Придумай — куда." Я засмеялась: это, значит, они без холодильника уже трое суток валяются. Вот почему такая вонь, а мы-то думали — от шкуры. Говорю: „А Кошкина тебе сказала, от кого надо прятать образцы?" „Нет, — отвечает практикантка. — А что?“ „От меня, — говорю. — От меня она их прячет!" Тут уже все в лаборатории умирают со смеху. „Да, — говорят. — Выбрала ты, Ленка, с кем посоветоваться. Наверное, долго искала. А Кошкиной-то нашей только контрабандой наркотиков заниматься! Надо додуматься до такого! Спрятать образцы прямо в лаборатории. Считай, у всех на виду. И никто не нашел!"

— Лучше всего так и делать, — авторитетно заявил Сергей. — Давно известно: если хочешь что-то надежно спрятать, положи на самое видное место.

— Например, на стел тому, от кого прячешь! Он точно не заметит! — загоготал парень с утиным носом, — явно довольный своим остроумием.

Сергей небрежно сказал:

— От некоторых и прятать ничего не надо. Они сами растеряют даже то, что у них есть. А красивые женщины, которых они тщетно добиваются, всегда уходят с более достойными людьми. Не-правда ли, Изольда?

Изольда довольно равнодушно подтвердила:

— Да, правда. Некоторые красивые женщины, действительно, предпочитают достойных людей. Они могут их оценить, не позарившись на преданных дураков и дураков другой породы, которых окрылил дешевый успех у официанток и продавщиц и заставил воображать о себе невесть что.

Конечно, подобные замечания были несправедливы по отношению к Сергею. Но я видела, что он действительно не нравится Изольде, и она не старается подобной грубостью заинтересовать его.

Сергей, которого при всех обозвали дураком, явно не испытывал симпатии к Изольде. Но мне она нравилась все больше.

— Те женщины, о которых я говорил, — произнес Сергей, — не обладают и процентом куриного ума и поэтому не могут судить об уме других. И если красота с годами проходит, ума у них не прибавляется, и они остаются ни с чем.

Но это, конечно, был далеко не лучший ответ. Сергей явно сдавал позиции и проигрывал сражение.

Я немного расстроилась. Но, во-первых, все великие полководцы иногда терпели поражения. Во-вторых, Сергей был взволнован отсутствием Ольги и поэтому не собрался с мыслями. А, в-третьих, такой деликатный человек, как Сергей, не мог не растеряться перед напором хамства, царящего в лаборатории. Но и местных сотрудников можно понять. Просто они так воспитаны и привыкли травить не только друг друга, но и гостей.

Поклонник Изольды, который внимательно вслушивался в разговор, наконец, осмыслил обмен любезностями между Изольдой и Сергеем. До парня, похоже, дошло, что нелестно о нем отозвался не только Сергей, но и Изольда.

— Изольда! — воскликнул он. — Ты что — считаешь меня дураком?

— Нашел из-за чего переживать, — встряла Людмила Сергеевна. — Помнишь французскую поговорку: „Дурак — не дурак. Если голова еще на плечах, всегда есть шанс, что он исправится."

Псевдосестра покачала головой:

— Опять ты, Люда, все перепутала. Поговорка звучит так: „Палач — не дурак. Если голова еще на плечах, всегда есть шанс от нее избавиться."

Людмила Сергеевна махнула рукой:

— Ну, это почти одно и то же, — и обратилась к Изольде: — А ты зачем Андрюшу обижаешь? От вредности характера? Теперь-то я убедилась, что не ошиблась в своих подозрениях. Ты долго скрывала историю увольнения с прежней работы. Но, наконец, мы добились от тебя правды! Бедная Кошкина! Как ты ее мучала!

Псевдосестра поджала губы:

— Ты, Люда, вечно к Изольде цепляешься. И всегда без причины!

Но тут опять вмешался толстячок:

— Хватит. Замолчали. Слушаем Изольду. Скажи, история со шкурой на этом кончилась?

— Почти, — ответила Изольда. — Мы с практиканткой положили образцы в холодильник. И принадлежащие Кошкиной, и мои. Чтобы не перепутать — в разных мешках. И подписали еще. А финал — закономерный. На следующий день Кошкина отправила меня в командировку. А когда я вернулась на два дня позже положенного срока, холодильник оказался пустым. Кошкина сказала: „Мои образцы сгнили. Пришлось их выкинуть. А мне для эксперимента срочно понадобились новые. И я истратила ваши.“ Я нашла силы спросить: „Все сто пятьдесят штук?“ Кошкина отвела глаза и ответила: „Да“. В лаборатории стояла страшная вонь. И я поняла: Кошкина думала, что я вернусь из командировки вовремя, и спрятала мои образцы самое меньшее два дня назад. И опять в нашей лаборатории…

Изольда замолчала.

Я опасалась, что присутствующие, перестав смеяться, вновь начнут выяснять отношения, но тут вошел Петров.

29

Сергей и Петров упорно хотели поговорить наедине. И, конечно, неспроста. Я пожелала присутствовать при их разговоре, но они поручили меня заботам Людмилы Сергеевны.

Как ни странно, Петров позвал с собой Изольду, которая мрачно, произнесла:

— Больше я с вами не имею никаких дел.

Сергей удивленно посмотрел на Петрова, который произнес:

— Она в курсе. И даже больше.

Изольда, нахмурившись, встала. Я не расслышала, что сказал ей Сергей, но, наверное, что-то существенное, потому что Изольда вскинула глаза на Сергея и перевела взгляд на Петрова. Тот утвердительно кивнул:

— Точно. И вчерашний разговор придется продолжить.

Больше Изольда не возражала.

И Сергей, Изольда и Петров удалились в оранжерею.

Преследовать их не имело смысла. Это могло вызвать подозрения и просто показаться навязчивым. К тому же, при мне они бы и не стали обсуждать свои секреты.

Людмила Сергеевна пригласила меня осмотреть оранжереи. И в конце концов уломала, хотя я еще помнила мой предыдущий визит туда и решительно отказывалась.

И вот опять я попала в тропический лес. Стало трудно дышать. Томительный зной мешал мыслям. Стекающая по растениям влага ничуть не уменьшала жару. Но термометр возле двери лаборатории показывал всего двадцать восемь градусов тепла.

— Поломан? — спросила я Людмилу Сергеевну.

— Почему? — удивилась она. — Все в порядке.

— А по-моему, градусов сорок, — заметила я.

— Нет, — сказала Людмила Сергеевна. — Это так кажется. Просто нет ветра. Поэтому душно. Обычно мы поддерживаем температуру не выше тридцати. А вы?

— Не помню, — ответила я. — Я всего-то полгода работаю в ботсаду. Еще не во все вникла. Знаю только, что в оранжерее мне всегда жарко.

Утром, собираясь на работу, я предусмотрительно не стала краситься, а мокрые волосы и одежда меня уже не пугали. Они, если рассматривать по теории относительности Сергея, являлись неотъемлемой частью работы в оранжереях тропических растений. Магнитофон, который я ношу в сумочке, я тоже на всякий случай надежно упаковала — чтобы не промок.

Людмила Сергеевна бодро зашагала по дорожке, и я поспешила ее догнать.

Слева была открыта стеклянная дверь в почти пустую оранжерею. Длина ее составляла метров тридцать, на протяжении которых примерно через каждый метр торчали деревянные шесты где-то моего роста. В ширину таких рядов было шесть — от одной стеклянной стены до другой. Это я точно сосчитала. Около каждого шеста рос небольшой кустик со светло-зелеными листьями.

Я с трудом успевала за моей провожатой, которая лучше освоилась с жарой и духотой, хоть и была старше меня раза в два. Я видела, что кустики разной высоты, но, по-моему, ни один не достигал тридцати сантиметров. Я решила, что это — хороший повод остановить Людмилу Сергеевну и сказала:

— Стойте! Мне интересно, что у вас здесь вырастет.

Людмила Сергеевна вернулась ко мне:

— Больше здесь ничего не вырастет. Все уже выросло, — отрезала она.

Ноя хотела затянуть отдых и поэтому спросила:

— А если кустики маленькие, зачем тогда такие огромные подпорки? Шесты ведь — это подпорки, да?

Людмила Сергеевна нехотя объяснила:

— Это из Сухумского ботсада приезжал командировочный вроде вас. Привез черенки. Сказала — либерийского кофе. Оставил указание — врыть подпорки не меньше полутора метров. Ты, конечно, знаешь, что кофейные деревья такого вида достигают двенадцати метров. Вот мы подпорки и сделали. А кофе оказался корзиночный. Он больше не вырастет. Такой маленький и должен быть. А подпорки, между прочим, мы всей лабораторией вручную делали. Целую неделю… Ну что, идем дальше?

Я спросила:

— А почему у вас не видно посетителей?

Людмила Сергеевна ответила:

— Здесь экскурсии не проводятся. Для посетителей есть другой комплекс оранжерей. Примерно в полукилометре отсюда. А мы занимаемся только наукой.

— Понятно, — сказала я.

И мы опять закружили по лабиринту оранжерей. Я не знаю, как ориентировалась моя спутница, но я-то почти сразу потеряла представление, где мы находимся, и как отсюда выбраться.

Отвратительный запах ударил в нос. Я остановилась:

— Людмила Сергеевна! Подождите! Посте живописного рассказа про гниющую шкуру мне начинает мерещиться ее запах. Как-то на отдыхаловке мы забыли про банку с маринованным мясом для шашлыков. А когда на третий день собрались уезжать, нашли ее. Сняли крышку, а мясо загнило. Запах был примерно такой же. Но вообще-то я не думала, что так легко поддаюсь внушению, и что история про шкуру произведет на-меня такое впечатление.

Людмила Сергеевна выслушала меня, не перебивая, и сказала:

— Тебе ничего не кажется. Это действительно запах разлагающегося мяса.

Мне захотелось вернуться, но я небрежно спросила:

— У вас что — в оранжереях много падали валяется?

Людмила Сергеевна улыбнулась и свернула на боковую дорожку:

— Смотри. Я тебя сюда и вела.

Я нерешительно приблизилась, стараясь не дышать носом. Я ожидала увидеть дохлую собаку или что-то в этом роде. Но передо мной на земле лежал огромный красный цветок с пятью бугристыми лепестками. Диаметр цветка был, наверное, около метра. Я судорожно начала вспоминать те немногочисленные сведения, которые приобрела, готовясь к работе в ботсаду, и наконец, смогла спросить:

— Это что? Эта… Как ее?.. Раффлезия?

Людмила Сергеевна восторженно подтвердила:

— Да! Это — раффлезия Арнольди! Самый большой цветок в мире. Обычно достигает метра в поперечнике. А этот — один метр семнадцать сантиметров! Я утром мерила. Ты, конечно, знаешь, раффлезия — растение-паразит. И состоит только из цветка и корешков, которые присасываются к хозяину — лиане из породы циссусов. Точнее, к ее корням. Раффлезия — наша гордость!

Я деликатно спросила:

— А почему она так противно воняет?

Ученая дама обиделась за любимицу:

— Ее запах служит для того же, для чего, например, запах роз. И поэтому ничем не хуже запаха других цветов. Все цветы привлекают своим ароматом насекомых, которые их опыляют. Просто, одни привлекают каких-нибудь пчел, а вот раффлезия — мух и жучков, питающихся всякой падалью. Видишь, как они вьются над цветком? Мне кажется, ты не очень разбираешься в ботанике и вообще в биологии, раз не можешь понять, что хорошо и приятно то, что целесообразно.

Людмила Сергеевна изучающе посмотрела на меня и проворчала:

— Подумать только! Запах ей не понравился! Приезжают тут всякие! Даже раффлезия ей не угодила!

Я не хотела ссориться и поэтому спросила:

— Это, наверное, очень редкий цветок. У нас его нет. Как вы его вырастили?

Вопрос попал в точку. Людмила Сергеевна была счастлива:

— Выращивать его, и правда, трудно. Но мы знаем секрет. Сейчас у нас цветет шесть раффлезий. А эта — самая крупная. В естественных условиях цветок растет вблизи тропинок, протоптанных слонами. Из цветков образуются плоды, которые раздавливают слоны. А мелкие семена прилипают к ступням слонов и переносятся дальше по тропе. И некоторые из них попадают на обнаженные корни циссуса.

Мне показалось странным, почему слоны не давят цветы раффлезии, а ждут плодов. Но я промолчала, чтобы не раздражать Людмилу Сергеевну, которая воодушевленно продолжала:

— Как известно, в ботсадах не держат слонов. Поэтому не растет и раффлезия. По другому она не приживается. Но у нас нашли выход из положения. Раз плоды надо обязательно давить, а слонов нет, то для этой цели выделяют двух самых молодых сотрудников. Они и растаптывают плоды. В этот раз посылали Изольду с Андреем. Ты их видела в лаборатории. Андрей влюблен в Изольду, а она над ним только смеется.

— Ну и трудно растаптывать плоды раффлезии? — заинтересовалась я.

— Не очень, — сказала Людмила Сергеевна. — Правда, немного грязноватая работа. Надо обувать валенки, потому что к другой обуви семена не прилипают. А в оранжерее, видишь, как мокро? Да и сами плоды ужасно липкие… — Людмила Сергеевна встряхнула головой. — Но зато игра стоит свеч! Раффлезия — наша гордость, — повторила она.

— Красивая, — отозвалась я.

Людмила Сергеевна грустно улыбнулась:

— Не все это понимают. Вчера я показала раффлезию вашей помощнице. Так она все старалась побыстрее убежать.

— Какая помощница? — не поняла я.

— Как какая? — удивилась моя собеседница. — Из вашего ботсада. Вас же троих сюда отправили: тебя, Сергея и ее вслед за вами — помочь упаковать образцы. Она еще вчера спрашивала, приехали вы или нет. А я сказала, что уже давно приехали.

Я насторожилась.

— А что же она нас не подождала?

— Она хотела подождать, — ответила Людмила Сергеевна. — Но мы объяснили, что раз вы утром не появились, то и после обеда вас не будет. Но вообще-то я с ней почти не говорила. Только сводила раффлезию показать. Она все больше с Изольдой общалась.

— С Изольдой? — переспросила я.

— Да, — кивнула Людмила Сергеевна. — Лариса всегда, когда приезжает, решает вопросы с Изольдой. Или лично с шефом.

— С Петровым? — воскликнула я.

— Конечно, — удивленно посмотрела на меня Людмила Сергеевна. — С кем же еще? Вот фамилию ее не знаю. Когда-то слышала, но забыла.

— А часто она приезжает?

— Не помню, — ответила Людмила Сергеевна. — По-моему, раньше пару раз здесь была. А может, раза' четыре. Да я к ней очень и не присматривалась. У меня своих забот хватает.

Людмила Сергеевна вдруг встрепенулась:

— А что? Что-то не так? Вы с ней поругались? Почему вы приехали отдельно?

Я постаралась успокоить собеседницу:

— Да, нет. Все в порядке. Я просто не могу сообразить, какая это Лариса. У нас в отделе три Ларисы. И любая могла приехать. Что она сама-то говорит? И как выглядела? Черненькая такая, высокая, да?

Людмила Сергеевна сразу поймалась на эту элементарную уловку и сообщила:

— Наоборот, светленькая. И рост у нее средний.

„Может быть, это Ольга? — подумала я. — Все сходится. И раньше тут бывала, и Петрова знает. И приметы похожи. Когда мы потерялись в метро, она могла там встретиться с кем надо, выйти наверх и поехать в ботсад.“

Чтобы проверить эту мысль, я спросила:

— А она была в красном платье?

— Точно! — поразилась Людмила Сергеевна и засмеялась: — Я тут стараюсь, — отвечаю, как дура, на вопросы, — а ты, оказывается, уже видела Ларису. И сама все знаешь. Можешь ей передать, как увидишь, что она еще худший ботаник, чем ты. Ей не понравилась раффлезия! Кому скажешь — не поверят!

Меня поражало, что Людмила Сергеевна спокойно относится к вони. Я, например, чувствовала, что еще пара минут, и я брошусь в джунгли, ударяясь о пальмы и путаясь в лианах, лишь бы скорее сбежать отсюда. Или начну кружить по дорожкам, а увидев вдалеке раффлезию., тут же поверну назад.

Наверное, Людмила Сергеевна поняла мое состояние, потому что сказала:

— Жалко, конечно, уходить. Но что поделаешь? Надо.

Я не заставила себя упрашивать. И теперь уже не отставала от Людмилы Сергеевны.

30

Моя спутница неожиданно сказала:

— Мне надо произвести некоторые измерения. Думаю, дальше ты дойдешь одна. Лаборатория уже близко. Пойдешь прямо по дорожке. Через две оранжереи будет оранжерея коки. Как выйдешь из нее, сразу сворачивай направо, и метров через десять уткнешься в дорожку, которая ведет к лаборатории. Оттуда уже видно дверь.

Я насторожилась:

— После какой оранжереи сворачивать? Что там растет?

Людмила Сергеевна недоуменно посмотрела на меня:

— Ну, кока… Кокаиновые кусты… У вас что — их нет?

— Есть, конечно, — отозвалась я. — Но немного.

Людмила Сергеевна кивнула:

— Я тогда побежала. Хорошо? Увидимся в лаборатории.

Я не успела ничего ответить, а Людмила Сергеевна уже устремилась назад по дорожке, через несколько шагов свернула влево и скрылась в джунглях.

Следуя указаниям, ^быстро пришла в оранжерею коки. Трехметровые кусты трудно было перепутать. Мелкие желтовато-белые цветочки не отвлекали внимания от блестящих десятисантиметровых листьев, основания которых украшали внушительные колючки. Я помнила, что кокаин получают именно из листьев, а огромная оранжерея с ровными рядами кустов убеждала в том, что это — обычная кокаиновая плантация. Я сорвала пару листочков коки и сунула в сумку. А пока задумчиво шла по оранжерее, усиленно вспоминала, что знаю про кокаин. Оказалось, совсем немного. Всем известно, что кокаиновый бум приходился на двадцатые годы. Но мне говорили, что сейчас — через семьдесят лет — кокаин снова входит в моду.

31

Когда я приоткрыла дверь лаборатории, там были только двое: псевдосестра Людмилы Сергеевны и этот Андрей с утиным носом.

Моего присутствия они не заметили.

Андрей вел себя просто неприлично. Он бегал по лаборатории и, чуть не плача, выкрикивал:

— Я ее убью! Так больше продолжаться не может! Она прямо издевается надо мной! Я ее точно убью! Стоит появиться любому смазливому ублюдку, как Изольда начинает перед ним вертеть хвостом. А сегодня еще и дураком меня обозвала!

Я хотела войти и высказать то, что думаю по этому поводу, но услышала взволнованный голос псевдосестры:

— Тоже мне — проблема! Меня Изольда уже второй месяц шантажирует. Знал бы ты, сколько я ей заплатила! А ей все мало!

Я судорожно раскрыла сумочку, чтобы записать разговор, и только сейчас вспомнила, что магнитофон тщательно закутан в полиэтиленовый пакет. Я начала разворачивать магнитофон, но услышала вопль Андрея:

— Ну все! Теперь точно ее убью!

Андрей быстро достиг двери лаборатории, но я успела сойти с дорожки и скрыться в каких-то колючих зарослях. Ветки, конечно, еще качались, но Андрей, похоже, не заметил этого. Он быстро пронесся по дорожке. И, наверное, не заметил бы меня, даже если бы я не спряталась. Я представила, как он заранее придумывает умные фразы, которые он скажет Изольде, и мне стало смешно. Но ненадолго.

Такой прокол с магнитофоном можно простить дилетантам, но никак не мне! То, что не было свидетелей неудачи, меня совсем не утешило. И не важно, что разговор прервался в самом начале, и я, в любом случае, почти ничего не успела бы записать. Неужели права моя соседка, и мысли о Сергее мешают качеству моей работы? И я решила не думать о Сергее так часто.

Я переложила магнитофон так, как ношу его обычно — чтобы было можно его включить в любой момент. „А все-таки, прав был Сергей, — подумала я, — когда говорил о психах."

Если бы не этот псих с утиным носом, я, возможно, услышала бы что-то важное!

32

— А где все остальные? — спросила я псевдосестру Людмилы Сергеевны, входя в лабораторию.

— А где вы так поцарапались? — последовал ответ.

— Колючки на кустах надо регулярно подстригать, — заметила я. — Хорошо еще, я голову догадалась нагнуть — хоть лицо не поцарапала.

Псевдосестра как-то странно взглянула на меня и сказала:

— Звонил шеф.

— Петров? — спросила я.

Псевдосестра кивнула и чуть повысила голос:

— Звонил шеф. Вызвал на совещание к директору Альберта Леонидовича. И сказал, что Изольда и ваш сослуживец ему больше не нужны. Они скоро придут в лабораторию. Поэтому вы никуда не уходите.

— Я и не хочу уходить, — ответила я. — Я уже раффлезию посмотрела.

— А где Люда? — встала из-за стола моя собеседница.

— Вдруг куда-то убежала, — объяснила я.

— Убежала? — поразилась псевдосестра.

Но помолчав, добавила:

— Я поняла. Наверное, пришло время собирать ананасы. Вот она и спешила. Но это, надеюсь, останется строго между нами. Я могу рассчитывать на ваше молчание?

Я с достоинством произнесла:

— В жизни не болтала лишнего.

— Пойду помогу Люде собрать урожай, — сказала псевдосестра и покинула лабораторию.

33

Лоб Сергея украшала царапина. Светлая рубашка была в грязи. Да и сам Сергей имел довольно потрепанный вид.

— Что с тобой? — воскликнула я.

— А с тобой? — отозвался Сергей. — Я-то упал. А ты?

— Заблудилась в джунглях, — сказала я. — Пришлось продираться через колючки.

— Мы сейчас поедем в Академгородок — во второй ботсад, — мрачно заявил Сергей. — Туда по ошибке прислали для нас семена. И Петров что-то тянет. Сказал, только завтра будут готовы материалы.

— А я-то надеялась, что сегодня закончим, — притворилась я огорченной и успокоила Сергея: — Мы и так из-за убийства в метро обещали не уезжать из Н-ска.

— Я не очень испачкался? — неожиданно спросил Сергей. — Тебе не стыдно будет ехать рядом со мной?

— Нет! Что ты! — заверила я Сергея. — Тебя как ни одень…

— Все равно умнее не стану? — улыбнулся Сергей.

— Нет! Я совсем не то хотела сказать! — возмутилась я.

— Оправдывайся, оправдывайся теперь! — произнес Сергей. — На мой вопрос: „Все равно умнее не стану?" — „Нет, — отвечаешь. — Не станешь. Это тебе не грозит. “

Я махнула рукой:

— Тебе ничего не докажешь. Можешь не верить, но мне, и правда, не важно, ползал ты по грядке или тонул в луже. Жаль только, что поедем не на такси. Народ в автобусах не такой спокойный, как я.

— Народ спокойный, не сомневайся, — задумчиво сказал Сергей. — Ты не видела моей рабочей одежды, когда я на стройке работал. Раз в сто была грязнее, чем сейчас. Я везде в ней ходил — ив столовую, и в кино. И никто ни слова не сказал.

Это оказалось для меня новостью. Я не знала про стройку. В трудовой книжке Сергея не было о стройке ни слова. Или Сергей сейчас врал. Или тогда подрабатывал. Или у него две „трудовых", а, может, и больше.

— Ты что, маляром работал? — спросила я.

— Нет. Сторожем, — объяснил Сергей.

— А разве на стройке есть сторож? — поинтересовалась я.

— Смотря какая стройка. — Сергей нахмурил брови:

— А может, вывернуть рубашку наизнанку?

— Не вздумай! — воскликнула я. — Дурная примета! Тебя обязательно побьют.

— Кого? Меня? — возмутился Сергей и пересек лабораторию.

В углу на вешалке было несколько белых халатов. Но Сергей выбрал только один:

— Этот халат как раз на меня. Помнишь, я его примерял, когда ты потерялась в оранжерее из-за того, что не взяла компас? Я еще тогда заметил, что две нижние пуговицы у халата черные, а не белые.

— Какой ты внимательный! — поразилась я.

— Просто люблю порядок, — скромно сказал Сергей.

Он взял ножницы с ближайшего стола и укоротил халат сантиметров на пятьдесят. Грязную рубашку Сергей затолкал в спортивную сумку.

— Удачно я захватил эту сумку, — пояснил Сергей. — Все время валялась в гостинице. Думал — не пригодится.

Сергей примерил изуродованный халат.

— Ты похож на повара или продавца, — сказала я. — У них часто такие же белые куртки.

— Ты просто знаешь, что раньше это был халат. Срабатывает стереотип: халат не может возвыситься до приличной одежды, — ответил Сергей, закатывая рукава. — Если никому не говорить, никто и не догадается, что это — не моя парадная куртка.

Сергей скомкал остатки халата и забросил в угол:

— Этой тряпкой можно вытирать пыль, — заметила я.

— Надо будет — найдут, — сказал Сергей и поинтересовался:

— Ты знаешь французский?

— Нет, — призналась я. — А что?

Сергей достал из кармана яркий пакетик. И взмахнул им у меня перед носом:

— Петров дал семена какого-то интересного папируса. Но видишь — написано по-французски. Ольга бы мгновенно перевела.

— Она еще и переводчик! — воскликнула я. — Наверное, читает в подлиннике Мопассана! Пьет только французский коньяк! А по вечерам играет на рояле!

Но Сергей, похоже, мечтал поговорить о своей Ольге.

— На глупые шутки не обижаюсь, — заявил он. — Ольга, по правде, прекрасно знает французский. Она пять лет жила с родителями в Африке. Ольгины родители там работали. Есть такая страна — Камерун. Может, слышала? Ольга вернулась в Москву в семнадцать лет, когда окончила школу, и сразу поступила в институт. А сразу после института опять на два года ездила в Африку. Теперь уже в Конго. Ольга же — отличный врач! Поэтому ее пригласили участвовать в международной экспедиции по программе ЮНЕСКО.

— Это, конечно, Ольгины родители постарались — запихнули ее в экспедицию, — небрежно сказала я.

— Нет! — воскликнул Сергей. — Они тогда уже работали не в Африке, а в Женеве.

— Это там, где штаб-квартира ЮНЕСКО? — спросила я. — Тогда, конечно, не родители Ольге помогли. А ее просто так выбрали.

— Это ты зря, — буркнул Сергей. — Если хочешь знать, Ольга в Конго серьезно заболела и чуть не умерла. Врачи сказали, что теперь тропический климат ей противопоказан. Пришлось вернуться домой. А когда Ольге предложили поработать во Франции, она отказалась, потому что Ольгу интересует только Африка.

— И город Н-ск, — добавила я.

Сергей нахмурился:

— Мы из-за тебя опоздаем. Идем скорее.

Но мне не хотелось торопиться.

— А лабораторию бросим открытой? — спросила я. — Может, кого-нибудь дождемся. Вдруг лабораторию обворуют?

— Ты что, не видела? Замок захлопывается, — ответил Сергей. — Никто посторонний не зайдет. Да и воровать здесь нечего. Кому, например, нужны белые халаты и ЭВМ? Разве что пару ананасов сорвут в оранжерее.

34

Я распахнула вторую дверь, вышла на улицу и сразу увидела, как из дальних кустов вынырнула женщина в красном платье и бросилась к нам.

— Засада! — крикнула я Сергею.

И почти сразу поняла, что рано обрадовалась. Теперь уже я могла различить лицо. В красном платье оказалась не Ольга, а, действительно, Лариса — та, которая мечтала поехать с Сергеем в Швейцарию.

— Наконец-то я вас поймала! — взвизгнула Лариса. — Второй день вас разыскиваю. Игорь — гад какой! Так и не сказал, в какой вы гостинице живете. А на работу вы вчера не явились.

— Мы торопимся! — решительно сказал Сергей.

— Еще два слова! — умоляюще взвыла Лариса. — Я вчера успела обыскать только три гостиницы. Там одни идиоты работают. По телефону не отвечают, кто у них живет. Я сначала звонила, но многие даже говорить не хотят. А в одной гостинице, вообще, дура какая-то попалась. Спрашивает: „А кто вам нужен? Фамилию назовите." Я ей говорю: „Откуда я знаю фамилию? Имя знаю — Сергей. Вы лучше мне весь список жильцов прочитайте. Я уже листок и ручку приготовила. Запишу всех Сергеев, а который — мой — я сразу почувствую. Таким образом, мы и фамилию узнаем.“ А эта дура мне отвечает: „Намного проще обойти все восемьсот номеров. Тогда уж точно найдете вашего Сергея." Я ей объясняю: „Я не знаю, в какой он гостинице остановился." А она начала смеяться и смеялась, пока я трубку не повесила. Истеричка какая-то!

Я, сквозь смех, попросила Сергея:

— Удели ей пять минут. Человек старался!

Сергей смеялся не меньше меня:

— Ладно. Только сначала пусть решит задачку: если население города больше полутора миллионов, то сколько в городе гостиниц, считая ведомственные? И сколько дней понадобится, чтобы обойти все эти гостиницы, чтобы разыскать одного человека?

— Который может переезжать из одной гостиницы в другую хоть каждый день, чтобы еще больше запутать задачу, — добавила я.

— В доме, который построил Джек, — добавила Лариса.

35

Мы расположились недалеко от лаборатории на длинной скамейке. Я сидела на одном краю, а Сергей с Ларисой — на другом. Я не возражала, так как Лариса хотела поговорить с Сергеем наедине, а я и отсюда хорошо слышала их слова.

Одноэтажная лаборатория, прилепившаяся к огромной оранжерее, выглядела лишь тамбуром в загадочный тропический мир.

Я уже включила магнитофон, чтобы записать беседу. Но Лариса пока не сообщила ничего интересного. Она вслух читала характеристику, которую ей написали на работе, и тут же ее комментировала: „Инициативна и исполнительна. Это точно! Я как что придумаю, проявлю инициативу, меня же и заставляют выполнять то, что я придумала…"

Дверь лаборатории распахнулась. Псевдосестра Людмилы Сергеевны прямо с порога крикнула нам: *

— Если кого из наших увидите, я пошла на обед.

— А если мы никого не увидим, вы так голодной и останетесь? — сочувственно спросил Сергей под восторженный смех Ларисы.

А псевдосестра быстро прошагала мимо нашей скамейки:

— Все шутите, а о сотрудниках своих плохо заботитесь, — на ходу сказала псевдосестра Сергею.

И кивнула в сторону Ларисы:

— Вон, она вас вчера два часа ждала. Хорошо хоть сегодня встретились.

— Спасибо за заботу, — улыбнулась Лариса. — Сейчас уже все в порядке.

Псевдосестра свернула на боковую аллею, и почти сразу же из-за угла лаборатории появился потрепанный мужик неопределенного возраста. Он нес лопату и ведро, в котором что-то гремело, и направлялся прямо к нам. Синий рабочий халат, старые темные брюки и стоптанные ботинки без шнурков вполне соответствовали их хозяину. Он остановился прямо передо мной и поставил на асфальт грязное ведро с огромными кривыми ножницами и еще какими-то садовыми инструментами.

Я вспомнила старую шутку: „Рыбаки! — догадался Штирлиц, увидев людей с удочками". И так же ловко вычислила: „Это — садовник." Хотя, возможно, официально он числился „рабочим ботанического сада", а может, кем-нибудь другим.

Садовник был довольно хилый и уже немолодой. Лицо покрывала седая щетина. Он опирался на лопату, внимательно смотрел на меня и вдруг громко сказал:

— Буду читать стихи. Свои стихи. Собственного сочинения. А вы уж рублишко-другой не пожалейте для бедного поэта.

— Можете и без стихов обойтись, — сказал Сергей и протянул садовнику пятерку.

Все-таки, какой Сергей добрый и нежадный!

Я достала кошелек.

— У меня тоже есть деньги, — задумчиво произнесла Лариса.

Но садовник с неожиданным достоинством сказал:

— Мне лишнего не надо. И милостыни тоже. Поэтому стихи будут обязательно — я отработаю вашу пятерку.

Дорожка была шириной метра два. Садовник отнес ведро и лопату на газон напротив скамейки, прислонился спиной к фонарю и обратился к нам:

— Сейчас вы услышите одно из моих любимых произведений. Оно называется: „Стихокрутка на десерт".

Поэт-садовник выпрямился и начал:

— Каждый делает, что хочет, Остальные водку пьют. Алка больше не хохочет, — Уже целых пять минут. Не успеешь успехнуться…

— Успехнуться — это от слова „успех", — пояснил поэт и Повторил:

— Не успеешь успехнуться Или, скажем там, свихнуться, Как уже пора загнуться, Когда мы идем гулять. Мы идем себе по миру. Хочешь, по миру пойдем? Разнесем свою квартиру, И соседей разнесем.

Садовник задрал голову, закатил глаза и захрипел:

— Под копытом скрипят кораллы, Не пора ли грузить вам гравий, А еще — собирать гербарий Или просто играть на трубе? Только, чтоб не будить КГБ… Рано рот вы заткнули мне — Я еще бы сыграл на трубе! — выкрикнул садовник и вдруг повалился на асфальт. Мы подбежали к упавшему.

36

— Что с вами? — взволнованно спросила Лариса.

Садовник пытался что-то сказать, но лишь еле шевелил губами.

— Может, врача надо? — нерешительно произнес Сергей.

Но садовник отрицательно замотал головой и, наконец, выдохнул:

— Нет… В кармане… Сердце…

— Что в кармане? — не поняла Лариса.

А Сергей наклонился к садовнику, пошарил в кармане его халата и вытащил несколько смятых червонцев и флакончик с какими-то таблетками.

— Интересно, сколько таблеток он ест за раз? Штук семь хватит? — спросил Сергей.

— Мало, — сказала Лариса. — Не подействует. Некоторые мои знакомые глотают колеса, буквально, горстями.

— Это смотря что они глотают, — заметил Сергей. — А тут ничего не написано. Непонятно, какое лекарство.

Пока Сергей и Лариса занимались пустой болтовней, я заметила на газоне черный шланг для поливки цветов. „Все-таки, ботсад — есть ботсад!", — обрадовалась я, когда обнаружила, что шланг крепится к водопроводному крану, растущему прямо из земли. Я раскрутила кран, убедилась, что из шланга бьет вода, и со шлангом в руках пошла спасать больного.

Сергей стоял на коленях у изголовья умирающего, а Лариса сидела на сумке Сергея. Знахари-дилетанты так увлеклись лечением, что не замечали моего приближения. Я, конечно, старалась не шуметь и подкрадывалась сзади. „Прямо — пастораль, — подумала я. — Пастушка и пастух оказывают первую помощь заболевшему барану."

Сергей заталкивал таблетки в приоткрытый рот садовника, который от удовольствия дергал руками и скреб ногтями грязный асфальт.

— Девять, десять, одиннадцать, — считала таблетки Лариса.

— Все, — сообщил Сергей. — Кончились.

— Главное — это хорошо запить лекарство, — наставительно сказала я и окатила всю компанию из шланга.

Мое лечение подействовало мгновенно: Лариса завизжала и почему-то закрыла голову руками, Сергей отпрыгнул, а больной, пошатываясь, поднялся на ноги и начал плеваться во все стороны — наверное, таблетки попались горькие.

— Я же говорила — главное — запить лекарство, — укоризненно произнесла я. — А после вашего лечения он целых полчаса будет отплевываться.

— Ты совсем сбесилась! — опомнилась Лариса. — От твоих шуток недолго заработать инфаркт или воспаление легких.

— В такую жару? — улыбнулась я.

Сергей неожиданно встал на мою сторону:

— Нет, Лариса! Она не сбесилась. При бешенстве воды боятся. А она — наоборот. И между прочим, я тоже за радикальное лечение.

Взяв у меня шланг, Сергей старательно облил меня, подождал, когда я кончу его ругать, и сказал:

— Вот видите — холодный душ еще никому не повредил! И тем, кто после оранжереи может считать себя водолазами. И даже нашему пациенту. Неизвестно, сколько бы мы с ним провозились, а сейчас — сидит себе на скамеечке и наслаждается жизнью.

Садовник, и правда, сидел на нашей скамейке, но вид у него был еще более жалкий, чем раньше.

— Воды! — прохрипел садовник.

— Вот уж чего у нас полно, так это — воды, — сказала я.

— Угощайтесь. Нам не жалко, — добавил Сергей и аккуратно облил садовника.

— Еще, — попросил тот.

Сергей опять направил шланг на садовника.

— У него прямо мания какая-то! — засмеялась Лариса.

— У кого — у Сергея или садовника? — спросила я.

— У садовника, конечно! — строго сказала Лариса. — Всю жизнь выращивал цветочки, а втайне мечтал, чтобы выращивали его. Возможно, он — бывший хиппи. По-моему, это их называют „цветами жизни".

— Это детей так называют, — заметил Сергей.

— Значит, он бывший ребенок! — дернула головой Лариса. — Надеюсь, в этом вы со мной согласитесь.

— И не только в этом, — произнес Сергей. — Смотрите. Он сейчас забегает, как молодой.

Сергей бросил шланг на асфальт, достал из кармана червонцы и помахал ими перед носом садовника:

— Это ваши? На какую разведку работаете? Зачем вымогаете деньги?

Садовник похлопал себя по карманам и протянул руку за деньгами. Но Сергей отступил от скамейки:

— Нет. И не надейтесь. Это гонорар за лечение.;

Садовник неожиданно начал всхлипывать:

— Это чужие деньги… Мне их нужно вернуть… И еще на такси ехать… Прошу вас…

Сергей не любит издеваться над людьми, поэтому сразу сказал:

— Заберите свои деньги. Можете их развесить по стенкам и любоваться на досуге. Себе оставляю только десять рублей — пять моих и пять за то, что мы выслушали ваши стихи. Вы их сами так оценили.

— Как вы там говорили? „Мне лишнего не надо?11 — встряла Лариса.

— А за лечение мы денег не берем, — успокоила я.

Сергей подтвердил:

— Оказание первой помощи — это святой долг любого нормального человека.

Сергей протянул деньги садовнику. И пока тот судорожно их пересчитывал, мы успели закинуть шланг обратно на газон и перекрыть воду. Кстати, около скамейки образовалась огромная лужа, хотя изрядная часть воды стекала на траву.

Мы спокойно шли к выходу. Но садовник довольно резво подскочил к нам и вдруг начал благодарить:

— Спасибо, что вернули деньги! Они, честно, чужие! Вы не знаете, как я вам обязан! Если бы вы знали! Не знаю, как с вами и рассчитаться! Хотите, стихи почитаю?

— Нет уж! — оборвал Сергей. — Стихов не надо.

— Все-таки, садовник ненормальный, — сказала Лариса, которая, наверное, считала нормальным искать в большом городе человека, не зная его фамилии.

А садовник не отставал и все бубнил какие-то стишки. Я вспомнила про магнитофон и выключила его.

37

Только на остановке нам удалось отделаться от садовника. Мы сбежали от него и Ларисы, запрыгнув в уходящий автобус.

А Сергей даже успел крикнуть:

— Лариса! Завтра ждем в гостинице!

В автобусе, на удивление, было просторно.

Сергей улыбнулся:

— Хорошо, что мы не сказали, где остановились. Лариса могла бы заявиться прямо сегодня.

— И встретиться с Ольгой, — добавила я.

38

С несколькими пересадками мы добрались до Академгородка. И не успели спросить, где здесь ботсад, как уже на остановке попали в лес. Огромные сосны росли прямо между жилых домов. Или, можно сказать, наоборот — обычные панельные пятиэтажки были построены прямо среди сосен.

По пути в ботсад я сказала Сергею:

— А все-таки, наглый этот садовник! Деньги есть, а у других просит!

— Просить лучше, чем воровать, — отозвался Сергей. — А почему ты его садовником зовешь?

— Если он садовник, как его еще звать? — ответила я.

— Зови его лучше свистом. Услышит — прибежит. Подумает — деньги принесла, — сказал Сергей. — К тому же, он не садовник.

— Почему это? По-моему, садовник.

— Нет, — заявил Сергей. — Ты плохо усвоила мою теорию относительности. Никакой он не садовник. Это сразу видно. Он выглядит совсем по-другому.

— Мне кажется, он и выглядит, как садовник, — заметила я.

Сергей улыбнулся:

— Учи теорию относительности. Он выглядит, как садовник из оперетты. Пойми — он просто нарядился садовником, и старается вести себя как садовник. Но артист из него — никудышный. Слишком уж все неестественно — и одежда, и поведение, и речь. Он не знал, что встретит меня. Ты вот поверила, что он — садовник.

— А стихи — тоже не его? — спросила я. — И зачем наряжаться садовником?

— Откуда я знаю, зачем наряжаться, — пожал плечами Сергей. — Может, шутит так. Или надеть больше нечего. А стихи, наверное, его. Скорее всего, он — какой-нибудь инженер, вечерами и на работе пишет стихи, которые никто не печатает, а в свободное время наряжается садовником и бродит по аллеям в поисках доверчивых слушателей.

— Тогда он может быть опасен! — испугалась я. — Или ты врешь? Ты же не можешь точно угадывать?

— Все точно! — зловеще сказал Сергей. — Он выбирает подходящую жертву, гипнотизирует ее стихами, и она сама просит забрать оставшиеся деньги. А иногда твой садовник сам обшаривает карманы, если жертва впадает в транс, как кобра у факира.

— Правильно! — вырвалось у меня. — Садовник собирался меня загипнотизировать! Ты видел, как он на меня смотрел?

Сергей начал озираться по сторонам:

— Сейчас я покажу тебе настоящего садовника.

Я вспомнила, как Сергей показывал мне мутанта, и скептически спросила:

— Ты думаешь, садовники здесь бродят косяками?

— Вот он! Смотри! — заорал Сергей, схватил меня за руку и помчался наискосок через дорогу.

К счастью, машин было немного, поэтому мы без потерь догнали какого-то парня.

Несмотря на жару, он был в строгом костюме. Читал на ходу газету, а в свободной руке нес „дипломат".

Я подумала, что парень совсем не похож на садовника. Но Сергей не спрашивал моего мнения.

— Подожди, — сказал мне Сергей, шагнул к парню и хлопнул его по плечу:

— Эй, садовник!

Парень резко развернулся. Похоже, он был в ярости.

— Вы надоели! — заорал он. — Замучили с этим садовником! Не садовник я! Трудно запомнить?

— Ты что? — удивленно спросил Сергей.

Но парень продолжал орать:

— Физик я! Физик-теоретик! Хватит звать меня садовником! Сколько можно? Я, как защитился, всем сказал, что больше я — не садовник. А куда ни приду, все равно садовником зовут! Даже студенты. А что вы скажете, если я лет через десять Нобелевку получу? Я сейчас работаю над теорией единого поля. Вы слышали о моем открытии?

— Нет, — ответила я.

— Нет? — поразился парень. — Хотя, да! Оно же засекречено.

— Тогда не говори, — заметил Сергей.

Парень кивнул:

— Действительно, не в открытии дело. Не зовите меня садовником! И все! Что я, виноват, что моя фамилия — Садовников? Имя трудно запомнить? Юра я. Для студентов — Юрий Николаевич.

— Хорошо-хорошо, — успокоила я парня.

Он улыбнулся и неожиданно сказал:

— Вы на меня не сердитесь. Я на вас, конечно, зря накинулся. Просто злой был. С завлабом сейчас поцапались. Кстати… Вы уж извините, забыл, как вас зовут.

Я хотела сказать, что мы вообще не знакомы, но Сергей уже назвал наши имена и добавил:

— Мы несколько раз встречались у кого-то в гостях.

— Да! Вспомнил! — радостно воскликнул новый знакомый: — Ты у Нонки капитально проигрался! А ты все карты залила коньяком!

— Я этого не помню, — честно сказала я.

— Скромничает! — засмеялся Сергей. — Все так и было.

А фальшивый садовник посмотрел на часы:

— Вы извините. Я побежал. Приходите к Нонке. Или прямо ко мне.

— Обязательно, — пообещала я.

А когда садовник скрылся за углом, Сергей сказал:

— Видишь, почему я перепутал? Он так привык к своей кличке, что, действительно, стал похож на садовника. Тут любой мог ошибиться.

39

Как ни странно, мы без всяких сложностей получили семена и за два часа добрались до гостиницы. Очень уж далеко от нее находился второй ботсад.

Оказалось, что Ольга появилась еще утром, как только мы уехали на работу. А примерно за полчаса до нашего возвращения покинула гостиницу.

До утра, кстати, она и не появилась. Зато мы утром поехали на работу.

Сергей сказал:

— Надеюсь, сегодня у них все в порядке. И материалы для нас, наконец, готовы.

Но я уже на пороге лаборатории заподозрила неладное. Наверное, Сергей тоже что-то заподозрил, и, поэтому спросил:

— Что у вас случилось?

В лаборатории стоящ гул голосов. И сразу бросались в глаза несколько посторонних, двое из которых были в милицейской форме.

Людмила Сергеевна повернулась к нам:

— Изольду убили.

Я еще не успела осознать случившееся, а Сергей спросил:

— Как убили?

— Молотком, — почти прошептала псевдосестра.

— Мы вас ждали, — приблизился к нам один из милиционеров.

Он вежливо пригласил Сергея зайти в кабинет Петрова для дачи показаний.

И обратился ко мне:

— А вы пока постарайтесь ни с кем не разговаривать. Вас вызовут позже.

Я не торопилась. Поэтому не стала спрашивать, почему я должна пропустить Сергея без очереди.

Дверь в кабинет Петрова располагалась вблизи от вешалки с халатами. И когда Сергей скрылся за дверью, я подсела за стол к Людмиле Сергеевне.

Она выглядела подавленной, но ей не терпелось сообщить мне подробности трагедии:

— Уже всех допросили, пока вас не бью. Если бы вы не пришли, к вам бы в гостиницу приехали. Следователь, по-моему, всех подозревает. Даже меня! А ведь это я Изольду обнаружила. Пошла вчера в конце рабочего дня измерять раффлезию, которую тебе показывала. И увидела Изольду. Она лежала прямо на земле. А ее голова была накрыта лепестком раффлезии. Уже определили — Изольду убили на тропинке — в метре от цветка. А потом оттащили под раффлезию… Жуки-падальщики сильно погрызли лицо… Я так испугалась…

— Не разговаривайте! — услышала я.

Но не стала оборачиваться и смотреть, кто это произнес, а просто сказала:

— Я и не разговариваю.

Сотрудники следственной группы рылись в столах, негромко переговаривались и, время от времени, исчезали в оранжерее.

Альберт Леонидович уже не выглядел тем жизнерадостным толстячком, каким был вчера. Резко постаревший и до крайности испуганный, он смотрел стеклянными глазами куда-то вдаль и судорожно сжимал двумя руками крышку стола, как будто боялся упасть.

Людмила Сергеевна, наоборот, озиралась по сторонам.

По лаборатории нервно слонялся Петров и давал советы милиции.

Псевдосестра лихорадочно листала какие-то бумаги.

Андрей уткнулся головой в стол и не шевелился.

Я подумала: „Если Изольду убил кто-то из лаборатории, то кто это мог быть? В принципе, во всех сотрудниках есть что-то подозрительное. И все очень разволновались. Надо будет посоветоваться с Сергеем. “

И тут как раз из кабинета Петрова появился Сергей и мрачно мне сообщил:

— С меня взяли подписку о невыезде. Меня тоже подозревают. А теперь следователь зовет тебя.

40

Следователь был в штатском. Он оказался довольно симпатичным, но имел неприятную привычку — пристально смотреть в глаза собеседнику. Следователь был молодой, и наверное, поэтому чересчур серьезный. Он, похоже, считал себя крупным специалистом в криминалистике и знатоком психологии.

Мою речь в защиту Сергея следователь сразу оборвал. И после формально-анкетных вопросов для протокола, спросил, что мне известно об убийстве.

— Только то, что услышала в лаборатории, — честно сказала я. — Я тут человек, практически, посторонний.

Следователь сказал:

— Новый человек иногда замечает больше, чем другие. Может быть, вы кого-то подозреваете? Или вы заметили что-то странное? Как вы считаете, были у покойной враги в лаборатории или нет?

— А если ее убил кто-то со стороны? — спросила я.

— Вообще-то, здесь вопросы задаю я, — солидно произнес следователь. — Но, так и быть, поясню. Я этого не исключаю. Мы ничего не упустим. Но вас я пока спрашиваю только о сотрудниках лаборатории. Или вы знаете о покойной что-то еще?

— Нет, — сказала я. — Ничего не знаю.

И задумалась:

— Попробую сейчас что-нибудь вспомнить.

Наверное, чтобы меня подбодрить, следователь сообщил:

— К счастью, в оранжерее регулярно измеряется температура. Это дало возможность достаточно точно определить время преступления. Убийство произошло вчера около одиннадцати тридцати утра.

Я вздрогнула. Наверное, только сейчас я поняла реальность убийства. До этого все происходившее я воспринимала только отвлеченно — как кино.

А тут я вспомнила. Когда я нашла кокаиновую плантацию, было ровно одиннадцать двадцать — я тогда посмотрела на часы. И значит, убийца находился где-то совсем близко. Получается, как только мы с Людмилой Сергеевной ушли от раффлезии, примерно сразу же там разыгралась трагедия.

Я предупредила следователя:

— Вы только не делайте решающих выводов, но примерно в это время я возвращалась в лабораторию, и оттуда выскочил Андрей с криками: „Я убью Изольду!“ А одна из сотрудниц — не Людмила Сергеевна, а вторая, — перед этим ему говорила, что Изольда ее шантажирует. Я случайно услышала конец разговора.

Следователь удовлетворенно кивнул:

— А теперь постарайтесь рассказать подробнее об этом разговоре…

41

— Меня интересует объективная информация о вашем сослуживце. А не восхваление и выгораживание.

— Поймите! Сергей не мог убить Изольду! — решительно сказала я.

Следователь махнул рукой:

— Я понял, что в этом вопросе объективности от вас не дождешься. Только не ясно, зачем честному человеку скрывать свое настоящее имя.

— Он не скрывает! — воскликнула я.

Но следователь не стал меня слушать:

— Если вы больше ничего не знаете об окружающих, расскажите о себе. Получается, у вас нет алиби.

Я возмутилась:

— Неужели вы думаете, что Изольду убила я?

— Выводы делать рано, — многозначительно сказал следователь. — Но два раза вы оставались одна! Например, после того, как вы с Чистяковой…

— С кем? — переспросила я.

— С Чистяковой Людмилой Сергеевной, — заглянув в блокнот, пояснил следователь и повторил:

— После того, как вы с Чистяковой расстались, вы могли вернуться к раффлезии и совершить преступление.

Я хотела возразить, но следователь повысил голос:

— Или еще вариант. Вы возвращались в лабораторию, как рассказывали, услышали разговор о шантаже, если он был в действительности, увидели, как Ветлугин выбежал в оранжерею, угрожая убить покойную. И это вас натолкнуло на мысль самой совершить убийство, так как подозрение падет на Ветлугина.

Я не знала, как опровергнуть эти чудовищные обвинения, а следователь увлеченно продолжал:

— Войдя в лабораторию, вы отправляете Лазареву к Чистяковой. Как будто — требуется помощь в сборе ананасов. А сами, убедившись, что Лазарева ушла, быстро возвращаетесь к раффлезии… И совершаете преступление! — торжествующе закончил любитель дедукции.

Я сказала:

— Ваши обвинения абсурдны. Я никого не убивала. А свидетелями не догадалась запастись, потому что не знала, что убьют Изольду!

Следователь усмехался, как будто знал лучше меня — убила я Изольду или нет. Он молчал так многозначительно, что через минуту я не выдержала и опять заговорила:

— Ну подумайте сами! Зачем мне убивать Изольду? Должен же быть какой-то повод! А я ее совсем не знала! Два раза видела в лаборатории. И все.

Следователь молчал. И я тоже замолчала. Я поняла, что зря перед ним распинаюсь. Он уже придумал какую-то версию. И логика до него не доходит.

Я упорно молчала, и следователь, наконец, заговорил:

— Значит, вы утверждаете, что не были знакомы с жертвой. Хорошо. Допустим. А что вы скажете на это?

Следователь, как фокусник, взмахнул непонятно откуда взявшейся фотографией. И приблизил ее к моему лицу:

— Узнаете?

Я замерла. Да, я узнала. Это была моя фотография, которую я подарила Сергею незадолго до нашей командировки. Только теперь фотография оказалась крест-накрест перечеркнута синим фломастером.

В тот раз Сергей сначала отказывался брать фото. Говорил, что Ольга может найти и неправильно понять. А потом взял и сказал, что будет всегда носить у сердца — в бумажнике. Когда в гостинице искали копейку, и я временно забрала у Сергея бумажник, я еще удивилась, почему в нем нету моей фотографии. Но как-то забыла спросить об этом.

А теперь фотография — у следователя. Неужели Сергей отдал мое фото? И неужели он поставил на мне крест и зачеркнул меня синим фломастером?

„Нет! — решила я. — В это я никогда не поверю! Сергей не мог зачеркнуть меня!“

Следователь, похоже, читал мои мысли, потому что сразу же поспешил меня успокоить:

— Эту фотографию мы нашли в столе убитой. Значит, вам отпираться бесполезно. Пока у меня нет улик, но складывается ясная логическая цепочка: вы хорошо знали покойную. И мы, конечно, выясним, на какой почве возник у вас конфликт. Жертва испытывала к вам неприязнь. Но успела лишь перечеркнуть ваше фото. Вы поступили более решительно. И жестоко расправились с жертвой. Экспертиза показала, что убийцей могла быть женщина. Большой физической силы не требовалось… Я дам вам время подумать о чистосердечном признании, И пока оставлю на свободе, взяв подписку о невыезде… А сейчас скажите, можете вы объяснить, как ваша фотография попала в стол покойной?

— Нет, — честно призналась я. — Я не знаю. И меня саму это интересует.

42

Давно у меня не было такого плохого настроения. Но у остальных оно было не лучше.

Мы сидели в лаборатории и ждали, когда следователь, как обещал, „систематизирует данные и сделает заявление". Я не спросила Сергея про фотографию, так как не хотела, чтобы наш разговор кто-нибудь слышал. Только сказала, что следователь меня тоже подозревает.

В лаборатории почти не разговаривали. Только оперативники иногда перебрасывались малозначительными фразами.

Если не обращать внимание на то, что нервы у всех были напряжены, обстановка была самая подходящая для размышлений.

Я постаралась сосредоточиться и подумать, кто мог убить Изольду. К тому же, я оказалась заинтересованным лицом. Если убийцу не найдут, а следователь решит доказать, что убийца — я, мне будет трудно доказать правду, так как алиби у меня, действительно, нет. На следователя надежды мало. Очень уж ловко он выдвигает беспочвенные обвинения.

Я попросила у Людмилы Сергеевны бумагу и ручку.

И надолго задумалась.

Так как экскурсий в этом комплексе оранжерей не бывает, то сначала у меня получилось три варианта: или убийцей был кто-то совершенно посторонний, случайно убивший именно Изольду. Или кто-то из лаборатории. Или кто-то из знакомых или родных Изольды, который убил ее на работе, чтобы запутать следы.

Так как я ничего не знала о родных и знакомых Изольды, а тем более — о посторонних убийцах, я решила пока рассмотреть версию, что убийца — кто-то из сослуживцев. Тем более, что все они были здесь, потому что следователь временно запретил выходить из лаборатории.

43

Твердо я знала лишь одно, — что Изольду убила не я. Что бы ни говорил следователь, я пока, как говорится, в здравом уме, и еще осознаю свои поступки.

И конечно, убийца — не Сергей. „Хотя, — закралась неприятная мысль. — Почему я так в нем уверена? “ Он появился из оранжереи весь ободранный и грязный. Пришлось даже утащить белый халат…

Я посмотрела на грустного Сергея и сразу раскаялась. Мои подозрения столь же нелепы, как и высказывания следователя обо мне! Я тоже поцарапалась в кустах. Поэтому грязь и царапины не должны вызывать подозрений. Сергей не мог убить Изольду. Если я не буду доверять даже ему, то кому вообще тогда доверять?

Я облегченно вздохнула. Подозреваемых осталось всего пятеро. Я вспомнила фамилии, которые называл следователь, и для удобства переписала подозреваемых:

1. Ветлугин — это Андрей.

2. Чистякова — это Людмила Сергеевна.

3. Лазарева — это псевдосестра.

4. Петров — завлаб.

И, спросив у Людмилы Сергеевны недостающую фамилию, дописала:

5. Муратов Альберт Леонидович — заместитель Петрова.

Конечно, любой из них мог быть убийцей. К тому же, всех фактов я не знала. Поэтому решила подозревать каждого по очереди — в соответствии со списком.

Записывать свои подозрения я не стала. Просто подумала:

1. Ветлугин Андрей — ревновал Изольду, был влюблен без взаимности. Угрожал убить (я лично слышала). Самый вероятный убийца.

2. Чистякова Людмила Сергеевна — особых подозрений нет. Но убить могла.

3. Лазарева (псевдосестра) — призналась, что Изольда ее шантажировала. Очень даже могла убить.

4. Петров — скорее всего, соучастник Сергея (если подтвердится, что Сергей синтезирует наркотики). Мог убить, если Изольда узнала что-то лишнее.

5. Муратов Альберт Леонидович (толстячок) — слишком добродушный и веселый для убийцы. Вроде бы, неплохо относился к Изольде. Он, скорее всего, не убивал. Но пусть. тоже остается под подозрением, на всякий случай.

Результаты — не очень, — печально рассуждала я. — Как было у меня пять подозреваемых, так и осталось.

— Ты на кого думаешь? — шепотом спросила я Сергея, сидевшего рядом.

Сергей заглянул в мой список и сказал:

— Скорее всего, убийца — человек жестокий и нервный, потому что убил Изольду молотком. Значит, это — дурак-Ветлугин.

— Я тоже на него подумала! — радостно воскликнула я.

Все обернулись в мою сторону. Я замолчала, а Сергей прошептал:

— Надо найти убийцу. Мало приятного, если, не разобравшись, посадят по ошибке кого-нибудь из нас.

— Точно, — сказала я. — Но любой из них способен на убийство.

— Я это заметил, — кивнул Сергей.

44

Мы глядели на следователя. Один из оперативников писал протокол. Следователь сообщил:

— Вы все находитесь под подозрением. Сейчас я расскажу, как могло произойти преступление.

— А разве можно об этом рассказывать? — встряла Людмила Сергеевна. — Это разве не повлияет на ход следствия?

Твердый взгляд следователя был устремлен на Людмилу Сергеевну:

— Можно подумать, что вы — убийца. И боитесь разоблачения. Для справки: в моей компетенции решать, как вести следствие.

— Правильно, — поддержала псевдосестра. — Ты, Люда, лучше не мешай!

Следователь, прищурившись посмотрел на псевдосестру:

— Можно подумать, что вы — убийца. И боитесь разоблачения. Поэтому стараетесь выслужиться. Мне не надо помогать, когда вас не просят. Я сам в состоянии навести порядок.

Больше никто не прерывал следователя. И он сказал:

— Вам уже известно, что убийство произошло вчера примерно в одиннадцать тридцать. Жертва свернула на узкую тропинку и была вынуждена наклониться, так как в этом месте над тропинкой провисает толстая лиана (на высоте полутора метров от земли). Когда жертва поднырнула под лиану, выскочивший из зарослей убийца сверху-вниз нанес смертельный удар в основание черепа жертвы. Скорее всего, орудием убийства был молоток. Характер преступления не дает возможности для четких выводов. Убийство мог совершить любой. Хоть мужчина, хоть женщина. Жертва скончалась, практически, мгновенно. Убийца волоком оттащил ее под цветок раффлезии, растущий в одном метре десяти сантиметрах от места преступления. Как вы знаете, около этого цветка всегда много насекомых-трупоедов. Убийца, наверняка, рассчитывал, что эти насекомые помогут замести следы и затруднят экспертизу.

— А разве было по-другому? Жуки ведь погрызли Изольду. Я так испугалась! — успела сказать Людмила Сергеевна.

А следователь продолжил:

— Насекомые, конечно, навредили. Но только не нам. Эксперты полностью воссоздали картину преступления. Теперь осталось найти убийцу. И надеюсь, много времени для этого не потребуется. Сейчас я разрешу вам говорить. Но, только по существу, и только, если лично против вас выдвинуто обвинение. Меня, конечно, прерывать нельзя.

— А других? — спросила Людмила Сергеевна.

— Тоже, — бросил следователь. — А теперь кратко обрисую обстановку на момент преступления. В этот комплекс оранжерей можно попасть через дверь, где постоянно дежурит вахтер, или — с противоположной стороны — то есть через вашу лабораторию.

— Много у них вахтеров, — шепнул мне Сергей. — И на входе в ботсад и в оранжерею.

А следователь задумчиво произнес:

— Вахтер утверждает, что вчера утром никто из посторонних в оранжереи не проходил. Через лабораторию, получается, тоже. Но в оранжереях есть еще четыре двери с кодовыми замками. Шифр у всех замков одинаковый и известен каждому.

— Тринадцать-двенадцать! — воскликнула Людмила Сергеевна.

— Правильно! — подтвердила псевдосестра.

— А я не знал шифр, — сказал Сергей. — И про сами двери не знал.

Следователь повернулся к Сергею и опять повторил:

— Можно подумать, что вы — убийца. И боитесь разоблачения. Не оправдывайтесь раньше времени. Это слишком подозрительно.

— А почему вы его предупреждаете, чтобы он молчал и не оправдывался? — хмуро поинтересовался Андрей. — Может, он проболтается, что убил Изольду?

Следователь повторил уже Андрею:

— Можно подумать, что вы — убийца. И хотите, чтобы подозревали кого-то другого.

— Давайте сохранять спокойствие, — заявил Петров. — Разговорами делу не поможешь.

Следователь усмехнулся:

— Можно подумать, что вы — убийца. И боитесь разоблачения. Что-то много желающих помочь следствию. Однако, убийство произошло именно у вас.

Следователь задумался на несколько секунд и продолжил:

— Сейчас мы рассмотрим версию, что убийца — кто-то из вас. Все остальное вас волновать не должно. Попробуем восстановить по минутам, кто где находился в момент убийства. И какие у кого были мотивы преступления.

Следователь заглянул в блокнот:

— До одиннадцати часов все восемь человек были в лаборатории. Примерно в одиннадцать вместе ушли из лаборатории в оранжерею жертва, завлаб Петров и командировочный Сергеев.

„Это другая фамилия Сергея", — вспомнила я, а следователь продолжил:

— В одиннадцать пятнадцать они пришли в главный корпус. Около одиннадцати двадцати жертва пошла обратно в лабораторию. И по дороге была убита. Командировочный Сергеев ушел из главного корпуса через минуту после потерпевшей. Мог догнать ее и убить. Алиби не имеет. Возможный мотив преступления: неприязненное отношение к жертве, продолжение ссоры, которая началась, когда все пили чай.

— Я… — начал Сергей.

Но следователь предостерегающе поднял палец:

— Пока не оправдывайтесь. Еще рано.

И опять заглянул в блокнот:

— Петров мог выскользнуть из главного корпуса сразу же за ушедшими. И совершить преступление.

— Нет! — взволнованно сказал Петров. — Я никуда не уходил. Все видели. Сначала я был у директора. И еще в лабораторию звонил от него. А потом в пол-двенадцатого началось совещание. Все подтвердят.

Следователь многозначительно улыбнулся:

— Мотив: месть за то, что потерпевшая отклонила ваши домогательства, о которых всем было известно. Алиби у вас нет. На совещании вы были. А директор сейчас отсутствует. Секретарша ничего точно не помнит. Поэтому неизвестно, что вы делали до совещания. Очень может быть, что успели совершить убийство. До места преступления три минуты ходьбы.

— Ну знаете! — воскликнул Петров. — Я звонил Альберту Леонидовичу. Он подтвердит. Я вызвал его на совещание.

— Да, — кивнул толстячок.

Но следователь отмахнулся: ^

— А что вы делали после телефонного звонка? Лучше пока вернемся в лабораторию. Примерно в одиннадцать ноль пять в оранжерею уходят сразу две подозреваемых…

Я не очень внимательно слушала, что говорил следователь обо мне и Людмиле Сергеевне, так как помнила эти беспочвенные обвинения. Но вскоре следователь обратился лично ко мне:

— Мотив убийства — старая вражда, источник которой пока не выяснен. О вражде свидетельствует перечеркнутая фотография… Можно подумать, что убийца — именно вы. Почему вы молчите? Все высказываются и оправдываются. А вы затаились, как будто боитесь разоблачения.

Я растерялась:

— О чем говорить, если я не убивала? Все равно вы не верите.

Но следователь уже переключился на Людмилу Сергеевну:

— Когда Чистякова осталась одна, она пошла в оранжерею, где устанавливали дополнительную подсветку. И попросила у рабочих молоток.

Людмила Сергеевна вдруг побледнела. У нее затряслись руки и вырвался стон:

— Это колышки! Колышки вбивать молотком!

— Убивать молотком! — подскочил Андрей. — Вы признались! Убивать молотком! Вы ненавидели Изольду и убили ее! А теперь я вас убью!

Андрей замахнулся микроскопом. Но Сергей, оперативник и Петров не позволили убить еще и Людмилу Сергеевну. Они отобрали микроскоп и усадили Андрея на место.

— Теперь ясно, кто убийца, — прошептала Людмила Сергеевна. — Что же ты, Андрюша, на меня напал?

— Зачем ты убил Изольду? — воскликнула псевдосестра.

Андрей попытался встать, но его крепко держали Петров с оперативником.

Следователь сказал:

— Вы, Ветлугин, сейчас подтвердили свою склонность к убийствам. А вчера за пять минут до преступления вы, в возбужденном состоянии, выбежали в оранжерею с целью найти и убить Изольду.

— Неправда, — тихо произнес вдруг присмиревший Андрей.

— Правда, — улыбнулся следователь. — Есть свидетели.

Андрей с горечью посмотрел на псевдосестру:

— Эх вы! Зачем вы про меня тут насочиняли… Я не собирался убивать Изольду…

Следователь торжествующе заметил:

— Ас чего вы взяли, что это Лазарева сообщила о ваших угрозах, если их. не было? Вы бы сейчас не могли понять, кто дал показания против вас, если бы вчера не обещали никого убить. И что значат ваши слова, которые вы только что произнесли: „Я не собирался убивать Изольду…" Получается, вы сначала хотели ее только напугать, а потом случайно убили — не рассчитали силы удара. Так?

— Нет, — прохрипел Андрей.

— Неслучайно убил! — ужаснулась Людмила Сергеевна. — Как задумал, так и исполнил!

— Не убивал я никого! — тоскливо протянул Андрей.

— Товарищ следователь! А сколько ему дадут? — спросила псевдосестра.

— Кому — ему? — откликнулся следователь. — Пока ничья вина не доказана. И, кстати, вы сами находитесь под подозрением. Вы, Лазарева, перед убийством признались, что покойная вас шантажировала. И очень вероятно, что убийство совершили именно вы. Вы, вслед за Ветлугиным, ушли в оранжерею собирать ананасы. А по пути могли подкараулить жертву.

— Я действительно собирала ананасы! — возмутилась псевдосестра. — Меня там видели.

— Правильно, — кивнул следователь. — Видели после двенадцати. А где вы пропадали лишних полчаса?

Псевдосестра замялась:

— Ну, я, конечно, время не засекала… Я не собираюсь бегать по оранжереям, сломя голову… Я не торопилась. Шла спокойно. Смотрела по пути где как что растет…

— И к раффлезии подходили? — небрежно обронил следователь.

— Нет! — закричала псевдосестра. — Никогда!

Людмила Сергеевна засмеялась:

— Ты никогда не видела раффлезию? Или только этот конкретный цветок?

— Вы меня специально запутываете! — начала всхлипывать псевдосестра.

Следователь нахмурился:

— Просьба — соблюдать спокойствие. Вы не можете объяснить, где вы были в момент преступления. Ладно. Пока оставим этот вопрос. Лучше ответьте: когда покойная вас шантажировала, чем, и что требовала?

— Не было шантажа! — махнула рукой псевдосестра. — Я пошутила. Я это придумала, чтобы утешить Андрея. Он ругал Изольду. А я сказала, что со мной она еще хуже обошлась. Я же не знала, как все обернется. Вот и придумала про этот шантаж дурацкий…

— С вами все ясно, — произнес следователь. — Помолчите пока. Остался всего один подозреваемый — Муратов. Можно подумать, что убийца — он. Очень уж он молчаливый.

— Никакой я не молчаливый! — заявил толстячок.

— Вот это и подозрительно, — сказал следователь. — Если бы вы молчали каждый день (хотя бы по часу), сегодня никто бы не удивился вашему молчанию. И алиби у вас нет.

— Есть у меня алиби! — отозвался толстячок.

Следователь повысил голос:

— Петров позвонил вам и вызвал на совещание. Вы ушли в оранжерею и по пути могли совершить убийство.

— Нет! — воскликнул Муратов.

Но следователь продолжил:

— В лаборатории осталось два человека — Ветлугин и Лазарева. А вы, Муратов, убив жертву, еще и опоздали на совещание. Как вы это объясните? Времени, чтобы дойти до главного корпуса, было достаточно.

— У меня есть свидетели, — ответил толстячок. — Я относил спирт слесарям. Они это подтвердят. Я же говорил! Я бы не успел сбегать и к раффлезии и к слесарям.

— Все правильно, — кивнул следователь. — Вы бы не успели совершить убийство, отнести спирт в дальнюю оранжерею и опоздать на совещание всего на две минуты. Но…

Следователь сделал паузу:

— Но вы не относили спирт! Слесари сказали, что вчера вы к ним не заходили.

— Как? — возмутился толстячок. — Этого не может быть! Вы кого спрашивали? Наверное, кого-то другого.

Следователь заглянул в блокнот:

— Кондратенко и Бушманов. Эти?

— Да, они, — промямлил толстячок. — Это мои свидетели.

— Ваши свидетели утверждают, что вы вчера к ним не заходили, — внятно повторил следователь. — Вы, когда врете, хоть немного думайте. В другой раз врите так, чтобы было трудно проверить.

— Зачем вы ему подсказываете? — спросил Петров.

— Почему же они хотят меня сдать? — произнес Муратов.

— Значит, вы признаетесь? — радостно воскликнул следователь. — Это вы совершили убийство?

— Нет! — отозвался толстячок. — Я ни в чем не собираюсь признаваться! И подписывать ничего не буду! Я никого не убивал!

Следователь обрел былую серьезность:

— Факты — против вас. К тому же, вы у нас — на особом счету. И вообще, человеку, отмотавшему солидный срок, стыдно так нервничать из-за пустяков.

— Вы убили уже двух человек! — заорал Андрей. — А я и не знал, что среди нас был убийца. Я бы охранял Изольду! Не отходил бы от нее ни на шаг!

А толстячок сказал, неожиданно тихо:

— Что на мне — теперь клеймо? До смерти от меня не отстанете? И почему, если что-то случится, обязательно подумают на меня? Даже убийство хотите мне приписать! А я в жизни никого не убивал! Да, я сидел. Ну и что? Я и не скрываю. Тут многие об этом знают.

— Я знаю, — кивнула Людмила Сергеевна.

— Я тоже, — отозвалась псевдосестра.

А толстячок грустно сказал:

— Вам не важно, какой я человек. Пока все нормально, Альберт Леонидович всем нужен. Я для всех хороший. А Изольду убили, так на меня все свалить хотите!

Толстячок встал:

— Кто не знает — сообщаю — за растрату я сидел! За растрату! И поверьте — растрата и убийство — вещи совершенно разные! Я в жизни никого не убивал! — повторил Муратов и рухнул в кресло.

Мне стало жаль толстяка. Я подумала: „Наверное, Изольду убил не он. Убийца не может так искренне переживать. “

Следователь, похоже, тоже перестал подозревать Муратова, так как сказал:

— Для начала — достаточно. Остался один вопрос к Чистяковой. Где тот молоток, который вы брали у рабочих?

Людмила Сергеевна засуетилась, заглянула в сумку, под стол и зачем-то раскрыла кошелек:

— Я не помню, — пролепетала она. — По-моему, я вернула молоток… Или забыла где-то в оранжерее… Не помню! Может, он валяется рядом с колышками… Нет, не помню! Хоть убейте!

— И убьем, если понадобится! — мрачно произнес Андрей. — Наверное, вы забыли молоток на месте преступления. Да?

Следователь захлопнул блокнот:

— Все свободны до пятнадцати тридцати. Явка в лабораторию обязательна. Будем проводить следственный эксперимент. А пока можете спокойно работать.

Все зашевелились и заговорили.

— Поработаешь тут спокойно! Как же! — сквозь зубы процедила Людмила Сергеевна.

— Поехали домой. До трех времени много, — шепнул Сергей.

— Домой? — не поняла я.

— Ну, в гостиницу, — сказал Сергей. — Что тут делать?

Я кивнула:

— Можно и съездить.

Псевдосестра приблизилась к Людмиле Сергеевне:

— Люда! Ты не хочешь осмотреть место убийства? — спросила она со странной улыбкой.

— Нет! — отшатнулась Людмила Сергеевна.

Псевдосестра зловеще рассмеялась:

— Ты, как и все убийцы, боишься увидеть, что ты натворила. Не бойся! Изольду давно увезли.

— А может, это вы — убийца, — шагнул Андрей к псевдосестре. — И вас, как многих убийц, тянет на место преступления.

Псевдосестра промолчала, а мы вышли из лаборатории.

45

Мы сели на скамью под высоким деревом. Взглянув на табличку, я узнала, что дерево называется „Лютик едкий".

— Кого ты подозреваешь кроме Андрея? — спросил Сергей.

Я достала из сумки список подозреваемых и ответила:

— Всех.

— У нас изначально ошибочный подход. Ты когда-нибудь читала детективы?

— Да, конечно, — сказала я. — Правда, я их не очень люблю. Я люблю что-нибудь душевное.

— Хорошо, — прервал меня Сергей… — Вспомни. Убийцей всегда оказывается тот, кого меньше всего подозреваешь, потому что убийцы стараются прятаться и маскироваться. Мы с тобой решаем, кто самый подозрительный. А надо смотреть наоборот — кто — неподозрительный. Самый неподозрительный и окажется убийцей!

— Я просто поражена! — восхищенно сказала я. — Сейчас сразу найдем убийцу! Подумай, кого ты не подозреваешь.

— Тебя, — ответил Сергей.

— Значит, по-твоему, я убила Изольду? — расстроилась я.

Сергей сказал:

— Я тебя совсем не подозревал, а так как убийца — самый неподозрительный человек, то получается, что убийца — ты.

Я немного подумала и сказала:

— Но если ты называешь меня убийцей, то ты начинаешь меня подозревать, и я автоматически перехожу в ранг подозреваемых. А так как убийца должен быть неподозрительным, я уже не могу оказаться убийцей.

— Так ты все окончательно запутаешь, — отозвался Сергей. — Надо смотреть проще. Ты вот кого не подозреваешь?

— Тебя, — ответила я.

Сергей махнул рукой:

— Нет. Так мы будем подозревать друг друга, а убийца останется безнаказанным. Хватает подозреваемых и без нас.

Сергей немного помолчал и продолжил:

— Ты только не обижайся. Я спрошу… Иногда я думаю, что ты — не такая простая, какой хочешь казаться. Ты точно не убивала Изольду?

— Я-то ее не убивала, — ответила я. — Но, может, ее убил ты?

— Нет. Я тоже ее не убивал, — произнес Сергей.

— А где моя фотография, которую я тебе подарила? — спросила я.

Сергей тут же достал бумажник. Но фотографию, конечно, не нашел.

— Не пойму, где она, — удивленно сказал Сергей. — Я ее постоянно ношу в бумажнике. Не представляю, где я мог ее потерять.

— Она оказалась в столе у Изольды. К тому же, перечеркнутая синим фломастером, — объяснила я.

— Ты что, серьезно? — спросил Сергей.

Я кивнула:

— А ты не знал?

— Откуда? А может, это другая фотка? Не та, которая была у меня? — предположил Сергей.

— Та самая. Мне ее показывал следователь. Я ее узнала, — печально сказала я. — И еще. Мы вчера взяли белый халат. Где ты испачкался и поцарапался?

Сергей улыбнулся:

— Ладно, скажу. Так и быть. Только ты никому больше не говори. На меня вчера напал этот псих Ветлугин. Пришлось его немного поучить. Ты сегодня заметила, какого цвета у него ухо? Он, когда от меня вырвался, отбежал подальше и крикнул: „Я тебя убью! Лучше здесь не появляйся! Все еще увидят, на что я способен!" Я уже думал. Получается, Ветлугин искал Изольду, чтобы ее убить, и нарвался на меня. Но я его сильно бить не хотел, поэтому он был в состоянии схватить молоток и ударить Изольду. Хотя, он мог сначала убить Изольду, а потом напасть на меня. Я на часы не смотрел. Поэтому могло быть и так, и так… И я еще место не запомнил, где я его побил… Где-то в джунглях… Так тут везде джунгли. Я и не старался запомнить, что там растет. Не думал, что пригодится… А ты почему вчера поцарапалась?

— Подслушивала разговор о шантаже, — честно призналась я.

— Ловко! — радостно улыбнулся Сергей. — Теперь хоть не надо подозревать друг друга. Я бы даже не знал, что делать, если бы Изольду убила ты.

Я кивнула:

— Подозреваемых снова осталось всего пятеро. Теперь мы быстро вычислим убийцу!

46

До самой гостиницы мы перетасовывали подозреваемых, но так ничего и не решили. Не хватало фактов. Каждые пять минут нам казалось, что наконец-то мы поняли, кто убил Изольду. И с такой же скоростью мы отказывались от обвинения, когда вспоминали кого-нибудь другого.

Мы хотели найти убийцу, но боялись ошибиться и вынести приговор невиновному.

И поэтому список подозреваемых никак не сокращался.

В гостинице я сказала соседке:

— Сергей и Ольга пошли к Сергею.

Соседка моментально включила большой магнитофон. Не сразу, но мы услышали Ольгин голос:

— Почему ты не остался с Петровым, а пошел за Изольдой?

Я поняла, что Сергей уже рассказал про убийство. И сказала соседке:

— В лаборатории убили Изольду. Точнее, в оранжерее. Нас тоже подозревают.

Соседка зашипела на меня, потому что Сергей как раз объяснял:

— Петров меня отправил в лабораторию.

— Петров? — удивилась Ольга. — А почему он тебя не оставил с собой на совещание?

— А что мне там делать? — отозвался Сергей. — Я же здесь в командировке.

— Неужели они могут подозревать тебя? — произнесла Ольга.

— Я же тебе говорил, он всех подозревает, — объяснил Сергей. — А меня — больше всех.

— Тогда надо что-то придумать, — сказала Ольга.

— Что? — печально спросил Сергей.

— Когда я вернусь, думаю, найдем выход, — заявила Ольга.

И ушла, несмотря на возражения Сергея, который продолжал говорить: — Ну, куда ты так торопишься?

47

Только мы вышли из гостиницы, как Сергей закричал:

— Беги!

Я оглянулась, но ничего подозрительного не заметила. А когда я решила переспросить Сергея, то увидела, что он уже отбежал от меня метров на десять.

Я бросилась за ним, понимая, что Сергей не такой человек, чтобы зря бегать по улицам.

И конечно, Сергей подождал меня на остановке.

В автобусе он объяснил:

— Королькова!

Королькова металась по остановке, а Сергей гордо произнес:

— Она охотилась за нами у гостиницы. Я ее сразу заметил.

— Не город, а сумасшедший дом! — сказала я. — Нельзя спокойно пройти по улице. Нас все время кто-то преследует.

— Или мы кого-то, — кивнул Сергей. — Надеюсь, Королькова не будет ловить нас в капканы.

— Да, — согласилась я. — Пусть лучше роет для нас волчьи ямы. Может, в них кто-то попадется.

Сергей одобрил идею:

— Ямы, конечно, рыть проще. Особенно, если кругом асфальт.

48

В лаборатории находились следователь и псевдосестра. Последняя сообщила:

— Все ушли на обед.

Я решила наладить более дружеские отношения со следователем. Он сидел за столом толстячка и что-то писал в блокноте. Я придвинула ближайший стул и устроилась рядом.

Следователь захлопнул блокнот и подозрительно посмотрел на меня.

Я улыбнулась и тихо сказала:

— Не бойтесь. Я без оружия.

Следователь нахмурился:

— Я-то ничего не боюсь. Бояться надо вам.

Я поняла, что взяла неверный тон. И решила выбрать нейтральную тему. Что называется — „поговорить за жизнь".

— Это у вас первое серьезное дело? — вежливо спросила я.

— Почему это — первое? — неожиданно обиделся следователь. — Да у меня одних убийств было двести одиннадцать! А если брать только случаи, когда убивали молотком, — то двести восемь, — и следователь покраснел. — Да! Да! Точно! Из двухсот одиннадцати убийств двести восемь были совершены молотком! Причем, почти всегда удар наносился в основание черепа. Всего два раза убийцы промахивались и попадали в затылок.

— Да? — выдавила я.

У следователя блестели глаза:

— Именно я раскрыл все эти убийства! Двести одиннадцать штук! Или вы не верите?

— Верю, — кивнула я, стараясь не спорить со следователем.

Он одобрительно улыбнулся:

— И сейчас убийца от меня не уйдет!

49

Следователь сказал:

— Муратов! Ваши свидетели изменили показания. Теперь Кондратенко и Бушманов подтверждают, что вы вчера к ним приходили.

— Он их подкупил! — воскликнул Ветлугин.

— Почему же они раньше молчали? — спросила Людмила Сергеевна.

— Они не знали про убийство и не думали, что их слова так много значат, — объяснил толстячок. — Кто же будет признаваться, что пьет на рабочем месте?

— Если новые показания слесарей правдивы, то вы не убийца, — сказал следователь.

— Он нанял свидетелей! — опять закричал Ветлугин.

— Кстати, где вы брали спирт? — спросил следователь.

— Купил! — быстро ответил толстячок.

— Вы его не покупали, — грустно заметил следователь. — Вспомните.

Муратов замялся и произнес:

— Здесь взял. В лаборатории.

— Где? — взвился Петров.

— В лаборатории, — уже увереннее повторил Альберт Леонидович. — И не надо на меня кричать! Я-то совсем немного отлил. А вы сколько берете?

— Я! — закричал Петров. — Да вы хоть думайте, что говорите!

— Замолчите! — поморщился следователь. — Меня интересует убийство, а не мелкие кражи. У вас, Петров, теперь тоже алиби. Директор подтвердил, что вы были у него до совещания.

— Он подкупил директора, — негромко сказал Ветлугин.

Но Петров услышал и возмутился:

— Вы забылись, Андрей! Вам-то самому не стыдно говорить о взятках? Вы, при свидетелях, обвинили меня и директора! Ждите неприятностей!

Следователь сказал:

— Ветлугин и командировочный Сергеев утверждают, что во время убийства они дрались между собой в другой оранжерее, и поэтому тоже имеют алиби.

— Они сговорились! — подала голос псевдосестра.

— Если эти сведения верны, подозреваемых остается трое, — заметил следователь. — И все подозреваемые — женщины.

— Ловко мужики устроились! — воскликнула Людмила Сергеевна. — Время зря не теряли! Нашли себе свидетелей!

50

Людмила Сергеевна собирала деньги на похороны Изольды.

Я хотела сдать деньги, но Сергей уже сделал это за себя и за меня.

Толстячок поморщился:

— Опять выманиваете у людей деньги! Раньше надо было заботиться. Изольду теперь не вернешь. Помните, она у вас просила сто рублей на два дня, а вы ей не дали?

— Как будто вы дали! — хмыкнула псевдосестра.

— Если жалко, без вас обойдемся, — сказал Петров.

— Помолчите! — взмолился Ветлугин. — Больше разговоров вокруг этих денег! Сколько мы там собрали?

— Пусть немного, зато от всего сердца! — отозвалась псевдосестра. — Родителям будет приятно!

— Вы ненормальная? Да? — взвыл Ветлугин. — Что вы говорите?

— Я совсем забыла! — произнесла Людмила Сергеевна. — Вчера у Изольды квартиру ограбили!

— Когда? — спросил Альберт Леонидович. — Что взяли?

— Не знаю. Я ненадолго заходила. Рассказать об убийстве, — объяснила Людмила Сергеевна. — Я не расспрашивала. Не до этого было… Днем где-то… Но почти ничего не украли. Хотя, точно не знаю.

— Мне кажется, это неслучайное. совпадение, — прошептал Сергей. — В один день — убить хозяйку и обокрасть квартиру…

— Да, — кивнула я. — Думаешь, в квартире что-то искали?

— Возможно, — согласился Сергей.

Людмила Сергеевна вдруг засмеялась:

— Получается, что убийца сейчас тоже сдал деньги на похороны!

51

Начался следственный эксперимент. Все были должны повторить то, что делали во время убийства.

Я, Людмила Сергеевна и оперативник прошли уже несколько оранжерей.

Людмила Сергеевна уверенно вела нас к раффлезии и утверждала, что мы идем той же дорогой, что и вчера. А я не могла сказать — правда это или нет. Я не помнила вчерашней дороги.

Но когда мы три раза прошли мимо одной и той же пальмы, я поняла, что Людмила Сергеевна водит нас кругами. Теперь я была почти уверена, что убийца — Людмила Сергеевна. Но пока я думала, как незаметно сообщить об этом оперативнику, Людмила Сергеевна резко остановилась:

— На Изольду уже было покушение!

— Когда? — спросила я.

— Кто? — спросил оперативник.

— Сейчас объясню, — сказала Людмила Сергеевна. — Посмотрите на этот куст. И скорее отойдем от него.

Мы с оперативником послушно уставились на кусты с большими листьями и мелкими зеленоватыми цветочками, а Людмила Сергеевна уже звала нас дальше.

За поворотом дорожки она сказала:

— Это был сумах ядовитый. Он очень опасен. По теории, достаточно несколько минут постоять вблизи куста, чтобы отравиться насмерть. На практике мы никогда этого не проверяли. Но недели две назад я случайно шла мимо и увидела, что в зарослях сумаха бродит Изольда. А пока я к ней подходила, она успела потерять сознание и-упасть на землю.

— Там был кто-нибудь еще? — воскликнул оперативник.

Людмила Сергеевна кивнула:

— Когда я наклонилась к Изольде, прибежал Альберт Леонидович.

— Значит, Муратов! — произнес опер.

Людмила Сергеевна продолжила:

— Мы вдвоем перетащили Изольду в безопасное место, где она вскоре пришла в себя. Оказалось, Альберт Леонидович поручил Изольде сосчитать количество ветвей сумаха.

— Все ясно! — оборвал оперативник и посмотрел на часы. — Возвращаемся в лабораторию. Все равно, мы потеряли время. Эксперимент возобновим чуть позже. А сейчас нельзя упустить Муратова.

— Мы вчера не были около сумаха, — сказала я.

— Я специально привела вас сюда, чтобы рассказать о покушении, — объяснила Людмила Сергеевна.

— Скорее в лабораторию! — приказал опер.

52

На обратной дороге я думала, что толстячка я подозревала меньше, чем других. Почему же это меня сразу не насторожило? Толстячок казался таким безобидным, что я начала волноваться:

— А вдруг он вооружен?

— Постараемся, чтобы никто не пострадал, — бросил на ходу оперативник. — Вы обе оставайтесь у дверей.

53

В лаборатории находились: следователь, толстячок, псевдосестра и Андрей Ветлугин.

Петров, Сергей и второй оперативник ушли в главный корпус раньше нас и пока не возвращались.

Мы с Людмилой Сергеевной стояли у двери.

Наш оперативник сразу подбежал к следователю и что-то прошептал ему на ухо.

Толстячок при нашем появлении почему-то встал из-за стола. И теперь напряженно глядел на следователя, который быстро шагнул к толстячку и произнес:

— Все, Муратов! Отпираться бесполезно! Признавайтесь! Мы знаем, что вы — убийца! И раньше вы тоже пытались убить покойную!

Толстячок плюхнулся в кресло:

— Я никого не убивал!

Следователь усмехнулся:

— Оставим пока вчерашний день. Не будем выяснять, ходили вы к слесарям или нет. Если и ходили, то неизвестно когда — во время убийства или, может, вообще, — после обеда… И даже вашу судимость пока не будем вспоминать! Вернемся на две недели назад… Зачем вы заставили жертву считать ветки у ядовитых кустов?

— Я не хотел убить Изольду! — закричал толстячок. — Я не знал, что она не знала, что сумах ядовитый — смертельно опасен!

Следователь язвительно произнес:

— Вы что — нас за идиотов считаете?

Толстячок продолжал оправдываться:

— Я сейчас работаю над темой „Влияние вторичных факторов на ветвистость тропических растений", а Изольда мне помогала.

Я села за чей-то стол.

А следователь недоверчиво спросил:

— А разве бывают такие темы?

— Еще и не такие бывают! — кивнула Людмила Сергеевна. — Вот я в прошлом году опубликовала статью…

— Подождите! — прервал следователь. — Пусть говорит Муратов.

— А что тут говорить? — опять вскочил толстячок. — Все равно, вы мне не верите. Я не думал, что Изольда может не знать про сумах. Ошибка была. Не спорю. Не проинструктировал. Не сказал о технике безопасности при работе с сумахом.

Я смотрела в окно, начался сильный ливень. Но после оранжереи он меня не пугал.

— Если бы все было так, как вы говорите, вы бы сразу ушли, а не следили бы из джунглей за жертвой! — торжествующе произнес следователь. — Вы появились почти сразу же, как упала жертва!

— Точно! — воскликнула Людмила Сергеевна и шагнула к толстячку. — Альберт Леонидович! Вам не жалко было Изольду?

— Да не убивал я ее! — размахивал Муратов руками перед Людмилой Сергеевной. — И не хотел убивать! Ни вчера, ни две недели назад! А к сумаху быстро вернулся, потому что вы, Людмила Сергеевна, кричали на весь ботсад: „Изольда! Что с тобой? Тебе плохо?"

Следователь поскучнел:

— Придется, наверное, оформлять арест. Пройдемте. — И повернулся к кабинету Петрова.

Оперативник как раз что-то говорил псевдосестре. Андрей смотрел в микроскоп.

А толстячок оттолкнул Людмилу Сергеевну, с неожиданной прытью выбежал в оранжерею и захлопнул за собой дверь.

Оперативник подскочил к двери и подергал за ручку, а Людмила Сергеевна, поднимаясь с пола, сказала:

— Изнутри замок открывается только ключом. Он у Петрова. И еще на вахте есть. Днем мы замок обычно не захлопываем. Ставим на предохранитель.

Дверь открывалась внутрь лаборатории, и поэтому оперативник никак не мог выбить дверь.

— Не зря Муратов считал нас идиотами! — самокритично произнес следователь. — Ушел из-под самого носа!

54

Следователь зашел в кабинет Петрова позвонить. А минут через десять дверь в оранжерею неожиданно распахнулась. На пороге стоял Петров.

— Я же говорил не закрывать дверь на замок, — хмуро заметил он. — Или это тоже надо для следствия?

Следователь уже вышел из кабинета, но разговаривать с Петровым не стал, а кивнул оперативнику:

— В оранжерею!

— Без проводника там нельзя! — сказала Людмила Сергеевна. — Заблудитесь!

А за спиной Петрова, оживленно беседуя, уже появились Сергей и второй оперативник.

— Стой! — приказал следователь первому. — Лучше обойди оранжерею снаружи и проверь все двери.

Опер заметил:

— В такой дождь собака след не возьмет.

— А когда она брала? — отозвался следователь. — Я звонил на проходную. Но думаю, что это бесполезно. Скорее всего, он уже где-нибудь перелез через забор. Я вызвал подмогу. Но, наверное, тоже зря.

55

Следователь поручил второму оперативнику искать Муратова в оранжерее. А добровольными помощниками назначил Сергея и Андрея Ветлугина. Они сначала не соглашались, но вскоре, вместе с оперативником, отправились в оранжерею.

И почти сразу же с улицы зашел первый оперативник, вымокший с головы до ног, — дождь никак не прекращался.

— Ближайшая к лаборатории дверь распахнута, — сообщил он. — Похоже, преступник ушел.

— Я так и думал! — Воскликнул следователь. — Сегодня мы его не поймаем!

— Значит, тогда по домам? На сегодня все? — нерешительно спросил оперативник.

— Нет, — отозвался следователь. — Закончим следственный эксперимент.

— Зачем? — удивился опер. — Преступник известен.

— Не будем обсуждать дело при посторонних. Тем более — при подозреваемых, — нахмурился следователь. — Могли быть сообщники или свидетели убийства. И мы это сейчас выясним.

56

В этот раз Людмила Сергеевна вела меня и оперативника еще быстрее, чем раньше. Я даже не успевала рассмотреть деревья по бокам дорожек.

И, наконец, Людмила Сергеевна сбавила скорость и объявила:

— За этим поворотом будет раффлезия. Можете засекать время.

Людмила Сергеевна свернула на боковую дорожку. И вдруг раздался страшный визг. Мы с оперативником кинулись за провожатой — визжала Людмила Сергеевна.

Она задрала голову и показывала пальцем куда-то вверх. Мы тоже запрокинули головы. Причем, опер еще и успел легонько хлопнуть Людмилу Сергеевну ладонью по лицу, чтобы прекратить истерику.

— Тихо! — сказал он.

Под стеклянной крышей оранжереи ничего страшного не оказалось. Просто на макушке пальмы, растущей около раффлезии, сидел какой-то человек. Против света различить подробности трудно. Поэтому вырисовывался лишь нечеткий силуэт.

Людмила Сергеевна успокоилась быстро. Или подействовала пощечина оперативника, или Людмила Сергеевна просто устала визжать.

И тогда заговорил человек с пальмы. Точнее, даже закричал:

— Я решил признаться! Изольду убил я! Я — убийца! Меня замучила совесть! Поэтому я умру! Я — убийца Изольды!

И кричавший прыгнул с пальмы.

Я успела подумать, что насмерть он не разобьется. Пальма была метров семь в высоту.

Но человек не долетел до земли. Он неожиданно дернулся, вскрикнул и закачался, как маятник, почти над нами. К счастью, он не задел никого ногами по голове.

— Он повесился! — быстрее всех сообразил оперативник.

И бросился к пальме:

— Надо перерезать веревку!

57

Я не хотела смотреть на труп, над которым склонились оперативник и Людмила Сергеевна.

— Очень уж быстро он умер! — сокрушался оперативник. — Я думал, успеем откачать.

— Похоже, он свернул себе шею, — хладнокровно заметила Людмила Сергеевна. — Он же не просто повесился, а спрыгнул с пальмы. Нагрузка на шею оказалась слишком большая. Шейные позвонки сдвинулись. И почему вы считаете, что он умер быстро? Вы очень даже медленно лезли на пальму, чтобы перерезать веревку.

— Я не обезьяна, — обиделся оперативник и перешел на официальный тон. — Вы так и не узнали его?

— Нет. Я его никогда не встречала. Точно, — ответила Людмила Сергеевна.

— А вы? — оглянулся оперативник.

— Я не хочу на него смотреть. Я боюсь, — сказала я.

Оперативник и Людмила Сергеевна начали меня уговаривать и успокаивать:

— Разве вам не интересно?

— Это ужас, что с ним стало!

— Почему вы боитесь опознать преступника?

— Не бойся! Он не кусается! — хмыкнула Людмила Сергеевна.

Их уговоры так мне надоели, что я собралась с силами и взглянула на труп. Вытаращенные глаза и вывалившийся язык испугали меня еще больше, но человека я все-таки узнала.

— Это садовник, — сказала я, — он вчера читал нам стихи.

58

Под пальмой нашли молоток с засохшей кровью. И отослали на экспертизу.

— Я почти не сомневаюсь, что именно этим молотком убили Изольду, — радостно произнес следователь. — Убийца все-таки молодец, что захватил его с собой.

В кармане садовника была неразборчиво подписанная записка. „Изольду убил я. Имел на это важные причины.“ Внизу стояла сегодняшняя дата.

Следователь, по-моему, был счастлив. Он расхаживал по лаборатории и все время повторял:

— Вот видите, что значит — правильно вести дело! Некоторые, вот, хотели поскорее уйти домой. Как будто я этого не хотел! Но я знал, что следственный эксперимент надо провести именно сегодня. Убийца ждал свидетелей, чтобы на месте преступления повеситься. Вы думаете, он стал бы ждать их вечно, если бы сегодня никто не пришел к раффлезии? Нет, конечно! Взял бы и повесился без свидетелей. А как бы тогда мы установили, сам он повесился или его повесили?

— Ваша интуиция — великое дело, — поддакнул второй оперативник.

— Не интуиция, а работоспособность и аккуратность! — назидательно произнес следователь. — Я запланировал на сегодня эксперимент и даже при землетрясении провел бы его. Конечно, не очень хорошо получилось, что убийцей оказался посторонний. Но тут уж ничего не поделаешь. И совсем плохо, что никто из сотрудников лаборатории его не опознал. Ваши показания почти не дают информации,'— кивнул он мне. — Возможных соучастников из лаборатории постараемся выявить завтра.

— Завтра — суббота, — заметил Петров. — Будет только дежурный. Кто там у нас по графику?

— Я, — вздохнула псевдосестра.

Следователь был в хорошем настроении и не стал портить его другим.

— Тогда в понедельник, — смилостивился он. — Вообще-то, и так все ясно. Убийца найден. Орудие убийства — тоже. Дело, скорее всего, закроем. Сейчас узнаем, в каком отделе работал этот садовник. Попробую выяснить мотивы убийства, хотя это и не обязательно. В записке сказано: „Имел важные причины" Этого достаточно, чтобы закрыть дело, — радостно сообщил следователь.

Людмила Сергеевна резко вскочила:

— Я одного не могу понять. Как это вы закроете дело! Видела я этот молоток под пальмой. Вы меня обвиняли, что я — убийца! А под пальмой был совсем не тот молоток, которым я забивала колышки. Значит, получается, что убийца пришел со своим молотком. Так?

— Да. Если экспертиза установит, что убийство совершено найденным молотком, — терпеливо объяснил следователь.

— Я не спорю. Может, убийца и принес свой молоток. Я одного не могу понять! — Людмила Сергеевна грозно обвела взглядом присутствующих. — Я одного не могу понять! Если Изольду убили другим молотком, где тогда мой молоток, которым я забивала колышки? Зачем его у меня украли?

— Если бы вы знали, как вы мне надоели! Вся ваша лаборатория! — произнес следователь. — Я расследую только убийства. А вы постоянно лезете со всякими мелочами.

— Ничего себе мелочи! Вам бы лишь дело закрыть, — воскликнула Людмила Сергеевна. — А молоток, между прочим, был чужой! Я его должна вернуть! Если бы Изольду убили этим молотком, тогда не страшно! А теперь, что прикажете говорить хозяевам? Как я объясню, зачем украли молоток?

— Замолчите, — буквально простонал следователь. — Надоели! То Петров с Муратовым не могут выяснить, кто украл больше спирта…

— Кстати, где Муратов? — спросил Петров. — Почему не вернулся?

— В бегах, — с готовностью объяснил Ветлугин.

— Кто его увидит, передайте, что убийцу нашли, — сказал следователь. — Зря Муратов испугался. Мы бы, конечно, разобрались, что он не убийца.

— За просто так у нас не сажают. Не те времена! — вдруг засмеялся второй оперативник.

Из отдела кадров вернулся первый опер и сообщил:

— Этот садовник не работает в ботсаду. И не работал в ближайшие пятнадцать лет. Точно. Никто из опрошенных его тоже не знает.

59

Мы возвращались в гостиницу.

— Какой ты проницательный! — восхищалась я Сергеем. — Ты сразу раскусил фальшивого садовника! Ты даже говорил, что может, он ищет в ботсаду жертву. Хорошо, что все так удачно кончилось! И преступника быстро нашли.

Сергей вдруг заговорил:

— Наоборот, все очень плохо. Не понравилось мне это убийство!

— Конечно, не понравилось! — поддержала я. — Что же в убийстве хорошего?

— Подожди, — сказал Сергей. — Мне не понравилось даже не само убийство. А то, как нашли убийцу. Пойми. Это все ненормально! Так не бывает! Что получилось? Какой-то человек хочет убить Изольду. Прикидывается садовником и убивает. Пока все нормально. А на следующий день он приходит на место преступления, ждет свидетелей и вешается, предварительно признавшись в убийстве. Этого я никак не могу понять! Неестественно все это… Наигранно, что ли…

— Может, его замучила совесть? — подсказала я.

Сергей засмеялся:

— За один день? И вообще, я сомневаюсь, что совершивший обдуманное убийство может так переживать, что пойти и повеситься. Я бы еще мог поверить, если бы мне сказали, что псих Ветлугин поругался с Изольдой, ударил ее по голове микроскопом, и, увидев, что натворил, сразу же повесился… А тут все слишком продуманно: убийца в виде садовника приходит к жертве на работу и прячется в засаде… Там точно никого не было, когда он повесился?

— Ты прямо как следователь! — улыбнулась я. — Точно никого. Он один сидел на пальме. Мы бы увидели, если бы его повесили.

— Жалко, меня там не было! — махнул рукой Сергей. — Ты не понимаешь. Его могли заставить повеситься. Например, кто-то прятался в кустах и держал его под прицелом. Не повесился — пристрелили бы.

— Зачем бы он вешался? Лучше бы убежал, — возразила я.

— Не всегда это возможно. Могли угрожать семье. Так — повесился один. А убежал бы — всю семью бы перерезали.

— Зачем ты придумал такие сложности? — спросила я. — Почему ты не допускаешь, что убийцу замучила совесть или он боялся возмездия?

— Какое возмездие? — засмеялся Сергей. — Посадили бы, например, того же Муратова. И закрыли бы дело. А на садовника так никогда и не вышли бы. Ты же слышала, его пока даже не опознали. Скорее всего, его заставили повеситься.

— А кто убил Изольду? — спросила я. — Он или кто-то другой?

— Я-то откуда знаю? — отозвался Сергей. — Может, он… А может, и нет… Пусть даже он. Все равно — зачем повесился-то?

Я задумалась и сказала:

— Если бы он не убивал Изольду, его было бы труднее заставить повеситься. А может, его заставили сначала убить Изольду, а потом повеситься?

— Даже если Изольду убил садовник, вышку бы ему за одно убийство никогда не дали бы, — заметил Сергей. — Дали бы лет восемь. Максимум — десять.

— Значит, он убил много людей! — быстро сообразила я.

— Тем более, он не стал бы вешаться… — сказал Сергей. — Да… и сбежать мог, если его заставляли повеситься.

— Ты же говорил, что он не мог сбежать? — заметила я.

— Мало ли что я говорил! — воскликнул Сергей. — Я сам ничего не могу понять! Знаю только, что преступление неестественное. Так не бывает! Очень уж все удачно. Есть убийство. А вот вам — убийца! Как по заказу!

60

В вестибюле гостиницы к нам кинулась плачущая Королькова:

— Не надо писать никакой статьи. Муж окончательно сошел с ума. Он завел себе любовницу прямо в психушке. Тоже какую-то ненормальную. Он говорит, что она — инопланетянка и передает ему приказы с летающей тарелки.

— А мы уже позвонили в Москву. Сказали начальству, что напишем статью, — нагло соврал Сергей. — Хотели написать всю правду про вашего директора.

Королькова только махнула рукой:

— Вы уж меня извините, что напрасно вас потревожила.

Королькова отвернулась и пошла к выходу.

И сразу же на нас налетела Лариса, мечтающая о Швейцарии.

Но с ней Сергей беседовать не стал.

— Завтра! Завтра! — оборвал он ее восторженные вопли. — Сегодня мы заняты!

61

В номере я рассказала соседке о последних событиях и о том, что думает Сергей про садовника.

— Я вчера записала стихи садовника на магнитофон, — сказала я. — Но на кассете, где записан Сергей. Сейчас перепишу стихи на чистую кассету. Можно будет отдать следователю. Вдруг ему пригодится.

Соседка начала кругами ходить по комнате, приговаривая:

— Этих-то данных мне как раз и не хватало! А теперь случайные происшествия сложились в стройную систему.

Соседка позвонила и сказала в трубку только одно слово:

— Ждем.

И вскоре в номер вошел парень, которого я раньше не видела, и молча стал у двери.

Соседка сказала мне:

— Приведи сюда Сергея, но не объясняй зачем.

62

Мы с Сергеем выходили из его номера и увидели, как из своего номера вышла Ольга, а за ней Петров с чемоданом в руке.

— Я ухожу к Петрову, — заявила Ольга. — Не хотела тебе говорить, но раз уж встретились…

Сергей, похоже, очень расстроился, но старался держаться на высоте.

— Я давно уже хотел тебя бросить! — сообщил он Ольге. — Собираемся с ней пожениться, — кивнул Сергей в мою сторону. — Правда?

— Конечно, — подтвердила я, — Сергей просто боялся тебя огорчить…

— Ну, вот видите, как все прекрасно получилось, — улыбнулась Ольга. — Значит, с разводом проблем не будет..

— Ну, что, идем? — спросил Петров.

И они с Ольгой зашагали к лестнице.

Я поняла, что Сергей очень расстроен, когда он случайно разорвал пополам новенькую книгу, которую держал в руках. Он брал почитать этот детектив у моей соседки, и поэтому расстроился еще больше.

— Как я верну книгу? — спросил Сергей. — Может быть, склеить?

— Книга в твердом переплете. Как ты ее склеишь? — заметила я. — Думаю, соседка простит.

— Ольга ушла, — задумчиво произнес Сергей. — Ноя надеюсь, ты меня не бросишь. Я говорил серьезно.

— А я думала — шутил, — отозвалась я.

— Ну что — выйдешь за меня замуж? — спросил Сергей.

Я хотела сказать, что подумаю, и сказала:

— Конечно.

Сергей, по-моему, обрадовался:

— Сейчас перенесем ко мне твои вещи.

И направился в мой номер.

Я сказала:

— Подожди! Я должна признаться!

Но Сергей уже зашел в номер, и я решила, что ждать в коридоре глупо.

— Признавайся, признавайся, — разрешила соседка.

Я не выдержала взгляда Сергея, но сказала:

— Я за тобой следила.

Соседка улыбнулась:

— Теперь можно и побеседовать. Присаживайтесь. Не стесняйтесь.

Вызванный соседкой парень закрылся на замок и привалился спиной к двери. Соседка осталась стоять у окна. Я села на стул у стены, а Сергей — на соседкину кровать.

63

Соседка произнесла:

— Теперь моя очередь выдвигать обвинения. Но сначала я расскажу, как все было. Сообщение о смерти садовника расставило все по своим местам. Сергей правильно говорил, что смерть какая-то глупая. Очень уж удачно нашелся убийца.

Соседка сделала паузу:

— Но все вы, наверное, забыли, что точно такая же ситуация уже была. Помните — в метро? Убийца толкнул на рельсы человека, а когда его задержали, успел сделать признание в убийстве и умер.

— Браво! — вскочил Сергей. — Как же я упустил этот факт? Вы мне очень помогли!

Сергей опять сел на кровать, а соседка скривилась:

— Не надо ломать комедию! Я подумала, что за пять дней в городе надо ухитриться попасть на два ненормальных убийства с признающимися преступниками, которые тут же умирают. Кстати, убийца из метро умер от инфаркта… Где появлялся Сергей, там происходили убийства. Сергей их организовывал.

— Нет, — сказала я. — Не верю. Ты бы не стал меня обманывать? — повернулась я к. Сергею.

Он улыбался:

— Я сначала дослушаю, в чем меня обвиняют.

Соседка хмуро заметила:

— Я давно не встречала таких наглых преступников! Сергей, одурманив людей наркотиками, заставлял их совершать убийства, признаваться в них и умирать. И еще имел наглость хвастаться перед тобой, что садовник повесился неестественным путем. И намекал, что есть способы заставить человека повеситься… Ты не помнишь, как он угостил тебя марихуаной? И внушил, что кругом — одни мутанты? Если бы у тебя в руках был молоток, ты бы могла думать, что убиваешь опасных мутантов, а в действительности, убить, например, Изольду.

Я была поражена и с надеждой посмотрела на Сергея:

— Скажи, что это неправда! Я не хочу в это верить!

— Конечно, неправда, — спокойно сказал Сергей.

И я сразу ему поверила.

— Я бы мог и не оправдываться, — заметил он. — Потому что вы поспешили — предъявили обвинение, не имея доказательств.

Соседка улыбнулась:

— Мы посадим вас за хранение и распространение наркотиков. Тут доказательства имеются. А там разберемся. Я просто больше не могу ждать, кого убьют следующим.

— Я никого не убивал, — опять улыбнулся Сергей. — И мог бы ничего не объяснять, но мне понравилась ваша работа. Не имея данных, вы сделали почти правильные выводы. И очень помогли мне, напомнив про убийство в метро.

Сергей посмотрел на меня:

— Ответь — ты стала за мной следить раньше, чем мы познакомились, или тебя потом завербовали?

Я обиделась:

— Почему это меня завербовали? Я уже целый год — лейтенант милиции. И, конечно, мне сначала поручили наблюдение за тобой, а потом я с тобой познакомилась. Я уже давно хотела признаться.

Сергей кивнул:

— Тогда мое предложение остается в силе.

Он повернулся к соседке:

— Удивительно, как вы сообразили про внушение. Я сам только недавно все понял. Но — маленькая деталь. Вы упустили из вида одного человека. Убийства организовывала Ольга! А я за ней следил.

Сергей подмигнул мне:

— Поэтому я и не очень на тебя обиделся. Я-то следил, вообще, за собственной женой.

— Наговариваешь на бедную женщину! — возмутилась соседка и надолго замолчала: — Хотя, постойте! Вы ведь за Ольгой следили, когда спустились в метро! И в ботсаду она появлялась! Очень может быть, что это не Сергей, а она!

— Конечно, она! — радостно воскликнула я.

Соседка спросила Сергея:

— Где доказательства, что Ольга организовала убийства, а не вы?

Сергей улыбнулся:

— Я продиктую телефон. Там могут подтвердить мои полномочия. Хоть мы и относимся к разным ведомствам, но делаем одно дело. Сначала мы заподозрили Ольгу в торговле человеческими органами. Одно время она продавала их за границу. Ольга же — паталогоанатом. Трупов в хорошем состоянии бывает очень много. Но торговля оказалась лишь побочным заработком. Мне только что сообщили, что Изольда успела перед смертью отправить псевдосестре письмо, в котором обвиняет Ольгу и Петрова. Псевдосестра получила письмо и позвонила мне.

— Значит, у Изольды в квартире искали это письмо! — воскликнула я.

Сергей кивнул:

— Изольда не хотела больше работать на Ольгу и Петрова. За это ее и убили. Чтобы не болтала лишнего.

Соседка сказала:

— Так что же они делали?

— Разве вы еще не поняли? — удивился Сергей. — Я же все время вам объясняю. Ольга изготовляла зомби!

— Что? — возмутилась соседка. — Что за ерунда? Зомби не бывает!

— Еще как бывают! — возразил Сергей.

Тут даже я засомневалась:

— Наверное, бывают так же, как и мутанты, которых ты мне показывал. Сергей сказал:

— Вы серьезно не знаете, что зомби — это реальность?

Соседка спросила:

— Зомби — это мертвецы, которые выходят по ночам из могил и пьют кровь?

Сергей засмеялся:

— Нет, конечно. Это вампиры. Я их пока не встречал. А зомби иногда называют живыми покойниками. Но они не живут в могилах. Надеюсь, вы слышали про клиническую смерть?

— Да, — сказала я.

— Когда человек умер, его почти всегда можно вернуть к жизни. Другое дело, что если он сильно болен, он снова умрет почти сразу же, — объяснил Сергей. — Даже в наших больницах часто откачивают людей, которые по всем параметрам уже покойники. То есть остановилось сердце и так далее. Надо только успеть, пока процесс смерти не стал необратимым.

— Я что-то похожее слышала! — воскликнула я. — Это же Изольда говорила что-то подобное, когда рассказывала про шкуру!

— Меньше бы говорила, больше бы жила, — философски заметил Сергей. — Ольга не зря жида в Африке, где работают лучшие специалисты по зомби. Правда, обычно они не обучают посторонних. Но, наверное, Ольга им сильно понравилась, раз они сделали для нее исключение. Ольга, наверное, сейчас единственный специалист по зомби в нашей стране. Хоть и бывает, что кого-то заставляют действовать под гипнозом или вживляя в мозг электроды, но это все не то! У этих фальшивых зомби никогда до конца не разрушается воля, то есть' могут остаться какие-то моральные принципы. И если задание не будет совпадать с этими принципами, послушный до этого исполнитель выйдет из повиновения. Например, может не захотеть убить женщину или что-нибудь еще. То есть никаких гарантий четкой работы. А с настоящими зомби такого не бывает — они полностью слушаются хозяина. Только человек, побывавший трупом, способен на это. Надо лишь при изготовлении зомби не упустить нужный момент и внушить зомби идею полного подчинения хозяину. Мне приходилось выращивать какие-то африканские растения, необходимые Ольге для работы.

Соседка задумчиво сказала:

— Похоже, зомби намного надежнее, чем обычные наемные убийцы.

— Если я приму эту версию, где искать доказательства, что Ольга общалась с убитыми и убийцами? -

В дверь постучали.

— Это кто-то из наших, — сказала соседка.

Парень открыл дверь и впустил соседа Сергея.

— А! Любитель копеек! — засмеялся Сергей. — Теперь все в сборе.

— У меня важные новости! — произнес сосед.

— Говори при Сергее. Он оказался кэгэбэшником, — сообщила соседка.

— Я следил за Ольгой, — сказал сосед. — Она ходила в психбольницу. Говорила с каким-то психом. Он сказал, что залезет на пальму, дождется людей, скажет, что он — убийца, и повесится. Я записал их разговор на магнитофон. А потом пошел за Ольгой, но она скрылась от слежки.

— Это то, что нам надо! — закричали мы все.

— Послушай, это голос того психа или нет? — спросила соседка и включила магнитофон.

Мы услышали стихи, которые я записала:

— …А на этом фонаре Висит грустный человек…

— Садовник! — шепнул Сергей.

— Это мой муж! — влетела в номер Королькова.

И увидела магнитофон.

— Почему никто не закрыл дверь? — спросила соседка.

64

— Петров должен был оставить меня в главном корпусе, — объяснил Сергей, — чтобы обеспечить алиби, когда Корольков убьет Изольду. Но Петров, не посоветовавшись с Ольгой, решил, чтобы на меня тоже пало подозрение, и отправил меня обратно в лабораторию. Когда Ольга об этом узнала, она меня пожалела и совершила ошибку, приказав Королькову повеситься. Если бы он не повесился, я бы мог и не раскрыть преступление.

— Теперь Ольгу посадят? — спросила я.

— Ей дают лабораторию, — сообщил Сергей. — Будет изготовлять зомби. Но уже не для преступников, а для важных государственных целей.

65

Через месяц Сергей опять летал в Н-ск.

— Ты знаешь, Муратова так и не поймали, — рассказал он, — Муратов прячется в оранжереях и отказывается выходить. Его иногда встречают. Но он не верит, что преступника нашли. Думает, его просто выманивают. Он обещал отравиться, если за ним придут. Сделал какой-то яд из тропических растений.

— А устроить облаву? — спросила я.

— Отравится, — сказал Сергей. — К тому же это не так просто. Ты думаешь, они контролируют все оранжереи? Я смотрел план. Там на много километров — непроходимые джунгли, где никто не бывает. Я вот что придумал. Мы можем с тобой устроить свадебное путешествие по ботсаду, а заодно найти Муратова. У меня есть несколько интересных идей по этому поводу.

— Ну, если ты сам будешь нести палатку, а не взвалишь ее на меня, можно и съездить, — согласилась я. — Мне там понравилось.

Евгений Пинаев

ОДИНОКИЙ ПАРУС

Кто ж не знает Борю Грехова? Ну вот!.. Все. В Лесном — поголовно. Все знают, как знают и то, что Грехов не любит распространяться: что было — было, чего не было — выдумают. В лучшем случае, выдумают, в худшем — наклепают. И разговор сейчас не о том, что пережил он, или допустим вытерпел, претерпел, скажем, когда мотобот с Греховым канул в туман, как иголка в стог сена. Вообще-то, борину историю нужно рассказывать в комплексе. И что было до того, и что было после. Лучше объединить „до“ и „после", а потом перейти к сути, а еще лучше начать с „после", с него и начать разговор. Почему? Зачем пристегивать поклеп к концу истории и портить впечатление? Это одна причина. Есть и вторая. Грехова возмущал сам факт кляузы. Он натерпелся страстей, но он уцелел и вернулся на „Креветку", сам вернулся и вернул мотобот, а ему, вместо благодарности, навешали всех дохлых собак! И если Грехова спрашивали, как было дело с „драпом", и было ли? — Грехов отвечал с ухмылкой: „Было дело под Полтавой — Ванька Дуньку целовал!.." На этом и заканчивалось интервью.

На „Креветке" знали, кто капнул на Грехова, и кто поддержал кляузу: помпа, стервец, первый помощник, значит. Его чаще звали попом. Заслужил: чуть что — во все колокола! И с Греховым то же самое: „Не оправдал! Удрал! Предатель! Рятуйте!" Грехов отбоярился — обошлось, а могло и — боком. Примеров достаточно. С попами шутки плохи, особенно с такими, как Деев. Не любил поп прибалтов. Называл их „лабусами". Всех скопом, будь то латыш, эстонец или литвин. Деев, понятно, не афишировал свои пристрастия и с погромными речами не выступал. Скорее наоборот — все собрания начинал с „братской дружбы народов", а прибалтов, однако, повывел на пароходе. Деев такой: не мытьем, так катаньем, вот и-ушли мужики один за другим. Остался на „Креветке" только Боря Грехов. Не прибалт, но для попа, хуже любого „лабуса".

Боря Грехов заканчивал армейскую службу в Латвии, где и скорешился с Майгоном, из местных. И подружку приглядел в Огре, рядом с частью. Она, Лайма, ему и заявила как-то. Мол, я, худо-бедно, понимаю по-русски, а ты, Боря, хоть и набиваешься в женихи, а по нашему — ни в зуб ногой. И Майгон ему о том же трекал. По другому поводу, правда, но на полном серьезе. Грехов подраскинул мозгами и — за учебники. К дембелю он не только язык освоил, а уже и альбом свой армейский сляпал на латышском. А на „Креветке“ вот что получилось: Грехов завел дневничок. Сначала заносил в него всякую всячину по своему заведованию: как ведет себя каждая железка, как крутится и нет ли где сбою. Потом и личное появилось. И он его, между прочим, личное-то, записывал на латышском. На эти записи поп Деев и напоролся. Ничего не понял — расстроился. Его Толя Гробов засек в бориной каюте с заветной тетрадочкой в лапах. Грехов, получив информацию, намотал на ус и однажды, „в дружеской дискуссии" один на один, выложил попу свои соображения о его поведении и по нацвопросу. Мнения, как водится, разошлись. Деев, для убедительности, примерами оперировал. Помнишь, говорит, портовика, что спрятался в трюме, а после выбросился на спасательном круге? В Норвегию захотел и замерз. Вместе с кругом, холодненького, и вернули. Эстонцем оказался. А наш литовец, что удрал в Киле? Ведь на глазах рванул перед шлюзованием! И про латыша ты знаешь, который в Зунде смылся. Все „лабусы“ — против советской власти, и ты, Грехов, делай выводы, Из-за таких, как ты, Деев, и бегут люди, отвечает Боря, зачем ты наших парней поедом ел? Сколь волка ни корми, он все в лес смотрит, а в лесу у него — землянка в чащобе, в землянке — „шмайсер", а за пазухой — нож, гнет свое Деев и продолжает в том же духе: „Я, Грехов, — ты понимаешь! — как коммунист не могу об этом вслух, но мнение личное имею, и с тобой говорю, как с советским человеком, который не продаст родину ни за чечевичную похлебку, ни за тридцать сребренников!" Задобрить Борю решил — доверием. А после, стервец, накатал телегу. После, когда Грехов вернулся из „побега".

Но это было „после", а вот что было „до“.

Выходных в море не бывает. Рыбаки вкалывают без выходных. Тяжко бывает, и потому, всерьез или в шутку, взывают, бывает, к отцу небесному: „Задуй, родной, дай выходной!" Отец небесный дает команду батюшке морскому, а тот, как пионер, всегда готов, рад стараться. Особенно тот фатер, что обитает в „гнилом углу" возле Гренландии и Ньюфаундленда, на Большой банке. Он и в тот раз почти не раздумывал: дунул, плюнул и так вломил по рогам, что все пароходы мигом повытаскивали из моря „авоськи", развернулись носом на волну и начали штормовать, как чайки. Те самые, песенные: „Летят белокрылые чайки, вдали от родимой земли, и ночью и днем…" Ну, вспоминайте, как дальше: „…в просторе большом, стальные идут корабли". Между прочим, Деев любил такие песни, и еще — мероприятия. Если случался „выходной" (кавычки в этом случае уместны), он его брал на карандаш и старался использовать на всю катушку. Но „выходной", конечно, понятие относительное. Вахту никто не отменял, да и матросам бригадиры не дают завязать жирок: всегда у них найдется работа для них. Даже когда дым коромыслом.

И все-таки случаются минуты, когда никто никого не погоняет, когда собираются в салоне и мирно травят, импровизируя и вспоминая: „А вот со мной однажды случилось, а вот у меня!.." Начинается, словом, славненький такой морской треп о болтах, о пряниках, за жизнь треп, во всех ее проявлениях, во всей ее красе с разных позиций. Ежели собираются после ужина, имея впереди фильм „Маскарад" и другое старье — „Белеет парус одинокий", то свободного места в салоне не сыскать. Мало того, что заняты все „вертушки", на палубе сидят.

Именно такой вечер случился однажды на „Креветке".

Все помнят фильм про Гаврика и Петю? Он имеет косвенное отношение к известному стихотворению Лермонтова „Белеет парус одинокий", но Деева что-то заставило заглянуть в численник и даже воскликнуть нечто, по смыслу напоминающее знаменитую „эврику" знаменитого грека Пифагора. Почему? Наберитесь терпения, или поинтересуйтесь „датами", что падают на начало июля. По примеру Деева, загляните в календарь.

Но все-таки — по порядку.

Ужин закончился, но Грехов харчился в углу. Грязненький и замурзанный, в масле и в тавоте: вспомогач ремонтировал. Вылез из машины пожрать, а буфетчик — такого-то! — выставил из кают-компании. Прежде, говорит, рыло сполосни, да штаны переодень. А Грехову, может, снова нырять в низа, у Грехова ж там все раскидано. Плюнул механик и ушел к матросам, где всегда безотказно. Забрался в угол, чтобы никому не мешать, и возил себе ложкой. Жевал, таким образом, слушал треп, но сам не участвовал, а тут и Деев объявился. Поп, первым делом, призвал к вниманию, потребовал тишины и сообщил о печальной дате, выпавшей на нынешний день, информировал о такой-то годовщине со дня смерти поэта Михаила Юрьевича Лермонтова, „последовавшей в результате дуэли". И рассказал о ней, „случившейся в районе кисловодских санаториев, когда пуля подлеца Мартынова пронзила сердце гения и оборвала жизнь всенародно признанного стихотворца".

„Поэт упал…" — поп покачнулся, — волна крепко наподдала „Креветке“, а Коля Клопов (он как раз заряжал „кинолебедку" первой частью фильма „Белеет парус одинокий") закончил: „…с свинцом в груди и с жаждой мести, поникнув гордой головой"; при этом Клопов попридержал попа — не дал ему грохнуться, себя — очень театрально! — ударил в грудь и на нее же уронил голову, аж зубы лязгнули. Предложил тут же прочесть одноименное с фильмом стихотворение поэта. Поп обрадовался и поддержал, сказав, что хотя фильм этот и не имеет к поэту „уместного по дате отношения, зато прекрасно иллюстрирует взаимосвязь пророческих мечтаний Михаил-Юрьича с революционным накалом масс и последующим прорывом их в нашу социалистическую действительность".

Клопов декламировал, вцепившись в проектор, как в пулемет, предназначенный разить наповал всех врагов поэта, и подвывал, читая, как настоящий поэт, монотонно и в растяжку.

Поп радовался: мероприятие набирало обороты, его можно вставить в план, отметить галочкой и поместить в реляцию. Грехов, называвший подобные штучки выпендрежем, злился и вдруг, сам того не ожидая, обрушился не на попа, а на Клопова. Сказал, дав, конечно, закончить декламацию, что Лермонтов — да, он настоящий поэт, гордость нации, а Клопов — туфта, хотя и трещит на каждом шагу, что после рейса уедет в Москву и окончательно „перейдет в поэты".

А Клопов… Что сделалось с Клоповым!.. Будто бы вдохновение обернулось приступом морской болезни! Клопов позеленел (Грехов всегда говорил Коле, что он слишком мнителен), потом побурел и сделался как то насекомое. Плоское. Схожее с клоповской фамилией. Наверное, поэтому говорить он тоже не мог — лишился дара, и показал рукой — вот так, мол! — чтобы вырубили свет. Пока трещал проектор и на экране мельтешила первая часть, Клопов сочинял обличительную речь, которой и бабахнул в антракте. Да не по Грехову! Механику достались самые крохи, а весь запал ушел на поэта Лермонтова! Видимо, Клопов перепутал адреса и заявил, что „Лермонтов, безусловно, великий поэт, но следует взглянуть на него принципиально, с позиций сегодняшнего дня". Каково? Дальше — больше. Оказывается, стихотворение „Белеет парус одинокий" это — хрестоматийный реликт и реликвия прошлого столетия, что если Грехов „так ставит вопрос, то ответ будет однозначным": он, Коля Клопов, запузырит такое, „что ахнете и запоете"!

Грехов собрал посуду и, пробираясь к раздаче, рубанул сплеча: „Сопли подбери, песенник! И грамматику купи. Думаешь, коли сочинил две частушки, да разок угодил в малотиражку, так уже и Лермонтова превзошел?"

Справедливости ради следует заметить, что Грехов ругал себя за грубость. Она, собственно, и спровоцировала Клопова на заведомо невыполнимое обещание.

…Время шло. Заканчивался июль, а Клопов ничего не „запузырил". Ему не напоминали. Грехов помнил, а остальные забыли. И не до того было. Хек валил валом, да еще с богатым приловом сайры, которую шкерили отдельно, прямо на палубе, а морозили в рогожных кулях. На подвахту, поработать шкерочным ножом и головорубом, выходили все. Даже кеп Тимофей Саввич напялил на пузо фартук, а на локти — нарукавники и стал в строй к рыбоделу. Словом, все были заняты, все находились при деле, а дел на промысле всегда по горло, поэтому Клопов не смог переплюнуть гения, и если поднакопил слюны, то ее хватило лишь на четыре строчки, которые и были преподнесены Грехову, как эпитафия, заготовленная по-дружески, впрок.

Вот эти строчки:

Имеют сходство жизнь и одинокий парус,

мелькнувший и пропавший среди волн:

скользнул — исчез, навеки в Лету канул,

не завершив пути, твой крутобокий челн.

„Я, Клопов, безумно благодарен тебе за дружескую заботу, но почему — „крутобокий"? — удивился механик. — Намекаешь на мой живот?" — „Вот именно!" — кивнул Клопов. „А почему „не завершив"? — допрашивал Грехов. — Предвидишь мою безвременную кончину?" — „Отстань!" — отбивался поэт. „Не отстану, — напирал механик. — Ты, Коля, плохой пророк и никудышний поэт. Еще не создав ничего эпохального, уже повторяешься, используешь те же штампы, что и в „Сентиментальном вальсе", где воспевал могильный холод, тоску, страхи и прочую заумь. Ты, Коля, находишься в плену тематики, глубоко чуждой советскому человеку. Сходи к попу: исповедаешься — полегчает, и грянет вдохновение, как брызги шампанского, и, верю, тогда ты действительно запузыришь!" — „А подь ты на фиг с попом! — завопил Клопов. — Это же ж только в Союзе поэт в России больше, чем поэт! Он и моторист, и хрен знает кто! Попробуй запузырь, если на тебя механик давит, а время нет даже подумать!" — „Значит, Коля, пора тебе двигать в Москву… — вздохнул Грехов и предрек: — Ты плохо кончишь, Клопов."

На этом дискуссия закончилась, а вскоре Грехов сгинул вместе с мотоботом. То есть, точь-в-точь по Клопову: „Скользнул — исчез, навеки в Лету канул". А „скользнул" Грехов в туман. Шторма, конечно, тоже великая сила, но туманы — главная достопримечательность этой части Атлантики, которую не зря именуют „гнилым углом". О них, коли зашла речь, нужно сказать одно слово. Здешние туманы — продукт теплого Гольфстрима и холодного течения Кабот. Сказывается, само собой, и близость Арктики. Синоптики называют такие туманы адвективными, потому что своим зарождением они обязаны перемещению нагретых масс воздуха с теплой поверхности океана в холодную область. Особенно исправно местная кухня работает с мая по август, а пика достигает в июле. Вот в этот пик, как в манную кашу, и угодил Грехов.

Туманы, — кто спорит? — скверная штука. Особенно на банке, где крутится на пятачке сотня, а то и другая, пароходов. При таком „пароходоверчении" штурманам приходится держать ушки на макушке, а глаза на затылке. И то, и то, зачастую, основной навигационный инструмент. Почему? Чтобы ответить на вопрос, нужно знать, как пароходы выталкивают в море. Абы как, лишь бы галочку поставить. Эта сволочная птичка везде в ходу. Капитан может упираться, так ведь нажмут на него по партийной части, усовестят, призовут к порядку, поплачут о плане-вылове, и он подпишет любые ремонтные ведомости, зато в море будет рвать на себе волосы. Он-то знает, что двигун еле жив, что гирокомпас только жужжит, но ничего не показывает, что локатор скиснет еще на переходе, а может, в первый день промысла, что эхолот — глаза! — накроется в первый же шторм, и это никого не волнует. Начальство уверено, что рыбак может все совершить, все одолеть. Значит, крутись, как знаешь, и давай плановую рыбу. Выкрутишься и дашь — будешь хорошим, не выкрутишься, окажешься в пролове, навешают всех дохлых собак. Если не утонешь. Только гибель судна может на некоторое время всколыхнуть управленческое болото. Безвыходная ситуация? Увы, но таковы правила игры. Все тральцы, за редким исключением, находятся примерно в одинаковом положении. И если у одного дела идут лучше, чем у другого, то сказываются не трали-вали какие-то и привходящие обстоятельства, а одни лишь таланты капитана и старшего мастера добычи, а уж за ними — слаженность команды, действительно способной на все.

Если разнепогодится, если навалится пакостный здешний туман, многое зависит, как было сказано, от штурманов-извозчиков. Как они погоняют лошадок, куда правят, туда и плывет пароход. Бывает, и наезжают друг на друга. Бывает, цепляются тралами, и тогда начинается свара: где чьи ваера, доски, кабели и голые концы? Куча мала, гордиев узел! Один пароход выбирает свои веревки, другой — свои; тянут-потянут, а вытянуть не могут, и начинают пароходы орать друг на друга и качать права, становятся похожими на бабок в трамвайной давке. Ведь с ними, с тетками, как бывает? Одна — с авоськой в руке, другая — тоже с полнехонькой; одна плывет по течению, другая ломится против, к другому выходу. Протискиваются борт о борт, и вдруг: цап! Зацеп. Сиамские близняшки. А обе спешат, торопятся. И начинается тарарам. А трал, в сущности, та же авоська, поэтому скандалят рыбаки в голос, как и трамвайные тетки.

На „Креветке" локатор преставился в самом начале рейса. В самые густые туманы тралец стремился убраться в те квадраты, где пароходов поменьше, а рыбы побольше. Желательно, само собой, чтобы и туман пожиже. Стремление к уединению было свойственно капитану Тимофею Саввичу и по другому поводу. Надыбав рыбку, он начинал темнить, хитрить и химичить, путать следы, уподобляясь старому опытному лисовику. „Поломатый" локатор очень помогал капитану на оперативках, когда начальник промысла требовал сведений о том, где ведут лов тральцы, что и сколько ловят. Тимофей Саввич с интересом и должным вниманием слушал ответы товарищей капитанов, мысленно рисовал картину промысловой обстановки, сопоставляя ее тут же с теми выгодами и возможностями, какие следует незамедлительно извлечь и получить „Креветке", а потом сломя голову мчался в самый добычливый квадрат. Такой была у Тимофея Саввича общая установка и психологическая направленность. Сам капитан „Креветки", когда очередь докладывать добиралась до него, поступал двояко. Если дела у тральца шли ни шатко ни валко, если Тимофею Саввичу нечего было терять, он честно сообщал о „хреновенькой рыбалке" и давал свое место с точностью до одной мили. Если „Креветка" попадала на богатую рыбу, Тимофей Саввич плакался, клял свою горькую судьбину, склонял на все лады свое мнимое невезение и обязательно, ссылаясь на локатор, говорил о полной невозможности дать свою точку.

Что ж, его можно понять. Хотелось Тимофею Саввичу одному обловить все обнаруженные косяки, хапнуть сполна и, главное, без суеты и спешки, без помех и завистливых глаз, хапнуть с чувством, с толком, с расстановкой, а не как Пономарев, капитан „Косатки", который не слишком давно саданул „Пеламиду" под ребро и, угодив в мидель-шпангоут, чуть не утопил. Он и теперь пересек за кормой галс „Креветки", подцепил своими досками ее снасть. Подставил коллега ножку хитрому Тимофею Саввичу, отнял дорогое время, и сам оказался в состоянии трамвайного конфликта.

Пока штурманы чертили схемы взаимных курсов и, сверяясь с судовыми журналами, проставляли часы-минуты в спорных точках промыслового маневра обоих траулеров, старшие мастера, тралмейстеры, решали ту же проблему в ее практическом виде. Решали просто, как прост был удар меча Александра Македонского: р-раз! И „но проблем". „Креветка" отдала с лебедки остатки ваеров, „Косатка" выволокла на палубу обе авоськи, доски и груду веревок. Собственное рванье прибрала в загашник, чужое предложила вернуть по первому требованию, но и поторапливала товарку: „Забирай, на палубе и без того нет свободного места!"

Таковы, в их общем виде, обстоятельства, приведшие в мотобот третьего механика Борю Грехова, хотя мехчасть этой разъездной посудины, покачивающейся у борта „Креветки" в молочных июльских сумерках, числилась за четвертым механиком Толей Гробовым, который в ту пору приболел, а его мотыль, видимо, не петрил в шлюпочных движках.

Плохо, когда мотыль лопух. Поковырял в носу — подумал и вывинтил свечу: ковырнул ее, дунул-плюнул, вставил в гнездо и… Где сел, там и слез, словом. Через час вспотел и кинулся на палубу: „Делайте со мной, что хотите, а я вам не карла!" И добавил, что движок — не движок, а утиль, которому место не в боте, а на дне. Он отвалил, а кому ремонтировать? Грехову. Осерчал Боря, но психовать не стал — дело житейское, как говорил Карлсон. Переоделся в рабочее, взял инструмент — и за борт, в мотобот, значит.

Грехов — не мотыль, он спец и дока. Прикинул что к чему, а палец, как говорится, к носу, и сразу надыбал непорядок. Отладил, протер двигун ветошью — и за стартер. Зафукала железяка — заерзал мотобот, ожил, готовый хоть сей момент мчаться на „Косатку". И вот тут!..

Поднял Грехов башку: „Матушки!" Оглянулся: „Батюшки!.." „Креветка" тает в туманчике (а тот, кажись, все гуще и гуще), но все еще не слишком далеко. Можно сказать, рядом. Если врубить движок, догнать тралец пара пустяков.

Грехов не стал паниковать. Прошел первым делом на бак и вытащил из воды кусок фалиня. Ясно, перетерся в кипе. Вспомнил Грехов, что боцман у них тем и славился, что был, сука, жмотом из жмотов, всегда старался всучить просителям старье или рвань. Он и на фалини поставил прелые концы. Вот только кого обманул, чертов боцманюга, себя или Грехова?!

Да, Грехов паниковать не стал. Это у него было за правило. Он всегда говорил себе в такие минуты: „Цыц, Грехов! Молчать и думать! Надумаешь — шевелись, но без спешки!" А в этот раз Боря даже подхихикнул: „Креветка" ж с тралом ползет — далеко не уйдет, никуда от Грехова не денется. Подумав так, Боря рванул шнур стартера. Двигун бодро тявкнул, затарахтел, но, толкнув мотобот на десяток метров, умолк.

„Ах ты, проклятый!.." — пробормотал механик и принялся потрошить, стараясь успеть до темна, двигатель. Он еще не знал, что потрошение бесполезно, что в бачке просто-напросто нет бензина, что ему сейчас нужно бы врезать по кожуху гаечным ключом, завопить, замахать руками — привлечь внимание и, пока не поздно, дать знать на тралец о своем бедственном положении. Но штурманы чертили графики, Грехов копался в движке, а когда поставил на место последнюю гайку, было уже поздно. Поднялся Грехов с колен, распрямил спину и увидел Грехов… Нет, ни черта он не увидел, кроме сплошного тумана — той самой, густой и вязкой, манной каши. А тут и ночь подоспела. Еще долго доносились издалека глухие гудки „Креветки" и „Косатки", но что толку? У Грехова не было средств, чтобы дать знать о себе.

Уж так повелось на флоте, по крайней мере, на промысловом, что после выхода в рейс боцман прячет в кладовку аварийный запас продуктов из всех шлюпок. В них остается только инвентарь, но и тот — уж так заведено! — выбрасывается вон, когда шлюпка опускается на воду. В мотоботе не оставляют даже весел, и потому у Грехова под рукой оказался только отпорный крюк, чехол, да тяжелые анкерки с пресной водой. Их поленились выставить на палубу, и это, быть может, если не спасло, то выручило Грехова во время дрейфа по океану. Он, дрейф, прошел бы, надо думать, совсем иначе, если бы у человека, оказавшегося „в нештатном положении", оказался под рукой полный набор штатного инвентаря. Вот он, кстати. Приводится исключительно для справедливой оценки ситуации.

Итак, что было бы у Грехова?

Весел — 9, уключин — 9, руль — 1, отпорный крюк — 1. Далее следуют два тридцатиметровых фалиня (у Грехова остался один) из сизальского троса, один плавучий якорь, линь-оттяжка к якорю, пятилитровый бидон с маслом и масляный мешок на 4,5 литра. Грехов мог бы воспользоваться маслом, если бы ему понадобилось усмирить небольшое волнение. Что еще? Два сорокапятилитровых анкерка, два ковшика, два конусных ведра, лейка и аптечка, два топора, парусное вооружение, включающее, естественно, мачту и реек, подкильный конец, шлюпочный чехол (он тоже имелся у Грехова), компас, сигнальное зеркало, две банки с парашютными ракетами, шесть красных фальшвейеров, две дымовые шашки оранжевого цвета, „штормовые" спички, ручной насос, нож со свайкой, пиронафтовый фонарь и еще один — электрический. Сюда же нужно добавить ящик для сгущенки (из расчета — полкило на нос) и сухарные ящики для продуктов. Так как шлюпка вмещала 30 человек, то Грехову достался бы сносный запасец в 30 кг. Ведь галет, ячменного сахара и конфет на масле полагалось по килограмму на брата! Ах, сколько всякого добра — плыви хоть в Африку. У Грехова только воды имелось вдоволь, но не было даже плесневелого сухаря. Отпорный крюк не угрызть, о сизальский фалинь тоже обломаешь зубы, и только чехол годился на то, чтобы, закутавшись в брезент, укрыться в нем от промозглой сырости и ночного холода. Ведь если здешнее лето считается „умеренно-теплым", то уже к августу ночи бывают неумеренно-холодными, они, даже сквозь ватник, разят самой настоящей холодрыгой. Ей и только ей была занята голова. Грехов, к счастью, имел на плечах ватник, ту самую замечательную телогрейку, что выручала наших людей еще и не в таких ситуациях. Как и кирзачи и суконные портянки. И то, и то имелось на ногах у Грехова, а на черепушке — берет.

Итак, уяснив свое положение и состояние дел, Грехов зарылся в брезент и стал ждать решения суда небесного.

Знаменитый Бомбар оказался, как сам писал, „за бортом по своей воле", но Грехов чурался самой мысли о лаврах такого рода. На что же надеялся он? Только на то, что шлюпка, злосчастный его мотобот, болтается хотя и „в море туманов", но в оживленном районе, и если не попадет однажды под форштевень парохода, то его спасут. Главное, выстоять. Ничто не вечно под луной, его плаванье тоже не может длиться вечно. И хотя Грехов не представлял, куда несут его течения и ветры, он знал, что где-то, совсем рядом, находятся берега Канады, а судя по некоторым приметам, понятным только моряку, пусть им был всего лишь механик Грехов, мотобот дрейфовал на запад, направляясь к Новой Шотландии.

О том, что довелось испытать Грехову за полторы недели дрейфа, он умалчивал. Да, старательно обходил в разговоре эту тему. Самых настырных отсылал к известным ему морским авторам, прославившимся описанием подобного пода приключений. Мальчишкам давал книгу упомянутого уже Бомбара, „Затерянных в океане" Майн Рида и „Потерпевших кораблекрушение" Стивенсона. При этом говорил, что если все описанное в них разделить пополам, а из частного извлечь корень и вычесть из него все книжные страхи, то получится результат, который требуют от него заинтересованные слушатели.

Все так, но было ясно, что ему довелось-таки хлебнуть лиха. Его-его, именно его, а не протухшей воды из анкеров. Грехов хлебал ее и ждал, но пароходы не встречались. Иногда сквозь туман прорывались какие-то звуки, но вполне возможно, что это шумело в бориной голове. Туман как будто все больше густел, но и это, скорее всего, потому, что у Грехова темнело в глазах. Голод не тетка, и вот уже пришлось выдернуть из штанов кожаный ремень. Грехов сосал его, пытался, отплевываясь, жевать — невкусно! Но что его спасало от отчаяния, так это непоколебимый характер, склад ума и воспоминания о кадрах немого фильма, в которых невозмутимый Чарли со вкусом поедал башмак, аппетитно обсасывая самые неаппетитные детали, возможно, собственной обуви.

„Но все имеет свой черед, и Тэм из-за стола встает", — сказал когда-то поэт, более известный миру, чем Коля Клопов. Кончилось и борино непутевое застолье. И путь его кончился. Прервался у острова Сейбл, песчаного клочка суши, лежащего на дороге штомов, туманов и айсбергов. Они не минуют остров, не миновал, к счастью, хотя и мог бы, и мотобот. Его вынесло к северному берегу в тот день, когда туман, казалось, навечно окутавший землю и заполнивший вены и артерии Бори Грехова, вдруг рассеялся или осел на воды океана невесомой добавкой, и одинокая шлюпка была замечена людьми, профессия которых в том и заключалась, чтобы замечать и спасать бедолаг, подобных невольному скитальцу с „Креветки".

Грехов лежал пластом, вернее, кулем, и тупо созерцал (оживая, впрочем, и проникаясь мыслью, что надо бы подняться), открывшуюся голубизну и редкие клочья облачков, летящие над ним, подобно сереньким душам грешников, забытых богом и отвергнутых дьяволом. Грехов, не без основания, причислял себя к ним и готов был лететь следом, высвобождая душу из отсыревшего брезента, но когда поблизости раздалось тарахтенье движка, сердце механика дрогнуло в приступе радости и надежды. Вещее сердце не обмануло, и когда чьи-то руки ухватились за планширь мотобота, а потом над ним возникло бородатое лицо, обрамленное оранжевым нимбом зюйдвестки, спасение предстало перед Греховым в образе улыбающего Саваофа и двух архангелов, возникших рядом. И ангелов, какими несомненно являлись мальчишки, испуганно, но и с блаженным восторгом выполненного долга, таращившие на Борю две пары своих любопытных глаз.

Грехова, вместе с брезентом, перегрузили в оранжевое нутро широкой прибойной шлюпки, взяли на буксир мотобот и повлекли к все ближе и слышнее грохотавшему прибою. Он трижды подбросил их, он оросил их соленым дождичком и, совершив обряд крещения, пропустил сквозь буруны, чтобы выбросить на плотный увлажненный песок узкого пляжика, прижавшегося к подножию дюны, гребень которой весело зеленел сочной травой. Все это мелькнуло, как во сне, и походило на вознесение в рай, если только в раю есть место и лошадям: несколько гривастых созданий появилось на дюне, когда Грехова извлекли из шлюпки, распеленали и препроводили под руку в ближайший домик, заменявший, видимо, райские кущи, но доставивший вознесенному равноценное блаженство. Его раздели и уложили в постель, напоив предварительно духовитым до обморока куриным бульоном и еще чем-то вкусным, но тоже жидким, горячим и. ароматным.

Спасенный, вкусив райской амброзии, провалился он в сон, из которого выкарабкался только к концу вторых суток, так еще и не узнав, что находится на острове, о котором оказывается недавно читал на „Креветке" (статью в научно-популярном журнале), как о „кладбище кораблей". Позже, когда Грехов обрел устойчивость и начал совершать прогулки до кают-компании Мейн-Стейшен (так официально называлась резиденция спасателей), он увидел на стене большую карту острова, контур которого окружала плотная вязь из названий кораблей и дат их гибели на прибрежных мелях. Грехов сразу припомнил похожую схему в той статье, вспомнил и то, что лошади попали сюда не волею людей, а волею случая, который принято именовать несчастным. Да, лошади оказались потомками тех, „кто плыл и тонул, но на берег выброшен, к счастью", а здешние люди… Они явились на остров по доброй воле.

Остров Сейбл, давший пристанище крохотной общине в четырнадцать человек, был вершиной песчаной банки. Мальчишки (и далеко не ангелы!) были явлением еще более временным, чем смотрители маяков и штат Мейн-Стейшен. Им, в свой срок — по окончании каникул — предстояло вернуться на материк, а пока Питер и Билл с большим усердием исследовали берега „острова сокровищ", которые одаривали ребят множеством находок: океан был щедр по части „подарков" и мог предложить почти все, начиная от канистры и спасательного круга, кончая диковинкой с какого-нибудь парусника, погибшего на здешних мелях быть может больше ста лет назад. Взять тех же лошадей. Разве не им по праву принадлежал остров? Люди пришли сюда после них, а что касается многочисленных и разнообразных предметов, которые год за годом, год за годом выносил на берег, заносил песком, откапывал и снова уносил в небытие неутомимый океан, то многие из них могли бы занять достойное место в каком-нибудь морском музее.

Грехов, желавший узнать как можно больше о клочке суши, на который забросила его злодейка-судьба, не отставал от мальчишек, хотя, если говорить о пеших экскурсиях, они не отличались разнообразием.

Остров напоминал турецкий ятаган, обращенный выпуклой стороной к югу, а шестидесятый меридиан рассекал его на две неравные части. Причем на коротком шестимильном отрезке, лежащем к западу от него, разместились почти все достопримечательности Сейбла: мыс Уэст-Пойнт, решетчатая башня действующего маяка Уэст-Энд и другая башня, не действующая, соленое озеро Уоллис, постройки спасательной станции и… И все. От конца до конца острова, протянувшегося с запада на восток, от мыса Уэст-Пойнт до мыса Ист-Пойнт, двадцать миль. В четырнадцати милях от станции (Грехов перевел в километры и получил их количество: 26) торчит тридцатичетырехметровый холм Риггинг, за ним — маяк Ист-Энд, снабженный еще и радиомаяком. Ширина „ятагана" в самом широком месте — не более полутора километров, и если этого пространства хватало для немногочисленного табуна (люди поддерживали определенное количество поголовья), а также и для мальчишек, готовых с утра до вечера слоняться в дюнах, разыскивая „сокровища" да играя в пиратов и Робинзонов, то Грехов быстро пресытился островной экзотикой и затосковал по „Креветке".

Четырнадцать мужиков и мальчишки…

Отец Билла работал в департаменте Морского рыболовства капитаном посыльного судна, которое доставляло на Сейбл продукты, почту, людей. Папаша Питера был здешним радистом. Его, как и сына, звали Питером, а так как в жилах папы Питера текла белорусская кровь, то Питер-сын, не знавший, в отличие от папы, ни белорусского, ни русского языка, долго не мог взять в толк, почему Грехов называет его Питером Петровичем, узнав — возгордился и стал еще большим поклонником Бориса Васильевича, которого взрослые называли просто Бобом. Радист вообще разволновался, услышав от Грехова, что тот живет по-соседству с родиной предков Питера Канонича. Однажды они провели на берегу несколько часов, расспрашивая, рассказывая, слушая друг друга.

Боря Грехов не мог не поинтересоваться, есть ли возможность связаться с „Креветкой". Нельзя ли, мол, на шестнадцатом рабочем канале? Оказалось, нельзя. Расстояние между островом и траулером слишком велико. Ведь он по-прежнему на Большой Ньюфаундлендской банке? Ну вот, а это верных 300, а то и 400 миль — не докричаться! На берегу знают о Грехове, этого достаточно. Там примут меры. Броди, наслаждайся жизнью. И Боря забирался на ближайший холм, присаживался на траву и в сотый раз смотрел на озерцо (в штормовые дни до него запросто добирались океанские волны), на домики станции, на эстакаду с алым лепестком шлюпки, на маяк и сарай с дизельком, на кур, копошащихся в кучках водорослей, на лошадок, чьи спины показывались из-за дюн и снова исчезали за их гребнями, на людей, выполняющих нужную повседневную работу и, конечно, на океан, величественный простор которого, очищенный от липкой плесени тумана, здесь, на вершине холма, подавлял его чувствами, ни разу не испытанными на палубе „Креветки". Быть может, потому, что и на палубе Грехов появлялся не слишком часто. Жизнь механика проходит среди пропахшего маслом железа, при желтом свете электрических ламп и в грохоте двигателя, не имеющего ничего общего с грохотом прибоя, опоясавшего' многократно остров вскипающей пеной бурунов…

Назавтра полетел дизель, и механику Грехову сразу нашлась работа. Питер-старший помогал ему, Питер-младший и Билл не отходили ни на шаг, готовые бежать за чем угодно, только мигни. Обстановка в сарае была не только деловая, но и дружеская, поэтому радист, видимо принявший близко к сердцу главную заботу Грехова, предложил, как только наладят дизель и дадут питание на передатчик, вызвать сюда посыльное судно „его папаши", при этом Питер-старший кивнул на Билла. „Альбатрос" ходкое суденышко и живо доставит вас на банку, — пояснил он свою мысль.

„За доставку надо платить…" — неохотно отозвался Грехов. „Э-э, сот-ню-другую долларов! — как от пустяка отмахнулся радист. — Ведь говорят, что коммунисты отдадут последнюю рубашку, чтобы вызволить из беды своего человека. Так или не так, Боб?“ — „Так-то оно так, — Грехов, правда, через силу, улыбнулся и, не зная как выкрутиться из щекотливого положения, требующего осторожных и дипломатичных объяснений, решил ничего не выдумывать, а отвечать „суровым языком плаката", пустив в ход известные ему газетные заголовки и штампы. — Так-то оно так, но если разобраться, если — беспристрастно… то почему мое родное государство должно оплачивать золотом халатность своего человека? Проверь я топливный бак, и ничего б не случилось. Нет, Питер, за халатность у нас сурово наказывают, невзирая на чины-должности, а если я еще и прокачусь за государственную валюту, то мне не простят, назовут транжиром."

Питер в сомнениях покачал головой и ничего не сказал, но Грехов, осторожно взглянув на него, не увидел сочувствия и этого было достаточно, чтобы оставить при себе неиспользованные расхожести. Он вспомнил о них только за обедом, когда радист, словно продолжая утренний разговор, спросил: „Но ведь ты, Боб, не можешь сидеть на острове до скончания века?" Стук ложек на мгновенье умолк — ждали ответа, и Грехов понял, что эта проблема, видимо, обсуждалась в его отсутствие и, следовательно, обедающие, быть может, за исключением мальчиков, поняли подоплеку вопроса.

„Конечно, не могу, — отозвался Грехов, — я и без того загостился у вас… — („Действительно, не могу! — Он откинулся на спинку стула и глянул в окно. Там, рядом с эстакадой, белела его шлюпка, такая добротная, такая надежная, такая основательная, преодолевшая нелегкий путь в триста с лишним миль и доставившая его на остров, чтобы… чтобы… А почему бы и нет?! — Грехов вздрогнул от неожиданной мысли, которая, в общем-то, не показалась ему дикой и стоила того, чтобы проверить ее на слушателях. — А почему бы и… пуркуа па?“) — Я уже говорил, Питер, что не могу транжирить народное достояние, его золотой запас, — Грехов подождал, дав возможность радисту перевести его слова, и тот привычно, как делал это всегда за обедом, сообщил присутствующим суть сказанного, — а если не могу, то вправе… гм, выполнить свой план, связанный — не спорю! — с долей риска, но… Ведь все мы моряки, верно? План мой, планчик, так сказать, заключается в следующем… — Грехов обернулся к стене, где висела карта, густо покрытая не только следами кораблекрушений — крестиками и разной цифирью, но и стрелками господствующих ветров и течений, что дули и текли от Ньюфаундленда к Сейблу, и от Сейбла к Ньюфаундленду. Черпая в ее наглядности веские, как ему казалось, основания для осуществления осенившей его задумки, Боря вдохновенно импровизировал, тыча ложкой то за окно, то в карту: — Ваша шлюпка, Питер, бросается в прибой с эстакады и легко преодолевает его. Думаю, и моя… с вашей помощью, конечно, сможет проделать тот же фокус. Сюда меня притащило — видите? — попутное течение, отсюда, но только южнее острова, меня потащит Гольфстрим. И движок. Ведь вы одолжите мне бензина? Сюда я дрейфовал, но с помощью техники доберусь наверняка." — „Если доберетесь, а если?.." — Бородатый начальник станции Луи Реми отложил ложку и тоже уставился на карту, прикидывая что-то и соображая. „А если случится „если", — усмехнулся Грехов, — то у меня заготовлена эпитафия, — товарищ постарался, впрок! — в которой прямо сказано: „…навеки в Лету канул, не завершив пути, мой крутобокий челн."

Очевидно жизнь на острове имела то преимущество, что его обитатели были готовы к любым сложностям и передрягам. Да, Луи высказал опасения, но они не помешали всерьез и дотошно обсудить детали предприятия, которое вполне могло быть осуществлено. В нем не было ничего необычного, но человека поджидает в океане тысяча и одна неожиданность, так стоит ли ставить жизнь на карту, когда есть возможность воспользоваться услугами посыльного судна?

„Подобное уже практиковалось на острове", — напомнил маячный смотритель Роберт Дижон, а Стив Келли, его приятель, заметил, что если от Сейбла до Галифакса сто шестьдесят миль, то Кансо, у мыса Гласгоу-Хед, лежит в девяноста милях. „Сюда, в Кансо, твоей „Креветке", Боб, чапать чуть больше суток, — добавил он. — Неужели это разорит твое государство?" — „Не разорит, — мы богатые! Но я, — гнул свое Грехов, — уже говорил Питеру, что наша помощь братьям по классу требует больших средств, и значит, каждая золотая копейка лепится к другой, а если я воспользуюсь еще и „Альбатросом", то поступлю не по-хозяйски." После этого соображения, сказанного, правда, без „огонька", Грехов, дабы придать ему как можно больше убедительности, и принялся за газетные прописи, перечисление которых исторгло бы из души далекого в этот миг „попа" радостный вздох умиления, а может, и восторга. Как бы то ни было, Грехов трезво полагал, что вернувшись („А вернусь ли? — вдруг подумал он. — Придется обойтись без эпитафии на камне!..") на траулер, он достойно и не покривив душой отчитается в своем поведении на зарубежном острове. Поп ему, ясное дело, не поверит, но пальма первенства будет принадлежать Грехову (он выложится в объяснительной записке), а сделав заявку, он защитит себя от оговора или обвинений во всех грехах.

Грехов спешил воспользоваться хорошей погодой.

Как только запустили дизель, и ожила радиостанция, он начал подготовку к походу. Мальчишки давно не отходили от него ни на шаг, теперь же вели себя так, словно задались целью ни на секунду не оставлять его без присмотра.

Мотобот поставили на запасную эстакаду по-соседству с прибойной шлюпкой хозяев. Предполагалось, что они стартуют одновременно. Почти. Сначала — мотобот, чуть погодя — шлюпка, чтобы находиться слегка позади. И для того, чтобы помочь, в случае необходимости, и чтобы забрать Луи Реми: начальник спасателей захотел лично вывезти гостя, хотя был противником сумасброда и уже несколько раз пытался отговорить Грехова от задуманного. Тот слушал и представлял, исходя из полученного опыта, предстоящее, замирал сердцем (не ребенок — все понимал!), и все-таки стоял на своем. Грехов знал, что в ближайший месяц „Креветка" просто не уйдет с банки. Пошла селедка — надо успевать брать груз за грузом. В это время месяц работы может оправдать год, да, целый год, год, который, бывает, проходит впустую, в проловах и маяте. План, рейсовое задание и последующий рапорт о трудовой победе, перевесят все доводы в душе капитана, тем более, если он знает, что механик цел и невредим. Кукует на острове? Так ведь в тепле, в сытости — подождет, ничего с ним не сделается, да и не кепу решать этот вопрос: последнее слово за базой.

Словом, у Грехова набралось много доводов в пользу задуманного вояжа. Готовился по-настоящему. Пока Дижон и Келли латали щель, полученную во время буксировки, снова занимался движком. (Решил перебрать, чтобы не случилось осечки.) Мальчишки крутились здесь же — меняли воду в анкерках. Колодцев на острове не было, или, скорее, наоборот — имелись во множестве: рой песок в любом месте, и везде будет пресная вода.

Так обстояли дела на берегу, когда подошел Питер Канонич и сообщил, не заметив ребят, которые возились по другую сторону эстакады, что если „Альбатрос" и появится на острове в положенные сроки, то… с другим капитаном: отец Билла попал в автоаварию где-то на шоссе между Шит-Харбором и Стеллартоном. Его доставили в Галифакс, в госпитале сделали все возможное, но все равно жизнь моряка висит на волоске.

Если б Канонич знал, что напрасно оглядывается и понижает голос, — сын капитана Джо Ланкастера слышит его, как слышит и собственный сын, стиснувший руку друга в двух шагах от радиста. Забыл он, что беду не скроешь. Она способна мигом проникнуть в любую щель, и если не говорить о ней прямо и открыто, но пытаться, пусть из самых добрых побуждений, превратить в тайну, в секрет, беда способна обрасти в незрелых умах мальчишек такими кошмарными подробностями и страхами, которые способны толкнуть их на поступок, быть может, более сумасбродный, чем замысел взрослого сумасброда Боба Грехова.

Канонич вернулся в радиорубку, а Билл помчался следом, чтобы добиться „правды", быть возле рации „на всякий случай": вдруг — сообщение, вдруг новости, вдруг весть. Мальчик был в отчаянии, — отцу не становилось лучше, а отчаяние перерастало в навязчивую мысль добраться — любым способом! — до берега, чтобы своим присутствием помочь отцу вырваться из лап смерти. Билл не имел матери. Она умерла три года назад. Не мудрено, что старая боль терзала его сейчас напоминанием о возможной утрате того, кто был для мальчика всем. Всем! Единственным и неповторимым на свете, самым любимым и нужным — всем.

Трудно, конечно, да наверно и невозможно домысливать за ребенка, но Грехов впоследствии, имея достаточно времени для собственных размышлений, именно так реконструировал ход мыслей Билла накануне побега.

…Мотобот был готов к старту. На сей раз в нем имелся запас продуктов и бензина. Островитяне могли выделить две канистры, наполнили бачок, но много это или мало, предстояло выяснить на практике. Грехова снабдили фальшвейерами, дымовыми шашками и парашютными ракетами, дали пиронафтовый фонарь, пару весел и мачту с парусом. Луи Реми преподнес шлюпочный компас, спасательный нагрудник и клеенчатую робу. Полный набор: штаны, куртку и зюйдвестку. Имея то, что он имеет, сказал Грехов бородачу Луи, было бы грешно не добраться до „Креветки" и погибнуть в океане. Луи расчувствовался и добавил к дарам старенький, но исправно тикающий хронометр.

Грехов принял ящик красного дерева, тускло поблескивающий латунными деталями, и заставил сконфузиться дарителя, сказав, что даже имей он секстан, астрономический ежегодник и мореходные таблицы, он вряд ли сумел бы воспользоваться хронометром, так как не знает как пользоваться перечисленными предметами, поэтому принимает подарок, как память о времени, проведенном в обществе вновь обретенных друзей. Этот спич был произнесен на прощальном мальчишнике, когда настоящих мальчишек отправили спать, а взрослых пригласили к столу, чтобы проститься с Греховым, пожелать ему попутных течений и ветров при отсутствии туманов и штормов.

Пили не только кофе, но и виски. В меру. Чисто символически. Грехов, в общей сложности, принял не более ста граммов скотча, да и принял лишь потому' что поднимали за столом не пития ради, а за здоровье капитана, боровшегося со смертью на материке. Поднимали, впрочем, и за Грехова. Ему тоже предстояло нешуточное дело, и Грехов пожелал присутствующим отменного здоровья на том клочке суши, на мизерном клочке, затерянном в просторах, захлестнутом волнами, истерзанном знаменитой метелью блиппардом, измученном туманами, которые чаще всего, по слухам, накрывают своим саваном именно Сейбл, словно остров, доставшийся в удел „вам, мои спасители", притягивает все здешние туманы. Питер напомнил, что их, туманов, не было с тех пор, как на острове появился Боб, и может быть Луи следует подумать о том, добавил он со смехом, как навсегда заполучить Грехова в качестве противотуманной службы.

Разошлись за полночь, спали крепко и не придали значения короткому взреву движка, сразу же пропавшему в грохоте привычного прибоя. А надо бы придать, прислушаться и вскочить, надо бы примчаться на берег увидеть опустевшую эстакаду и понять, что мальчишки дали деру. Куда?

Да, куда же направился мотобот, ломали голову на утренней „планерке", когда втащили на эстакаду тележку с кильблоками и застопорили ее тормозом. Реми полагал, что в Галифакс, а не домой, в Кансо. Мальчишки не дураки и знают о попутных течениях, и ветерок нынешний— тоже в корму, а если Билл стремится к отцу, то значит, нужно искать их на весте. Желающих спорить с ним не нашлось. К тому же Питер обнаружил записку, написанную рукой сына. В ней прямо говорилось, что Билл намерен непременно попасть в Галифакс, к отцу, что он, Питер, не может бросить друга; они просят прощения у Боба, но выхода не было, он, Питер, просит отца не ругать его и не беспокоиться: если осилят прибой и не перевернутся, то и дальше с ними ничего не случится. В шлюпке есть все, что нужно, а если откажет движок, поставят парус.

Островитяне, все без исключения (но с разными оценками и оттенками в хороших оценках), отдавали должное решимости ребят, а также их сноровке: одолеть здешний прибой, да еще на обычной судовой шлюпке, сумеет не каждый взрослый, а тут сопляки!.. „Не сопляки, сорви головы!“ — поправил Дижона Луи. Радист чертыхался и переживал. Грехов помалкивал. Конечно, он тоже волновался за ребят, „рискнувших бросить вызов океану" (Стив Келли), но и крушение собственных планов сильно огорчило и вызвало досаду. Отсрочка могла обернуться задержкой на длительный срок, и одна только мысль об этом приводила Грехова в уныние.

Меж тем Луи Реми спешно готовил шлюпку для погони. Он брал Дижона и Келли. Канонич хотел бы принять участие в поимке своего отпрыска, но не мог отлучиться от рации. Вместо него напросился Грехов, объяснивший свое желание стремлением „потренироваться и обрести форму“. Реми не возражал., но усмехнулся, сообразив, что русский намеревается пересесть в мотобот и отправиться восвояси, минуя остров.

И вот — минута старта.

Все островитяне собрались у эстакады. Прощальные взмахи рук, улыбки и возгласы. Питер отжимает рычаг тормоза, тележка, разматывая трос, стремительно мчится навстречу волнам, которые подхватывают шлюпку, срывают с кильблоков, а сильный двигатель несет ее через ухабы и брызги, сквозь гребни и водяную пыль, пронизанную солнцем…

.. Они настигли их гораздо раньше, чем рассчитывали, учитывая сноровку и прыть юных мореплавателей.

Ребят из мира капитала подвел движок, сработанный в лагере социализма и продолжавший исподволь воплощать в жизнь идеи классовой борьбы. Тринадцатилетние капитаны не стали ломать головы над проблемой, а поставили мачту и вздернули парус. Он и помог преследователям обнаружить среди волн беглецов, выдал их буйным оранжевым цветом.

Коротким было прощание на берегу, а здесь оказалось еще короче и, разве что, горячее. Во-первых, обстановка, во-вторых, настроение. Оно соответствовало: нашли-таки ребят! Нашли и, возможно, спасли. Билл, правда, смотрел букой, но Луи Реми живо привел мальчика в чувство, сказав, что в последнем сообщении с берега говорилось о переломе в состоянии капитана Ланкастера: он в сознании, кризис миновал и, значит, можно повременить с посещением госпиталя, повременить хотя бы до прихода „Альбатроса".

Шлюпка и мотобот разошлись, но еще долго видели друг друга. Они держали на восток, но Грехов мало-помалу уваливался к югу, навстречу струям Гольфстрима. Луи спешил на остров, пообещав Бобу сделать все, чтобы на промысле узнали о том, что механик Грехов покинул остров Сейбл и отправился на поиски своей „Креветки".

Пока все складывалось отлично.

Во избежание столкновения с пароходами, Грехов бодрствовал по ночам и отсыпался в утренние часы, подняв на мачту ведро. Оно заменяло шар, что подвешивается к штагу во время стоянки на якоре.

Грехов вспомнил Клопова и его стишок, когда начало штомить, а потом навалился туман и вдруг оказалось, что бензина — тю-тю, а движок тянет из последних сил — на подсосе. Ребята отмахали на моторе миль шестьдесят, а это порядочно. Сожгли, по его разумению, тоже много, так как не могли отрегулировать подачу, что и привело к остановке движка.

Грехов, для бодрости, исполнил народную песню „Славное море — священный Байкал, славный мой парус, кафтан дыроватый", и расчехлил рангоут. В мореходке Грехов увлекался парусным спортом, к тому же, сразу после армии, он целый год матросил на баркентине „Эклиптика", теперь все это пригодилось ему. Так что Грехов не пал духом. Он не знал, конечно, что Канонич сообщил в Галифакс о его одиночном вояже, что тамошние службы связались с нашим консульством, оно — с промыслом, в результате чего, Тимофей Саввич получил указание свыше, произвел некоторые расчеты и, матюкнувшись (рыба шла отменно!), направил „Креветку" в квадраты, близкие, по его мнению, к местонахождению пропавшего и объявившегося вдруг мотобота.

Ничего этого Грехов не знал, но, сделав свои расчеты, основанные на здравом смысле и простейших арифметических действиях, подобрал шлюпку и заложил галс на север. Он не желал, по примеру отважных, пересекать Атлантику с запада на восток. Ему нечего было делать в Ла-Манше раньше „Креветки".

…В один из августовских дней, при ярком солнце, когда Атлантика радовала глаз штилем и неистовой синевой, непривычной для этих мест, а потому особенно праздничной, Тимофей Саввич лично обнаружил на горизонте оранжевую запятую и, опустив бинокль, шагнул к „спикеру", чтобы объявить экипажу: „Свободным от вахт и работ собраться на палубе для встречи с бездельником Греховым!"

Когда массивная „Креветка" и одинокий парус сблизились на дистанцию, позволяющую невооруженному глазу узнать в фигуре под мачтой блудного механика, когда Деев, возможно, уже обдумывал первые слова будущей кляузы, Коля Клопов тоже прорвался к „спикеру", дабы приветствовать великого путешественника скромным экспромтом:

Я резюмирую, есть где-то остров Сейбл,

есть одинокий парус в океане,

есть Боря Грехов — горестный Орфей,

и есть… „Креветка" — Эвридика зане.

Я думал, эпитафия сбылась

пророчеством безвременной кончины,

но, Грехов!.. Ты ругал меня не зря:

чтоб утопить тебя, не создал Бог пучины!

После провала в заочном соревновании с классиком, Клопов жаждал не реванша, но малюсенького успеха, чтобы оправдаться в глазах хотя бы того же Грехова. И это, в общем, понятно, как понятно его стремление блеснуть при этом эрудицией и поразить слушателей экзотическим союзом „зане", пристегнутом, в сущности, только для рифмы. Но чтобы пристегнуть, пришлось переставить ударение с последней буквы в начало. Клопов правильно рассчитал: не заметят — не придерутся, а экспромт требует жертв, хотя бы от грамматики.

…Когда Боря Грехов, приветствуя встречающих и лично поэта Клопова, выскочившего из рубки на ботдек, поднял руки над головой и стиснул ладони „замком", Коля Клопов в душе поклялся, что нынешний экспромт больше не прозвучит нигде и никогда, он умрет вместе с ним; Тимофей Саввич, и тоже мысленно, дал клятву наверстать упущенное в борьбе за предстоящее в этом году получение „звездочки" (ТАМ ему намекали и обнадеживали); поп Деев побожился уделить особое внимание механику Грехову в рейсовом отчете для парткома, а боцман… Боцман не божился и не давал клятв, хотя успел приметить в мотоботе весла, канистры, ящики, парус и мачту. Дракон знал, что это — его законная добыча, с которой он волен поступить по своему усмотрению. Мог оставить в загашнике, мог сченчевать корешам, мог, наконец, загнать и пропить в порту с пожарником, которому еще не поставил за дюжину огнетушителей.

Евгений Пинаев

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС

Боря Грехов ходил механиком на „Креветке". Он вторым ходил. Последние три года она все время ходил вторым. Начальство понимало, что третьим для него мелковато, а старшим не назначало. Не потому, что молод или слыл нерадивым. Вовсе нет. Грехову только-только перевалило за тридцать пять — прекрасный возраст для „деда". И механиком был знающим, толковым, но его недолюбливали наверху. Игнорировали. За что? Во всем сомневался, оспаривал любое мнение, даже „самые лучшие" распоряжения береговых мудрецов пробовал на зуб, и если говорил „не золото", значит так оно и было. Тут его с места не сдвинешь. Хоть режь, хоть ешь, хоть кол теши на макушке, Грехов стоит на своем, как камикадзе, а кому из чинов понравится такое упорство? Он, Грехов, такой человек: всегда соглашается с тем, что понимал, а чего не понимал, о том старался не думать. „Чушь! — говорил Грехов. — Тут и думать нечего!" Ему ставят на вид, ему говорят делай то-то и то-то, а он: „Но пасаран! Если не понимаю, значит — не моего ума дело, а раз не моего ума — значит не моих рук."

К любви Грехов применял те же соображения. Много не думал. Не отрицал, но относился скептически. Даже с иронией. И тоже хотел „на зуб". Вот женюсь, говорил Грехов, тогда и любовь появится. Появится, если существует. Тогда и узнаю, в какую сторону ее крутят, хотя, конечно, любовь не гайка какая, и ключ к ней сразу не подберешь. На „восемь" мал, на „тридцать шесть" велик, торцовый, может, и вовсе не годится. Ее ж, любовь-то, в руки не возьмешь, не пощупаешь и, выходит, умом не объяснишь. И приводил другой пример. Мол, что может быть обыденнее, понятнее и яснее… ну, скажем, смерти. А как объяснить себе, — именно себе, потому что проблема смерти, по-существу, такая же личная, как и любовь, — что тебя не будет,) и как это представить? То-то!.. Вот ходишь, вот бродишь в морях ли, на суше ли, ешь и смеешься, а потом — р-раз! — и нет тебя. Как так?! Мир тоже исчезает вместе с тобой или остается? Коли нет тебя, то и мир исчезает, ждет нового творца Господа Бога. Так? А он существует, подлый! А тебя все равно нет. А мир живет, смеется, ест и пьет. Как объяснить такую несправедливость? И как ее сопоставить с чем-то? А никак, говорил Грехов. Раз „никак", значит не стоит и голову ломать, потому что „все там будем", а коли будем, тогда и посмотрим, каково нам без нас.

И все-таки Боря Грехов часто думал о том, о чем думать не собирался и потому говорил: „У меня — скверная привычка думать." Иногда добавлял, как пояснение: „О непонятном." И еще, как извинение: „Пуркуа па?" А „Пуркуа па" — название парусного суденышка, на котором автор бродил по свету, что-то исследовал в пучинах. В переводе: „Почему бы и нет?" То ли по-бельгийски, то ли по-голландски. Грехову понравилось — слямзил и употреблял, как бы извиняя себя за то, что думает, вопреки привычке не думать. Перед самим собой расшаркивался, ведь окружающим — до лампочки, думает Грехов или носит на плечах пустой кухтыль. Но Грехов расшаркивался — такой человек. Любил порядок во всем. Во всем! И уж, конечно, в собственных мыслях: „Пуркуа па?"

К поэзии, например, Грехов относился двояко. И признавал и не признавал. Первейший бард на „Креветке", он же — глава ее „поэтической школы", моторист Коля Клопов, однажды сочинил слова на музыку „Сентиментального вальса". Радист частенько запузыривал вальс и на палубу, и в каюты, вот общественность и потребовала у барда, чтобы Клопов расстарался для всех: „Музыки мало — давай сопровождение!" Коля выдал слова, и Грехов тот шедевр и пел, и напевал, и мурлыкал даже на вахте, когда главный и вспомогачи вышибали своими децибелами не только любую мелодию, но и мозги. Так этот Клопов всегда поправлял Грехова, говорил, что относится Боря к поэзии „не двояко, а двулично". Многие находили поправку справедливой. Ведь публично Грехов заявлял, что поэзия — туфта, коль в жизни складно не говорят, в то же время он признавал имена. Пушкин — поэт, Лермонтов — поэт, Крылов и Маяковский — обязательно поэты, а Коля Клопов — дырка от бублика. Поэт? Ха-ха!.. Ладно, Клопов не поэт, но кто же сочинил то, что ты, Грехов, не ленишься распевать на все лады?

Разве мы знаем, что ждет нас во мгле?

Старый фрегат на попутной волне

в вечность скользит, что лежит под чертой,

скрытой за далью дороги морской…

Слова, ежу понятно, были рассчитаны на то, чтобы выжать слезу у того же ежа хотя бы. Тут без хитростей: даже у ежа — и баста! Ну, а человек — не еж, да и „шедевральные" клоповские стихи появились на свет после гибели „Тумана", потрясшей Приморск. А тут еще на востоке разом кувыркнулись четыре тральца. Обледенение во время шторма — и оверкиль. На „Тумане" — пятьдесят покойников из семидесяти шести, на „Востоке" из сотни спасся только один. Клоповым овладели черные мысли, и он постарался донести их до слушателей. Если же донести удается, то чернуха, как чесотка, завладевает умами масс, и тогда чернуха звучит и в машине, и на палубе, и в трюме.

Выпьем за тех, кто дорогу прошел,

кто в океане покой свой нашел,

волей судеб погружаясь во тьму —

в черную ночь, под глухую волну…

К счастью, чернухи у Клопова-оказалось не слишком много. Злые языки утверждали, что гораздо больше в шедевре соплей. Следовательно, если вальс не завладел умами масс, а Боря Грехов только им и бредил, то Клопов был прав, упрекая его в двуличии. И другие говорили Грехову: „Если ты, Грехов, Клопова за поэта не считаешь, то какого черта, Грехов, ты шевелишь губами и ноты высвистываешь?" А он: „Зато не думаю. Это — песня, а я — чувствую. Разницу улавливаю. На меня влияет, но мыслительный аппарат не задействован ни на йоту." И еще говорил Грехов, что „клоповский вальсок" — о смерти, а костлявая всегда вызывает у смертных нездоровый интерес. То есть, пардон, здоровый: „Пуркуа па?“ Ведь это, между прочим, нормально. Свойственно живому разуму, как свойственна тяга к „страшному" у детей, а детский разум — самый живой, самый непосредственный и правдивый. Но Грехов уверял, что взрослому человеку нравятся песенки „со слезой". Не зря же их пели нищие слепцы и старцы с бандурой.

Грехов уже два года не ходил в отпуск. Предполагал, что из-за происков тех же клерков. Как бы то ни было, а в конце „сентиментального" рейса Грехов начал утверждать, что „холостяк — несчастное существо". Иногда утверждение слегка переиначивалось вопросом: „Холостяк — несчастное существо?" То и то, говорил Грехов, повод для размышлений, но не аксиома. Очевидно, на сей раз Боря посчитал проблему стоящей того, чтобы крепко задуматься. И задумался. Крепко. Так крепко, что результат, который выдал его мыслительный аппарат удивил всех. Боря Грехов решил хотя бы на пару лет „завязать с пароходами, тралами, рыбой-соломой и романтикой морских дорог". Решение свое объяснил зовом природы. Мол, пора, если вовремя услышал этот клич, а в нем — несколько соображений, несколько, так сказать, веских доводов в пользу женитьбы, которая очень благотворно влияет на психику одинокого мужчины, в частности, моряка. И если женитьба связана с любовью, которая, как утверждают поэты типа Клопова, всегда „нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь", то пусть они, женитьба и любовь, свалятся на Грехова в течение тех лет, на которые он, Грехов, решил завязать, и когда его „гражданский потенциал всячески приветствует женитьбу". Ведь, судя по Клопову, в море скорее всего „нечаянно нагрянет" старуху с косой — безносая, а не молодайка с любовью, и если Клопов вещий поэт, то, видимо, так и будет, как он сочинил:

Знают матросы, что ждет их во мгле,

холод безмолвья на илистом дне,

плач матерей и рыдания вдов.

Мори, прими завершенье трудов!..

Боря Грехов однажды тонул вместе с пароходом, но обошлось. Никто из экипажа не отправился к праотцам, которые, как известно, были рыбами, но впечатление от подобного опыта осталось у Бори препоганое. А почему бы земле не принять завершенье его трудов? Да, пуркуа па? А наше завершенье — трудов наших, в том числе, утверждал Грехов, наши дети. Вот и уволился, чтобы, если „нагрянет", успеть настрогать маленьких Греховых — граждан великой страны. Вот каким оказалось воздействие клоповского „Сентиментального вальса". Вообще-то, о маленьких Греховых Грехов говорил только близким людям. Идею не афишировал. Больше ссылался на усталость и то самое воздействие, которое „талантливо подействовало в ущербной стадии рейса", отсюда, мол, стремление излечить утомленную психику самым действенным способом. А коли прямо не говорится, коли приходилось порой оправдываться, то Грехов, как безымянную притчу, излагал новеллу О'Генри про старикашку Мака, который, в свое время, тоже утомился и завязал, а завязав, для полноты ощущений, купил банджо, самоучитель игры на этом струнном инструменте, нанял китайца, чтобы тот жарил завязавшему с трудовой деятельностью яичницу, и засел в кресло, выставив на подоконник ноги в голубых носках. Но старикашка Мак завязал не один — с корешом. Приятели вложили в банк „вагон долларов" и могли тренькать на банджо и читать „Историю цивилизации" Бокля. Грехов имел сберкнижку с некоторой самодостаточной суммой, однако, на роль „китайца", как и положено в нашем бесклассовом обществе, пригласил себя. Оставалось подумать о кореше и обставить быт соответствующими причиндалами. Выбор Грехова остановился на собаке, желательно небольшой, так как самодостаточность суммы вовсе не означала, что те сбережения позволят Грехову торчать в окошке в голубых носках. Боря Грехов и сам любил пожрать, но если за столом появится равный партнер, то Грехов уже через полгода сбежит не только на „Креветку", но согласится и на галеру. Ладно… Собака появилась. Правда, с ее покупкой произошла накладка. Продавец не будь дураком, сразу смекнул, что перед ним лопух, и на вопрос: „Это — кобель?" сотворил с глазами такое („А кто же еще?!"), что Грехов поспешно отслюнявил красненьких. Испугался за шарики собачника, выскочившие из орбит на дистанцию, с которой редко возвращаются восвояси. Отслюнявил и спросил: „А кличут как кобелишку?" — „Адмирал Кусаки, — услышал в ответ. — Он же чистокровный японец, твой кобелишка-то.“ Дома, не без помощи соседей, выяснилось, что волосатый до невозможности Адмирал, во-первых, японка, и значит, во-вторых, сучка чистой воды. Грехов смирился. Адмирала переименовал в Чучелу и отправился покупать балалайку, а если удастся — и самоучитель. Отправился Грехов, но, как чаще всего водится на Руси, пошел своим путем: увидел в скупке патефон с единственной пластинкой, глянул на нее — обомлел: „Сентиментальный вальс!" Ах, как хорошо! Будет накручивать и чувствовать себя на „Креветке". А слова сам споет не хуже Клопова. Тем более, куплеты у барда не все заупокойные — были и про любовь, правда, как обращение гибнущих к живым:

Вечного неба бездонная высь

нынче сияет вам синей красой.

Солнце вам светит, и берег сулит

встречу с любовью святой…

„Расстаться с морем решится не всякий мариман, — хвастливо утешал себя Грехов, подыскивая оправдание теперь уже глупым покупкам. Сам-то он глупыми их не считал, это Наталья, жена соседа Пети так рассудила, но Боре пришлось почему-то доказывать не ей, а себе, — нет, не всякий, вот и заходит ум за разум из-за баб, а если природа возьмет свое? — неожиданно пугался Грехов. — Придется покупать Бокля и прятаться за ним, или удирать на прогулку с Чучелой…“

Грехов смотрел на собаку, а та, как заштилевшая шхуна, покрытая грудой опавших парусов, лежала в дрейфе посреди комнаты. Даже наметанный глаз мог бы с трудом различить, где у „шхуны“ нос, где корма. Пятиклассник Вовка, отпрыск Натальи и Пети (большой поклонник дяди Грехова, щелкавшего мальчишке всевозможные задачки), расчесывал псину, а та ворчала. Ворчала, если можно так выразиться, добродушно злясь. Они, Вовка и Чучела, симпатизировали друг другу. Так как сберкнижка — это не „вагон долларов", то уже через месяц Грехову пришлось встать за кульман НИИ при местном судоремонтном заводе, где ничего не делали, но что-то все же чертили и, главное, получали зарплату. Поэтому Вовка самостоятельно руководил Чучелой на прогулках в окрестностях дома и даже учил танцевать. Под патефон учил — прелесть! Заметил любовь японки к „Сентиментальному вальсу" — и вкладывал душу. Вальс „Оборванные струны", что на обороте, Чучела жаловала, но не очень. Она обладала вкусом хозяина, а Вовка старался угодить подопечной, и та шла навстречу, делая успехи и с каждым разом вальсируя все лучше и отменнее.

„Сентиментальная, однако, сучка, — удивлялся Грехов, относившийся к Вовкиному увлечению с пониманием и сочувствием. — Ей, волосатой, место в цирке, а она прозябает в нашей коммунальной республике!.." — „Она, бывает, даже без музыки танцует! — горделиво заявлял, слегка задирая нос, учитель танцев. — Были бы зрители и настроение."

Жизнь шла и шла вполне сносно, но Грехов снова вспомнил аксиому про холостяка, что он де „несчастное существо". С этим, положим, согласится не всякий, но и Грехов не кричал на каждом углу, а только вздыхал на кухне, когда жаловался „на бремя черного человека", которое вынуждает заниматься уборкой, стиркой, да еще ко всему быть кухаркой. Невозможность взвалить на кого-то черную работу и стать человеком „белым", замечал он в шутку, заставляет его, цельного мужчину, искать искомое в женитьбе.

„Выходит, я — негр?!" — сдвигала брови Наталья, но испепеляла взглядом не Грехова, но Петю, который хихикал и закрывался газетой, как некий абстрактный Грехов прятался за несуществующим Боклем от несуществующей жены. „Ты — негритяночка!" — ухмылялся Боря Грехов. „Выходит, я горбачусь, — бушевала Наталья, — а мой пентюх не соизволит прочесть вслух даже заголовки!" И Петя принимался бубнить: „Экономика победившего социализма", „Сионизм не пройдет", „Урожай радует хлебороба", „Новь великого союза рабочих и крестьян"… „Хватит!!!" — кричала Наталья, Грехов добавлял: „Но пасаран!" и, переждав некоторое время, говорил, что его не так поняли, а понимать нужно так, что в море, где жизнь труженика — сплошной, без выходных, праздник труда, „бремя" совершенно незаметно. Там его несешь, конечно, не как знамя, как детский флажок скорее, как незаметную в общем потоке обузу. Все, что требует личная гигиена, выполняется мимоходом в промежутках между работой, едой, спаньем, работой, едой, спаньем, рабо… „И сном", — поправила Наталья, но Грехов не согласился, объяснив, что сном заняты нормальные люди, живущие в нормальных условиях. На волнах, где все неопределенно и все зыбко, быт устроен на особицу. Моряки не работают — вкалывают или мантулят, не едят — заправляются, не отходят ко сну, а брякаются замертво, чтобы спаньем подготовить моторесурс нового трудового дня. На берегу спишь, продолжал Грехов, но бремя становится Бременем и проблемой. „Слава богу, у меня всего только комнатешка и шифоньер, а в пище мы, — Боря смотрел на Чучелу, — неприхотливы." Наталья фыркала и ядовито замечала: „Комната у него! Нашел повод для радости, а женишься — готовый повод для горя. Хоть это ты можешь, Грехов, сообразить своей технической бестолковкой?" — „О бремени я говорю в перспективе, вообще, — отступал Грехов, оставаясь при своем, — сейчас оно крохотное, а вдруг станет большим?" — „Темнишь ты, Грехов, чего-то. Скажи, собираешься жениться? — вопрошала Наталья, а Петя опускал глаза и заинтересованно ждал бориного ответа. „Не будем торопить события!.. — подмигивал Грехов. — Но… пуркуа па? — Он действительно темнил от скуки и делал все, чтобы его ответы имели оттенок таинственности. — Да, пуркуа па? Но только для начала я хочу разобраться, что такое любовь". Петя ухмылялся, а Наталья вздыхала: „Ну-ну… Дай-то бог тебе, Грехов, не свернуть шею на этом скользком пути!"

Отрезок жизни, сопровождаемый подобными разговорами, оказался самым спокойным и благополучным, и Грехов радовался, что вовремя завязал. Старые кореша по-прежнему не вылезали из морей, а новых, земных, так сказать, Боря не заводил, тем более — „земноводных", которые, числясь за морской епархией, ошивались на берегу и сшибали на бутылку в порту и у пивных. Прогулки с Чучелой, беседы с соседями и Вовкой заменяли многое из того, чего он лишился. Чучела, благодаря вовкиному упорству, или своему таланту, достигла танцевальных вершин и часто демонстрировала их окрестной детворе. Перед малолетними японка могла вальсировать сколько угодно. Встав на задние лапы, она уравнивалась с ними в росте и, задрав мордочку, упрятанную под челку, плавно скользила между восторженных зрителей. Грехов вручил собаководу и балетмейстеру второй ключ от своей комнаты, и наступила эра гармонии.

„Конечно, полная гармония невозможна даже между… гм, любящими особями — примем это чувство на веру, — теоретизировал Грехов, помешивая кашу и не замечая, что, как всегда на кухне, седлает уже любимого конька. — Уточняю: между мужчиной и женщиной. Обязательно набежит морщинка, а то и складка соберется. Пуркуа па? А человек и собака способны жить на одной территории и обходиться без комплексов, — развивал он теоретические постулаты и гордо поглаживал Чучелу, выскользнувшую из комнаты в поисках хозяина. — Между нами все ясно и понятно: я люблю и забочусь, она отвечает взаимностью и создает зону комфорта. С кошкой, например, каши не сваришь: и гуляет сама по себе, и слишком независима. Попугай же глуп и болтлив, кенарь слишком привередлив, только собака — друг человека. Тут, как говорится, не убавить, не прибавить: друг, товарищ и брат."

„Уж не ставишь ли ты, Грехов-, собаку выше жены?" — не глядя на Петю, спрашивала Наталья, а Боря Грехов, сохраняя невозмутимость, делал соответствующее разъяснение, извлекавшее из-за газеты петину заинтересованную физиономию: „Не ставлю, не сравниваю, не уподобляю, так как жену, как таковую, представляю пока чисто умозрительно, как схему дизеля. Вроде все ясно: это — туда, это — сюда, но у каждого — своя изюминка, только разобрав, покопавшись, узнав все хитрости и подвохи, можно, сравнив, конечно, с другими модификациями, уверенно сказать: „Это то, что надо!" Быть может, тогда наступит гармония и придет любовь." — „Тьфу на тебя!.. — ворчала Наталья. — Гармония! Модификация! Интересно будет взглянуть, Грехов, как тебя встретит „схема"!“

Кажется, гармония существовала не только в воображении Грехова; Японка подцепила чумку, которая внесла последние коррективы, и дуэт брата большего и брата меньшего, в данном случае, видимо, брата и сестрицы, обрел окончательное и гармоничное взаимопонимание.

Грехов отправился с Чучелой в ветлечебницу, где получил консультацию и уверение в том, что „она у вас все равно сдохнет". Грехов сказал: „Шиш!“, купил шприц в аптеке и нужное лекарство, выстриг у Чучелы шерсть на правой ляжке и принялся за уколы. Японка, неподвижная от бессилия, апатично следила за блестящими предметами, чтобы, выздоровев в конце концов, обратить накопленную злость на все блестящее в руках хозяина, с чем иногда Грехов был вынужден приближаться к собаке. Грехов призвал Вовку на совет: „Как быть? Чучела протестует против стрижки." Но и Вовка оказался бессилен. Общими усилиями удалось добиться лишь терпимости, по отношению к расческе.

А потом свалился Боря Грехов.

Слег поздней осенью, когда, как пишут газеты, повсеместно свирепствовал грипп. Вовка вызвал врача, Вовка позвонил на работу, Вовка сбегал в аптеку, стал шустрым толковым рассыльным. Но главной заботой мальчика оставалась Чучела. За Греховым присматривали Петя и Наталья. Они, как и Вовка, переболели в начале осени. Грехов крепко температурил неделю, а потом пошел на поправку. Именно тогда Вовка ухитрился потерять Чучелу, потерять утром того дня, когда первый снег укрыл и выбелил, сделав незнакомыми, окрестные дворы и улицы. Собственно, как „ухитрился"? Вовку позвала мать, и Вовка, как делал и раньше, отцепил поводок: пусть побегает на свободе до его возвращения. Дернулся, но Чучелы не нашел.

Грехов не кричал, не ругался, но взгляд его действовал на верного оруженосца хуже любой выволочки. И что там взгляд! Вовка и сам был безумно привязан к собаке. Он два дня не ходил в школу — искал. Он и после тралил в свободное время по улицам, заглядывал во все закоулки — безрезультатно.

И все-таки…

Нашлась! Через четыре, а то и через пять месяцев после скорбного дня Вовка ворвался к дяде Грехову, пребывавшему в воскресном неглиже и, вытаращив глаза, возбужденно ткнул пальцем в окно: „Т-там!.. Чучела!.." Это прозвучало как — „Боевая тревога!" Через несколько секунд обутый и засупоненный Грехов уже догонял даму с собачкой и тяжелой хозяйственной сумкой. Стоило ему свистнуть и позвать: „Чуче…“, как японка радостно взвизгнула, рванув поводок — заскулила, запуталась в нем, наконец так залаяла, взглядывая то на вновь обретенного хозяина, появившегося вкупе с Вовкой, то на молодую женщину, остановившуюся в некоторой растерянности, но уже понимавшую происходящее.

Грехов подхватил беглянку на руки: „Нашлась, скотинка, нашлась!.." Вовка крутился рядом, гладил Чучелу и повторял: „Я потерял, я и нашел, я потерял, я и нашел!.." — „Но я же писала объявления, я даже спрашивала у магазинов! — пыталась оправдываться, хотя ее ни в чем не обвиняли, молодуха. — Не часто, правда, я на рыбоконсервном живу."

„Мы с соседом, — Грехов опустил Чучелу на тротуар и обнял Вовку, — не читаем объявлений и наказаны за это, но если б мы… если бы я знал, кто приютил нашу любимицу, я бы немедля заскулил и последовал за ней. Вы не замужем? — и, застав ее врасплох неожиданным вопросом, засиял и расцвел, услышав растерянное „нет". — Вовка, мой дружочек, иди, брат, топай домой готовить уроки, а я… — Он сделал лицо, с каким, бывало обращался к опростоволосившемуся мотористу: — А теперь я переговоры и все такое беру на себя."

Спровадив лишние и весьма любопытные глаза, Грехов свистнул Чучеле, поднял сумку и отправился курсом на рыбоконсервный комбинат, болтая и остря (откуда что бралось!), но не пуская в ход кухонных теорий о бремени черного человека, о сходстве жены со схемой дизеля, а также прежних сетований на то, что „холостяк — несчастное существо". Грехов был неузнаваем, и даже Чучела, оглядываясь на хозяина, смотрела на него удивленно и вопрошающе.

Девушка, ее звали Вероникой, работала в коптильном цехе комбината вместе со старшей сестрой, у которой она жила. Тамошний жилмассив находился на отшибе, за бухточкой и обширным лесным мыском. Это давало повод работникам комбината чаще пользоваться своими магазинами, чем теми, что находились в „метрополии", то есть, в самом поселке Лесном. „И потому я не сразу напал на ваш… — сделал вывод Грехов, — на след, простите, Чучелы", — словно и правда только тем и занимался, что денно и нощно, в любую погоду, отыскивал след девушки и собаки.

Возвращаясь домой, Грехов задался вопросом: „А если это любовь?“ Ведь неспроста он чувствовал при Веронике прилив вдохновения, сделался болтлив и сыпал остротами. Мало того, знакомство было закреплено договором на коллективно-обоюдное владение Джерри-Чучелой. „Гм, пуркуа па? — ответил себе Грехов и уточнил: — С первого взгляда. “

Через полмесяца выяснилось, что Вероника, кажется, тоже „пуркуа па“, что и она задавалась тем же вопросом, а когда двое, он и она, задаются одним и тем же и, к тому же, находят однозначный ответ, они непременно направляются в ЗАГС. Грехов и Вероника тоже совершили церемониальный обряд; получивший в „комреспублике“ кодовое название „Пуркуа па?“, причастились шампанским; поцеловались в знак того, или, скорее, той, что нечаянно нагрянула, когда ее не ждали ни Грехов, ни Вероника; сфотографировались с Чучелой на руках, объяснив предварительно присутствующим, что японка— непосредственная виновница нынешнего торжества, после чего, уже находясь в „комреспублике", подвыпившая сестра Вероники потребовала отдать ей Чучелу, мотивируя просьбу желанием заполучить со временем и „виновника торжества, с которым она чокнется, чмокнется и сфотографируется на фотку Сестрице было решительно отказано. Нужна причина отказа? Пожалуйста! Боря Грехов тут же выдал историческую справку, в которой изобразил „Креветку", себя, Колю Клопова и его шедевр, а после — Чучелу и танцы под патефон, пропажу собаки и встречу с Вероникой. „Она — олицетворение, — сказал Грехов, имея в виду Чучелу, — а олицетворение держат при себе." Чтоб его слова не показались голословными, Грехов достал патефон, поставил пластинку и, накрутив пружину, спел для участников „Пуркуа па?“:

Верные жены — бедные женщины…

Свадеб веселых угасло веселие.

Там, за волнами, плывут ваши милые,

а под волнами — покой и забвение.

На Грехова зашикали, и он опомнился, убрал патефон и предложил спеть „Запрягайте, хлопцы, коней". Спели — и, скисшее было, веселье возобновилось, Грехов снова был в нужном ударе, но Чучела превзошла себя: она вальсировала с каждым, и даже позже, во сне, все еще перебирала лапами, вновь и вновь переживая мгновенья короткого собачьего счастья, быть может, не сентиментального, но реального, которое обретается всегда подле людей.

Торжества по случаю „Пуркуа па?" вытряхнули из Грехова последние остатки из небогатого запаса шуток и анекдотов. Они, собственно, больше и не требовались — гармония в молодой семье поддерживалась другими средствами. Потребность в них возникает позже, по истечении достаточного времени, когда новобрачные, успев притереться друг к другу, становятся как бы старослужащими и обзаводятся новорожденным рекрутом. В это время часто появляются морщинки и складки, о которых в свое время Грехов разглагольствовал на кухне. Новорожденный — это прореха в бюджете, а прореха всегда, на виду. Вот тут бы и не грех пошутить, а Грехов — ни тпру, ни ну! Вдобавок, вчерашний шутник сам стал объектом шуток во всех подъездах. Кто-то из бабок проведал, что Грехов зарабатывает намного меньше жены, а сын Иван — Ванька, Ванька, Ванюшка, Ванечка, оголец и сопляк, нескольких месяцев от роду — требовал этого и того. Разных покупок и прочего. Вероника стала задумываться — морщинка, стала считать деньги — складочка. У Грехова тоже трещала голова, зажатая в тисках соцбыта. Много ли выстоишь за кульманом? Шиш. Боль в коленках заработаешь, да маяту в пояснице. Но Грехов уже понял, что это — любовь и продолжал трепыхаться. Как на зло, механики судоремонтному не требовались, на рыбоконсервном — тоже отказ. Ездил в Приморск, но куда ни заглядывал — везде боком. И тогда Боря Грехов робко предложил: „А не собраться ли мне, подруга, в моря?“ Вероника сказала: „Сдурел?" И как отрубила: „Только через мой труп!" Грехов что-то лепетал о „необходимости изменения ситуации путем смены обстановки", но Вероника не слышала никаких доводов и твердила одно: „Мужик мне нужен дома, а не в море!" И в качестве контрдовода приводила анекдот, услышанный в коптильне: „Слушай, Грехов, и мотай на ус бабью мудрость. Армянскому радио задают вопрос: „Можно ли выйти замуж за крокодила? — „Можно, — отвечает радио, — если крокодил будет ходить в море." „Мораль ясна? Вот и соображай, Грехов, кто ты есть: человек или крокодил?"

Грехов маялся от душевного разлада, от многочисленных складочек и морщин, которые возникали внезапно и всегда по его вине. „И это любовь?" — вопрошал он пространство, и слышал в ответ: „Пуркуа па?“ Грехов ограничивался вздохом и мычаньем, чтобы не дразнить Веронику. Она чутко реагировала и чуть что — сдвигала брови. Попытки вернуться к отвергнутой теме приводили к тому, что брови изгибались еще круче, на скулах появлялись желваки, а когда — то и то, Грехов падал духом, ибо за этим стояло железное „Но пасаран!"

Все так, но сколько можно маяться? Сколько можно прикидывать: с одной стороны, с другой стороны… Клин вышибают клином! То есть, на ее „не хочу слышать", ответить гвардейским „я так желаю!" Да, гвардейским, но пока — втихаря. В том смысле, чтобы раньше времени не лезть на рожон. Сначала подыскать самую перспективную контору, а уж потом идти и наниматься на пароход. Паспорт моряка хранится пять лет, значит, и его „мореходка" в сейфе капитана порта, а коли так — оформление бумаг не займет много времени. „Оформлюсь и поставлю Веронику перед совершившимся фактом", — решил Грехов, открывая дверь своей бывшей конторы, которая оказалась вдруг самой перспективной по части заработков.

„Сколько зим, Грехов?" — кисло улыбнулся кадровик. „Сколько лет, Сан-Саныч?“ — лучезарно улыбнулся механик. „Что мало гулял?" — спросил Сан-Саныч. „Больше не гулялось", — ответил Грехов. „И все-таки к нам?" — подбоченился кадровик. „Старое ярмо меньше трет", — честно сказал Грехов и получил индульгенцию — чистую анкету и листок для автобиографии.

Понадобился месяц, чтобы там и там появились резолюции и разрешающие подписи, а следом — предложение пойти в экспериментальный рейс на бывшей его „Креветке!. Куда? В Северо-западную Атлантику. Ага, в „гнилой угол Атлантики"… А в чем суть эксперимента? Работать вам придется не полгода — год. Вот это да? А если крыша поедет? Потому и эксперимент, чтобы убедиться, поедет или нет.

Грехов не отказался, но сказал, что должен посоветоваться с супругой. „Так и так пора открывать карты", — думал он и шел домой, как на казнь. На этаж поднимался, как на эшафот, а выложив Веронике все, как есть, почувствовал на шее петлю. Оставалось ее затянуть, и Вероника выбила скамейку из-под ног: „Или ты, маковка, завтра же пишешь на увольнение, или…" — „Или?.. — набычился Грехов. — Вероника, я зарабатываю гроши, а на твою зарплату нам не свести концы с концами." — „Я тебе сказала — думай, — ответила жена. — Не уволишься — узнаешь, что значит „или", и тогда пеняй на себя."

Грехов думал сутки и все-таки решил: „Гвардия умирает, но не сдается!" Да, нашла коса на камень и вечером следующего дня Боря Грехов мог скулить вместе с Чучелой: „Что толку в комнате моей, сидим одни и слышим вьюгу!.." Ушла Вероника. Вместе с Ванькой вернулась к сестре. Грехов кинулся на комбинат, но получил от ворот поворот. И так целую неделю, и так — до тех пор, пока „Креветка", миновав причалы рыбоконсервного, не ушла в Балтику и дальше — в океан. Чучелу он оставил Вовке, а жене аттестат: на каждый месяц — по окладу.,

„Хотел бы я все-таки взглянуть на того человека, который знает наверняка, что такое любовь…" — говорил Боря Грехов Коле Клопову, тоже пожелавшему участвовать в эксперименте. Выцветшие, как глаза старухи, волны Атлантики уносили „Креветку" все дальше на запад. Клопов не ответил Грехову. Он слагал оду эксперименту, причем, в рифмы, как на зло, лезли всякие нехорошие слова — ему было не до любви. Но Грехов и не ждал ответа. Он задал вопрос чисто риторически и продолжал думать о своем. О том, что волны уносят его все дальше от берега и от семейных задач, которые слали взамен и вдогон непривычные боль и муку. Если гипотетический „тот человек", возможно, понимал любовь по-своему, то Грехов на сей раз не имел о ней ни понимания своего, ни своего представления, и не было у него потребности обосновать и истолковать боль, возникшую в тот день, когда опустела комната. „Я не согласен!" — смятенно негодовал Грехов, и в этом протесте заключалась его нынешняя философия любви. Вопль, обращенный к себе и внутрь себя — „вопль для собственного употребления", подтверждал непреложный факт, что Грехов никогда активно не противостоял ударам судьбы. И если протестовал внутренним воплем, если не был согласен с пустотой, образовавшейся не в сердце, но рядом с Греховым, то этим самым признавался и другой непреложный факт греховского бытия: отсутствие рядом Вероники и Ваньши делало ненужным присутствие на земле и самого Грехова.

Вечного неба бездонная высь

нынче сияет нам синей красой.

Солнце нам светит, и берег сулит

встречу с любовью святой…

„Пока ничего не потеряно!" — взывал Грехов, начиная с первого дня рейса. Он сопротивлялся пессимизму колиного опуса, а тот все равно лез с вопросом: „А как твое „пока ничего" обернется потом?"

„Нужно закончить рейс в надлежащем ритме, чтобы дыхалку не сорвать, — размышлял Грехов в грохочущей тишине машинного отделения, — закончить, а потом… потом воззвать к рассудку Вероники, к чувствам, к совести, наконец. Ваньша такой же ее, как и мой. Приду с моря и скажу: „Это дискриминация законного супруга и отца!" Подобные речи Грехов произносил не только в машине, но и на палубе. Плеск волн — равнодушный, однообразный, порой муторный и, тем не менее, родной, знакомый, привычный, успокаивающий, как и привычно-успокаивающее и монотонно-усыпляющее чередование вахт, благотворно действовали на Грехова. По ходу эксперимента, он, кажется, должен был сорваться в первую очередь, а он держался. Грехов снова почувствовал доверие к себе, к своим словам и поступкам. Грехов не пожелал последовать примеру Клопова и списаться в середине рейса. Он превозмог и превзошел себя. Правда, стал все чаще разговаривать вслух, произносить целые речи: „Приду и скажу: „Давай забудем обиды, снова соединимся узами, а там, глядишь, снова остроумие вернется, хе-хе!.. Я, может, Райкина переплюну, я может, такое выдам, хе-хе, закачаетесь!“ И хотя в речах часто присутствовало „хе-хе“, жил Грехов все равно стиснув зубы. Долгий — страшно долгий! — и утомительный рейс почти без заходов в инпорты невыносим сам по себе, а коли добавить душевные муки, то впору свихнуться, а Грехов, проводив Колю Клопова и в пику ему, все чаще пел, как он говорил, клоповские „сантименты":

Так что плевать нам на бездну и мрак!

Да, не минуют, но знает рыбак —

в городе белом, где синие сны,

розы цветут под молитву волны…

Он пел и ораторствовал в каюте или под грохот движка, поэтому певца и Цицерона не беспокоили советами показаться врачу. Боря Грехов, считавший себя дельной личностью, разлетевшейся на кусочки от морального удара, теперь полагал, что наступило время, когда эти частицы снова склеились воедино. Одной, не самой крупной, частицей бориного „Я" было суеверие, свойственное многим морякам, но, что естественно, разраставшееся в условиях длительного рейса. Когда на переходе в родной порт радист поймал в эфире концерт легкой музыки, а в каюте зазвучала мелодия „Сентиментального вальса", только что отзвучавшая в сердце Грехова, он решил — знамение! Его вспоминают, его, наверное, ждут. Ждут, ждут, ждут!..

Тем же днем, листая в салоне драную и замусоленную за год подшивку газет, Грехов натолкнулся на кусок статьи без начала и конца: „…невозможность полюбить ее! Такую-то? За что? Любовь — дар божий. Каждому. Раздражает „божий"? Скажем вслед за Кузанским — дар природы. Отчего не всякий живет по любви? Легче — по злобе? Если бы так!.. В медицине есть термин — сухая истерика. Страшно…" Больше ничего не было, но прочитанного оказалось достаточно, чтобы убедиться: „Розы цветут под молитву волны"! Он, Грехов, согласен — дар божий. И дар природы. „Природа" устраивала Грехова, хотя и „божий" не раздражало. Главное, стало понятнее что откуда взялось. Если — „дар божий", то не разбрасываются такими дарами, нет и нет! Если — „дар природы", тогда это — в порядке вещей. Значит, когда болит — это любовь. Выходит, и эти строчки подвернулись неспроста — знамение, да и только!

Наступил день и час — на горизонт наползла полоска своей земли, на ней — маяк, башни, крыши, деревья. То ли щетка, то ли щетина — родная небритость. И вот — ворота, канал, причалы рыбоконсервного, дома Лесного, порт и четырнадцатый причал. Ползут на берег веревки — привязались! Смайнали парадный трап, чтобы проводить пограничников и таможню (уважили хлопцы — открыли границу, пока шли каналом), а после, как лучшего друга, встретить кассира, слегка потолкаться в очереди и сунуть в карман приходной аванец.

Грехову повезло: пришли на вахте деда — ему и загорать до завтра на проходной. „Ура, Грехов! — сказал Грехов своему отражению в зеркале, посвежевшему после бритья, но вздрагивающему от нетерпения и страхов. — Дуй в Лесной, не жди милостей от природы!" Его не расстроило даже то, что Вероника не приехала в порт, как другие жены, на что Грехов втайне рассчитывал. Не приехала, но… мало ли! „Все еще злится, или не на кого оставить Ванятку. Да мало ли!.. — Начал перечислять — начал киснуть, а, вспомнив, что за год не получил от Вероники ни письма, ни радиограммы, чуть ли не бегом припустил к проходной, твердя: — Мало ли, мало ли, мало ли!.."

К счастью, на площади подвернулось такси. Грехов швырнул чемодан на заднее сиденье, сам сел к водителю и махнул рукой: „Дуй, шеф, в Лесной!"

Шеф — лихач, понимающий толк в быстрой езде и в чаевых, „дунул" классно — не заставил упрашивать себя. Нетерпение грызло Грехова изнутри и снаружи, нетерпение заставляло Грехова ерзать, и шоферюга рассмеялся, когда Грехов, в сотый раз перебросивший ноги с колена на колено, скрючился в немыслимой позе и засвистал „Сентиментальный вальс".

„На „Креветке" пришел?" — спросил таксист и так газанул, что Грехова вдавило в сидение. Грехов не ответил, но тот и не ждал ответа. Добавил газку и опять рассмеялся: „Ишаки вы, ребята!" „Открытие сделал!.. — усмехнулся Грехов. — Если у тебя уши короче, то ты не ишак? И ведь на дядю ишачишь, верно? Потому и с меня лишнего запросил для удовлетворения сущности, а сущность у тебя советская, как и у меня, но ты меня грабишь, а я — природу. И оба — с пустым карманом!"

Длинный спич не утомил Грехова, но не было уверенности в его пользе. Если таксист действительно ишак, тогда — не в ишака корм. А тот не лез в дебаты, крутил баранку и гнал, гнал, гнал. Влетев в Лесной, спросил, притормаживая в клубах песка, поднятых его же драндулетом, „к какой конюшне вертать?“ „Через квартал — налево, — сказал Грехов, уже обмирая сердцем и чувствуя полную сумятицу в голове. — Вертай назад! — заорал он. — Проехали!" Водитель, дав волю чувствам, смачно выругался, но, выгрузив пассажира, не взял лишнего. „Ничего, пожалел меня — сдерет с другого, — подумал Грехов, взбегая на этаж и дергая ручку двери: — Смотри-ка, отперта!"

От ввалился в комнату с единственным желанием бросить чемодан и бежать к Веронике. Так бы и поступил, окажись перед ним только Вовка, которого он сграбастал (такого-то верзилу!) и поднял на радостях к самому потолку. Но тут же была и Наталья. Лепила пельмени. В этом не было бы ничего странного: соседи — по-соседски и встречают, но позади нее, уцепившись в подол крохотными пальчиками, прятался карапуз с удивительно знакомой рожицей. Боря Грехов упал перед ним на колени: „Мой?!" „Нет, дядин! — усмехнулась Наталья. — Чей же еще, Грехов?" А карапуз сделал шажок навстречу протянутым рукам и отчетливо выговорил при этом: „Пап-па.“ Грехов, разом сбросивший с плеч груз двенадцатимесячного тяжелого рейса, подхватил сына и поднялся на ноги с легкостью мыльного пузыря: в глазах — непривычное жжение, на ресницах — радужные блестки. „Уф, кажется, на земле, кажется, не взлетел! — воскликнул непонятно для Натальи и, пряча от нее повлажневшие глаза, спросил о жене: — А где ж Вероника?" — „Тебя уехала встречать." — „Куда?" — спросил Грехов. Вопрос прозвучал так нелепо и глупо, что Наталья махнула рукой и снова принялась за пельмени, покрутив прежде у виска выпачканным в муке пальцем: „Ты, Грехов, того?" — „Того… — согласился Грехов. — Того, Наталья, того! Но под своей крышей." — „И то хорошо!" — похвалила Наталья, словно бы то — поехала или не поехала „крыша" у Грехова — целиком зависело только от него одного.

Выкладывая на подносе аккуратные рядки пельменей, Наталья рассказала, что Вероника не спала ночь — вставала к окну и смотрела на канал, чтобы не проворонить „Креветку", а утром, решив-таки ехать в порт, проканителилась с Ваньшей и умчалась в конце концов, спихнув бутуза Наталье.

Наконец, Грехов освоился с тем, что он у себя в комнате, что на руках сын, и что вот-вот откроется дверь и появится Вероника. Освоился и обратил внимание на притихшего Вовку, освоился и спросил: „Вовка, а где же Чучела?" Он, Грехов, сообразил вдруг, что теперь ему уже не хватает прыжков, лая, взвизгов — проявлений собачьей преданности, недостает верчения хвостом от счастья' видеть его, Грехова, персону, недостает и вовкиного смеха, вовкиной говорливости. „В чем дело, Вовка? Снова потерял собаку?" — „А я… а ее… Ее — машина, — Вовка окончательно сник. — Ее р-ррраз — и насмерть…" — прошептал чуть не плача. „Эх, Вовка, Вовка!.." — вырвалось у Грехова на этот раз, и Наталья вступилась за сына: „Не кори, не кори мальчишку, Грехов! Твоя Чучела, может, не зря погибла. Собака, между прочим, сына тебе спасла и жену вернула." Спасла, вернула… Это было слишком, но Грехов пожелал узнать подробности и узнал их.

Три недели назад Вероника навестила Наталью. Пришла, как всегда, с Ванюшкой, посидела, погостевала, а потом вдруг решила взять к себе Чучелу на день иди два. „Заместо громоотвода, — пояснила рассказчица, — чтобы сестрица ее Лизавета хотя бы на день переключилась с Вероники на Чучелу и перестала зудеть по поводу Ванюшки. Дескать, сработала безотцовщину, а могла бы взять пример со старшей сестры, которая живет — дышит, захочет — грешит, но в подоле не приносит. Словом, допекла бабу, та и решала переключить радио на другую программу. Ну, а что дальше? Помнишь то место, где клумба с медведем? Там, сзади, склады рыбакколхозсоюза, а рядом песочница с грибком. Веронику пригрело на скамейке — задремала, а у Ваньки мяч на дорогу укатился, он и утянулся за ним. Со складов — грузовик. Мальчонку из-за клумбы не видит — ка-ак вырулит!.. Так Чучела… во умудрилась! Выскочила с лаем, да и запрыгала на задних-то лапах, этот… вальс твой сентиментальный демонстрировать начала шоферу грузовика. Тот — на тормоз, но Чучелу переехал, зато до Ваньки сантиметр не дотянул. Ты представляешь, Грехов?! Вероника — в голос, Вероника — в рев, Ваньку в охапку — и к нам, а на другой день снова в комреспублику перекочевала. Вот тебе весь сказ, Грехов, а теперь Вовку суди. Меня суди — Чучелу отдала, а мальчишка причем?"

Никого не хотел судить Грехов.

„Вовка, кончай киснуть! — сказал Грехов, когда Наталья ушла на кухню ставить воду для пельменей. — Доставай патефон со шкафа — помянем Чучелу. Погибла, как Адмирал Кусаки…“ — „А ведь точно! — взбодрился Вовка. — На боевом посту.“

Сын притих на руках. Он, как и папа Грехов, смотрел на патефон, на рукоятку, что вращали Вовкины пальцы, на зашипевшую иглу, коснувшуюся черного диска. Мелодия кружилась в тесной комнате, Грехов слушал, прижимая сына и ждал.

Море, прими завершенье трудов…

Плеск волн отступал. Неужели год?! Эксперимент — надо же!.. Год. Двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять дней. Сколько же это часов, минут и секунд? Грехов их не считал, а кто считал, все списались с „Креветки" через полгода.

Вечного неба бездонная высь

нынче сияет вам синей красой.

Солнце вам светит, и берег сулит

встречу с любовью святой…

„Гм, пуркуа па?“ — и, услышав за дверью каблучки Вероники, Грехов поднялся со стула. Он не торопил последние секунды, хотя кровь стучала в ушах, как поршни главного, он не мог избавиться от мелодии, от звучавших в нем слов:

В городе белом, где синие сны,

розы цветут под молитву волны…

Владислав Крапивин

БИТАНГО

1

Поет петух.

Вернее, не поет, а орет, стервец. Жизнерадостно так, словно где-то в рязанской деревне теплым летним утром.

Но я-то знаю, что сейчас не лето, а стылое начало ноября. И дом наш — двухэтажный, восьмиквартирный — стоит не в деревне, а в городе Свердловске, на улице Прониной.

Правда, у города здесь самый край, улица тянется по склону Уктусских гор, вблизи от леса. Так что петухи в здешних дворах — не редкость. И самый подлый из них — соседский Степка: всегда норовит подобраться к кому-нибудь из пацанов и клюнуть в ногу.

По утрам он „включается" в семь часов и неутомимо вопит до восьми. Возможно, кому-то это удобно: готовый будильник. Но я всей душой Степку ненавижу.

Я мстительно представляют продолговатое фаянсовое блюдо с гарниром из риса и зеленого горошка и мысленно посылаю этот художественный образ горлопану. Степка испуганно замолкает. Но лишь на полминуты. Вскоре заводится опять. Правда, орет уже тише, словно издалека…

Видимо, начало восьмого. Что же Павлушка-то, мой юный барабанщик, не подымается? Не слышно шлепанья босых ног и материнских понуканий. Опоздает ведь первоклассник в школу.

Или уже начались осенние каникулы?

Так или иначе, все равно надо вставать. Скоро в передней забрякает звонок — значит, ко мне пришел за ключом от кают-компании вахтенный командир „Каравеллы".

В квартале от моего дома, в полуподвале длинной шестиэтажки — штаб ребячьего отряда, которым я командую уже больше десятка лет. Там, в низком, но просторном помещении (с боем отбитом у „общественности") — недостроенный корпус яхты „Том Сойер". А еще — барабаны, кинокамеры, спортивные шпаги и рапиры, декорации для фильма „Остров сокровищ" и множество другого имущества, необходимого в нашей кипучей жизни. И накрытый пестрым флагом сигнального свода стол, на котором — вахтенный журнал.

Вахта в отряде — каждый день, с утра до вечера.

Сегодня понедельник (это я уже вспомнил), значит на дежурство придет Сережка Фоменцов. Командир барабанщиков, ясная душа, любимец отряда. Вахта начинается в восемь, но он всегда прибегает раньше. Откроешь ему дверь, а он сияет навстречу, как солнышко.

Воспоминание о сережкиной улыбке согревает душу. Еще не открывая глаз, я протягиваю руку к спинке стула, где висят брюки. Нельзя же, в самом деле, встречать вахтенного начальника, не надев штаны.

Брюк под рукой нет. И стула нет. Я наконец открываю глаза.

Надо мной незнакомый, очень высокий потолок. Сквозь серый сумрак видно, что он из светлых пористых плит.

И до чего душно! Эти алкоголики в котельной опять пережарили котел. Или котельная здесь ни при чем?.. Смутно помнится — вчера кто-то сказал: „Извините, у нас вышли из строя кондиционеры…“

А Степка все голосит. И ему помогают другие „степки“.

Но им уже не обмануть меня! Я вспоминаю все. И рывком сажусь на широченной гостиничной кровати.

— Ку-ка-ре-ку-у! — несется из-за громадного, во всю стену окна.

По всякому представлялась мне встреча с Гаваной. Но то, что здесь меня разбудит пение петухов, я, конечно, подумать не мог.

Кстати, ни в этот день, ни потом я так и не видел там ни одного петуха и не знаю даже, какой они породы. Однако еще не раз по утрам гаванские „степки“ и „петьки“ будили меня, рождая в сердце воспоминания о родном пейзаже: мокрые от дождя деревянные дома, гребешок соснового леса и усыпанные палыми листьями мусорные кучи…

Я отодвинул стеклянную дверь и вышел на балкон. Кафельные плитки под ногами оказались прохладными. Начинался рассвет, кое-где еще горели огоньки. Громадный город лежал в тумане, из тумана вставали купола, колокольни и высотные дома (довольно редкие, кстати). Это — справа и слева. А впереди вздымалось туманное пространство с одним единственным, равномерно мигающим огоньком. Оттуда тянул ощутимый, прогоняющий духоту ветерок — с запахом соли и водорослей. Пространство было, без сомнения, Мексиканским заливом.

Итак — остров Куба. Гавана. Тропики. Боже ты мой, неужели правда? Или опять сон?

Нет, на этот раз явь. Я уже помню все, что было накануне.

Шереметьево, взлет на рассвете, посадка в Рабате, полсуток над Атлантикой, тряска в воздухе (Бермудский треугольник?), потом долгий и низкий полет вдоль всего острова. В наступающих сумерках видны были высокие прямые пальмы, их стволы светились, будто у берез.

А посадка — уже в ночной темноте.

В Москве знакомые кубинцы предупреждали: „У нас холод. Градусов семнадцать-восемнадцать, бр-р… Зима!“ При посадке же стюардесса объявила: в Гаване двадцать восемь по Цельсию.

А я — в шерстяной штурманской куртке и суконной фуражке с „крабом“ (другой парадной одежды для заграницы у меня не нашлось).

Вышли — как в предбанник. Влажный воздух поднимался от бетона горячими волнами. Только что прошел дождь.

Потом таможня. Тщательно проверяют в чемоданах лишь одно — башмаки. Чистые ли? Говорят, боятся какой-то инфекции для скота. Рассеянный чиновник забывает ставить штампы на бирках багажа. Мы напоминаем. Он отмахивается: не обязательно, мол. Но мы хотим. Для нас это экзотика.

Вначале, как водится, накладка: деятели из советского посольства нас не встретили, опоздали. Ну и фиг с ними, не пропадем. Так даже интереснее. Сидим в комнате для ожидания. Гибкие в талиях стюарды разносят чашечки кофе.

Наша грузная переводчица, именуемая за глаза „Мадам“, заранее внушала нам: Куба страна бедная, все здесь отдано в жертву революции, поэтому не следует обременять жителей лишними расходами.

— И когда вам предложат кофе, — наставляла она, — следует сказать официанту: „Пара босотрос“. То есть „для вас“. Он выпьет эту порцию кофе сам и будет вам горячо благодарен.

Так она и сделала. Ласково-величественным жестом отодвинула от себя подносик с чашечками:

— Пара босотрос…

Стюард, однако, благодарности не изъявил и сперва вытаращил глаза, потом слегка пожал плечами. Ни я, ни мой рыжебородый приятель-журналист, по прозвищу Барбудо, ни старый казахский драматург, нареченный нами Аксакалом, не рискнули повторить великодушный жест Мадам. Да и отчего бы не попробовать кофейку в аэропорту кубинской столицы? Тоже экзотика! А Фидель не обеднеет — на три-то чашечки…

Наконец, появились представители советского посольства. Оправдываются: замотались, встречаем одну делегацию за другой, поскольку на Кубе начинаются Дни советской культуры. Ну, ясно, советские порядки — они везде советские, даже в другом полушарии. Повеяло чем-то родным.

Зато без всякой волокиты, забрав паспорта, выдали ключи от номеров в отеле. Отель, говорят, знаменитый — „Гавана Либре" (или, как тут произносят — „Абана Либре"). „Свободная Гавана", значит. Бывшая „Гавана Хилтон".

Повезли на маленьком’ автобусе. Вечерняя столица Кубы походила на ночной Севастополь или Сочи. Те же огни, те же южные запахи. На площади Революции притормозили, чтобы мы полюбовались колоссальным памятником Хосе Марти. Он был освещен прожектором: белая фигура сидящего человека и уходящий в небо обелиск. Наверху — как на телевышке — красные, огоньки.

А где-то в стороне слышен перебор гитары.

В гостинице три кубинских поэта шумно приветствовали нас и долго извинялись, что не встретили у самолета. У них сломалась машина. Судя по всему, революционная Куба уже многому научилась у „старшего брата".

Повели в ресторан ужинать. Есть не хотелось, только пить и спать. Но пытка продолжилась еще около часа. Гостеприимные гаванские литераторы (стараясь, видимо, загладить инцидент с машиной) потащили нас в какой-то бар, куда вход был по особым пропускам или по знакомству. В баре — небольшая сцена, где под музыку вскидывали ноги полуодетые девицы.

Кое-как добрался до номера, стащил свою штурманскую амуницию — и в сон. До петушиного крика…

Пока я вспоминаю, над Гаваной набирают силу краски. Туман становится голубоватым, в похожих на горы облаках рождается розовый, желтый и даже зеленоватый свет. Словно фантастическая горная цепь выросла над городом и морем.

Над облачными вершинами висит, совершенно запрокинувшись на спину и задрав золотые рога, тонкий месяц. Недалеко от него — крупная переливчатая звезда. Наверно, Венера.

А под нижним облачным слоем растекается малиново-оранжевый жидкий огонь.

И наконец встает солнце. Пунцовый диск.

Я кидаюсь в номер и выскакиваю на балкон снова — с „Зенитом" и портативной кинокамерой. Первые кубинские кадры. Встающее над Гаваной солнце.

А петухи все кричат…

Кондиционер по-прежнему не работал. Я распахнул балконную дверь и окно. Потом сунулся в ванную. Ну, горячей воды, естественно, нет. Все как в родном Союзе. Впрочем, она и ни к чему. Даже из „холодного" крана течет тепловатая водица. Но все же душ малость освежает. Побриться бы еще… Бритва не работает, втыкай штепсель в розетку хоть так, хоть этак. Ну, в точности, как в милой сердцу московской гостинице „Россия". Пойти, спросить у здешней дежурной по этажу? Показать жестами — надо, мол, физиономию поскоблить. А если и дежурные здесь такие же, как в Москве?

С досады я еще раз всаживаю вилку в гнездо. Ж-ж-ж… Ура! Значит, просто барахлили контакты…

Бодрый и благоухающий лосьоном, я опять выхожу на балкон.

Солнце разогнало туман, залив сияет ультрамарином, в него врезается мыс, на нем желтая крепость с маяком. Ветер стал покрепче, это хорошо. Вдыхаю его всей грудью. Море, пестрота и белизна фантастических домов, зелень, праздник света!..

Мой номер на восемнадцатом этаже. Я вижу оранжевые и желтые прямоугольники плоских крыш. Далеко внизу, почти прямо подо мной — белая вилла в грудах зелени. Наверно, школа. К ней сбегаются ребятишки. Я свинчиваю с телекамеры телевичок, смотрю в него как в маленькую подзорную трубу.

Похоже на мой любимый Севастополь. Там по утрам сбегается к школам такая же смуглая ребятня в таких же голубых форменных рубашках. Только там галстуки красные, а здесь — бело-синие. Мне это нравится. Белое и синее — цвета моря и парусов. Цвета приморских городов и южного неба…

Ох, а ведь про это все надо записать, пока есть свободная минута. И про вчерашнее, и про то, что увидел сейчас.

Я вытаскиваю из чемодана тетрадь в белом картонном переплете.

…Эта тетрадь и теперь передо мной. Исписанная, потертая, с выпадающими листами. С адресами гаванских знакомых — учителей, мальчишек (тогдашних мальчишек). С какими-то листовками, пригласительными билетами и квитанциями, вложенными между страниц. С засохшими листьями и стеблями травы, которые сорвал я на обочине шоссе где-то у городка Пинар-дель-Рио. С пожеланиями кубинских поэтов, которые писали в этой тетрадке прощальные слова, когда мы отмечали наш отъезд в старинном кабачке „Casa de los vinos"…

Я, случается, листаю эту тетрадь. Но не часто. Чаще „листаю" свою память. Она что-то отбросила напрочь, а что-то сохранила навсегда: лица, встречи, краски, картины. Случайные, казалось бы, эпизоды. Моментальные, но не забытые впечатления. Времени виднее, что оставлять человеку.

Сначала я думал, что эта тетрадка поможет мне написать книгу — сразу после возвращения, по горячим следам. За месяц жизни на Кубе материала набралось так много, что пиши в любом жанре. Хочешь — серию репортажей „Под солнцем Гаваны", хочешь — приключенческую повесть о кубинских ребятах времен революции…

Почти ничего я тогда не написал. Только несколько заметок для журнала „Пионер".

А тетрадь лежала, лежала… Вместе с пачкой фотоснимков и рулоном любительской кинопленки…

И вот через двадцать с лишним лет, когда и Куба уже не та и пообрывались знакомства и переписка, и давно выросли ребята, с которыми я подружился в Гаване, все чаще слышу я, как в городе на берегу Мексиканского залива кричат петухи. Правда слышу. На рассвете.

Казалось бы, какой смысл писать это сейчас?

Но, может быть, потому и тянет к карандашу и бумаге кубинская тема, что время тех встреч стало далеким. Почти таким же далеким, как детство, как студенческие годы. Времена эти переплетаются в памяти, вытягиваются в причудливую цепь событий и воспоминаний. Звенья этой цепи связаны по своим законам, неподвластным строгой хронологии. И тогда ярче, живее, интересней встает перед глазами прошлая жизнь.

А она, эта жизнь, нужна ли кому-то, кроме меня? Возможно, что вовсе не нужна.

Но вдруг рассказ о прошлом разбудит отголоски памяти еще в чьей-то душе? Ведь мы все — рядом друг с другом на этой Земле. Все мы — похожи…

Едва я кончаю запись в тетради, как трезвонит на гостиничной тумбочке телефон. О, Господи, кто мне может звонить здесь, на другом полушарии нашей матушки-Земли?

Оказывается, Мадам.

Накануне мы с ней поругались (очень уж она изображала начальницу), но сейчас голос ее сладок, даже кокетлив:

— Буэнос диос, компаньеро Слава! Через десять минут мы собираемся на площадке у лифта и спускаемся в ресторан завтракать. Надеюсь, вы хорошо спали?

Я изысканно благодарю ее на смеси испанского со средне-уральским и натягиваю белую рубашку.

Ресторан — роскошен. Стулья — позолоченные. Но спинки у них страшно неудобные, выгнутые вперед, сидеть приходится нагнувшись и выпятив зад. Какой садист придумал это орудие пытки?

Завтрак — бифштекс из рыбы, соки и целая груда какой-то кислой травы. Вкус и степень жесткости бифштекса таковы, что я вслух вспоминаю исполинскую рыбу-меч, которую в здешних водах поймал когда-то знаменитый хемингуэевский Старик. Мадам возмущенно округляет глаза. Куба — бедная страна, все отдавшая для революции! Поэтому всякие намеки на скудость здешнего меню нетактичны, аполитичны и безнравственны. А я что такого сказал? Просто вспомнил Хемингуэя — у него здесь были любимые места.

Дабы не допустить нового политического промаха, я молча налегаю на траву. Большинство наших „компаньерос“, попробовав ее, незаметно морщатся. Но я поливаю этот „силос“ рыжим соусом и лопаю, как корова. У меня авитаминоз. Официант, потрясенный способностью русских поглощать неимоверное количество хлеба, приносит одну корзину булочек за другой.

Мадам наставляет нас:

— В одиннадцать часов придут товарищи из „Унеака“ — это Союз кубинских писателей и художников — приведут к нам постоянного сопровождающего, и начнется культурная программа. А до этого часа можно отдохнуть или погулять. Но не советую отходить далеко от гостиницы. Мало ли что…

Это уж фиг вам, сеньора Мадам!

Мы с Барбудо перемигиваемся и спешим к выходу.

Город распахнулся нам навстречу, едва мы шагнули из отеля. Белый, шумный, дружелюбный. С запахами нагретых камней, асфальта, бензина и чего-то незнакомого — тропического. Наверно, так пахла здешняя зелень.

Сразу же — веселые голоса и смех. Это учительница-негритянка вела по тротуару вереницу школьной малышни в бело-синих галстучках. Ребятишки разом узнали в нас иностранцев, замахали руками, заулыбались. А кто-то и загримасничал, погладывая на наши фотоаппараты: вдруг вздумаем снимать. Учительница тоже поулыбалась нам. А дольше всех сияла улыбкой и махала коричневой ладошкой курчавая черноглазая девчушка. Пока не свернула за угол.

Под ногами плиты с цветным антильским орнаментом. Над головами — белые этажи и верхушки пальм. И какие-то памятники на перекрестках и маленьких площадях. На одном — в виде белой колонны — сбита макушка.

Шли навстречу морщинистые черные старухи в соломенных шляпах и с сигарами в редкозубых ртах. Шагали солдаты — у каждого из открытой кобуры картинно торчала рукоять кольта. Девицы в пестрых юбочках — самых что ни на есть „мини" — одаривали нас пунцовыми улыбками. Улыбки казались не менее жаркими, чем воздух Гаваны.

Впрочем, жару то и дело прогоняли порывы ветра. Прохладные, похожие на взмахи громадных влажных крыльев, радостно пахнущие морем.

Ветер летел от набережной, которая (мы уже знали) называлась Малекон. Массивный гранитный парапет отгораживал Гавану от Мексиканского залива. Залив сверкал синевой и пенистыми гребешками.

И мы с Барбудо поспешили туда — на встречу с тропическим морем.

Через парапет летели брызги прибоя. Внизу, под ограждением, лежали желтые громадные камни, а между ними — квадратные углубления: словно кто-то нарочно вырезал в скалах неглубокие бассейны. В этих каменных ваннах резвилась голая коричневая ребятня.

На парапете стоял парнишка-негр. Лет пятнадцати. В мятых серых штанах и куцей белой распашонке. Он занимался интересным и необычайным (на первый взгляд) делом: запускал бумажного змея!

Ромбовидный белый змей поднялся уже высоко и мотал украшенным бантиками хвостом на уровне верхнего, двадцать там какого-то этажа нашей „Гаваны Либре“.

Увидавши нас, парнишка улыбнулся толстыми губами — чуть смущенно. Может быть решил, что мы подумаем: такой большой, а забавляется как дитя.

Но мы так не подумали. Просто обрадовались. И я вытащил из сумки маленькую, как портсигар, кинокамеру „Экран". Жестами спросил:

— Можно снять тебя и твоего змея?

Парнишка весело закивал.

Я пожужжал „Экраном" и, гордый своими познаниями в испанском языке, сказал:

— Грасиас, мучачо! — То есть „спасибо, мальчик!"

Мучачо опять закивал и вопросительно произнес:

— Чинче…

Я замигал, разом осознав скудость своего словарного запаса. Виновато глянул на Барбудо:

— Чего это он?

— Вроде как значок просит на память, — неуверенно предположил мой бородатый спутник.

Значок нашелся. С красным флагом и крейсером „Аврора". Парнишка затанцевал от радости. И левой рукой (в правой была нитка) ловко прицепил „Аврору“ на распашонку.

— Грасиас, компаньерос!

Мы закивали в ответ, потом я показал на змей и уверенно заявил:

— Битанго! Си?

Знаю, мол, что это за штука.

Но темнокожий хозяин змея смотрел непонимающе.

— Битанго? — повторил я уже без прежней самоуверенности.

Паренек виновато пожал плечами.

Вот тебе и на! Стало мне досадно и перед Барбудо неловко. И это была, пожалуй, моя первая негативная эмоция на Кубе.

Или этот юный антилец бестолков, или я что-то напутал?

Но я напутать не мог! Я точно знал, что воздушный змей по-испански называется „bitango".

2

Слово „битанго" уносит мою память во времена университетской юности.

Пятидесятые годы, вторая половина…

Нас было трое друзей.

Сейчас, по-моему, романтика той студенческой жизни полностью канула в былое.

Мы обитали на частных квартирах. Сперва в приземистом частном доме с огородом, на улице Циолковского, у хозяйки „бабы Кати". А через год перебрались в дом поновее, к некоему „дядьке Сашке". Это был молчаливый прижимистый мужичок. Он не любил давать взаймы, но на вольности студенческого бытия смотрел философски. Не грозил, как баба Катя, пожаловаться на наше поведение в деканат. К тому же, как потом выяснилось, внутри он был не так прост, и даже писал по ночам стихи. Кроме того, была у дядьки Сашки незамужняя дочь, по-доброму и бескорыстно благоволившая нам.

Иногда в соседних комнатах жили другие студенческие компании. Мы с ними держались по-приятельски, иногда по праздникам устраивали общие застолья. Но внутрь своего тройственного союза никого не допускали.

Союз наш — это студент филфака Виталий, мой коллега-журналист (только на курс младше) Леонид и я грешный…

С Виталием сошлись мы сразу. Оказалось, что его мама — мир тесен! — в городе Ханты-Мансийске, в начальной школе учит мою племянницу. И сам Виталий — из того же города. То есть мы земляки — оба из тюменских краев!

Ленька примкнул к нам попозже, но крепко.

Мы жили коммуной.

Каждый месяц мы складывали в общую кассу наши стипендии, сообща решали, какие кому надо купить самые необходимые вещи — одному брюки, другому зубную щетку. Затем запасались в магазине тридцатью пачками с концентратом горохового супа — это гарантировало нам хотя бы раз в сутки тарелку горячей похлебки. Откладывали и деньги на хлеб.

На карманные расходы и на удовольствия шло то, что получали из дома или зарабатывали „творческим трудом" — заметками и репортажами в „Вечерке". Но и эти капиталы были, по сути дела общие: постоянно делились мы друг с другом и не считали, что даем в долг. Чего там, свои люди!

Общими были у нас пепельница из синего стекла (хотя я не курил) и настольная лампа с зеленым фаянсовым абажуром. А также политическая карта мира, на которую мы наклеивали понравившиеся газетные заголовки и набранные крупным шрифтом изречения. В том числе непонятные. Например: „Appia limonappia oppia spuma!" До сих пор не знаю, что это такое.

Мы провели вместе немало вечеров у нашей зеленой лампы.

Конечно, была у каждого и своя жизнь: приятели на курсе, стенгазеты, литобъединения, спортсекции и все такое прочее. Были и сердечные романы со свиданиями и провожаниями по. ночам — как у всех в такие годы.

Надо сказать, что у Виталия и у меня амурные дела не отнимали много времени и носили характер вполне платонический. Ленечка же порой всерьез окунался в „сладкий мир любви". Случалось, исчезал на несколько дней. Тогда мы со вздохом говорили:

— Шевалье д’Эрбле ухлестнул за очередной герцогиней де Шеврез.

Конечно, когда дружат трое, от сравнения со знаменитыми мушкетерами не уйти. Правда, в нашем случае была натяжка — ни я, ни Виталий не тянули на роль бескомпромиссного и неустрашимого графа де ла Фер и уж никоим образом не походили на Портоса. Зато Ленька был истинный Арамис. Со своими тайнами, интригами на стороне и уклончивой улыбкой под темным пушком на верхней губе. Впрочем, этот никак не вредило нашей дружбе.

Связывало нас многое.

Жило в нас постоянное опасение, что „столько лет уже прожили, а ничего путного до сих пор не написали!"

В творческих муках пребывали мы почти все время. Виталий сочинял фантастические рассказы и, по-моему, эссе об Александре Грине и Жюле Верне. Ленька, насколько помню, — новеллы в духе Эдгара По. Я тогда еще не совсем бросил стихи, но брался уже и за прозу. Именно в ту пору, в нашей комнатушке, сидя на поленьях у горящей печки, я придумал и написал свой первый „морской" рассказ „Табакерка из бухты Порт-Джексон". Его вскоре, изрядно „построгав" и сократив название до вульгарной „Табакерки", напечатал „Уральский следопыт"…

Иногда мы ударялись в коллективное творчество. Сперва вместе пытались дописать мою повесть-сказку „Страна Синей Чайки", которую я начал еще после первого курса, во время осенней работы на целине. Затем придумали похождения трех американских авантюристов в преисподней.

Прямо скажем, социалистическим реализмом в тех вещах не пахло.

А еще была у нас общая музыка. В те годы как раз вошли в моду долгоиграющие пластинки. Леонид — великий знаток радиотехники — своими руками смастерил электропроигрыватель. И каждый вечер звучали у нас то рапсодии Листа и Первый концерт Чайковского в исполнении Вана Клиберна, то сонаты Бетховена, которые темпераментно играла Мария Гинзбург…

Нет, не чурались мы ни песенок Лолиты Торрес и Робертино Лоретта, ни модных „Ландышей" и „Мишки" с его утраченной улыбкой, ни лихого джаза Эдди Рознера. Но только листовские „Грезы любви" могли пробудить в нас высокую печаль и тягу к творчеству, только бетховенская Восьмая соната разжигала в душах стремление к активным действиям. Причем, не всегда „творческим"…

Бывало, что после окончания сонаты Ленька брал гитару, начинал постукивать по ней пальцами и, отрешенно глядя поверх голов, со значительностью в голосе вопрошал:

— А что, братия, не предаться ли нам пьянству и разврату?

— Предаться! — я быстро спускал с кровати ноги.

Виталий отрывался от очередного опуса советской (жиденькой в ту эпоху) фантастики, поправлял мизинцем очки и, слегка заикаясь от прихлынувшего энтузиазма, произносил:

— От-тчего же не предаться, если есть н-на то желание и необходимая финансовая б-база…

Необходимой базы чаще всего не было, но кое-что по карманам наскребали. И топали на ближнюю улицу Белинского, где в продуктовом магазине имелось „Плодовоягодное" или „Волжское" — самые дешевые напитки из тогдашнего алкогольного ассортимента.

Прихватив по бутылке на брата, мы спешили домой. И были уверены, что этого двенадцатиградусного пойла, по поллитра на нос, хватит нам до глубокой ночи.

Потом, часов в одиннадцать, выяснялось, что в бутылках пусто, а душа просит еще. Достать это „еще" можно было лишь в дежурном магазинчике у трамвайного депо на улице Фрунзе. Он работал до полуночи, а одно время даже до двух ночи.

Кому идти за четвертой бутылкой (по ночным глухим улицам, за десяток кварталов)?

Кидали жребий. Чаще всего выпадало Виталию. Тот, однако, завалившись на кровать, заявлял о нарушениях в процедуре ’ жеребьевки. О больной ноге. О том, что „вообще почему всегда я да я?" И наконец соглашался идти, если только… мы пойдем с ним.

И мы шли. Не сразу, правда, а сперва изобличив вероломного злодея в беспринципности, отсутствии благородства, в чудовищной лени и заодно в обжорстве, ибо этот чревоугодник всегда сверх меры налегал на нехитрую нашу закуску.

Поход в ночную лавочку был овеян некоторой романтикой: сугробы, звезды, мерцающие трамвайные рельсы, безлюдность переулков, где погасли все огни… Лишь в трамвайном парке горели фонари, да призывно светилось окошко вожделенной торговой точки. (А если дело происходило осенью или холодной весной, то и черная слякоть вносила в наше путешествие элемент экзотики; тем более, что дома ожидал нас уют зеленой лампы и тепло недавно истопленной печки).

Внутри магазинчика стояла молчаливая очередь. В ней — немало коллег-студиозусов из ближнего общежития. Тех, кому тоже „малость не хватило". По заведенному этикету все делали вид, что незнакомы друг с другом, если даже стояли в затылок однокурснику. На всякий случай. Ибо существовала теоретическая опасность, что какой-нибудь гад стукнет в деканате, что „такой-то ночью покупал бутылку“. Впрочем, не помню, чтобы кто-то стукнул на нас хоть раз.

Обратный путь был веселее. Снег звенел бодро, звезды сияли приветливо. Конечно! Ведь у нас было еще по несколько глотков, а времени впереди — вся ночь. Для болтовни и песен.

Настроение могла испортить лишь несколько царапающая мысль, что не готовы конспекты к семинару по истории КПСС или диамату. Ну да, авось, пронесет.

…Однако ночной поход — это еще не скоро! А пока мы выставляли на стол, рядом с милой лампой, посуду. Вытирали полотенцем алюминиевые вилки. Дочь дядьки Сашки оделяла нас вареной картошечкой и луком. Мы наливали по полстакана.

Таким образом первая часть программы — „пьянство" — обретала реальные черты. „Разврат" же имелся ввиду чисто идеологический. Это были наши пиратские песни.

Мы их сочиняли сами.

Сделав глоток для вдохновения, Ленька снова брал гитару. Струны рокотали вступление. А потом:

Глухая ночь глядит в упор,

Как черный револьвер…

И мы подхватывали:

Трубят ночные ветры сбор,

Сзывая БВР!

„БВР“ — так назывался наш союз. „Братство Веселого Роджера". Гимн этого братства мы сочинили на мотив песни о почтовом дилижансе из радиоспектакля „Клуб знаменитых капитанов". Оттуда же позаимствовали и кое-какие слова. Но большинство слов были наши собственные.

Пират, ты гол и одинок,

Тебя в грядущем ждет

Не в тихой спальне огонек —

Палач и эшафот! —

вдохновенно вопили мы. —

Пусть плакать некому по нас —

Нас море отпоет!

Пусть близок, близок смертный час,

Но мы возьмем свое!

По сути дела, мы были мальчишками — все еще с замашками школьников, с неостывшей страстью к игре и приключениям. Позади не было почти ничего, кроме детства, а впереди — вся жизнь. А смертный час, о котором голосили мы столь мужественно, по правде-то виделся нам лишь где-то за бесконечностью.

Флибустьерский азарт морских романов шипел и булькал в наших душах, как свежая газировка. И выплескивался в отнюдь не комсомольских песнях:

В детстве рождалась в нас странная мечта,

Ветер соленый к нам в гости прилетал.

Запахи моря приносил муссон,

С морем познакомил нас бродяга Стивенсон…

„Гимн БВР“ был первой песней нашего Братства, затем появились другие.

Там за синей рекой — Аргентина

В перезвоне клинков и гитар, —

пели мы на мотив Сороковой симфонии Моцарта. А под собственные мелодии — „Влюбленного пирата", „Старого подшкипера", „Корсарский вальс", „Бой в Наветренном проливе" и всякие другие.

Потом этим песням дали мы общее название — „Караибский цикл".

Именно Караибский. Так называлось тогда центрально-американское море, где в прошлые времена вовсю резвились джентльмены удачи. Лишь через несколько лет вдруг стало именоваться оно не Караибским, а Карибским.

Злые языки утверждали, что Никита Сергеевич Хрущев однажды в какой-то речи о кубинских проблемах то ли оговорился, то ли просто проглотил в спешке вторую букву „а" в имени моря. Ну, и географы решили, что, если генсек говорит именно так, значит, оно и правильнее.

А может быть, у географов появились и другие, более научные соображения, не знаю. Так или иначе — море сделалось Карибским, а цикл наших пиратских песен сохранил прежнее гордое название — Караибский.

Кое-что из него пели потом юные мореходы отряда „Каравелла". Но не все. Не будешь ведь включать в пионерский репертуар такое, например:

Светит полная Луна,

Денег нету ни хрена…

Эту безыдейную песенку я сочинил вечером, в начале ноября, когда в окно действительно светила Луна. И что касается денег, ситуация была точно как в этой песне. Стипендию задержали, все запасы кончились. Настроение — подстать ситуации.

В трюме — хлеба и вина

Голый шиш… —

меланхолично мурлыкал я, подбирая рифмы.

Потом придумалось так:

Отгони ленивый сон,

Заряди свой смит-вессон,

За добычей снаряжен

Бриг „Малыш"…

Ленька угрюмо сопел: он не мог даже подыграть мне — полностью вышла из строя гитара.

Виталий время от времени подавал реплики, что все это, мол, наказание судьбы за нашу вопиющую беспринципность. Дело в том, что недавно мы с Ленькой написали для „Вечерки" лихой фельетон о забегаловке со скоростным обслуживанием (стопка, бутерброд — проходи; стопка, бутерброд — проходи). Заведение это какая-то столовая поставила на улице Малышева, примерно там, где сейчас ворота Исторического сквера (прошу читателей не забывать, что речь идет о славном граде Свердловске — ныне Екатеринбурге). Мы — авторы фельетона — изливали язвительный гнев по поводу спаивания населения. Фельетон был напечатан, „пьяную лавочку" переделали в молочную, нам выплатили гонорар, который мы тут же и пустили на две бутылки портвейна „Три семерки" (кстати, очень хорошего, сейчас такой — редкость). Вот этот наш поступок Виталий и характеризовал как беспринципность.

Ленька заметил, что когда наш друг этот портвейн потреблял, речи о беспринципности почему-то не шло. На что этот тип резонно ответил:

— Потому и не шло, что потреблял.

Логика…

Абордажный наш налет

В наши души свет прольет, —

совсем бездарно плел я рифму за рифмой. И наконец умолк: что дальше-то?

…Свет в наши души пролила не воображаемая абордажная схватка, а дочь дядьки Сашки. Она заглянула в дверь и сообщила, что днем с почты принесли мне извещение на перевод. На сто рублей! Из Ханты-Мансийска.

О, с какой новой силой возлюбил я свою старшую сестрицу, которая решила порадовать брата-студента к Октябрьскому празднику!

А на хозяйкину дочку закричал:

— Что же ты раньше-то молчала! Почта уже закрыта!

— Открыта, успеете еще.

И мы успели. И на почту, и в магазин. Не за презренной пищею для нашего желудка, а за хлебом духовным, то есть за новой гитарой.

Гитара, правда, стоила ровно сотню — опять не осталось ни копейки. Но мы, окрыленные, заскочили в общежитие к нашим девчонкам и заняли двадцать пять рублей. Хватило на бутылку портвейна, буханку и даже осталась пятерка.

И был „караибский“ вечер! И была новая песня, к которой Ленька тут же подобрал мелодию. И первое ее исполнение мы посвятили моей сестре Людмиле, о чем я сообщил ей в письме (на которые вообще-то был не большой охотник).

А на оставшуюся пятерку я следующим утром купил испанско-русский словарь. В букинистической лавке на улице Восьмого марта. Потертый, маленький, в корочке из красного коленкора. Издание тридцать седьмого года. Того года, когда в Испании шла гражданская война.

Может, в то время словарь побывал у кого-то из наших, из русских, которые дрались там в рядах республиканцев. А может, листал его, заучивая незнакомые звучные слова, какой-нибудь отчаянный пацан, собравшийся удрать из дома, чтобы помочь защитникам Барселоны и Мадрида. Говорят, были в ту пору такие мальчишки…

Виталий и Ленька не осудили меня за непрактичную трату последних денег. Ведь испанский язык был и языком Латинской Америки. А эта земля волновала нас всех одинаково.

Не только легендами о флибустьерах Караибского моря волновала. Был у нас и более глубокий интерес. На самодельной неструганой полке стояло немало книг о том далеком мире. Артур Лундквист — „Вулканический континент'*, Аркадий Фидлер — „Зов Амазонки", Александр Гумбольдт — „В дебрях Южной Америки". И даже академические тома, где излагалась этнография индейских племен. Я всерьез думал, что когда-нибудь напишу роман о загадках затерянных в сельве древних городов. Ленька, по-моему, втайне мечтал удрать в те края и всласть попутешествовать по Ориноко и Укаяли (конечно, заводя амурные связи с пылкими креолками). Виталия же волновала связь исчезнувших цивилизаций с посланцами звезд…

Ну, а кроме того — „вторая Испания"! Куба! Это отзывалось в каждой душе: „Шхуна „Гранма"… Сант-Яго… Сьерра-Маэстра… „Патриа о муэрте!"

Еще сдержанно, хотя и с одобрением высказывались о легендарных бородачах газеты. Еще не было победы. Но мы эту победу ждали! Потому что там воевали наши братья по духу. Молодые! Бескорыстные! Отчаянные! Все готовые отдать, чтобы „сладкое слово Свобода" стало явью.

Уж они-то, когда возьмут власть, не позволят, чтобы слово расходилось с делом! Не дадут затравить писателя, если найдется у них свой Пастернак. Не станут клеймить и выгонять студентов, если кто-то обнаружит в их стихах „идеалистические ноты"! Газеты не будут поливать помоями молодых поэтов, которые собирают вокруг себя тысячные толпы! Никто не посмеет загонять людей на праздничные демонстрации под угрозой лишения стипендии!.. Они покажут вам, зажравшимся чинодралам всего мира, что такое настоящая революция!..

Кто же из нас тогда знал, чем это кончится?

Кому ведомо было, что любая революция — поначалу всегда гордая, искренняя, юная — в самой себе несет зародыш собственной гибели или перерождения?

Кто понимал, что рыцарь свободы хорош, когда он на боевом коне, на баррикаде или даже на эшафоте? А победивший революционер должен уйти или стать политиком. Политика же…

И чем самоотверженней сражался человек за счастье людей, тем крепче в нем уверенность, что теперь только он знает, как наделить страну этим счастьем сполна. А кто ему не верит — пожалеет…

Так хорошо все начиналось! Январь пятьдесят девятого, ликующие толпы в Гаване. Семнадцатилетние учителя, спешащие в горные деревни, чтобы научить грамоте больших и малых. Герои Плайя-Хирон…

А помните газетные снимки шестьдесят первого? Молодой Фидель и Гагарин! Рукопожатие, ослепительные улыбки. „Два героя, два майора!" — восхищались корреспонденты.

Он и правда был майором — герой тогдашней Кубы. Команданте — это и значит майор. Не было тогда еще там генеральских „команданте де дивизион", „команданте де бригада"…

Эх, если бы он мог навсегда остаться просто славным команданте! Нет, не судьба… Прямо как у Киплинга:

Увы, по решенью коварных небес

Отмечен я жребием черным:

Я — вольный бродяга Диего Вальдес —

Зовусь адмиралом верховным…

Впрочем, все это будет после: сперва — сомнения, которые прогоняешь даже от себя. Потом — похожее на грустный вздох признание фактов. И наконец — горечь. Привычная уже.

Да, это будет, но уже в другой жизни. А пока ленькина гитара сотрясалась от рваных аккордов яростного марша:

Сражайтесь, кубинцы!

Свобода родины пусть будет вам наградой!..

Нет, мы не были так наивны, чтобы пытаться бежать в Сьерра-Маэстра.

Но все же, все же… И казалось, что гордый испанский язык пригодится…

Конечно, не было у нас ни времени, ни терпения, чтобы учить его всерьез. Но, как могли, учили. Например, отдельные слова, наугад.

— А скажите мне, уважаемые сеньоры, — вопрошал, лежа на кровати, Виталий, — что, по-вашему, означает слово „адормидера"?

— По-моему, это самка верблюда, — высказывал догадку Ленька.

— Сам ты… Это мак! А что такое „банана"?

— Провалиться мне, если не банан, — сумрачно откликался Ленька, огорченный предыдущим промахом.

— Умница! А что такое „битанго"?

Так я впервые услышал это слово. Оно прозвучало, как название танца или цветка. Или имя заморского города.

Если бы я знал его раньше, то назвал бы так столицу в своей „Стране Синей Чайки".

— Витька, что это? — я на своей постели приподнялся на локте.

— Воздушный змей.

3

Это было — как зазвучавшая струна.

Представьте, ведь могло за этим словом оказаться и что-нибудь скучное, ненужное, отталкивающее даже. А тут — воздушный змей! Одна из радостей моего (тогда еще недалекого) детства.

Когда я был восторженным и неумелым дошколенком, воздушные змеи часто парили над нашим кварталом.

Их запускали мальчишки постарше. С крыш. А мы, малыши, стоя внизу, готовы были бесконечно смотреть на это чудо. На волшебное действо, которое напрямую связывало человека с небом.

Запрокинув головы и приоткрыв рты, замирали мы на краю деревянного тротуара — я, Семка Левитин, Толька Петров. А через дорогу от нас, на невысоком доме, у печной трубы священнодействовали двое незнакомых ребят — решительных, самостоятельных, с сипловатыми от курева голосами. Голоса эти были хорошо слышны, и мы ловили каждое слово:

— Че, будем сматывать?

— Обождем еще.

— В столовку пора. А потом в магазин. Мамка сказала, если карточку на жиры сегодня не отоварю, ноги оборвет.

— Ну давай еще маленько…

А белый змей их стоял в синеве высоко-высоко. И чуть подрагивал хвостом.

— Наверно, выше самолета, — благоговейным шепотом произнес Семка.

— Не выше. До самолета ниток не хватит, — сказал рыжий спорщик Толька.

— Хватит, если много катушек, — сказал я.

— Вот как стукну!

— Обратно отоваришься!

Семка вздохнул:

— Щас будут спускать. Жалко.

— Не будут, — заявил Толька.

— Они же говорят: в столовку надо…

Змей вздрогнул и потихоньку пошел вниз.

„Столовка", „карточки на жиры“. Слова и быт военного времени. Всегда живущий в желудке, сосущий такой голод. И такой же постоянный, тоже сосущий страх за тех, кто на войне… Но лето! Но змеи в воздухе! Но детство!..

— Мамка клейстер сварит, я себе тоже змея сделаю, — заявил Рыжий.

— Фиг у тебя получится, — машинально сказал я, наблюдая за снижением белого змея.

— Вот как дам щас! Получится!

Мы подрались, но только чуть-чуть, Семка распихал нас в разные стороны:

— Че, силы девать некуда?

.. А потом у меня появился собственный змей.

Его принес дядя Боря.

Это было уже в сорок пятом, в августе. Осень в те дни намекала о скором приходе. Стоял зябкий денек — без дождя, но серый и ветреный.

Дядя Боря позвал меня в свою комнатушку.

— Смотри, что я нашел. Валялся на газоне на Первомайской. Целенький.

Змей, склеенный из дранок и журнального листа, и правда был цел. Только без хвоста. Но разве долго надрать для хвоста мочалы? Из рогожи, которой обита в сенях дверь…

— Мама, смотри, что дядя Боря мне подарил!

— Что?.. А, хорошо. Только не кричи так.

— Дай мне нитки! Я буду запускать!

— Нитки? Подожди-ка… Нет уж, с этим змеем на улицу, пожалуйста, не суйся.

— Почему? — обиженно взвыл я.

И дядя Боря удивился:

— Почему не поиграть с ним на дворе?

— Что малый, что старый… Посмотрите, что на этом змее!

Мы посмотрели. А что особенного? Напечатанные коричневой краской буквы, мелкий шрифт. Снимок — станция метро. И портрет чей-то. Чей? А, Кагановича. Одного из наших вождей, верного помощника товарища Сталина. Ну и что?

— Ну и что такого? — сказал дядя Боря.

— В лужу эта игрушка плюхнется, а кто-нибудь спросит: „Это чей змей? Это чей сын? А, так это вы, гражданка, научили его вождей в грязи валять?11

Я, хотя и малыш был, а кое-что про это уже слышал и понимал. Горестно глянул на дядюшку. Тот заворчал:

— Всегда так. Хочешь, как лучше, а тебя по рукам…

— Лучше здесь по рукам, чем там по голове… — значительно сказала мама.

Я уже всхлипывал. Счастье было так близко, и вдруг…

Дядя Боря покряхтел.

— Ладно, пойдем, племянничек…

В своей комнатке дядя Боря осторожно оторвал от змея дранки. Нашел газетный лист — без всяких портретов. Попросил у мамы горсточку муки и на плитке сварил в консервной банке клейстер. И сделал нового змея! Крупней первого!

Когда змей подсох, он гудел, если по нему щелкали пальцем, словно музыкальный инструмент — тугой, легонький. Кроме того, дядюшка сделал на нем трещотку — бумажную полоску на нитке у переднего, выгнутого края.

Я тайком надергал из двери пук мочалы.

Мама, повздыхав (нитки — вещь не дешевая), дала моток десятого номера.

— Только не вздумай лезть на крышу, пускай на дворе.

— Не полезу…

Я дразнил когда-то Рыжего за трусость, однако сам тоже не посмел бы забраться ни на сарай, ни на дом. Флигель наш хотя и одноэтажный, но если брякнешься — ой-ей…

Двор был пуст. Я побегал от калитки до заднего забора. Змей за мной взлетал на коротком поводке и радостно трещал. Но запустить его с земли в небо никак не получалось, не хватало внизу ветра.

И тут, мне на счастье, вышел на крыльцо Лешка Шалимов.

Я остановился. Он подошел. Потрогал змея, сказал без привычной усмешки:

— Ух ты, хороший какой. Сам делал?

— Ага! То есть с дядей Борей. Он мне помогал…

Лешке бы уличить меня и похихикать, но он сказал опять серьезным тоном:

— А чего по двору-то бегаешь? Айда на крышу.

— А… Айда!

Конечно, мама не велела. Но не велела одному, а Лешка-то, он же большой и сильный! И смелый!

Приставная лестница вела к чердачному окну и дальше — на край двускатной железной кровли. Лешка взял змея и полез впереди. Я — часто дыша — следом.

Перекладины были прочные, однако ноги у меня дрожали. Это было первое в моей жизни восхождение на такую высоту.

А высота была — ого-го! Оказалось, что с крыши виден весь квартал. Соседние дворы и огороды. И цирк в ближнем сквере, и театр, и стройная красивая колокольня. Не та, что видна и с крыльца, над забором, а другая, на далекой улице Семакова.

И ветер какой! Ровный, плотный! Зазеваешься — и снимет тебя с крыши как пушинку.

Лешка, не оглядываясь, пошел к середине крыши — бу-бух по железу. Я, обмирая, двинулся частыми шажками за ним. Отчаянно вцепился в лямки собственных штанов, потому что больше цепляться было не за что.

— Леш, подожди…

И в этот миг случилось то, о чем предупреждала мама. Мамы — они ведь всегда правы.

Кто-то незадолго до того закинул на крышу недоеденный гнилой помидор. Я смотрел в спину Лешке, объедок не заметил и ступил на него. Бах, трах! „А-а-а!“

Скат был крутой. Шлепнувшись, я стремительно поехал на штанах к железному краю. Инстинкт заставил меня перевернуться на пузо, раскинуть руки и ноги, но это не помогло. Подошвы сандалий с маху продавили ржавую загнутую кромку водостока, я ухнул вниз, но в последний миг пальцы зацепились за тот же водосток.

— Лешка-а-а!

Я болтался над огородными грядами, что вплотную подступали к дому с восточной стороны — там был уже не наш двор, а соседей, Лазарчуков. Зашелся лаем сидевший на цепи свирепый Джек,

Сколько метров подо мною? Четыре, пять? Мне казалось — гибельная пропасть. Да и по правде можно было поломать ноги. До сих пор помню тот ужас.

Лешкины шаги прогремели по железу. Крепкие пальцы ухватили меня за кисть руки, за лямку, за штаны, за ногу!.. Ух и силач же он, Лешка! Вздернул меня наверх, словно пустой мешок из-под картошки. Рывком поставил на ноги,

— Перетрухал малость? Ничего, щас отдышишься.

Я всхлипывал и дрожал. Самым естественным делом было бы тут же слезть вниз, прореветься в каком-нибудь уголке, переварить в себе весь этот ужас, а потом пойти и признаться маме.

Но Лешка судил иначе.

Не отпуская меня, он поднял с крыши нашего змея.

— Хорошо, что не унесло. Пошли повыше, оттуда не слетишь. — И потянул меня на самый гребень.

— Леш… Я…

— Пошли, пошли.

Мне — куда деваться? Вцепился в его широкий свитер.

На гребне Лешка расставил ноги: левый ботинок на одном скате, правый — на другом.

— Вставай так же.

— Я буду за тебя держаться…

— Держись. И меня держи. Не бойся. Если друг друга держим, тогда не опасно.

Я крепко ухватил его талию. Щекой прижался к плечу.

Конечно, я мешал Лешке управляться со змеем. Но Лешка меня не ругал. Понимал. И мне стало спокойнее. Лешка был тахой уверенный, прочный, как скала.

Сейчас-то я понимаю, что никакая он был не скала, а тощий десятилетний пацаненок. Тонкошеий, лопоухий, с конопушками на острых скулах. Однако в трт момент не было для меня человека надежнее, чем сосед и друг Лешка.

Возможно, он тоже побаивался. И скорее всего, большого опыта в запуске змеев у него не было. Но все же он его запустил! И змей начал уходить в облачную, серук? с синими проплешинами высоту.

И, наконец, катушка размоталась вся, а змей стал совсем маленьким. А трещотка, несмотря на такую дальность, была слышна отчетливо, громко! Над всеми окрестными улицами!

Я все еще зябко вздрагивал и обнимал Лешкину талию. Он сказал:

— А ты молодец. Как ловко зацепился за край, чтоб не слететь! Руки у тебя крепкие. Рыжий — тот бы сразу бултых.

— Леш… Ты никому не говори, что я ревел, ладно?

— А разве ты ревел? — удивился он.

Я благодарно вздохнул.

— Ты теперь вот что, держись за меня одной рукой, — деловито предложил Лешка. — А в другую возьми нитку. Хочешь?

— Ага…

Он дал мне в кулак катушку с привязанным концом нити. И я сразу ощутил, как живет к небе змей.

Жизнь его передавалась по нити, как по чуткой жилке. Дрожание, трепет, вибрация трещетки. Тяжелое колыхание хвоста. Иногда змей ходил из стороны в сторону. Тянул нитку с изрядной силой. Катушка шевелилась в кулаке, как пойманный лягушонок.

Я совсем отцепился от Лешки. Встал прочнее. Пальцами левой руки взял нить повыше катушки. Как струну. В ее дрожании и правда ощущалась струнная музыка.

— Держи крепче.

— Я крепко, Леш…

— Если снижаться начнет, сразу тяни на себя. Только плавно, а то оборвется.

— Ладно…

Змей, однако, не думал снижаться. Он держался в высоте уверенно, и ощущение связи с ним росло во мне и росло.

И было еще одно ощущение! Прочное и теплое. Я словно все еще чувствовал крепкие Лешкины пальцы на запястье. Как он схватил меня, как спас!

.. Потом, когда я стал такой же, как Лешка, то уже не боялся забираться на высокие крыши. И научился мастерить и запускать змеев сам. Особенно я увлекся этим, когда переехал на улицу Грибоедова, в двухэтажный дом, где часть крыши была плоская и широкая, как палуба.

Однажды я запустил с этой крыши красивого белого змея, но ветер вдруг ослаб. Змей начал падать. Помня давний лешкин урок, я плавными взмахами принялся выбирать нить. Но ветер снова рванул и нить порвалась. Змей, дергаясь, как подбитая птица, резко пошел вниз и повис на проводах в квартале от нашего дома. Недалеко от деревянного частокола городской тюрьмы.

Я видел, как часовой на вышке подошел к перилам и внимательно стал смотреть на прилетевшего с неба гостя.

На всякий случай я укрылся за печной трубой. Вдруг часовому стукнет в башку, что я подаю узникам сигнал для побега!..

4

Итак, парнишка-негр не знал слова „битанго".

Он уразумел, наконец, что я интересуюсь названием змея, и просиял улыбкой:

— Комета!

Ну что же, тоже неплохо. Подходящее имя для хвостатого летуна.

Стоит ли, в конце концов, огорчаться из-за каких-то лингвистических разночтений!

А „комета" в небе была уже не одна! Еще несколько мальчишек, стоя на парапете, запускали змеев. Уж очень подходящий дул с залива ветер.

А потом… Потом оказалось, что бумажные змеи — это повальное увлечение гаванских пацанов. Когда начинает дуть такой вот ровный, но отнюдь не слабенький норд-вест, над крышами кубинской столицы подымается множество бумажных летунов. Разной формы, хвостатых и бесхвостых, простеньких и сложной конструкции, из яркой бумаги и простых газет.

Так было и в тот день.

Официальные встречи и дела не заняли много времени, и после обеда мы с Барбудо снова улизнули из-под бдительного ока Мадам.

На замусоренных тротуарах сидели у порогов невозмутимые старики и старухи. Проносились ободранные (иногда лишь платформа да колеса) автомобили. Одно такое сооружение, зачихав мотором, застряло на краю дороги. Шофер начал копаться в двигателе, тут же собралась толпа шумных советчиков. Завидев нас, они с готовностью приняли картинные позы: фотографируйте, мол, пожалуйста!

Две светлоголовые девчонки подошли несмело, им тоже хотелось сняться. Но засмущались, убежали. А потом осмелели, догнали нас, да еще привели с собой третью — совсем малышку.

Смуглые веселые мальчишки подбегали стайками, громко, но не очень назойливо (скорее выполняя привычный ритуал) просили „чиклос“. Мы уже знали, что это не значки, а жевательная резинка. Видимо, обычай сохранился со времени „американской колонизации". А у нас, высоконравственных советских граждан, какие могли быть „чиклос"? В ту пору жевательная резинка нашей отечественной идеологией отвергалась как признак буржуазного растления. Мы отделывались от дружелюбной гаванской ребятни значками и копеечными монетами, но потом лишь виновато разводили руками. Разве напасешься на такую ораву!

Старая негритянка в немыслимо ярком платье вытащила из складок своего одеяния бутылку рома. Знаками дала понять, что готова обменять на какой-нибудь товар.

Мы опять развели руками.

— О-де-ко-лоно, — хрипло сказала она.

Бутылку великолепного „Гавана-клаб“ за тройной одеколон? Знать заранее, прихватили бы!

Из открытых окон неслись радиоголоса. Смесь румбы и лозунгов. То и дело диктор с раскатистыми „р-р“ сообщал, что „говорит Куба — первая свободная территория Америки" („прима территории либре де Америка" или что-то в этом роде)…

А над всем этих шумом, жарой, весельем, ребячьими криками, тарахтеньем моторов — десятки змеев.

Они реяли в высоте над крышами, рвались с балконов, трепыхались над головами пробегавших мальчишек.

Они были повсюду — над набережной, над бастионами старинных желтых крепостей, над площадью с громадой древнего кафедрального собора, в котором похоронен был или сам Христофор Колумб, или его брат (до сих пор, по-моему, идут об этом споры).

На крыше четырехэтажного дома стоял мальчик в голубой рубашонке, которая трепыхала как флаг. Он тоже готовился запустить змея. И зрители (маленькие и большие) азартно кричали снизу, чтобы он поспешил с этим делом: „Компаньерос советикос" хотят посмотреть, как полетит „комета".

Мы, по правде говоря, не очень-то хотели. Боялись, что вместо змея полетит его хозяин. Причем, не вверх. Но ничего плохого не случилось, змей взмыл, зрители возликовали.

Кстати говоря, забираться на крышу было ни к чему. Ветер продувал улицы насквозь и многие ребята ухитрялись запускать своих „комет" прямо с мостовой. Одна такая компания занималась этим делом на маленькой, окруженной пальмами площади. Три змея реяли над пальмовыми верхушками.

В сторонке от компании стоял мальчуган лет одиннадцати, тоже держал нить змея. Стоял чуть изогнувшись, прислонившись острым плечом к пористым камням бастиона. Тоненький, ровного кофейного цвета, но светловолосый. С крупными локонами и желто-карими глазами в пушистой оторочке ресниц. Этакий юный гранд, потомок испанских рыцарей-мореходов. Только был он не в шелке и бархате, а всего лишь в мятых серых шортиках. И босиком. Держался, однако, так, словно на нем плащ с вышитым фамильным гербом и перевязь со шпагой.

Когда мы подошли, он глянул спокойно, даже равнодушно. Потом все-таки чуть улыбнулся — без всякого намека на какую-нибудь просьбу. Да, от такого не услышишь — „чиклос“. Он скорее сам чем-нибудь одарит.

И он одарил! Снисходительно, плавным жестом инфанта он протянул нам палочку с привязанной нитью: „Хотите подержать? Я готов оказать вам, иностранцам, такую честь".

Я хотел. С благодарностью взял деревяшку и ощутил сильное, знакомое с детства натяжение и вибрацию живой нитки змея. Взглядом скользнул по этой нитке вверх. Змей был похож на белую бабочку.

— Битанго? — спросил я неуверенно.

— Марипоса, — сказал он без удивления, вполголоса.

Уже потом я узнал, что „марипоса" это и есть „бабочка". Еще одно здешнее название бумажного змея.

Ну что же, пусть „марипоса"… Я еще с полминуты благоговейно держал палочку с нитью и вернул владельцу. Потом все же взял на себя смелость преподнести ему значок — последний из тех, что были в карманах. Серебристую бляшку с четырехмачтовым барком „Крузенштерн".

Хозяин „марипосы" принял подарок с тем же достоинством. Сказал вполголоса:

— Грасиас, сеньор… — (Ишь ты, „сеньор", а не „компаньеро").

Затем он прицепил „Крузенштерна" к шортикам и сосредоточил внимание на змее.

Нам осталось откланяться.

…Мы гуляли до сумерек. В них светились серебристые стволы высоченных королевских пальм. Фонари на старых улочках не горели. Свет падал только из окон и киосков. В киосках продавались бананы и советская манная крупа в пачках.

Мальчишки На подростковых велосипедах и самодельных самокатах проносились по освещенным пятачкам асфальта.

То и дело попадались навстречу парочки: девушки в „мини" и парни в ковбойках или солдатских куртках.

Старики все так же сидели у порогов, дымя сигарами. За их спинами, в глубине домов мерцали телевизоры.

И все было хорошо. Жаль только, думал я, что всю эту пестроту, все диковинки заморского города не видят ребята из моего отряда „Каравелла".

Это была вторая за день грустноватая мысль.

А первая — все та же: почему никому здесь неизвестно слово „битанго"?

Может быть, его знают лишь в Испании, а в этой тропической стране — другие обычаи и другие названия детских игр?

…Но потом я и в новых изданиях испанско-русских словарей этого слова не встречал.

А что, если тогда, в тридцать седьмом, в словарь вкралась ошибка?

Вдруг именно поэтому судьба распорядилась так, что не удался у меня рассказ с таким названием?

5

Я начал думать о рассказе „Битанго" еще в те дни, когда впервые узнал это слово. Оно Тревожило меня, звучало в сознании, как удары маячного

колокола: „Би-тан-г о… Би-тан-го…“ Я еще не придумал, какие события произойдут в рассказе. Знал только, что там обязательно будут мальчишки и воздушные змеи.

Мне верилось — получится хороший, ясный такой рассказ, не надо только спешить, пускай тема наберет силу и вырастет сама — неспешно и прочно.

Я носил в себе эту, неясную еще, тему несколько лет. „Би-тан-го…“

В ноябре шестьдесят второго случился знаменитый Карибский кризис (именно „Карибский" уже, а не „Караибский"). Я работал тогда в журнале „Уральский следопыт". Помню хмурые лица, приглушенные разговоры, натянутые нервы и постоянное ожидание последних известий. И противное ощущение беспомощности — как у муравья, который вдруг осознал, что муравейник его построен на бочке с порохом и кто-то возится у фитиля. А сделать с этим „кто-то“, громадным и на всех на плюющим, ничего нельзя. Затопчет он огонек на фитиле или дунет на него, а сам отбежит подальше и спрячет голову в канаве?

И еще отстраненно-ироническое размышление. Что случится раньше: придет военкоматовская повестка или брякнется на благословенную столицу Урала американский термоядерный подарок? Если неизбежно то и другое, то пусть уж лучше сразу…

И совсем эгоистическое сожаление: „Черт возьми, так и не успела выйти книжка!" В те дни я как раз ждал свой первый сборник рассказов, его готовило Свердловское издательство.

Обошлось. Договорились Никита Сергеевич и Кеннеди. Пришлось, правда, убирать с Кубы ракеты, ну да фиг с ними. Зато книжка вышла вовремя — славная такая, на мелованой бумаге, с цветными картинками.

Получив сигнальный экземпляр, я притащил в нашу редакцию торт и шампанское. И мы обмыли этот мой сборничек „Рейс „Ориона", и я выслушал много поздравлений, напутствий и пожеланий. В том числе и такое: написать для „Следопыта" новый рассказ. И я на радостях пообещал:

— Напишу! Будет называться „Битанго"! С Кубой это связано.

— Давай, давай! — подзадорил меня редактор отдела прозы. — Актуальная тема.

Но я взялся не сразу. Никак не вытанцовывалось начало. Не было эффектного эпизода. И тянулась такая волынка до лета.

Однажды в июне ехал я на велосипеде с Верх-Исетского озера. И там, на окраине города, лихо свернул за угол, в заросший лопухами переулок. И врезался в корыто с железной рухлядью.

Оказалось, что корыто волок на проволоке пацаненок лет десяти. Я — в одну сторону, велосипед — в другую, мальчишка — в третью. Ну, он-то просто с перепугу… А корыто осталось на месте.

Я, чертыхаясь, поднялся. Мальчишка испуганно смотрел от забора, из бурьянных кустов. Он бы, конечно, удрал, если бы не железный груз.

Он сказал с жалобной агрессивностью:

— А чего не глядите, когда сворачиваете!

— Ты целый?

— Ага. А вы?

— Вроде бы… Ох…

— А велик?

Я поднял машину, крутнул колеса.

— В норме…

Мальчишка вылез из бурьяна. Щуплый, поцарапанный. В перемазанной синей майке. Я спросил:

— Лом, что ли, собираете?

— Ага.

— Для школы? Вроде бы, каникулы.

— Мы в летнем лагере. Вожатая говорит, что это железо на трактор для Кубы.

Надо же, какое совпадение!

— Ладно, трудись, — обрадованно сказал я. — Привет вожатой. Но имей в виду, велосипед на лом не отдам. Пешком до дома топать далеко.

У него появилась наконец улыбка:

— Не надо. Мы и так целую кучу натаскали.

Я оседлал свою „конягу" и, морщась, надавил на педали.

А дома я приткнулся к жиденькому своему секретеру (письменного стола еще не имел) и начал писать „с размаха". О столкновении.

Только взрослым героем сделал не себя, а девушку Лиду, инструкторшу городского аэроклуба. И усадил ее на мотоцикл.

„Мотор заглох. Мотоцикл лежал в канаве. Переднее колесо медленно поворачивалось, и по спицам тихонько ударяла головка облетевшего одуванчика… Все случилось так стремительно, что, когда Лида поднялась на ноги, мальчишка по-прежнему стоял не двигаясь на краю дороги. В широко открытых глазах его быстро вырастал испуг…"

Так они и познакомились — юная летчица и мальчик Антон. Антошка, Тоник. Он был героем и других моих рассказов. В том числе и тех, что напечатаны в первой книжке.

Слегка выяснив отношения, они помирились. И Лида, узнав, что мальчишки собирают железо на трактор для Кубы, позвала Тоника к себе:

„— У нас в сарае всякого железного барахла много. Хоть расчистишь помещение. Зайдешь? Вон в тот дом с зеленой крышей."

…А над крышами парили разноцветные воздушные змеи. Змеи-сигнальщики. Потому что сбор „кубинского" железа шел по всему городу и с помощью змеев ребята сообщали друг другу, где нашлись новые залежи лома. Бежали вверх по ниткам разноцветные клочки бумаги — „телеграммы"… Веселая жизнь! Азарт, августовский ветер над тополями, ощущение полета! И радостное сознание, что ты помогаешь тому мальчишке в берете, с карабином на плече, снимок которого недавно видел в газете.

А у Антошки — особое счастье! Лида пригласила его прокатиться на двухместном самолете в соседний городок. Лучше уж взять с собой мальчишку, — рассудила она, — чем занудного и прилипчивого ухажера Митьку Сарапова, который ноет все время: „Лидушка, ну можно с тобой?" Теперь она скажет: „Видишь, место занято, я обещала мальчику".

Сначала были у Антона слезы: отец не хотел отпускать его. Ни за что! Подумать только, на хлипком самолетике, за двести верст, с какой-то девчонкой! Но потом поговорил с Лидой и…

„— Слушай, — сказал отец, — хватит валяться в траве и реветь. Был я у этой летчицы. В общем так. Если свалишься с самолета, отвечать будешь сам."

А дальше — вот что.

„Ночь была тихой, но на следующий день с утра снова дул ветер. Трепетал в его струях синий флажок Клуба Веселых Ветров.

Тоник забрался на крышу и поднял „Битанго". В пальцах быстро скользила прочная капроновая нитка, из которой римкин дед собирался вязать рыбачью сеть. Впрочем, у деда есть еще два мотка.

Когда змей ушел так высоко, что стал похож на серебряную бумажку от конфеты, Тоник закрепил катушку на железном пруте, торчавшем из крыши, и сел. Он не спешил. Пройдет еще полтора часа, прежде чем он опустит „Битанго" и помчится на аэродром. Туда, где ждет самолет!.. Рассказать бы кому-нибудь про свое счастье! Но Римка и Петька на пришкольном участке. Тимка уехал с отцом на рыбалку. Только маленький Клякса, скучая, бродит по двору.

— Лезь сюда! — крикнул Тоник.

Клякса задрал голову.

— К тебе? Мне не велят на крышу.

— Всего ты боишься, — сказал Тоник. — „Нельзя, не велят11… Ну, полезешь?

Клякса, пыхтя, вскарабкался по поленнице.

— Я сегодня в Калитино на самолете полечу, — сообщил Тоник.

— А мне школьную форму купили, — похвастал Клякса. — Только надевать не дают пока.

Тоник махнул рукой. С Кляксой говорить о самолете не стоило. Но Тоник не очень огорчился.

Он смотрел, как из-за туманной полосы далекого леса выплывали облака. Они шли над лугами и блестящими осколками озер, над синим изгибом реки и белыми домами пристанского поселка. Они были похожи на клубки желтой пушистой ваты.

Тоник прошептал свои давно еще придуманные стихи:

Облака, облака,

Вы лохматые бока,

Солнечные кручи,

Собирайтесь в тучи…

Но облака не стали собираться в тучи (да Тоник и не хотел этого). Они продолжали свой веселый летучий путь — в сторону Калитино, куда скоро полетит и Тоник.

— Вон еще змеек! — обрадовался Клякса.

Из-за вершин тополей поднимался желтый с тремя черными полосками змей.

— „Тигренок"! — крикнул Тоник.

„Тигренок“ взлетал над своими крышами, значит его все-таки отбили у „пиратов".

Надо было послать привет „Тигренку", и Тоник полез в карман за бумагой для „телеграммы".

Он нащупал смятый клочок. Это была записка вожатого Вострецова. Только сейчас Тоник вспомнил о ней — вчера-то сунул в карман, даже не прочитав. До того ли было, когда слезы…

Федор Вострецов писал:

„Битанго"! Дело с железом надо доводить до точки. Завтра в двенадцать дайте четыре красных — общий сбор."

Записка была получена вчера. Значит „завтра" — это сегодня. Значит, не будет общего сбора, потому в одиннадцать Тоник опустит „Битанго" и убежит на аэродром. Сам виноват, Феденька. Не надо посылать записки с бестолковыми малышами.

Тоник встал и потянулся, словно хотел показать кому-то, что ничего не случилось. Ему не хотелось уже смотреть на облака.

— Клякса! — позвал Тоник. — У меня дома на шкафу красная бумага для сигналов. Принеси.

Он и сам не знал, зачем сделал это. Ведь все равно он опустит „Битанго" в одиннадцать.

— Может, Тимка вернется, — подумал Тоник вслух. Но было ясно, что никто не вернется до обеда. Только будут иногда забегать на двор разведчики — иногда совсем незнакомые мальчишки — и просить, чтобы Тоник просигналил об их находках.

С крыши был хорошо виден циферблат часов на перекрестке. Тоник решил подождать до четверти двенадцатого и, если никто не придет, опустить змея.

Один за другим поднялись над крышами „Кондор", „Василек" и еще несколько змеев. Завязалась между ними „переписка". Только „Битанго" молчал. Тоник смотрел на далекие часы.

Наконец вернулся Клякса с красной бумагой.

— Владик, — сказал ему Тоник, — можешь послать четыре телеграммы в двенадцать часов? И посмотреть, чтобы не упал змей…

— Это когда — в двенадцать? — озабоченно спросил будущий первоклассник.

— Эх ты, Клякса!

Тот не обиделся. Протянув бумагу, поинтересовался:

— Тоник, у тебя там кто на картинке? Ну, дома, на стенке, где кровать? С винтовкой…

Тоник промолчал, хотя понял, что Клякса спрашивает про газетный снимок с маленьким кубинцем. Про снимок, который Тоник приклеил над своей кроватью. Приклеил намертво, не оторвать.

Стрелка подходила к нужной черте и Тоник снял с прута катушку, убрал с нитки зажим. Он сразу почувствовал силу, с которой рвался в небо змей. Нитка, разматываясь, заскользила в пальцах Тоника. Катушка упала к ногам, и, раскручиваясь, весело запрыгала в углублении между кровельной доской и печной трубою.

Чтобы снизить змей, нужно было перехватить нитку покрепче и поскорее начать выбирать ее. Но Тоник стоял неподвижно, и змей уходил все выше…

Когда катушка раскрутилась, Тоник привязал конец нитки к железному пруту. „Битанго“ достиг рекордной высоты. Он поднялся, наверно, так высоко, как поднимется тот маленький двухместный самолет, что через двадцать минут уйдет с аэродрома. С пустым задним креслом в кабине…

Тоник устало сел и прислонился к шесту, на котором трепетал флажок. Не оглядываясь, он приказал Кляксе:

— Мало бумаги, принеси еще.

Клякса послушно пошел на край крыши и оттуда спросил, сочувственно заморгав:

— Тоник… А ты чего?..

— Ладонь порезал ниткой, — тихо сказал Тоник и зажал в зубах обшлаг зеленой рубашки."

Вот такой — не очень-то веселый, но с оттенком ребячьего героизма (как мне казалось) был у рассказа конец.

Я перечитал „Битанго" и отдал Льву Григорьевичу Румянцеву — он ведал в „Уральском следопыте" прозой.

Лев Григорьевич прочитал сразу.

— Ну, что же, будем ставить в номер. Получилось у тебя.

А я… Я не знал: получилось ли?.. И честно говоря, в глубине души думал: не вышло.

Перечитывал снова и снова.

Казалось бы, все как надо. И ребята как ребята, я на них уже отточил перо в более ранних рассказах. И город, о котором я писал, был хороший, похожий на мою родную Тюмень — с теплыми от солнца крышами и шумящими на ветру тополями. И в намечающемся полете летчицы-инструктора с мальчишкой не было ничего неправдоподобного: я знаком был с досаафовскими спортсменами и знал, что в ту пору такие вещи случались.

И мальчишки по правде разыскивали старое железо, чтобы помочь Кубе. И вокруг меня на Уктусской окраине уже собиралась ребячья компания, похожая на ту, что в рассказе. Только называлась она не „Клуб Веселых Ветров", а „БВР“ („Берег Веселых Робинзонов". Это было начало отряда „Каравелла".

И был у меня верный друг и адъютант, соседский Алька, похожий на Антошку. Тоже готов был пожертвовать любой радостью, любым путешествием и полетом ради общей идеи, ради друзей…

Отчего же грызли меня сомнения?

Отчего было так: любую деталь рассказа возьми — все по правде, а прочитаешь подряд — и кажется мой „Битанго" искусственным, будто написанным по заказу…

Все, вроде бы, складывалось нормально: и напечатают, и похвалят… Но не тот это „Битанго", о котором я мечтал!

Может, просто начал понимать, что нельзя уже писать с теми интонациями, с тем, откровенно говоря, неглубоким копанием жизни, с какими писал рассказики для дипломной работы?

Или зрела в душе (пока неосознанно) более серьезная тема, где идея битанго была бы ярче и шире?..

Короче говоря, за день до сдачи в набор я забрал рассказ из редакционного портфеля.

Забрал и спрятал подальше. В такую глухую архивную папку, что потерял его на много лет.

А через год я взялся за большую повесть о мальчишках, всей душою преданных этой поднебесной игре — воздушным змеям. Об их дружбе, радостях и бедах.

Видимо, повесть получилась, ее „с колес" напечатал журнал „Пионер" и в том же году выпустило главное издательство для ребят „Детская литература". И потом напечатали на многих языках и в разных странах. Даже в Японии.

Японская учительница прислала в подарок двух воздушных змеев — совсем не похожих на наши, шестигранных, пестрых, со свирепыми самурайскими физиономиями.

Я обрадовался, но запускать в небо японские подарки не стал: вдруг не сумею, упадут, поломаются… И теперь эти разноцветные летуны висят на ковре, под потолком. Внучка Даша сперва поглядывала на них с некоторой опаской, но теперь подросла и знает, что змеев подарила „тетя Танака"…

Таким образом, все вроде бы, получилось хорошо. Та давняя повесть была для меня как прорыв какой-то, как глубокий вздох. Освобождение. А то ведь я так измучился с „Битанго", что казалось: больше никогда ничего путного не сумею написать.

Но само слово „Битанго", змей с таким именем, промелькнули только по краешку этой повести. Как эхо прежней мечты. Я — человек суеверный — не старался вплетать его в ткань книги насильно. И название повести выбрал другое — „Та сторона, где ветер". Его подсказала музыкальная фраза из Пятой симфонии Чайковского. Эта музыка очень помогала мне писать.

…А старый рассказ „Битанго" я разыскал в своем архиве недавно. Рукописный вариант. Строчки, написанные синими чернилами, пером школьной ручки-вставочки. Перечитал с тем чувством, с каким человек разглядывает себя на юношеской фотографии.

Ну что же, был рассказ не хуже других. Не спрячь я его, пошел бы он в одну книжку, в другую. И печатался бы, наверно, до недавних дней, когда всем стало ясно, что молодость революционной Кубы давно прошла, а хорошая взрослость не наступила…

Нет, все же правильно, что спрятал. Кое-что из „Битанго" вошло в повесть, а в целом рассказа не жаль. Подумаешь! Мало, что ли, пустил я в печь других рассказов! И вещей покрупнее. Это лишь критики считают, что „автор очень плодовит и пишет одну повесть за другой".

Они не ведают, сколько исписанных страниц зачеркивается и рвется в клочья. И пишешь — будто продираешься сквозь колючки. Как в детстве, когда мячик улетел на середину заросшего пустыря, а ты лезешь сквозь выросший выше головы, пыльный и жесткий репейник, а он рвет рубашку и сыплет за шиворот всякий сор, а ты еще и не знаешь: найдешь ли в конце концов злополучный мяч…

Да, одного только жаль — имени „Битанго".

Я иногда думал: как бы его все-таки не затерять? Если не удалось использовать для рассказа, может быть, назвать так одну из яхт? Мы с мальчишками из „Каравеллы" за прошедшие с той поры годы построили их два десятка.

Но для ребят это слово не было знакомым и близким. А объяснять и настаивать я стеснялся. Не очень-то приятно потрошить себя. И парусники сходили на воду под другими именами: то четверо знаменитых мушкетеров, то славные „Том Сойер“ и „Гек Финн", то юный жюльверновский капитан „Дик Сэнд“. А в начале восьмидесятых наступила эпоха „Штурманов" — этот тип ребячьих шверботов мы сконструировали и построили тоже сами: „Азимут", „Румб", „Экватор", „Пеленг"… Некоторые ходят до сих пор…

А что же делать с „Битанго"? Только одно: назвать так повесть воспоминаний. Может быть, она получится еще менее удачной, чем старый рассказ. Но, по крайней мере, в ней я опишу все как было…

6

Ветер над Гаваной не стихал. Местные жители говорили, что он — предвестник урагана, одного из тех, что не редкость в это время года на Антильских островах. Но пока урагана не было и ветер оставался умеренным ровным норд-вестом, который, слава Богу, делал терпимой тропическую жару.

И по-прежнему множество змеев реяло над Гаваной.

Я снимал „Зенитом" и кинокамерой множество мальчишек с их бумажными летунами, но никак не получалось, чтобы змей и его хозяин оказались в одном кадре: очень уж большое между ними было расстояние. Конечно, можно было повести объективом камеры по нитке от земли до неба и так показать: вот мальчик, а вот его змей. Но нить могла не проявиться на пленке, и получилось бы, что какое-то время в кадре пустота.

И наконец мне повезло!

Я шел по площади Революции. Той самой, где памятник Хосе Марти — с мраморной фигурой и громадным ребристым обелиском. Над вершиной обелиска весело трепыхался белый квадратик.

Это был змей не „нашей" конструкции, бесхвостый, с бантиками по углам. Зато мальчишка, что с ниткой в руке бежал по площади — ну совершенно российского вида. Русоголовый, в джинсах и клетчатой рубашке той же расцветки, что у меня.

Сперва я навел камеру на пацана. Сниму его, потом поведу аппарат вверх, по памятнику. Теперь-то в кадре не будет пустоты. Объектив пересчитает звенья башни, а на самом верху покажет змея, радостно трепещущего в потоках воздуха.

Все будет по законам операторского искусства! Представитель юною поколения, затем устремленный ввысь памятник — образ революции, а над ним легкий змей — как символ радостного, крылатого детства. Хотя и чувствуется уже, что не все тут ладно с революцией, но мальчишки Гаваны без всякого притворства жизнерадостны и счастливы. А главное, какой ракурс! Ура!

Нет, не ура, а увы.

Я услышал предостерегающий крик. Почти бегом спешил ко мне мулат в военной форме. Махал коричневой ладонью: не снимай, мол!

— А почему нельзя?

Он подошел и, часто дыша, показал на многоэтажное здание. Решительно скрестил над головой руки. Все ясно: съемка запрещена, военный объект. То ли министерство ихней обороны, то ли еще что-то.

— Слушай, компаньеро, я не его! Я это — мучачо, монументо, комета…

— Но, но! — Он опять замахал руками. Нигде, мол, нельзя тут.

Что поделаешь! Я демонстративно засунул камеру в футляр, развел руки: вот, понял, не буду.

Часовой тут же закивал, заулыбался, убрал с груди за спину черный автомат. Тоже развел ладони, виновато так: мне не жалко, да такой закон.

Конечно, со своим уставом в чужой монастырь не полезешь. Другая страна, другие законы. Хотя, другие ли?.. Скорее наоборот — с наших списанные. Попробуй, скажем, в Севастополе навести объектив на военный корабль или на штаб флота! Тут же рядышком окажется патруль. Хорошо, если просто засветят пленку. А то и в комендатуру потащат — не агент ли ты мирового империализма? -

Размышляя так и сравнивая, углубился я в переулок и вдруг услышал позади частый топот. Меня догонял мальчишка, тот самый, с площади. Змей трепыхался у его плеча.

Мальчишка улыбался лукаво и просительно:

— Компаньеро… — И показал рукой на футляр с камерой, на себя.

Ну, понятно! Он уже готов был, что его снимут там, у памятника, и сорвалось! Обидно же! Смотал нитку на катушку, змея за спину — и вдогонку. Очень уж они любят фотографироваться, гаванские пацанята. Понимают, что снимка не получат, но, видимо, радует их другое: кто-то увидит их в далекой стране, на другой половине планеты.

Улица была старая, тесная, никаких секретных объектов. Да и прохожих поблизости не видать.

— Буэно, мучачо. Становись.

Он сделался серьезным, прислонился плечом к стене. Кинокамерой снимать не стоило, я несколько раз щелкнул „Зенитом".

Мальчишка немного проводил меня, поглядывая сбоку и улыбаясь.

— Как тебя зовут? — спросил я по-испански.

— Эдуардо. — Он помахал рукой и убежал за угол. Змей прыгал у него за спиной.

Снимок этого мальчугана и сейчас передо мной. Только на нем Эдуардо выглядит темноволосым. На площади волосы его золотило солнце, а в тесноте улицы была тень.

Хорошая получилась фотография. Жаль только, что знакомство было коротким.

.. Зато с другим Эдуардо я познакомился более основательно.

В отеле „Гавана Либре" был прекрасный бассейн.

По-испански „бассейн" — „писсина". Это, естественно, служило темой для зубоскальства. Но шутки шутками, а была „писсина" для нас большой отрадою.

Когда надоедало бродить по Гаване, а никаких мероприятий в ближайшее время не предвиделось, можно было пройти в специальный лифт, и он через полминуты опускал тебя в маленький рай.

С трех сторон этот рай ограждали стеклянные стены отеля и низкорослые пальмы. С четвертой — декоративная изгородь, за которой лежала улица с бело-красной церковью ультрасовременной архитектуры — не то элеватор, не то дом Советов, только не о гербом, а с большим черным крестом на фронтоне. Церковь эта отражалась в необъятных гостиничных стеклах.

Здесь, в этом мирке безветрия, солнца, тепла и голубой воды охватывала каждого этакая ребячья беззаботность. Даже наш знакомый министр республиканского ранга (которого мы так и звали — Министр), выскакивая на край бассейна, радостно вопил:

— Писсина — си, трабаха — но! — что значило: „Бассейн — да, работа — нет!**

Можно было до одурения нырять и плавать над лазурным кафельным дном, а потом валяться под солнцем на теплых плитах или „ловить кайф" в шезлонге. Кайф усиливался при мысли, что уже конец ноября и дома, наверно, снег идет. Или мерзопакостный ледяной дождь.

Между шезлонгов и легких столиков ходили спокойные, даже слегка величественные официанты. У них можно было купить фужер знаменитого (говорят, любимого Хемингуэем) коктейля „Дайкири" — смесь кубинского рома с молотым льдом. А если повезет, можно было получить „Дайкири" и бесплатно, по продовольственной гостевой карточке — это уж какой официант попадется. Часто попадались покладистые.

Заведовал „писсиной" инструктор-спасатель Рафаэль. Дядька лет тридцати, смуглый, курчавый, жизнерадостный. Был он общителен, знал немного по-русски и рассказывал про свою жизнь: как служил в армии, как женился, как закончил специальные курсы, чтобы вытаскивать нас, если будем „бульк-бульк“. Иногда он показывал это на практике. Пихнет кого-нибудь в воду и тут же хитрым приемом доставляет на край бассейна. Пикнуть не успеешь.

В общем, держался Рафаэль по-приятельски, хотя, казалось бы, причин для обид на „компаньерос советикос“ было немало. В первые же дни после приезда лихие юноши из ленинградского балета сломали доску для ныряния. Короче говоря, дотанцевались. А доска, по словам Рафаэля, стояла бессменно еще с той поры, когда „Гавана Либре" была „Гаваной Хилтон". Один известный (оч-чень известный) артист во время ночного веселья швырнул в „писсину" из окна верхнего этажа пустую бутылку, и рабочие, чистившие ранним утром водоем, заработали порезы.

Рафаэль показывал на верхние окна, сокрушенно покачивал головой, но меня и Барбудо похлопывал по плечам, давая понять, что ни в коем случае не считает нас виноватыми за шуточки земляка-лауреата.

Часто к Рафаэлю прибегал его сын Эдуардо, мальчик лет двенадцати. Тоже смуглый, белозубый, но светловолосый. Тоненький, гибкий. Слегка похожий на барабанщика Сережку Фоменцова из „Каравеллы". Прыгая в бассейн, он взлетал над водой как ласточка. Плавал, как рыба.

Но он не только развлекался. Часто видели мы его с ведром и шваброй — был у папы Рафаэля помощник.

Рафаэль не скрывал любви к сыну. Обнимет, прижмет светлую голову к курчавой груди, взлохматит мальчишке волосы:

— Интеллигента…

Для русского слуха звучало это в адрес мальчишки странновато, а по-испански всего лишь — „умница".

По словам Рафаэля, мальчишка замечательно учился, пробовал сочинять стихи и участвовал в выставках юных художников.

Конечно, Эдуардо любили и часто баловали сувенирами — значками, монетками, мелкими игрушками. Он не отказывался от подарков, но брал их смущенно. Шепотом говорил:

— Грасиас…

Потом отойдет в сторонку, возьмет сувенир в ладони, как птенца, и разглядывает.

Потом он стал живее, общительнее, даже болтать пробовал, как отец.

Однажды я подарил Эдуардо серебристый значок из серии „Русские народные промыслы". С изображением прялки. Эдуардо обычным шепотом сказал свое „грасиас" и вопросительно поднял коричневые глаза: что, мол, на значке за штука?

Я не знал, как объяснить, скреб в затылке. Потом вспомнил слово „лана". По-испански — „шерсть".

— Лана, Эдуардо. Для пряжи……. — И пальцами показал, как тетушки вертят веретено, свивают шерстяную нить.

Он мигнул. Потом закивал, засиял улыбкой. Тоже пошевелил пальцами, посмотрел почему-то в небо и убежал.

Не знаю, было ли это совпадением, или Эдуардо понял мое объяснение, как рассказ о нити, на которой запускают змея, но именно со змеем я увидел его на следующий день.

Он сидел на скамейке у пальмы, в сторонке от воды, и привязывал к „комете" хвост. Хвост был не мочальный, как у наших российских змеев, а из растрепанной веревки и с бантиками. А сам змей — знакомой мне конструкции — с дранками по краям и крест-накрест. Из тонкого желтого листа. Передняя дранка была выгнута пологой дугой. Нитка на ней — как тетива.

Я потрогал нитку — она тихонько зазвенела. Эдуардо улыбался и словно ждал чего-то.

— А трещотку будешь делать?

Он, конечно, не понял. Я помотал ладонью, языком изобразил треск. Эдуардо улыбался виновато: не могу, мол, сообразить, о чем вы.

Я жестом показал, что нужна бумага. Он из кармана просторных потрепанных джинсиков достал свернутый листок и тут же (вот интеллигента!) — тюбик с клеем. Я пошевелил пальцами: „А ножницы?"

Нашлись и ножницы — в складном ножичке со множеством предметов (наверно, тоже чей-то подарок).

Я вырезал из листка полумесяц — по форме изгиба на змее. Подогнул, приклеил к нитке-тетиве. Эдуардо смотрел, напряженно сдвинув брови — видимо, это устройство было ему не знакомо.

Я приподнял змей, дунул на трещотку. Бумажный язык трепыхнулся, но слабо. К счастью, из-за изгороди, со стороны церкви, вдруг потянул ветерок. Я поднял змей повыше. И трещотка ожила! Разнесла над „писсиной" сухой треск.

Эдуардо опять засверкал улыбкой, запрыгал, как счастливый дошколенок. Что-то часто заговорил, и речь эту я истолковал так: „мучачос“ на Малеконе полопаются от зависти.

Я хлопнул его по спине:

— Ну, беги, мучачо, на Малекон, запускай!

Мне почему-то было очень хорошо от мысли, что сделанная мной трещотка вплетет свой голос в шум веселого ветра над Гаваной.

Через пару дней в „Гаване Либре“ был праздник — заканчивались Дни советской культуры. В большом зале на первом этаже состоялся заключительный концерт артистов разных жанров.

Украинский ансамбль с грохотом плясал гопака. Известный артист пел на итальянском языке известную арию — с таким вдохновением, что я усомнился в слухах по поводу инцидента с бутылкой. Иллюзионист во фраке, испуганно тараща глаза, вынимал изо рта один за другим теннисные шарики.

Этот номер особенно восхитил Эдуардо. Он хлопал изо всех сил. А потом смущенно оглядывался на зрителей: не сочтут ли они его восторг неприличным?

Смотрел он концерт не в зале (туда его вряд ли пустили бы), а от бассейна, сквозь стеклянную стену. Многие из советской делегации — тоже. Очень удобно: купайся, загорай и наслаждайся зрелищем. Сквозь громадные стекла видно и слышно было отлично.

Хотя Эдуардо был только „зритель снаружи", этот концерт он явно считал и своим праздником. Поэтому пришел принаряженный. Обычно ходил в мятых джинсах, в полинялой клетчатой рубашке, в старых кедах, а нынче явился в отглаженном белом костюмчике, в белых гольфах и блестящих полуботинках с белым рантом. Старательно расчесанный на косой пробор. Ну, этакое воспитанное дитя из аристократического семейства. Видимо, он стеснялся своего чересчур парадного вида, поэтому отводил глаза и не сразу подошел ко мне и Барбудо. Но после номера с шариками все же подошел.,

— Салюд, Эдуардо!

— Зд-ра-стуй-те.

Я покопался в чахлом своем словарном запасе и составил краткую фразу:

— Ну, как летает твоя „комета"?

Эдуардо засиял и ответил еще более кратко. Вообще без слов. Показал большой палец. Наверно, этому жесту научил его тоже кто-то из наших.

Я поймал за локоть пробегавшего мимо нас московского студента — он тут был кем-то вроде стажера-переводчика.

— Толик, помоги объясниться. Скажи мальчику, что у меня есть книжка про ребят, которые в нашем сибирском городе запускают воздушных змеев. Так же, как здесь, в Гаване. Если эту книжку напечатают по-испански, я ему обязательно пришлю. Адрес я уже взял у папы Рафаэля.

Толик охотно перевел. Эдуардо удивленно глядел то на него, то на меня. Видимо, он только сейчас понял, что я — „эскритор русо", то есть русский писатель. До этого, по-моему, он принимал меня за инструктора по парусному делу.

Он поморгал, закивал, хотел сказать что-то, но подскочила юная ленинградская балерина, уже отплясавшая на концерте.

— Эдик! Какой ты сегодня красавец! Пошли танцевать! — Подхватила его, закружила. За стеклами какой-то ансамбль играл аргентинское танго. Полузнакомая такая музыка.

Эдуардо заупрямился было, но, видимо, сообразил: неловко отказывать даме. Танцевать он, конечно, не умел, путался, виновато смеялся, но девушка легко водила его взад-вперед, то отодвигала, то притягивала к себе, ловко поворачивала и сама откидывалась назад. Льняные волосы ее разлетались по плечам.

— Хорошенькая, да? — услышал я азартный голос.

Это оказался рядом Андрюша, самый веселый и дурашливый танцор-ленинградец.

— Это наша Наташка… Злодейка! — Андрюша свирепо свел брови. — Променяла меня на здешнего кавалера! — Он бросился к танцующей паре, ухватил изменницу за талию, поднял над головой. — Я горю от ревности! Сейчас ты будешь персидской княжной! — И понес ее к воде.

— Андрюшка! Пусти! Ай, мама!

Помощь пришла не от мамы. Опешивший на секунду Эдуардо рванулся, догнал похитителя, весело заколотил по нему кулаками.

Андрюша отпустил жертву, развел руками:

— Кабальеро. Защитник прекрасной дамы!

Наташа показала Андрюше кулак и опять ухватила разгоряченного мальчишку…

Когда-то, очень давно, пластинка тоже играла танго, и разгоревшаяся от веселья девушка вот так же подхватила меня, восьмилетнего пацаненка, и, смеясь, заставила танцевать с нею.

По-моему, это был июль сорок шестого. К сестре и ее мужу пришел гость — бывший одноклассник Людмилы, с которым они не виделись несколько лет. Лейтенант-фронтовик Саша.

Людмила, ожидая Сашу, слегка волновалась и спрашивала, помню ли я его? Я помнил — он бывал у нас в военные годы.

Для встречи Саши и других гостей готовилась немудреная закуска, кто-то принес патефон. Обычно такие мероприятия случаются по вечерам, но на сей раз ярко светило солнце. Настроение было праздничное, как Первого мая. Ради торжественного случая мне было велено надеть белую рубашку, отутюженные парусиновые брючки и даже белые носочки.

Саша пришел. Узнал меня, подбросил к потолку.

— Ух и вырос! Здравствуй, пионер!

Пионером я еще не был, но комплимент принял без возражений.

С Сашей пришли девушки, бывшие одноклассницы. Зашумело, заиграло смехом веселье. Звякнули стаканы и вилки. А я радостно взялся за любимое дело: заводить патефон.

— Что вам поставить? Хотите тангО из кинофильма „Петер“?

— Давай, дружище! — согласился Саша.

— Только надо говорить не „тангО", а „тАнго", — поправила дотошная старшая сестрица.

— А почему там поют: „Танцуй танго, мне так легко"?

— Это раньше так было принято. А сейчас полагается иначе.

Иначе так иначе. Я опустил на край пластинки зашипевшую мемебрану.

Девушке Вале не досталось кавалера. Она не огорчилась, потянула меня:

— Пойдем танцевать! Ты тут самый красивый!

— Валь, я не умею!

— Пойдем, пойдем!

.. Помню, что на голубой кофточке у нее была брошка: забавный желтый утенок…

Сейчас мелодия была не та, но немного похожа. Потому что и здесь — танго.

„Тан-го…“

„Би-танго…“

Можно перевести, как „двойное танго“. Здесь и там. Юная балерина Наташа и кубинский мальчик Эдуардо танцуют в Гаване — осень семьдесят второго года. Девушка Валя и мальчик Славка танцуют в Тюмени — лето сорок шестого… Как все переплетается и повторяется в мире… Белые битанго в небе колышут хвостами. Над пальмами. Над облетающими густым пухом сибирскими тополями…

…Патефонная музыка кончается. Я убираю блестящую мембрану.

— Славик, переверни! На другой стороне „Песенка Петера“!

— Ага! Только сперва заведу! — Я кручу тугую ручку, патефон и шаткий столик от этого качаются. Потом снимаю с диска тяжелую пластинку, переворачиваю, хочу надеть на шпенек. Комната тесная, кто-то меня толкает в спину. Отверстие пластинки на шпенек не попадает. Хруст! И вдобавок я, качнувшись, давлю на край хрупкого диска.

— А-а-а! Что вы наделали!

От пластинки отвалился большой кусок. И поперек нее — щель.

Я — в рев. И от досады, и от страха, что влетит.

Нет, не влетает. Меня наперебой успокаивают, а Валя, нагнувшись, тепло шепчет в ухо:

— Не плачь. У меня дома есть еще одна такая же в точности. Даже новее.

— Правда? — всхлипываю я.

— Правда, правда!

От Вали пахнет сиренью. Наверно, духи такие.

Мне стыдно за слезы. Хлюпая носом и пряча мокрые глаза, я бормочу:

— Можно, тогда я эту себе возьму?

— Разбитую-то? — удивляется Валя. — Ну возьми, конечно. А зачем? — Надо.

С пластинкой я выскальзываю на двор. После того, что случилось, оставаться в комнате и возиться с патефоном неловко.

В дальнем конце двора на поленнице сидят мальчишки. В ряд, как воробьи. Лешка Шалимов (он там самый главный), Вовчик Сазонов, Толька Рыжий, Амирка Рашидов, Витька Пятигарев с соседнего двора, именуемого Большой оградою, и лешкин одноклассник Валька Сидор.

Они заняты увлекательным делом: из рогаток расшибают аптечные пузырьки, расставленные на нижнем брусе забора. Пузырьки маленькие. Поэтому чаще всего сухие глиняные шарики бесполезно стукают о доски. Но иногда раздается стеклянные звон и „ура“.

Я подхожу, независимо помахивая пластинкой. На меня обращают внимание. В том числе и Толька.

— Во разнарядился! — восклицает мой вечный неприятель. — Будто в сметану обмокнутый.

— Заткнись, Рыжий, — Лешка делает вид, что хочет дать ему по загривку. — У них праздник, гости пришли.

Я, благодарно сопя, сажусь рядом с Лешкой — в белых штанах на пыльную сосновую кору. Наплевать.

Лешка смотрит проницательно. Вполголоса говорит:

— Че ревел-то?

Иногда, чтобы избавиться от насмешек, честность — самое хорошее средство.

— Пластинку раскокал. Вот эту. Думал, попадет.

— Попало?

— He-а. Успел зареветь раньше.

Все смеются. Не обидно, с пониманием.

— А пластинку-то на фиг приволок? — подозрительно спрашивает Толька.

Я говорю не ему, а всем:

— А вот сейчас расшибем ее из рогаток. До конца.

Идея всем нравится. Меланхоличный Сидор лениво предлагает:

— Спорим, что в дырку попаду. Дробиной.

— Хитрый какой! — возмущается Амирка. — Промахнешься и разобьешь, а другим ничего не останется!

С Амиркой все согласны. Конечно, Валька Сидор стрелок известный, но ведь и в пузырек попадает не всегда, — а в такое отверстие тем более…

Я вспоминаю, как был с отчимом на стрелковом стенде, где охотники-спортсмены лупили из ружей по летающим тарелочкам-мишеням.

— Давайте на лету! Кто-нибудь все равно попадет! Один бросает, а все — пли!

— Молодец, Славка! — Лешка хлопает меня по плечу, и я чуть не роняю пластинку.

— А кто бросать-то будет? — говорит Амирка, недовольно блестя черными глазами-щелками. — Я не буду. А то чуть что — сразу я.

— Кто принес, тот пусть и кидает, — заявляет ехидный Толька.

— Шиш! Я принес, да я еще и кидать должен?

— У тебя все равно рогатки нет!

Вообще-то рогатка у меня есть. Но она в кармане других непарадных штанов. Бежать за ней неохота.

— Давайте считаться! А кто будет бросальщик, даст мне свою рогатку!

Справедливость моего решения всем по душе. Даже Рыжий не спорит.

Мы встаем в кружок. Амирка по очереди тыкает нас пальцем в грудь:

Ироплан, ироплан,

Посади меня в карман!

А в кармане пусто —

Выросла капуста!

„Капуста" выпадает на белобрысого рыхлого Витьку Пятигарева. Он со вздохом покоряется судьбе. Дает мне рогатку и твердый глиняный шарик.

— Не тяни только изо всех сил, а то порвешь.

Рогатка у него хорошая, большая, с резиной от противогазной маски.

— Не порву, не вздрагивай, — говорю я солидно. Вкладываю шарик в замшевую „кожанку". Расставляю ноги. Другие ребята тоже наготове. Витька отходит.

Он бросает пластинку хорошо — она ровно идет вверх. Замирает на миг в высшей точке полета. И тогда щелкают рогатки. И черный диск разлетается на куски! Но моя пуля — я видел это отлично — мелькнула аж в метре от пластинки.

— Ура-а! — вопят стрелки и пляшут в лебеде. — Я попал!

— Я тоже попал!

Мудрый Лешка оглядывает каждого. Усмехается:

— Все попали. Чего тут не попасть-то, в такую сковороду.

Ну, все так все. Значит, и я тоже. Может, мне просто показалось, что промазал. Или это был не мой шарик?..

— Вон в него бы попасть, — меланхолично говорит Валька Сидор. — Только никто не дострелит.

Лишь сейчас мы замечаем, что высоко над нами стоит в небе воздушный змей. Он кажется маленьким. Белый прямоугольник с полосками крест-накрест и длинным хвостом. Прямоугольник неподвижен, а хвост чуть вздрагивает.

Если присмотреться, можно разглядеть и светлую нить — она тянется куда-то к заборам и крышам соседнего квартала.

— А зачем в него попадать-то! — слегка испуганно говорит Вовчик Сазонов. — Это кто-то из наших запустил. Наверно, Сережа Палкин. Или Вовка Амосов.

— А если и не наши, — замечает Лешка Шалимов. — Кому мешает-то? Пусть летает, от него всем хорошо.

От этого белого „конвертика" в голубой высоте и правда всем нам хорошо. Будто мы и сами вот-вот взлетим. Раскинем руки — и вверх!

Змей вдруг вздрагивает и косо идет в сторону! Что такое? Неужели упадет? Мы замираем.

Но хозяин змея не дремлет. Быстро потянул нитку, выровнял полет. Мы вздыхаем с облегчением. И смотрим, запрокинув головы. Хорошо, что он не упал! А то у меня даже сердце заколотилось!

Чтобы унять сердечные перебои, я начинаю неумело насвистывать сквозь выпавший зуб:

Танцуй танго,

Мне так легко…

Мне и правда легко среди этого лета, среди друзей-приятелей, под синевой с белым змеем. И все еще впереди. Многие радости и горести, детство, студенческие годы, первые рассказы, первая книжка, паруса, дороги… И Гавана, где оркестр сейчас тоже играет танго, а русская девушка и гаванский мальчуган, смеясь и дурачась, танцуют у самого края синей воды…

Андрюша из Ленинградского балета опять подходит ко мне.

— Ну что, скоро летим домой, да? — говорю я просто так, чтобы не молчать.

— Ага, — вздыхает он. — Лишь бы не трахнуться…

Честно говоря, он выражается даже более образно. Я, однако, его не осуждаю. Незадолго до отлета ленинградцев на Кубу в самолетной катастрофе погибла артистка их театра. В пустяковом рейсе Ленинград-Москва.

Говорят, она очень спешила в столицу, не достала билета, муж уговорил летчиков и буквально в последнюю минуту втолкнул ее в самолет… Такая судьба.

Я вспоминаю и распластанный на берегу застывшего пруда громадный ТУ-104, совсем недалеко от нашего дома. Это было, кажется, прошлой зимой. Самолет едва успел взлететь над аэродромом, как у него отказали двигатели. Один, второй… Летчики ухитрились посадить лайнер на лед водоема, на краю города. Но по инерции громадную машину вынесло на берег. Говорят, погибли семеро…

Нет, с нами ничего не случилось, вернулись благополучно, хотя самолет больше часа кругами ходил над Москвой, не мог сесть из-за метели. Его мотало, он вставал на крыло, падал в бесконечную глубину, взмывал опять. За иллюминаторами свистел беспросветный мрак. Наконец приземлились. Смолкли моторы. Тишина, прочность, покой.

Не повезло другим. По-моему, месяца через через два или три. В Гаване при посадке разбился советский лайнер. Писали, что при заходе на полосу зацепил высоковольтные провода.

Иногда мне снится, что я лечу в терпящем бедствие самолете. Почти нет страха, только досада от своей беспомощности. Летчики — те хоть что-то пытаются сделать: давят на педали, тянут на себя штурвал, жмут на кнопки, пытаясь запустить замершие моторы. А участь пассажиров — падать и ждать…

За стеклами проносятся груды желтых облаков. Приближаясь, дыбом встает земля — почему-то сразу со всех сторон. И все это в полной тишине.

Но неужели и вправду ничего нельзя сделать?

Да можно же!

Если успеть, если не дать ослабнуть нитке. Потому что самолет — это же змей! И я не только в салоне лайнера. Я еще и на крыше, с нитью в руках!

Нет, не на крыше. На гранитном парапете набережной. Ветер с Мексиканского залива упруго толкает меня в спину, рвет волосы, воротник и короткие рукава. Брызги прибоя пропитали сзади одежду влагой и солью, капли щекочуще стекают за ворот и по ногам. А нить уходит далеко-далеко. Змей стоит выше небоскребов.

Нельзя, чтобы ослабла нить! Тяни ее на себя, когда на миг коварно стихает норд-вест!

Тяни, не зевай, а то грохнется самолет!

Я вижу себя со стороны. Но я ли это?.. Светлоголовый загорелый мальчишка в растрепанной ветром, белой, как парус, одежонке… Он стоит, расставив босые коричневые ноги на мокром кубе из гранита — вскинул голову, закусил губу и живой нитью (скрученной из собственных нервов) старается выровнять полет змея…

Эдик, не зевай! Иначе белый битанго хрупким краем врубится в гущу тридцатиэтажных зданий!

…Ну, вот и все. Он сумел, удержал. Полет выровнялся, длинные крылья лайнера, что видны в иллюминаторы, скользят над землей горизонтально. Только, кажется, не хватило горючего, самолет не дотягивает до посадочной полосы, брюхом садится среди травянистого поля. Но садится мягко, без толчка.

Распахивается дверь.

Я прыгаю в траву. Протягиваю назад руку.

— Выходи, прилетели!

Она прыгает рядом со мной. Девушка с льняными волосами. Юная ленинградская балерина? Летчица Лида из рассказа „Битанго“? Или моя сестра Людмила?..

На краю поля — город. Водонапорные башни — в точности как у тюменского вокзала. И колокольни как у наших церквей: розовая у Знаменской и белая у Спасской. А за ними встают белоснежные, с тысячами блестящих окон здания-утесы. А еще дальше стеной подымается морская синева.

Да, это все-таки Гавана, хотя я раздвигаю не какие-то тропические травы, а обычные ромашки и овсяницу.

Впрочем, это не совсем Гавана. Это просто Город. Мой Город. Имя его — тайна.

Сестра берет меня за плечо.

— Где ты ухитрился так вымокнуть? И рубашка, и волосы. Вот мама тебе задаст!

Мама ничего не „задаст". Она будет рада, что мы прилетели благополучно. Она давно ждет нас в старом деревянном доме на краю Города, у волнолома.

Я шагаю, путаясь ногами в траве, и сестра идет рядом. Она не знает, что это я спас наш лайнер по имени Битанго. И мама не узнает. Зачем им лишние страхи…

А книжку про мальчишек с воздушными змеями у меня и правда напечатали по-испански. Но только через шесть лет после того, как я побывал в Гаване.

И я не послал ее Эдуардо.

Не знал, куда. Рафаэль, отец Эдуардо, говорил, что живут они в старом квартале, который через год пойдет под снос. Выходит, адрес у них давно изменился.

Да и сам Эдуардо изменился. Наверняка стал к тому времени стройным белозубым парнем, по которому сохнут гаванские девицы. Небось, и забыл уже русских гостей, что в семьдесят втором году дарили ему значки на краю бассейна в гостинице „Гавана Либре“…

Прости, мальчик Эдуардо, что я невольно обманул тебя.

А сейчас ты, конечно, уже совсем взрослый, разменял четвертый десяток. Может быть, уже твои сыновья запускают бумажных летунов с гранитных парапетов Малекона. Если, конечно, этот обычай сохранился.

Я не знаю, сохранился ли. С той поры в Гаване больше не был. И вряд ли буду еще когда-нибудь.

Остается вспоминать. И я опять вижу стоящего на фоне "моря и неба мальчишку с нитью в руках. Вижу — словно издалека и нечетко, сквозь струящийся, пахнущий солью и водорослями воздух.

Кажется, что художник мазнул тонкой кисточкой с белилами по громадному синему полотну…

Март — апрель 1994

Михаил Успенский

ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ КОРОЛЬ

роман

Была даже свинья-космонавт. Она в точности исполнила свое задание, а потом умерла от разрыва сердца, потому что во время осмотра с нее не сняли скафандр и посадили на стул, тогда как свинье положено стоять на четырех ногах.

Фланнер О’Коннор

Глава первая

Потом, когда будет написана и прочитана последняя книга, когда будет произнесено и услышано последнее слово, когда будет рождена и забыта последняя мысль — вот тогда и разберемся, так ли все было на самом деле. Потому что времени станет вдосталь. Вернее сказать — времени-то не будет, оно все как есть выйдет, зато уж последнее мгновение растянется так, что по сравнению с этим сроком и вечность покажется кратким перекуром.

…Сначала на севере, из-за Толкучих гор, выглянет краешек светила, называемого Макуххой, подрожит и подергается несколько минут, и потом белый шар, словно получив из-за горизонта хорошего пинка, взлетит вверх, издавая звук лопающейся струны, и замрет как раз в зените, где висеть ему до ночи.

Люди в Листоране знают, что Макухху нарочно придумал из вредности злой бог Эдеот, чтобы допечь доброго мироустроителя Могуту. А тот стережет себе небесный купол, усевшись прямо на него в широких серых шароварах, и не скоро до него дойдет, что снизу-то припекает. И тогда разгневается Могуту, подскочит на месте, и Макухха, убоявшись наказания, быстро свалится назад, за Толкучие горы. Правда, на следующее утро все начнется сызнова, но так уж заведено.

Многие, впрочем, полагают, что Эдеот как раз добрый бог, потому что без светила жизнь была бы совсем никудышная. А Могуту, если он такой хороший, мог бы и потерпеть на благо им же сотворенного народа. Но мало ли кто что полагает. В других странах, например, в том же Аронаксе, вовсе не верят ни в Могуту, ни в Эдеота, а все их немалые заслуги приписывают своему демиургу, некоему Топониму и его боевой супруге Кветанции. Из-за этого листоранцы немало потешаются над жителями Аронакса и складывают про их пантеон скабрезные песни, баллады и целые эпосы. Шельмуемые обижаются, но поделать ничего не могут — на Листоран, славный кузнецами и оружейниками, не больно-то кинешься.

Лето в Листоране, как и во всем Замирье, длится только семь недель, да его и летом не назовешь — все время одна погода. Но в эти семь недель Замирье проходит через радугу — Красная неделя, Оранжевая, Желтая и так далее, где сидит фазан. Люди в эти семь недель своего не упускают, хотя дни и летят быстро — бог Могуту не успевает разноцветные шаровары менять. Семь недель никто ни с кем не воюет, даже кирибеи-кочевники начинают между собой здороваться. В Красную неделю играют свадьбы и добывают икру птицы Шарах, в Оранжевую устраивают ярмарки и катаются на печах, в Желтую гоняют гавриков, на Зеленой земледелец волен дать своему барону традиционного пинка, но бароны ведь в броне, в Голубую проходят потешные бои и рыцарские турниры, в Синюю принято угощать особо отличившихся детей березовой кашей и подмолаживать стариков, а когда наступает последняя, Фиолетовая, терпимость властей доходит до того, что разрешают давать представления бродячим фокусникам из тех, которые занимаются запретными науками и показывают разнообразные чудеса, не пользуясь при этом ни заклинаниями, ни магическими предметами — откуда что и берется.

А потом наступает на много-много недель обычная черно-белая пора года, потому что зимы, весны и осени вовсе не бывает. Но и без этого всякий злак и овощ, дерево и травинка знают, когда цвести, а когда засохнуть, и птицы вьют гнезда в подходящий срок, и скотина плодится в надлежащее время. Для того и летают повсюду крошечные пискливые ванессы, в пестрых платьицах — они всякую тварь вовремя разбудят и спать уложат, и бутон раскроют, и жухлый лист проводят в последний путь. Ванесса побольше комара и поменьше воробья, но ни комара, ни воробья она в глаза не видела. Известно, впрочем, что в Мире тоже водятся ванессы, только другие, простые бабочки, бессловесные и безмозглые — так, червяк с крылышками.

Вообще ванессы производят впечатление существ легкомысленных и вертихвосток: хорошенькие, смешливые, острые на язык. С ними можно посылать различные вести, но недалеко, потому что по дороге они все норовят переврать и перепутать. Если купец из Листорана, к примеру, захочет известить своего компаньона в Аронаксе насчет партии бархата через ванесс, то к тому может прийти послание, что движется орда кирибеев, и получится паника.

Когда по дороге среди полей едет конный рыцарь, ванессы садятся к нему прямо на шлем и сквозь щели забрала начинают расхваливать — какой красивый, да какой мужественный, да были бы они, ванессы, росточком побольше… Впрочем, рыцари к этим славословиям привыкли и отвечают лишь учтивыми комплиментами, причем шепотом — от громкого звука может ванесса упасть в обморок и разбиться о придорожный камень. Но всякий знает, что стоит убить ванессу, хоть и по нечаянности, сразу же выйдет из леса страшный зверь дихотом и перекусит обидчика ровно пополам, даже и в хваленой листоранской броне.

Ученые люди из университетского города Карбонар, что в Бородатии, с разрешения своего короля поймали однажды зверя дихотома в ловчую яму, усыпили и вскрыли в целях познания. Так вот, не было у этого зверя ни желудка, ни кишок — ничего даже такого. И пришли после кровопролитной драки ученые люди к выводу, что единственное предназначение страшного зверя дихотома — перекусывать ровно пополам всякого, кто убьет, хотя бы и по нечаянности, веселенькую ванессу. Потому что больше заступиться за ванесс некому. Их законные мужья, агриколы, такие же маленькие, и даже летать не умеют: возятся неглубоко под землей, обихаживая корни растений.

Но и на дихотома, говорят, есть управа. В Мире, как известно, единороги покоряются лишь девственницам, а в Замирье дихотом подчинится только той женщине, что познала не менее пятисот мужчин. Но не будет же рыцарь с собою в поход этакое сокровище тащить! На срам-то людям!

…Трое всадников, ехавших по столичному тракту, были хмуры, сосредоточены и с ванессами болтать не расположены. Четвертого коня вели в поводу. Двое рыцарей были в полном вооружении: меч, клюшка и набор страшных медных бумерангов, могущих располовинить врага не хуже дихотома. Третьим ехал крепкий еще старец, с головой кутался в клетчатый плащ, торчала только борода, причем половина ее была выкрашена в зеленый цвет. Всякий листоранский мальчишка мог бы не глядя определить, что это генеральный канцлер Калидор направляется куда-то по секретному государственному делу.

Старец протянул вперед руку, поманил одну из ванесс и прошептал ей несколько слов. С горестным писком вся стайка снялась и полетела вперед, унося печальное известие.

Так что в усадьбе вольного земледельца Турала обо всем уже знали и ждали всадников во дворе — сам хозяин, хозяйка и трое сыновей. Не было сказано ни единого слова. Турал, здоровенный седеющий мужик, обнял своих и неуклюже вскарабкался на свободного коня. Конь аж крякнул. И сама усадьба, и постройки, и чада с домочадцами были под стать хозяину. Если бы Турала вздумали увозить в неволю кирибеи-кочевники, или странствующие работорговцы, или свои же разбойники, им бы туговато пришлось. Но сейчас трое сыновей глядели на королевских гвардейцев с бессильной яростью, как на град, побивающий урожай. Если бы в Замирье, конечно, знали, что такое град.

Воины с Туралом посередине выехали за ворота, а канцлер склонился к хозяйке и сказал:

— Правильно делаешь, что не плачешь. Ты знала, что рано или поздно это случится. И без того судьба отмерила вам изрядный срок — сыновья выросли, в доме достаток. Все эти годы на ваше подворье не ступила нога ни вражеского солдата, ни сборщика налогов. Клянусь, ваш дом охранялся не хуже, чем королевский дворец в Макуххе. Но ничего не поделаешь, таков закон: чтобы в Листоран пришел из Мира новый король, его брат-близнец должен умереть.

Глава вторая

У нас в республиках, краях и областях первые лица вешаются до смешного редко. Им это ни к чему, потому что у каждого есть личное оружие в лице пистолета Макарова или какой-нибудь заморской штучки. Но они же ведь и стреляются тоже не каждый день, разве что очень уж приспичит.

Так что не только партийная организация, но и несознательные жители города Краснодольска и Краснодольского края крепко удивились, что Виктор Панкратович Востромырдин добровольно и безосновательно ушел из жизни.

Удивились и в самой Москве, где на Востромырдина, конечно, кое-что было, но не до такой же степени!

Сено принято хвалить в стогу, а барина — в гробу. Виктора Панкратовича многие искренне жалели: не был он ни клиническим хамом, ни алкоголиком, ни развратником. От двух последних пороков его надежно оберегала супруга Анжела Титовна. Виктор Панкратович ее любил и во всем слушался, чтобы не потерять расположения тестя, директора секретного заводика. Этот тесть ворота в Кремле пинком распахивал.

О синюшном цвете лица удавленников и странгуляционных бороздах сказано немало добрых и правильных слов в учебниках криминалистики. Так что здесь касаться этой темы ни к чему. Само собой, в тот же вечер из центра прилетела особая следственная бригада и наскоро убедилась, что в данном случае о злом умысле нет и речи, правда, кое-какие вещи в квартире все же пропали — например, партбилет. Следователи даже дошли до того, что предположили в Викторе Панкратовиче чувство глубокого разочарования, выразившееся в уничтожении сперва заветной книжечки, а потом и себя самого.

Потолки в квартире Востромырдиных были высокие, метра три с половиной — так-то что не вешаться! Первый секретарь привязал веревку за крюк, предварительно сняв с него полотно местного художника „Союз Вина и Воды", в аллегорической форме вскрывавшее злоупотребления на ликероводочном заводе и потому снятое с выставки.

Обнаружила ужасный факт домработница. Анжела же Титовна в это время находилась на отдыхе в славном курортном городе Трихополе. Да он при ней и не осмелился бы руки на себя воздвигнуть.

Стали трясти милиционера, дежурившего в подъезде. Потому что был уже несколько лет назад случай, когда квартиру Востромырдиных нахально ограбили двое негодяев в милицейской форме с немалыми звездами на погонах. Тогдашний дежурный сержантик перепугался, что проверка, документов спросить не посмел, и вор-гастролер по кличке Арзамасский Ужас унес все золото и бриллианты Анжелы Титовны. Слез было много, но уже через неделю она утешилась, накупив новых вдвое прежнего. «

Да, в тот раз слез-то было больше. А нового мужа все равно не выплачешь. „Как мужественно держится Анжела-то Титовна!" — восхищались гости на похоронах. Среди приехавших проститься с Виктором Панкратовичем были и несколько его однокашников по детскому дому, в том числе и один известный вор в законе, который с высокопоставленными лицами держался запросто, а некоторых даже похлопывал по плечу.

Детдомовцем был Виктор Панкратович. В далеком сорок втором прибыл в Краснодольск эшелон с ленинградскими детишками, и среди живых и мертвых скелетиков врачи с удивлением обнаружили на редкость упитанного бутуза, не значившегося ни в каких документах, словно его только-только, на последнем перегоне, подбросили. Живучий, везучий был Витя Востромырдин, и всего в жизни добился сам. Если тестя не считать.

Анжела Титовна была красавица за исключением некоторых параметров: одна нога у нее была 33-го, а вторая — 41-го размера, так что обуви ей требовалось вдвое больше, чем самой капризной западной кинозвезде. А несчастный заведующий краснодольским спецскладом не знал, как оприходовать оставшиеся от жены начальства непарные итальянские сапоги, потому что в Краснодольске для этого катастрофически не хватало богатых одноногих женщин. А бедных навалом.

Наш народ еще тошнее любого ЦРУ: все знает. От него не существует никаких государственных, военных и партийных тайн. Если на каждом углу не обсуждают тактико-технические данные последней ракеты, то единственно потому, что скучно и мало кому интересно. Зато про наших руководителей знают такое, чего они сами про себя отродясь не ведали. А узнав, тут же проникаются чувством острой социальной справедливости. Но руководители тоже хороши: с детского сада приучают нас ненавидеть богатых и знатных, а потом сами же обижаются и садят в тюрьму.

На поминках второй секретарь Игорь Петрович Авнюков был грустен вовсе не из-за Виктора Панкратовича, а потому, что ему, Авнюкову, ничего не светило: кончина Востромырдина не открывала перед ним, как обыкновенно водится в таких кругах, никаких перспектив. Два года назад Авнюков крепко проштрафился, проявив личную нескромность: зарезал по причине беспричинной ревности свою любимую секретаршу Лидочку Сученок. Правда, следователям, до конца остававшимся преданным партии, все же удалось доказать, что Лидочка пала жертвой собственной халатности, нанеся себе во время очинки карандаша „Кохинор" тридцать восемь ножевых ранений. Но ходу Игорю Петровичу решили наверх все же не давать — сегодня Лидочка, а завтра, глядишь, и на высшие инстанции с ножиком полезет.

Главы трех соседних областей, товарищи Хренов, Членов и Лопато, также не слишком печалились. „И чего не ложилось дураку?" — думали все трое одновременно, и одновременно же трусили, что Востромырдин повесился не просто так, а по секретному указанию свыше, и что, возможно, нынче всем выйдет такая линия. Супруги же вышеназванных товарищей между собой положили, что во всем виновата Анжелка — известная оторви да брось.

Конечно, чья бы корова мычала, но где-то они были правы. У Анжелы Титовны и Виктора Панкратовича было редкостное несовпадение характеров, и по этой причине мадам Востромырдину постоянно окружали симпатичные молодые люди. Самыми же симпатичными среди них являлись капитан спецвойск Степан Деряба и полковник госбезопасности Альберт Шмурло.

Степан Деряба не раз в жизни за ратные подвиги возвышался до подполковника, но всякий раз низвергался обратно в нижние чины по причине строптивости характера, а однажды даже был расстрелян. Выполняя долг воина-интернационалиста в далекой Анголе, он как-то вечером нечаянно, на спор, большим пальцем левой ноги убил кубинского контрразведчика. Он бы и четверых уложил, да больше не нашлось желающих поспорить. Всего из-за одного-то посланца Острова Свободы подняли такой шум, что командование сочло за благо расстрелять Дерябу на глазах у всех, но стреляли спецпатронами, и Степану ничего не поделалось, только увозился весь в красной краске. „Боевая машина смерти", — ласково отзывались о Степане оставшиеся в живых друзья. Но на вид этого никто бы не сказал, потому что на вид и по фигуре Деряба был как подросток из Бухенвальда. Из-за внешности в нем неоднократно обманывались: мужчины — жестоко, вплоть до непредсказуемых последствий, а женщины — приятно, вплоть до последствий вполне предсказуемых.

Карьера же Альберта Шмурло, напротив, шла стремительно, так как началась еще в восьмом „б" классе, где он обнаружил на последней парте тайную подпольную фашистскую организацию, состоявшую всего из двух одноклассников, потому что больше за парту не посадишь. Один из них притащил на уроки роскошное издание „Майн кампф", доставшееся неосторожному отцу-победителю в качестве трофея в одном из кабинетов лейпцигского гестапо. Альберт Шмурло утверждал, что эти гитлерюгенды с особым цинизмом изучали труды бесноватого фюрера именно на уроке обществоведения, чтобы противопоставить человеконенавистнические тексты единственно верному учению. „Майн кампф", правда, была напечатана готическим шрифтом, который не всякий немец прочтет, даже и штандартенфюрер. Тем не менее оба неофашиста получили по пятерочке, только не от учителя, а от народного судьи с такими же заседателями. В результате одного так там, на зоне, и схоронили, а другой в настоящее время преподает математику в Сорбонне. Хрен бы он эту Сорбонну увидел, если бы не бдительность Альберта.

Другим замечательным подвигом товарища Шмурло на страже безопасности державы была работа с письмами, которые приходили доморощенным правозащитникам из-за бугра. Именно лейтенант Альберт Шмурло придумал, перлюстрируя такие письма, сажать в конверты клопов и тараканов. Это должно было оказать на адресата самое угнетающее действие. Лубянское начальство восхитилось, вызвало наверх, повысило в чине и поцеловало, не снимая очков.

И работать бы Альберту в столице, когда бы не досадный случай. Шмурло был необыкновенно хорош собой, даже несмотря на приятную полноту. Из-за красоты его отправляли в общественные туалеты соблазнять иностранных дипломатов с целью дальнейшего шантажа, причем фотокамера была вмонтирована вы и не догадаетесь где. Несколько раз все обошлось хорошо, пока Шмурло не напоролся на одного, казалось, вполне перспективного военного атташе из негритянской страны. Но это оказался не военный атташе, а водитель троллейбуса „Б" Александр Матангович Кукушкин, жертва фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года. Он был черный, как головешка, и одет во все иностранное: папа-Матанга иногда подкидывал кое-что бывшей русской красавице и своему отпрыску. Кукушкин зверски избил Шмурла (несмотря на физподготовку), сдал в милицию и обозвал последними словами. Кукушкина кисло похвалили, а Шмурла пришлось перевести на периферию, потому что проклятый водила орал на всю Красную площадь и собрал большое скопление народа, в том числе настоящих иностранцев с кинокамерами.

Анжела Титовна любила Степана Дерябу за неутомимость, а полковника Шмурло — за изобретательность, но так и не смогла окончательно разобраться в своих чувствах, отчего и расточала свои ласки обоим служивым одновременно. При этом Деряба неудержимо краснел, а Шмурло становился еще циничнее, именуя отсутствующего мужа „Востриком“ и „Мырдиком“. Капитан был холост, полковник же раз и навсегда заявил своей жене после робкого замечания: „Если Родина прикажет — вот тут, при тебе же буду. Знала же, что выходишь замуж за бойца невидимого фронта. Про супругу товарища Рихарда Зорге читала? То-то же!“

Со смертью мужа Анжела Титовна потеряла в глазах напарников всякую привлекательность. „На кой ты нам теперь, лахудра?" — думали оба, а холостому Дерябе было вдвойне худо. Ведь не отстанет теперь, связи покойного папы-директора подключит, и конец. Но и в джунглях Анголы, и в знойных ущельях Кандагара опасность только обостряла тактический гений капитана.

— Слышь, полкан, — обратился он после похорон к Альберту Шмурло. — А в гробе-то вовсе и не Мырдик лежит!

— А кто? — резонно удивился полковник.

— Дед Пихто! — уверенно отвечал капитан. — Ты на лапы его глядел? У этого жмура такие лапы, словно он всю жизнь в колхозе „Сорок лет без урожая" механизатором пропахал!

Глава третья

…Виктор Панкратович Востромырдин разлепил глаза и сказал:

— Така барата сентукай?

— Люди Макухха гортоп бан Листоран убока! — ответили ему.

„Как они смеют разговаривать со мной в таком тоне?! — закипел возмущенный разум Виктора Панкратовича, но быстро охолонул: „Да что же я сам такие безответственные слова произношу? Ведь эдак и на пленуме ляпнешь „сентукай" какой-нибудь — тогда пиши пропало…"

И тут мало-помалу до него дошел смысл как вопроса, так и ответа:

— Куда я попал?

— Король Листорана в своей столице Макуххе!

Востромырдин приподнялся на локте и обозрел помещение. По сравнению с этим помещением Георгиевский зал в Кремле выглядел бы не лучше сельского клуба. Далеко вверх уходили стены из темно-зеленого гранита, пронизанного золотыми и серебряными прожилками. Вверху над куполом тихо мерцал опалесцирующий шар-светильник. Колонны из черного мрамора были испещрены загадочными знаками и рисунками, причем рисунки несли самое сомнительное содержание. Тут и там по стенам и колоннам вспыхивали драгоценные камни в особо крупных размерах.

Одна из стен была вся завешана разнообразным холодным оружием. Здесь были и мечи всех видов и размеров, и страшные кривые кинжалы, и разукрашенные щиты, и даже нечто вроде хоккейных клюшек с медными лезвиями вместо загребающей части. В стене напротив помещался огромный аквариум с круглым стеклом, за которым в фиолетовой жидкости, искусно подсвеченной снизу, плавала большая рыба вроде щуки, но пестрая и почему-то с ножом в зубах. Точно такая же рыба, только намного побольше и каменная, стояла на хвосте в глубине зала, словно бы охраняя от посторонних посягательств находящийся у ее подножия трон из черного дерева, весьма неудобный на вид.

Сам Виктор Панкратович возлежал среди соболей и чернобурок на высоком ложе. Его нагое тело было заботливо укрыто холодной и колючей парчой. Над изголовьем склонился ласковый-ласковый старец. Половина бороды у него была выкрашена в зеленый цвет, и Востромырдин почему-то вспомнил слух о том, что всеми панками Москвы руководит какая-то старуха девяноста с лишним лет.

— Твое Величество, народ Листорана рад приветствовать своего законного владыку! — произнес по-нерусски старик, но Востромырдин опять, к своему ужасу, все понял.

— Да вы знаете, с кем имеете дело? — возмутился Виктор Панкратович, словно королевского звания ему было мало. — Да я вас тут всех… — его язык и губы складывались сами собой совершенно невероятным образом, издавая звуки, абсолютно чуждые русскому слуху.

Старец продолжал улыбаться.

— Не изволь гневаться, король, — сказал он. — Ты растерян, это ясно, но все будет хорошо. Ты вернулся домой.

Виктор Панкратович решил резко поставить старца на место и хотел потребовать называть его как положено, на „вы“ — но язык не повернулся, видно, не было такой вежливой формы обращения у здешних жителей. В гневе Востромырдин произнес исконную простонародную формулировку из трех частей, и, о чудо, они прозвучали без всякого искажения. Тотчас светильник под куполом померк, пламя факелов заметалось, а со стены с лязгом сорвались несколько мечей и щитов. Старец в испуге замахал руками:

— Не употребляй этих слов всуе! Будь осторожен, о повелитель! Это Митирогнозия Магика — искусство, незнакомое даже нашим древним мудрецам. Пощади свой народ, пощади нашу землю — ведь это и твоя земля!

„И правда, — подумал Востромырдин. — Смотри-ка ты — матюкнешься не по делу, и весь комплекс обрушиться может. Да что же это за старец такой — тыкает, как будто из секретариата ЦК! А, понял! Меня тайно перебросили в слаборазвитую страну, которая решила пойти по некапиталистическому пути развития. Это, наверное, Бразилия".

Почему Бразилия, он и сам не знал, но крепко уважал футболиста Пеле.

— Это у вас что — Бразилия? — спросил он на всякий случай.

— Что ты, государь! Верзилия далеко, за Страстным морем, тамошний народ ходит на одной ноге и добывает птичий жемчуг. Их и за людей-то не считают. Нет, господин мой, ты по праву владеешь благородной землей Листорана, которая искони не знала власти чужеземных владык, никому не платила ни даней, ни податей, а, напротив, сама стяжала в боях и походах несметные сокровища. Пределы наши обширны: от Дикого океана до самых Толкучих гор, а на юге нас от степей отделяют Рыхлые Воды. И вот уже тридцать лет злонравные кирибеи-кочевники не смеют тревожить наши рубежи. Да и западных соседей, тот же Аронакс, мы утихомирили.

— Я так понимаю, Листоран — государство третьего мира? — решил разведать геополитическую обстановку Востромырдин.

— Разве есть еще Миры, кроме того, откуда мы тебя вернули? Нет, есть Мир и есть Замирье, а из всех земель Замирья важнейшей является покорный твоему слову Листоран.

„Ох и дикий народ! — подумал Виктор Панкратович. — До чего их колониальная экспансия США довела! Но наши тоже хороши: не предупредив, безо всяких… Хотя, может быть, так и задумано. Международному отделу виднее. “

— Немедленно свяжи меня с советским посольством, — потребовал Востромырдин.

— Советским? Ты хотел сказать „Савейским", господин? Так Савею уже давным-давно захватили баратины, и она стонет под их ярмом. Но что нам до Савеи? Между нами и договора-то доброго не было, да и сама Савея — за день объедешь, у иного барона земли больше…

„Да, неплохо западная пропаганда тут поработала, — размышлял Востромырдин. — Надо же — мировую державу какие-то буратины позорные захватили?"

— А России тоже, может, скажешь, нету? — ехидно поинтересовался он.

— Россия-то есть, господин, только я уже тебе говорил: Россия в Мире, а Листоран в Замирье…

— Хватит морочить голову! — вскричал Востромырдин. — Кто ты такой?

— Генеральный канцлер Листорана Калидор, восьмой этого имени в роду Калидоров Экзантийских к твоим услугам, повелитель! Наш род служит листоранским королям на протяжении уже трехсот лет! — приосанился старец.

„Генеральный!" — только и понял бедный Востромырдин.

— Товарищ генеральный, — пролепетал он. — Я не знал… Меня не информировали… Ввели в заблуждение… Я прошу прощения за необдуманные слова…

— Какой я тебе товарищ? — удивился старец, и Виктор Панкратович похолодел. — Я твой верный подданный, а никакой не товарищ. У королей не бывает товарищей.

И в доказательство своих слов опустился на колени, целуя руку первого секретаря Краснодольского крайкома. Но Востромырдин в страхе вырвал руку и стал хлопать себя по груди, ища партбилет. Грудь была совершенно голая.

— А, государь, ты хватился своего талисмана! — сообразил старец. — Он в целости и сохранности. Сейчас тебе принесут одежду, а талисман зашит в камзол из баратинского бархата. О, мы знаем обычаи Мира!

И действительно, по невидимому знаку пригожие и скупо одетые девицы принесли целый ворох самых разнообразных незнакомых одеяний.

— Вставай, государь, они облекут тебя в королевский наряд! — подбадривал старец.

Виктор Панкратович сперва застесняйся наготы, но потом припомнил-таки одну закрытую баньку у тюменского коллеги (был, был грех! Кто без греха живет!) и насмелился. Девицы быстро и ловко натянули на могучие ляжки короля-коммуниста подштанники из нежнейшего розового полотна, надели такую же рубаху с открытым воротом, обещанный камзол отличного черного бархата (партбилет и вправду был зашит, как положено, слева), широкие шелковые шаровары, расшитые разноцветным бисером, намотали на ноги шелковые портянки и обули своего повелителя в высокие кожаные сапоги со шпорами. Сама Анжела Титовна удавилась бы из-за таких сапогов, и не она одна. Потом девицы усадили Виктора Панкратовича на мягкий пуф и стали приводить в порядок прическу. Внезапно одна из красавиц пронзительно взвизгнула, словно обожглась.

Прибежавший на визг канцлер поглядел на королевскую макушку и понял, в чем дело. Дело в том, что Виктор Панкратович начал лысеть резко и внезапно, и поэтому, не привыкши к лысине, стеснялся ее. Приставленный к нему парикмахер посоветовал отращивать оставшиеся в живых волосы подлиннее и с их помощью скрывать лысину, закрепляя большой заколкой. Заколки Виктор Панкратович тоже стеснялся, и, впервые выступая в таком виде по телевидению, строго предупредил руководство краевой студии, чтобы операторы эту заколку ни в котором разе во внимание своих объективов не брали. Но это же все равно, что не думать про белого медведя! Проклятая заколка то и дело блестела в самых неподходящих местах доклада. Операторы же знали, что их не выгонят (других-то нет!) и хамски отговаривались: если, мол, кому не нравится, пусть выбирают нового секретаря, без заколки. Вот каким распущенным народом приходилось руководить!

— В Замирье не знают железа, — пояснил генеральный канцлер. — В Замирье не любят железа. Любого, кто принесет из Мира железный предмет, ждет казнь. Разумеется, на листоранских королей сей закон не распространяется, но все же, государь, выкинь ЭТО из головы!

Востромырдин, даром что король, подчинился. Канцлер шарахнулся от протянутой заколки, как молодой:

— Государь, брось ЭТО на пол!

Востромырдин снова послушался. Канцлер Калидор Экзантийский хлопнул в ладони, и в зал вошли четверо громил с носилками. „Вот это исполнительская дисциплина!" — восхитился Виктор Панкратович. Один из громил бронзовыми щипцами осторожно поднял нестерпимую заколку и положил на носилки, после чего четверо силачей еле-еле их подняли и, кряхтя да ругаясь, потащили прочь. Правда, от местных выражений никаких разрушений не наблюдалось.

— Так вот почему нашу повозку еле сдвинули с места восемь лошадей! — объяснил канцлер — как видно, сам себе, потому что Виктор Панкратович не понял, о чем речь.

— Впрочем, об этом никто не узнает, — продолжал канцлер. — В Листоране умеют хранить государственные тайны. Стражникам урежут языки и отправят на галеры, а служанку придется продать в гарем какого-нибудь степного князя. Согласись, государь, убивать их — непозволительное расточительство. Нынче каждый человек дорог: на невольничьем рынке в Карбонаре за мужчину дают семьдесят мигриков, а за красивую девушку целых девяносто два!

— Не ценим мы людей, — вздохнул Востромырдин, да вдруг опомнился:

— Эй, у вас что — рабовладельческий строй? Так дело не пойдет! У нас этого не положено! Если надо пресечь утечку информации — пресекайте, но все должно быть в рамках!

— Значит, триста семьдесят два мигрика дихотому под хвост? — с тоской сказал канцлер. — И вовсе мы не рабовладельцы, о король, зря обижаешь. Нет уж, мы ученые, знаем, что от раба толку мало. Рабство нынче только у диких народов, да еще степняков, вот мы им, дуракам, и продаем, кого не надо, а сами не держим — ни-ни!

— Ладно, действуй по обстоятельствам, — сказал Виктор Панкратович, а сам подумал: „Верно, нечего грубо вмешиваться в местные обычаи, не разобравшись… Да они что, всерьез меня собираются королем назначить? Без постановления?"

Мысль его лихорадочно заметалась в голове в поисках подходящих слов. Надо же и вести себя, и говорить по-королевски, если хочешь вовлечь эту отсталую страну в социалистический лагерь! Тщетно пытался он возродить в немалой памяти своей страницы соответствующих исторических романов, но вспоминалось только школьное: „Хорошо тебе, детинушка, что ответ держал ты по совести… Я велю палача одеть-нарядить… Я велю топор наточить-на-вострить.." да еще фраза, из популярного фильма про разведчиков — „Вы болван, Штюбинг!"

— Хорошо тебе, детинушка, — неожиданно сказал он вслух.

Канцлер вздрогнул, словно бы зная, что там дальше произошло с купцом Калашниковым.

— Тебе-то хорошо, — продолжал меж тем первый секретарь. — Ты у себя дома. А у меня, между прочим, кроме партийной организации, еще и семья есть. Жена, сын в Москве учится в международных отношениях…

— Государь, разве тебе нс ведомо, что листоранские короли не обзаводятся семьями? Престол Под Рыбой С Ножом В Зубах не передается по наследству. Впрочем, если желаешь, мы можем, конечно, доставить их сюда, но твои предшественники обычно отказывались…

„Отдохнуть хоть без Анжелки и лоботряса, — подумал Виктор Панкратович. — А потом видно будет."

— Потом видно будет! — объявил он.

Калидор облегченно вздохнул: вероятно, подобное решение было ему не в новость.

— А вот как я объясню свое отсутствие на работе? — хитро прищурился Виктор Панкратович. Сейчас окаянный канцлер наконец расколется и скажет прямо, по-русски: „Потерпи, Витя, это задание партии.“

Но канцлер сказал совсем другое:

— А зачем покойнику на работе присутствовать? Для Мира ты мертв, государь. Обратной дороги нет.

Востромырдин охнул и повалился на пол, где еще недавно лежала знаменитая на весь Краснодольский край заколка.

…Шло обычное заседание секретариата, куда Виктор Панкратович был вызван скорее для проформы. Он с удовольствием послушал, как вставляли фитиля тюменскому коллеге (между прочим, и за баньку тоже), повозмущался деятельностью идеологических диверсантов и положил себе наперед таковых в крае непременно обнаружить, порадовался солидному урожаю хлопковых у Рашидова. Он любил эти вызовы на Старую площадь, любил и одновременно боялся, а может, потому и любил, что боялся. Но чего уж он никак не ожидал, так это того, что в воздухе раздастся его собственная фамилия.

— Да-да, я к тебе обращаюсь, Виктор Панкратович!

И говорил не кто попало, а член Политбюро с 1918 года Мустафа Тарасович Раньше, проводивший это заседание. Востромырдин облился холодным лотом, и ладно, что не чем похуже. А Мустафа Тарасович, несмотря на то, что еще Ленина видел, ловко покинул председательское место и направился через потрясенный зал прямо к нему.

— Затеял, понимаешь, строить у себя Музей восковых персон! Мастеров, понимаешь, у мадам Тюссо переманивает! Валюту тратит! Вот тебе валюта, сукин сын! Вот тебе фонды!

И вместо фондов и валюты сунул под нос Виктору Панкратовичу старческий кукиш. Кукиш был весь в коричневых пятнах и татуировках. И пахло от кукиша чем-то острым и резким…

— Слава Могуту, королевское величество очнулось! — сказал Мустафа Тарасович и убрал из-под носа Востромырдина вонючую тряпочку. Виктор Панкратович застонал. Это был стон облегченный, потому что заседание секретариата оказалось бредовым видением, но это был и стон страдальческий, поскольку пребывание в загадочном Замирье продолжалось.

— Король просто-напросто голоден! — говорил Канцлер Тарасович I да почему же Тарасович?). — Подкрепись, государь, а там уж и опять на отдых…

Виктор Панкратович открыл глаза. Перед глазами был стол под голубой скатертью, уходящий в бесконечность. Очумевший Востромырдин схватил первый попавшийся графин и начал пить прямо из горлышка.

— Сразу видно царственные манеры! — похвалил канцлер.

Жидкость в графине слегка напоминала коньяк „Армения", но была намного лучше и крепче. Виктор Панкратович произвел еще один глубокий глоток и сделал столь же глубокий выдох облегчения, потому что под столом ему никто не наступал на ногу и не шипел на ухо слово „пьяница".

— Король пьет, король пьет! — закричали несколько голосов, и Виктор Панкратович, вторично присосавшийся к графину, едва не поперхнулся. Он не знал, что так принято кричать при всех дворах, и усмотрел в этой традиционной здравнице осуждение: дескать, король, а пьет!

Он вернул графин на место и обвел глазами застолье. Тут и там на резных креслах сидели незнакомые люди — человек двадцать. Физиономии у всех были самые разбойничьи: грозно торчали крашенные зеленкой усы, сверкали великолепные крупные зубы, радостно блестели фиолетовые глаза. „Это мои придворные**, — догадался Востромырдин.

— Хорошая примета, государь! — ликовал сидящий по правую руку канцлер Калидор. — Это значит, что царствование твое пройдет в пирах и праздниках! Слава Гортопу Тридцать Девятому — новому королю благословенного Листорана!

— Слава! Слава! Слава! — вскричали придворные, чокаясь крупнокалиберными кубками. Востромырдин закрыл глаза и откинулся на спинку трона.

— Закуси, государь! — старец голой рукой протянул ему кусок жареного мяса весьма странного вида. В животе Виктора Панкратовича громко заговорило, но голод не тетка.

„Черти нерусские! — ругался про себя Востромырдин. — Кого это они зажарили? Очень вкусно. Впрочем, в Корее на приеме у Ким Ир Сена собачину есть заставляли…“

— А это блюдо вкушают только листоранские короли — икра птицы Шарах!

Востромырдин хотел было возразить, что птицы несут яйца, но махнул рукой. Икринки были крупные, словно картечь, и на блюде им не лежалось, подпрыгивали. Для храбрости Виктор Панкратович опять потянулся к заветному графинчику, но из горла позориться на этот раз не стал, налил, как все добрые люди, в кубок.

— Гортоп клюк! Гортоп клюк! Король пьет! — снова заорали придворные.

— Ваше здоровье, дорогие товарищи! — провозгласил Востромырдин. Канцлер открыл было рот объяснить, что придворный королю не товарищ, но такое обращение сотрапезникам явно понравилось, они загалдели еще больше. А вот икра птицы Шарах была так себе, и Виктор Панкратович проглотил несколько икринок единственно из вежливости.

— Ваша правда, товарищи, я действительно несколько времени руководил гортопом, и у меня был порядок, — сказал король Виктор Панкратович. — Потом ВПШ, работа в аппарате…

Застолье притихло.

— Государь, — насмелился наконец канцлер. — Не говори ты заклинаний: неровен час, обратишь нас всех в круглей или османдеев…

— Верно, твое Величество, о делах еще наговоримся, — сказал Востромырдину сосед слева. Сложением он не уступал Виктору Панкратовичу, усы у него были самые большие и самые зеленые. — Я твой начальник стражи, великий герцог Тубарет Асрамический. Ни один волос не упал с головы листоранских королей под надежной охраной рода Тубаретов…

Виктор Панкратович машинально потрогал лысину. Лысины никакой не было: под рукой ощущался жесткий ежик волос.

— Зеркало! — приказал Виктор Панкратович.

Тотчас же служанки принесли нечто умопомрачительно голубое в яшмовой раме. Но все равно это было зеркало, и в нем отражался товарищ Востромырдин в малиновой, шитой золотом мантии, а на месте былого пустыря красовался зеленый гребень подобных пружинкам волос.

— Что это значит? — самодержец листоранский устремил грозный взгляд на канцлера Калидора.

— А это, значит, мирской волос вылезает, а наш, замирский, растет! Кровь, она себя всегда окажет, особенно когда листоранская! — гордо ответил канцлер. — Пока ты спал, мы тебе вымыли голову желчью двоеженца… — голос его опустился: так страшен был взгляд владыки.

Хорошо тому живется,

Кто волосьями курчав:

Жизнь его всегда несется

Среди игрищ и забав!

То была знаменитая листоранская „ксива“ — нечто вроде частушки. Первая строка в ксиве всегда сохраняла неизменность: „Хорошо тому живется…", а все остальные три объясняли, кому хорошо живется и по какой причине. Худо-бедно сложить ксиву мог практически любой листоранец, а некоторые достигали в этой области подлинного мастерства. К сожалению, герцог Тубарет этим не отличался.

— А давай-ка, государь, выпьем, чтобы волосики лучше росли, — добавил герцог в прозе и проворно набуровил Востромырдину полный кубок давешнего коньяку. Первый секретарь машинально принял кубок и машинально же опорожнил. С последним глотком он забыл и о лысине, и о несолидном панковом гребне. Ему померещилось, что все это происходит на банкете после совещания первых секретарей Сибири и Дальнего Востока на берегу славного моря, священного Байкала. Слева от него сидит товарищ Хренов, справа — товарищ Членов, а товарищ Лопато посреди зала в голом виде изображает танец живота и других органов, и такая великолепная фигура у товарища Лопато, такая грудь, и совершенно никакой Анжелы Титовны рядом!

— Когда ты, Арефьич, бюст успел отрастить? — спрашивал король придворную танцовщицу, а она, не будучи товарищем Лопато, не знала, что и ответить.

Отменным было и мясо болотного варана, и яйца голубой косули, и салат из летучих грибов. То и дело радовались придворные тому, что король пьет, и пилось легко, а потом и запелось неплохо: пели и про Катюшу, и про Марусю — раз-два-три-калина, и про поход на кирибеев, и про амурные похождения Гортопа Седьмого, и про Стеньку с княжной, и про главное, ребята, сердцем не стареть, и про баратинского князя Екандрабабая, а после самой хорошей в Мире песни о том, как враги сожгли родную хату многие пригорюнились: видно, и в Замирье беды хватало…

Но завершить застолье придворная камарилья решила все же на оптимистической ноте, и от этого Востромырдин даже слегка протрезвел — то была песня „В хоккей играют настоящие мужчины", правда, переиначенная на какой-то милитаристский лад.

Глава четвертая

В Мире, между тем, происходили всяческие события.

Во-первых, из Москвы примчалась новая комиссия: нынешний Генеральный самолично прочитал рапорт Шмурла, потому что вспомнил эту фамилию в связи с диссидентскими тараканами и воспринял сигнал со всей присущей ему серьезностью. Во-вторых, заседание Политбюро насчет кандидатуры первого секретаря Краснодольского крайкома продолжалось непрерывно трое суток! Особенную твердость при этом высказал Мустафа Тарасович Раньше; все остальные время от времени падали в обморок и попадали в реанимацию по старости. В конце концов постановили решить вопрос путем перестрелки личных охранников, и еще с полдня в коридорах ЦК гремели выстрелы, а мелкая сошка с ужасом отсиживалась в кабинетах и туалетах, но и там, случалось, настигала ее нечаянная пуля, так что все ковры и дорожки пришлось сменить и отправить в общежитие для вождей развивающихся стран. Но вот последний из оставшихся в живых телохранитель (а принадлежал он как раз Мустафе Тарасовичу) на карачках вполз в зал заседаний и скончался у ног своего повелителя, так что товарищ Раньше победил в честной борьбе и утвердил своего ставленника.

А комиссия в Краснодольске выкопала мнимого Виктора Панкратовича прямо из могилы, и врачи подтвердили, что у настоящего Востромырдина должен быть шрам от аппендицита и след татуировки „Витя + Наташа“. Был проведен и следственный эксперимент, в ходе которого два крепких чекиста восемь раз вытаскивали полковника Шмурло (он был как раз востромырдинской комплекции) из окна квартиры Виктора Панкратовича и уронили его всего один раз из восьми.

Немедленно в народе народился слух, что Востромырдина подвергли принудительному оживлению путем японского иглоукалывания, чтобы строго спросить, куда подевались полторы тонны платины в дисках, а Виктор Панкратович несколько раз успешно убегал от своих мучителей, и теперь скрывается на далекой таежной заимке под личиной знатного охотника Морковкина. Самое удивительное, что слухам этим отчасти поверила даже комиссия, и был отправлен военный вертолет, чтобы ракетным залпом уничтожить подозрительную заимку, но назад машина не вернулась. Экипаж вертолета был заочно награжден званиями Героев, а живой и невредимый охотник Морковкин — орденом Дружбы Народов за меткую стрельбу влет.

Полковнику Шмурло, в его вящему ужасу, приказали денно и нощно следить за Анжелой Титовной, которая так умело прикидывалась вдовой, что чуть было не ввела органы в преступное заблуждение. Шмурло почувствовал, что один не потянет, и выпросил себе на подмогу капитана Дерябу. Предполагалось, что Виктор Панкратович инсценировал самоубийство, чтобы убежать за границу, а то и прямо в Израиль: ведь национальность у детдомовских определяли на глазок. Анжела же Титовка в силу своих широких материальных запросов, несомненно, подначивала мужа, и теперь он должен выйти с ней на связь.

Но самой Анжеле Титовне до срока ни о чем не говорили, чтобы не спугнуть. „Неудобно ведь, мальчики, что вы сутками у меня торчите!" — говорила мадам Востромырдина побратимам. Побратимы же потребовали у начальства дополнительных денежных средств или два ящика коньяка натурой с целью замаскировать слежку под обычную оргию.

Оргия в самом своем разгаре была неожиданно прервана несчастным случаем в системе водоснабжения и канализации крайкомовского дома: прямо в квартире Востромырдиных взял и лопнул стояк. Тут уж какая оргия, какие афинские ночи.

— И чего ты, полкан, суетишься? — недоумевал Степан Деряба. — Я вот под Джелалабадом трое суток в подземном арыке, кяриз называется, в засаде просидел, и то ничего.

— Я не могу в антисанитарных условиях, — сухо сказал полковник Шмурло, натыкал номер на кнопочном телефоне и потребовал немедленно прислать лучших специалистов на ликвидацию прорыва.

— Мальчики, мальчики, сделайте что-нибудь! — надрывалась Анжела Титовна. По мужу, небось, так не убивалась.

— А ты молчи! — велел Деряба и добавил с плохими словами: — Тоже мне, веселая вдова…

Лучшими специалистами по стоякам, радиаторам и вентилям в Краснодольске считались слесаря-сантехники Сережа Рыло и Саня Гидролизный. На обоих у Шмурла собралось полно материала, так как слесаря были непростые, с высшим образованием, и делом этим занимались исключительно в знак своей социальной невостребованное™ при тоталитарном режиме. Пролетариям было совершенно ни к чему знать подробности личной жизни начальства, поэтому Анжеле Титовне приказали сидеть и не вылазить, когда они заявятся.

Действительно, и часу нс прошло, как на лестничной площадке зазвенели ангельские гласы: толи Иоганн Себастьян Бах, толи Карл Штокхаузен, кантата „Пение отроков" для пяти магнитофонов. Видно, Рылу и Гидролизного выдернули среди ночи из какого-то веселого застолья, Шмурло метнулся в коридор и установил в ванной подслушивающие устройства (а то эти черти покусятся, по своему обыкновению, на востромырдинский одеколон „Тед Лапидус", который полковнику и самому пригодится), и только после этого отворил дверь.

Безмерно хмельные водопроводчики были в строгих темно-серых бельгийских костюмах, в белых сорочках и при галстуках. Просторные адидасовские сумки были набиты битком.

Шмурло в своей скромной южнокорейской трикушке вдруг почувствовал себя бедным родственником, и для вящего самоутверждения ткнул Гидролизному под нос служебное удостоверение.

— Аз же сотворю вы ловцы человеков, — прочитал Гидролизный и неопределенно хмыкнул. Полковник испуганно заглянул в документ: неужто и вправду там такое написано?

— Каковы масштабы аварии? — мягко поинтересовался Рыло.

— Хреначит, как из „града“, — пояснил обстановку капитан Деряба. — Давайте, воины, в темпе.

Шмурло тем временем быстро изготовил пару подписок о неразглашении и предложил их слесарям. Сережа и Саня расписались, но с большим трудом. Деряба шманал сумки и удивленно присвистывал, разглядывая незнакомые роскошные никелированные инструменты.

Расписавшись и передохнув („Давай-давай, на том свете отдохнем!" — торопил Деряба), слесаря сняли свои прекрасные костюмы, рубашки и галстуки, аккуратно повесив все это хозяйство на складные плечики, убрали костюмы в стенной шкаф и только после этого облачились в ярко-оранжевые нейлоновые комбинезоны и высокие ботинки. Мало того: пьяные негодяи нацепили на свои затуманенные головы защитные каски с фонариками и проверили, как работают прикрепленные на рукавах „уоки-токи".

Полковник потряс тоже не больно-то свежей головой:

— Вы чего, на пик Коммунизма собрались?

— Не станете же вы отрицать, что здесь тоже своего рода пик Коммунизма? — спросил Рыло, застегивая последнюю кнопку.

Шмурло обвел взглядом обстановку и в душе согласился.

— Только чтобы это свое… в комнаты не совали! — предупредил он Сережу, поглядел на него и подумал: „Рыло и есть".

Гидролизный демонстративно потянул носом и определил:

— Финский черничный ликер и горилка с перцем.

Посоветовав не забываться, полковник с капитаном вернулись в зало и стали подкрепляться именно этими жидкостями, предоставив слесарей их судьбе. Но ненадолго: передатчик у полковника вскорости заработал, отреагировав на одно из ключевых слов:

— А я настаиваю, уважаемый Александр Ипполитович, что менять следует всю систему!

— Полноте, друг мой, вполне можно ограничиться только вот этим коленом. Воистину, Сергей Теодорович, вы максималист буквально во всем!

Несколько минут слесари молчали и только лязгали своими диковинными приспособлениями. Потом Рыло поинтересовался у Гидролизного какими-то пролегоменами и долго язвил, придравшись к пустячной оговорке в ответе Александра Ипполитовича. Гидролизный же в долгу не остался и покрыл напарника крепенькой цитатой из Витгенштейна. Шмурла эта цитатка тоже повергла в глубокое замешательство, так что пришлось выпить еще горилки. Потом разговор слесарей сделался совсем скучным и непонятным, и охранители устоев чуть не закимарили на диванчике.

— Хм, удивительный оптический эффект, Сергей Теодорович! Нет, вы сюда поглядите.

— И в самом деле… Жуткое зрелище — руку словно отсекли… А если вот так попробовать?

— Э, нет, ошибаетесь, так ничего не выйдет. Именно тут и ни на сантиметр в сторону… О, и плечи проходят! Толкуй теперь о четвертом измерении… Не знаю, как Вы, Сергей Теодорович, а я полон решимости идти до конца, каким бы этот конец ни был. Что мы, в сущности, теряем? Мудрый не ищет приключений, но и не отказывается от них…

— Помилуйте, Александр Ипполитович, нельзя же вот так сразу. Я уже не говорю о том, что мы связаны, если хотите, определенными обязательствами…

— Я, право, не узнаю Вас, Сергей Теодорович. Только что Вы утверждали, что следует сменить систему. Так чего ж Вам боле? К тому же воду мы перекрыли, и авария практически устранена… Не будем же мы сами шпаклевать и красить, посягая тем самым на несвойственные нам прерогативы?

— Вы совершенно правы, любезный Александр Ипполитович, и я — не без некоторого, сознаюсь, колебания — охотно последую за Вами… Но каков феномен! Вы думаете, это сделано сознательно?

— Ну не крысы же начертали эти знаки… Кстати, чертовски похоже на древнеирландское огамическое письмо… Ох, мнится мне, что последний литр был явно лишним, а как Вы полагаете, друг мой?

— Где-то да, но оставлять его на потребу Копченому с Манюней было бы, согласитесь, прямым расточительством.

— Да, пожалуй, мы уже вышли из возраста этаких гусарских жестов. И, ради Бога, не употребляйте этого ужасающего актерского „где-то". Где-то, как-то… Вы бы еще сказали „по большому счету". Кстати, не почтить вниманием этот причудливый флакон было бы не меньшим расточительством…

При этих словах полковник с криком: „До дикалона добрались, волки!" сорвался с дивана и побежал в ванную.

Одеколона, точно, не было. Зато не было и никаких слесарей. Профессиональные причиндалы их также исчезли, только сиротливо валялся в углу гаечный ключ — семнадцать на четырнадцать. Отковырянные плитки французского кафеля были сложены аккуратным столбиком, все трубы бесстыдно обнажены, мраморная-ванна кощунственно осквернена промасленной ветошью.

Полковник вылетел из квартиры, помчался вниз и долго терзал за грудки дежурного милиционера, но тот клялся кавказским здоровьем мамы, что пройти-то слесаря прошли по предварительному звонку, да и кто Рылу с Гидролизным не знает, э? А вот назад они не возвращались, и ни о каком сне на посту не может идти речи, потому что минут пять назад он докладывал на центральный пульт…

Взбешенный Шмурло вернулся в квартиру, поднял Дерябу и Анжелу Титовну, которые только-только прикорнули, и обвинил мнимую вдову в сговоре и пособничестве. Анжела Титовна плакала хмельными слезами и уверяла, что у нее уже два года никого нет, кроме самих полковника и капитана.

— Да чего ты, полкан, суетишься? — снова удивился Степан Деряба. — У меня в Лобиту из-под носа сам Жозе Матанга ушел, и то ничего…

— Ничего, ничего… Ты так в капитанах и помрешь, а у меня представление скоро! Ты знаешь, сколько на этих оглоедах статей висит? Гидролизный к тому же подписант…

— Кто?

— Да ты, ать-два, не поймешь все равно. Обожди, они, может, где в квартире затаились…

Квартира была большая, в ней бы и рота диверсантов запросто могла бы замаскироваться. Шмурло и Деряба бесшумно, с пистолетами в руках на цыпочках произвели тщательный осмотр квартиры, причем Деряба в каждую комнату врывался с криком и прыжком, покалечил немало мебели и безделушек. Когда Деряба брал одну из кладовок, оттуда полетело облако моли, доведшее Анжелу Титовну до натуральной истерики. Наконец в рабочем кабинете Виктора Панкратовича на Дерябу кто-то кинулся, но это оказался всего лишь полковник Шмурло, и отделался полковник, на свое счастье, единственно добрым синяком во всю физиономию.

Делать нечего — военные люди вернулись в исходный пункт, то есть в ванную. Ванная тоже была немалая, в ней можно было устраивать разные интересные развлечения.

— Не под ванной же они сидят, — резонно заметил Альберт Шмурло, смазывая черты своего лица противосинячной мазью „Гепарин".

— Это ты, полкан, верно угадал, — сказал Степан Деряба и стал делать шаги то взад, то вперед, то в сторону, словно фотограф в поисках нужного ракурса. — Верно ты, полкан, сказал… Не под ванной… На кой дьявол им под ванной сидеть, когда вот она — широкая дорога!

…Степан Деряба верил в чудеса с детства, прошедшего в деревне Большая Молябуха Верхнеландеховского района. Видывал он и домового, пившего молочко из черепка, и даже хотел его погладить, на что домовой строго заметил: „Балуй, оголец!“. Видывал и то, как бабка Семеновна оборачивается черной свиньей (не надо, бывает, бывает еще на местах!). А однажды углядел и вовсе непонятное дело. Степан-восьмиклассник сидел на пригорке у дороги с воображулистой председательской дочкой и пытался лазить куда не надо, а у колодца возьми и остановись легковой автомобиль „Москвич-401 в девичестве „опель-кадет“. Из опеля и кадета вылез представительный мужчина, лысый и в теле. Мужчина прикрепил к колодезному тросу собственное резиновое ведро, набрал воды, а потом отвинтил пробку бензобака и зафуговал все ведро туда. Да второе, да третье! После чего сел и поехал себе, и в двигателе ничего не стреляло, даже дым из выхлопной трубы не шел. Юный Степан Деряба бросил свои притязания и задумался так крепко, что подруга обиделась и ушла.

Боевая биография Дерябы тоже изобиловала чудесами, поскольку до сих пор его руки, ноги и голова были на месте вопреки совершенно очевидным обстоятельствам. Так мудрено ли, что именно его наметанный непогрешимый глаз сумел обнаружить то, что прежде. открылось лишь умудренным философией взорам исчезнувших слесарей?

Поняв, в чем дело, полковник государственной безопасности Шмурло аж задохнулся от гнева: какая все-таки природа падла! Она ведь награждает своими ценными подарками кого попало! Не смотрит на чины и воинские звания, игнорирует и надзорные функции!

Правда, удивительные слесаря отправились в путь, экипированные надлежащим образом, а полковник Шмурло и капитан Деряба — как были, в тапочках Виктора Панкратовича. На Шмурле хоть тренировочный костюм, а Степан вообще в исподнем солдатском белье и при пистолете.

— Бежим назад! — завопил полковник Шмурло, да и кто бы на его месте не завопил: оба очутились как бы на балконе без перил, вернее, на бетонной плите, выходящей из скалы или чего-то подобного, и находился этот балкон на страшной, едва ли не космической высоте, и открывалась оттуда картина, какую не со всякого самолета увидишь — чуть ли не целая страна с лесами, реками, квадратами полей, дорогами, городами, морями, степями! Не хватало только красных да синих стрелок, обозначавших действия наших либо вражеских войск.

Шмурло обернулся назад и увидел, что никакого прохода нет — сплошной серый гранит. Он схватил Дерябу за руку. Деряба что-то кричал, но из-за свиста ветра слышно было плохо. Наконец Шмурло разобрал:

— Вернуться, полкан, всегда успеем! А вот слесарей надо задержать: я когда командиром заставы был, двоих урок на территории Ирана два километра преследовал, пристрелил и обратно приволок — и то ничего!

Говоря это, Деряба бесстрашно склонялся с площадки и высматривал хищным глазом что-то внизу. Раздался треск и глухой удар: это оторвалась от ремня кобура с пистолетом, пригревшаяся подмышкой у капитана. Удар был такой сильный, что отколол кусок бетонной плиты. Обломок за компанию с табельным оружием полетел вниз, причем кобура давала бетону сто очков вперед. И там же внизу, полковник Шмурло рассмотрел две крохотные оранжевые пушинки.

— „Макар" чуть плечо не сломал! Там, что ли, магнит внизу? — кричал Деряба. — Но слесаря могут, а мы что — лысые? А ну, делай, как я!

И с этими словами прыгнул в бездну.

Нехорошо стало полковнику, но оставаться одному на такой высоте было еще хуже, поэтому он крепко зажмурился и с криком „Ура!“ шагнул вперед.

Но только в полете сообразил, что кричит вовсе не „Ура!“, а какое-то другое, совсем незнакомое слово.

Глава пятая

„Хорошо погуляли!" — пришло в голову Виктору Панкратовичу в самый момент пробуждения. — „Только вот где же и с кем? То ли в охотничьем домике в Заозерке? Или у Долгоногова? И кто же это со мной рядом лежит — неужели баба? Того и гляди, тесть-покойник узнает, вот неприятностей будет.

И окончательно проснулся по причине нелепости последнего рассуждения. Хотя именно здесь, в Замирье, оповестить покойника было в принципе возможно.

Тело, лежавшее рядом с листоранским королем, располагало грудью, в которой величина тягалась с упругостью. Виктор Панкратович потерял нить своих и без того хилых рассуждений и залюбовался соседкой по ложу. Красоту ее не портили ни цвет волос, ни тончайшая татуировка на сомкнутых веках. Охваченный эстетическим интересом, Востромырдин взялся за край одеяла и потянул…

— А-а-а! — в страшном ужасе закричал первый секретарь.

Не было, правда, под одеялом ни чешуйчатого рыбьего хвоста, ни мохноногости с копытами, но все же анатомия жительницы Замирья отличалась от привычной ему весьма существенно. Да, с этими дамами только добром надо, иначе… Видимо, как раз отсюда брали свое начало страшные австралийские и нганасанские мифы о женщинах, которые в процессе любви губили самых сильных и смелых охотников…

Виктор Панкратович бросил быстрый взгляд на собственный телесный низ. Там, по счастью, было все на месте. Он еще раз заорал на всякий случай, чтобы соседка проснулась. Она и проснулась, разинула глаза, все поняла, прикрылась, обхватила голову государя своего, товарища короля, обеими руками и стала ее ласкать и миловать, приговаривая при этом всякие лестные для мужского достоинства слова, да такие убедительные, что Востромырдин даже ненадолго поверил и еще раз бросил взгляд на предмет восхваления. Но все было по-прежнему, как при Анжеле. Наложница не растерялась и сказала такую малоприличную ксиву:

Хорошо тому живется, Кто…

Он и…

И… найдет!

Виктор Панкратович несколько даже утешился, устыдился своего страха и припомнил всякие потешные прибаутки на данный предмет. И тут же пришел ему на ум зеленый гребень вместо лысины. Он велел снова принести зеркало, и наложница тут же добыла таковое из-под подушки.

Виктор Панкратович с удовольствием отметил, что вчерашний загул не оставил на лице никаких следов. Гребень стал еще гуще и кучерявее. Но что-то все же было не так. Да, что-то не так. Он еще вчера это заметил, но хмель не позволил сообразить. Что-то не так с лицом. Это не его лицо. Точнее, не то лицо, которое он привык видеть в зеркале. В чем же дело? А вот в чем. Это лицо с предвыборного плаката. Лицо с фотографии. Зеркала здесь не дают зеркального отображения, а показывают прямо все как есть.

Только сейчас, впервые за сутки, Виктор Панкратович Востромырдин осознал весь ужас своего положения и ситуации в целом. Он здесь один, он здесь настолько одинок, что последний зэк в штрафном изоляторе старинной краснодольской следственной тюрьмы счастливей его. И все же нет полной уверенности, что это не проверка на лояльность. Говорят, в ЦК иногда устраивают подобные проверки, чтобы возвысить человека или уж погубить его до конца.

— Повелитель позволит мне еще раз превратить ящерку в дракона? — промурлыкала наложница.

— Нет! — решительно сказал Виктор Панкратович и велел подать умыться, одеться и прочее. „Вот так, потверже с ними надо, — подумал он. — Не спрашивать же, где тут у них умывальник. Может, и умывальника никакого нет…"

Умывальника и не было. Вместо умывальника- четверо дюжих слуг в пестрых балахонах унесли его на руках к бассейну, наполненному дымящейся жидкостью. Жидкость была бордового цвета. „Это конец, растворят", — решил Востромырдин и стал вырываться, в результате чего все-таки вырвался и полетел в бассейн. Но там был не кипяток и не кислота. Странная жидкость, прохладная и покалывающая, даже не приняла его целиком, а удержала на поверхности. Утонуть в здешнем бассейне нельзя было и по самому пьяному делу. Разве что мордой вниз. Тут Виктор Панкратович со всей возможной объективностью понял, что спятил. И сидел он вчера не за шикарным банкетным столом, обнимаючи графьев и князьев, а в компании товарищей по несчастью хлобыстал искусно утаенный от санитаров клей БФ в туалете психиатрического дома на улице имени атомного академика Курчатова. То, что он видит, это одно, а на самом деле все совсем не так.

„Нужно нарушить дисциплину, — решил он. — Сотворить что-нибудь такое, чтобы санитары меня побили, связали и поставили укол. Тогда, возможно, я приду в себя."

Как задумал, так и сделал: не успели слуги-санитары по знаку монаршей длани вытащить короля из бассейна, как Гортоп Тридцать Девятый изо всех сил (а силы были, и сноровка детдомовская припомнилась) треснул одного в пестром балахоне промежду глаз. Тот повалился кулем. Трое оставшихся сами пали в ноги Виктору Панкратовичу.

— Пощади, повелитель! Твой раб оказался неловок, он будет наказан!

Тем временем девицы начали вытирать короля махровыми полотенцами. Он вырвался, побежал в угол, где стояла огромная и очень дорогая на вид ваза, с трудом приподнял ее и грохнул об стенку.

— Я всегда говорил, что у короля отменный вкус, — послышался голос канцлера Калидора. — Какая дикость — поставить вазу эпохи Бам в умывальной! Сколько раз я на это указывал, так нет, надо обязательно государя огорчить…

Осколки вазы исчезли в мгновение ока.

„Тебе, что ли, врезать?" — подумал король, обмотался в простыню и подошел к Калидору. Но перед ним все-таки был старик. „Еще профессор какой-нибудь, светило, Анжела из Москвы выписала… А мне прописан щадящий режим… И это не ваза была, а бутыль с хлоркой…“

Неожиданно для себя Виктор Панкратович положил руку на плечо старика.

— Тяжко мне, Калидорыч, — сказал он, — Не могу я так больше, сейчас на стенки начну кидаться.

— Все верно, — согласился канцлер. — Владыке Листорана и положено с утра пораньше выместить дурное настроение на никчемных людях и предметах, чтобы перейти к делам без гнева и пристрастия. Ведал бы ты, что твой предшественник попервости вытворял! — и залился счастливым смехом.

Виктор Панкратович не стал выяснять подробностей — наверняка постыдных, — и велел покормить себя. Заодно и опохмелиться бы неплохо…

Тут Калидор со всей решительностью заявил, что здесь, конечно, знают про обычай обитателей Мира якобы „лечиться" по утрам, но совершенно его не приемлют и считают главной причиной отсталости Мира по сравнению с Замирьем.

— Оно и так, — неожиданно легко согласился Виктор Панкратович, тем более что и потребности особой не было: здешнее спиртное, казалось, не оставляло ни малейших последствий в голове и желудке.

Короля споро нарядили в нежнейшие шелковые одежды, и он впервые подумал о галстуке с отвращением…

Местная обслуга, должно быть, хорошенько запомнила, какие блюда повелитель поглощал с удовольствием, а какие с негодованием отвергал, поэтому прыгающей икры птицы Шарах не было и в помине. Подавали крепкий синий бульон с плававшими в нем аппетитными мясными ягодами, седло летучей мыши под серебристым соусом и пирожные, в которых что-то жужжало. „Устрица тоже вот пищит", — вспомнил Виктор Панкратович. В продолжение всего завтрака старый канцлер стоял за правым плечом, давал рекомендации, делал весьма тактичные замечания и подбадривал королевский аппетит. Даже озвученные пирожные были отменно хороши, их начинка продолжала жужжать и в желудке, чем немало, по словам канцлера, способствовала пищеварению. Запито все это было кисленьким компотом из корешков.

Устройству здешних отхожих мест король также изрядно подивился: таким оно было простым, остроумным и гигиеничным, но описывать его здесь не стоит, потому что какой-нибудь хитрый японец может прочитать, запатентовать и внедрить, а мы с вами, как всегда, останемся на бобах.

„Ишь ты, и бумаги не надо!" — восхитился Виктор Панкратович еще раз, покидая заведение.

На выходе его почтительно дожидался канцлер, не замедливший сказать такую ксиву:

Хорошо тому живется,

Кто на двор сходил с утра:

Он не злится, не дерется

И кричит: „Ура! Ура!"

Ксива неожиданно привела короля в игривое настроение и он подумал, что неплохо бы вернуться в койку перекинуться там с давешней невольницей парой добрых слов…

Но канцлер придал своему лицу выражение государственной важности и молвил:

— Настал час, повелитель, посвятить тебя в главные тайны Замирья. Нам следует подняться в Башню Лесного Озера.

С этими словами почтенный муж вытащил из кафтана мелок и непосредственно на узорной стене провел несколько линий, образовавших прямоугольник. Потом толкнул прямоугольник рукой, и часть стены, обозначенная мелом, подалась внутрь, образуя дверь. За дверью было темно. <

— Прости, государь, но мне придется следовать впереди, — сказал канцлер и шагнул в проход. После некоторого колебания Виктор Панкратович двинулся за ним.

— Осторожнее, государь!

В руках Калидора синим огнем загорелся кристалл и осветил уходящие далеко-далеко вниз ступени.

— Ты же говорил — подняться? — только и мог произнести Востромырдин.

— Так мы и поднимемся! — убедил канцлер, и они начали спуск. Лестница была довольно узкой. Справа ступени обрывались в бездонную тьму, не огражденную никакими перилами.

— Порядочки у вас, черти нерусские! — пожаловался Виктор Панкратович. В ответ канцлер посоветовал держаться за стенку, что показалось Востромырдину довольно дерзким. Но вслух он ничего не сказал, словно боясь нарушить царившую здесь тишину. Только время от времени раздавался громкий шлепающий звук, как будто гигантская капля срывалась с огромной сосульки и падала в неохватную лужу. И с каждым шагом тьма становилась все глубже, а воздух все плотнее.

— Далеко еще? — спросил наконец Виктор Панкратович. Канцлер ответил, но король ничего не понял, потому что мера была незнакомая и непонятно к чему относилась — то ли ко времени, то ли к пространству. Востромырдин покорно следовал за тощей фигуркой и действительно придерживался на всякий случай за стену.

„Посадят в подвал на цепь, как Жилина и Костылина, — думал король, — и потребуют от советского правительства выкуп или прекратить помощь слаборазвитым странам. А все из-за меня! Нажрался, дурак, седуксену на ночь, не спалось, видите ли! Нет чтобы пробежку во дворе сделать! Как же они меня вытащили? Куда мильтон смотрел?

В этот момент что-то скользкое мазнуло Востромырдина по лицу. Он взвизгнул и сам же подивился, откуда в таком большом и сильном теле взялся столь позорный звук.

— Государь, это хлюпики летают, они безвредные, — успокоил канцлер. — Вот когда у них брачный сезон будет, тогда держись, а сейчас ничего.

— А они большие, эти хлюпики? — поинтересовался Виктор Панкратович, чтобы сказать хоть что-нибудь и тем смягчить позор недавнего визга.

— Кому как, — загадочно ответил канцлер.

Спуск был бесконечным, и в зыбком синем свете Виктору Панкратовичу удалось разглядеть и хлюпика (он был такой противный, что даже говорить не хочется), и слабо светящуюся красным, словно бы тлеющую паутину странной и непривычной конфигурации, и даже Каменного Внука, о котором канцлер затеял рассказывать длинную и неинтересную для Востромырдина легенду. „Первым делом оборудую лифт, — подумал первый секретарь и словно бы забыл про Жилина и Костылина. — Пусть эти санитары лебедку крутят, нечего им прохлаждаться…"

— …а как скушал, так тут же и окаменел! — закончил Калидор свое повествование про Каменного Внука. — Теперь же, государь, соблаговоли делать, как я!

Неожиданно справа возникла стена, а между стенами на высоте чуть больше человеческого роста был вмурован круглый металлический стержень наподобие турника. Канцлер прицепил светящийся кристалл на грудь, крепко ухватился за стержень обеими руками, подтянулся, сделал кувырок, обнажив белые тощие ноги и пропал.

— Смелей, государь, смелей! — раздался ниоткуда его голос. — Только глаза закрой, а то ослепнешь…

Кувыркался Виктор Панкратович в последний раз, пожалуй, в солдатах. Но так неловко было оставаться во тьме, что он без всяких возражений нашарил трубу, зажмурился, крякнул, тоже подтянулся, превозмогая вес, и кое-как совершил кувырок.

Ничего вроде бы не изменилось, и Калидор с кристаллом снова шел впереди, только лестница пошла наверх, а пропасть оказалась с левой стороны. И, главное дело, Виктор Панкратович почувствовал в этих переменах некую логику.

Подниматься было не в пример тяжелее. „Уж тут-то могли бы насчет лифта распорядиться, — серчал Востромырдин. — Ладно хоть твари эти не летают, и вообще поуютней…"

А вскоре стало и вовсе хорошо. Виктор Панкратович, ведомый Калидором, оказался в круглой просторной башне. Сверху лился ровный неяркий свет. Король задрал голову. Башня высоко венчалась куполом из прозрачного материала, а над куполом, словно сквозь зеленый светофильтр, сияло солнце, нормальное солнце, а никакая не Макухха.

— Вот она, Башня Лесного Озера! — торжественно произнес канцлер. — Мы на самой границе твоего Мира, государь. Только не думай, что отсюда можно вернуться. От Мира нас отделяют несокрушимый листоранский хрусталь и толща воды. Впрочем, тебе все объяснят гораздо лучше моего…

Востромырдин огляделся. Стены башни были выложены из новенького или же свеже отшлифованного оранжевого кирпича. По кирпичам ползли вверх, по направлению к куполу, небольшие плоские золотистые жучки. Двигались жучки равномерно и даже образовывали при этом некий геометрический узор.

А посреди башни на каменном постаменте возвышалось изображение все той же щуковидной рыбы с ножом в зубах. Каждая чешуйка рыбы представляла собой бриллиант, соответствующим образом ограненный, глаза же были сделаны из большущих изумрудов. Жабры из чистого серебра, на всех зубах золотые коронки. Только нож подкачал. Размером он, правда, был с хороший меч, а рукоятка простая, блатная, набранная из разноцветной пластмассы.

— Сейчас, государь, — приговаривал канцлер, совершая какие-то непонятные приготовления. — Сейчас тебе возьмут и откроются сокровенные тайны. Вот только распишись здесь, они и откроются…

И протянул Виктору Панкратовичу свиток пергамента. Буквы на пергаменте походили скорее на знаки препинания и были разбросаны в беспорядке, но Востромырдин, к своему удивлению, сразу понял, что это стандартная расписка о неразглашении. Поэтому он без разговоров принял от Калидора черную палочку и украсил свиток своим автографом. Канцлер удовлетворенно крякнул, положил пергамент в стенную нишу и вынул из той же ниши два свертка ярко-красного шелка. Шелк он раскатал по полу, расположив полосы материи в виде буквы „Т“. Потом вытащил из кармана горсть не то бобов, не то орехов и рассыпал их на шелке.

Тотчас же из-под купола донеслось хлопанье крыльев, и громадная — Виктор Панкратович даже метнулся в сторону — птица вроде пеликана или баклана грянула вниз. „Цып-цып-цып!“ — соблазнял птицу канцлер своими бобами. Птица послушно поклевала, после чего у нее из перьев пошел бурый удушливый дым. Дым плотно окутал птицу, а когда развеялся, вместо баклана-пеликана оказался человек, и на вид он годился в деды даже старенькому Калидору. Длинный черный балахон патриарха украшали крошечные золотые черепа и косточки. Сплошь зеленая борода достигала колен. А лицо было мудрое и доброе — точь-в-точь как на портретах в крайкоме. Виктор Панкратович сразу же проникся доверием к бывшему пеликану или баклану, но выразил удивление, что столь почтенного человека держат на такой верхотуре и в перьях.

— А как иначе, государь? — возразил Калидор Экзантийский. — Разве в Мире не стерегут людей, владеющих важнейшими государственными тайнами? Даже если случится невероятное и в Башню Лесного Озера ворвутся враги, им достанется только безмозглая птица Шарах, причем самец, не могущий даже метать драгоценную икру… С тобой же поделится своими знаниями слава и гордость листоранской магии Эндустан Умудрившийся!

Эндустан Умудрившийся почтительно, но с достоинством поклонился королю, потом пригласил его проследовать к огромному столу возле стены, указал на большущее кресло, обитое чешуей, и сам сел в такое же — но после Виктора Панкратовича.

— А товарищ канцлер как же? — пожалел Востромырдин Калидора, стоящего поодаль.

— Есть вещи, о которых должно ведать лишь владыке Листорана, — глубоким басом сказал Эндустан. — Кроме того, Калидор склонен предпочитать вечным истинам сиюминутные интересы, как всякий государственный деятель…

— Тогда пусть в приемной посидит, — шепотом предложил Востромырдин. — Все-таки заслуженный человек.

— В этом нет нужды, — улыбнулся мудрец и щелкнул пальцами. Виктор Панкратович уже устал удивляться, но все равно разинул рот, когда уши канцлера отделились от головы, и, соединившись между собой в страшную бабочку, полетели к столу.

Эндустан Умудрившийся аккуратно завернул чужие органы слуха в бархатную тряпочку, а хитрый канцлер живо приставил на место ушей ладони, так что Востромырдину пришлось погрозить кулаком. Калидора мудрец явно не жаловал: видимо, жизнь в птичьем обличье его не устраивала.

Для начала Эндустан задал королю несколько вопросов биографического характера, и Виктор Панкратович убедился, что ситуацией товарищ в общем владеет. Только тогда мудрец перешел к делу.

Честно говоря, примерно половину его речей Востромырдин просто-напросто не понял и пожалел, что заканчивал высшую партийную школу в Новосибирске, а не в Москве — тогда-то наверняка понял бы все. Но переспрашивать и уточнять означало утратить авторитет.

Эндустан с ходу заявил, что никаких богов не существует, а если и существуют, так для простонародья. Нет и никогда не было ни листоранского бога Могуту, меняющего шаровары, как перчатки, ни осмеиваемых Топонима и Кветанции, нету верховного духа кирибеев Калям-Бубу, сотворившего свет из собственной поджелудочной железы; никогда не ходила по земле, орошая ее плодоносным молоком, Ваша — Мать всего сущего из верзильских преданий, а главный бог тетанийского пантеона Анжинер вовсе не побеждал ужасного морского дракона Матюшу, тем более что и сам дракон Матюша не настоящий дракон, а ядерная подводная лодка ВМС США „Си дрэгон“, раздавленная глубинным давлением и выброшенная на побережье Тетании, и напрасно злонравные баратины утверждают, что белый свет помещается на реснице Полторакса, а порабощенные ими савейцы…

Виктор Панкратович слушал и согласно кивал. Он и сам как нельзя лучше развеивал религиозный дурман во вверенном ему крае и особенно люто гонял адвентистов седьмого дня, которых развелось видимо-невидимо. Одна семья даже укрылась от гнева Виктора Панкратовича в американском посольстве. Так что Востромырдин порадовался, что по месту нового назначения его встретило полное и всеобъемлющее торжество научного атеизма, но радость эта была недолгой.

На самом же деле, сказал Эндустан Умудрившийся, у истоков Мира и Замирья стоят не сомнительные вышеперечисленные боги, а подлинные Творцы — Шишел и Мышел. Откуда взялись сами Творцы, никто не знает, да и задумываться не стоит. Каждому из них мечталось сотворить собственный Мир, а материала было маловато. Долго-долго, в течение трех (а по некоторым источникам — и целых пяти) Вечностей собирали они космическую пыль, а собравши, смешали ее со своей кровью и сделали круглую лепешку. Когда лепешка засохла, Шишел и Мышел на двух ее сторонах устроили все сущее по своему разумению и заспорили, чья работа лучше. Чтобы разрешить спор, они поставили бывшую лепешку, а ныне Диск, на ребро и сильно раскрутили на бесконечной поверхности Стола Вселенной. Когда раскрут кончится, Диск упадет на одну из сторон и погибнут Мир либо Замирье. Победитель же даст проигравшему щелбана.

Виктор Панкратович попробовал возразить, что Земля — шар, и это неоднократно подтверждено наблюдениями советских и даже американских космонавтов. Кроме того, существует и веское доказательство в лице глобуса. Да, неожиданно согласился Эндустан, имеется и глобус Замирья, но это всего лишь математическая модель, принятая для удобства странствующих и путешествующих. Но ведь если диск раскрутить как следует, он же будет казаться шаром, не так ли? Поэтому космонавты и видят шар. Правда, в силу некоторых особенностей небесной механики, наблюдать они могут только поверхность своего Мира.

В Замирье же исследованиями космоса не занимаются, потому что и без того дел хватает. Только однажды предшественник Эндустана, Митродонт Сообразивший, сумел уговорить отважного барона Жулания Темофейского отправиться в промежзвездное путешествие внутри хрустального шара, придав ему для связи ванессу в маленьком хрустальном же шарике. С помощью сильных заклинаний волшебник поднял шар с бароном на высоту ста конных переходов, после чего заклинания на таком расстоянии утратили силу, и барон вышел на орбиту. Прежде чем задохнуться, Жуланий успел увидеть очертания всех трех континентов Замирья, причем внезапно обострившееся зрение позволило ему даже разглядеть таможенные посты на листоранской границе и царящие там злоупотребления.

Возмущенный барон немедленно отправил вниз ванессу с докладом, и она благополучно приземлилась в заданном мудрецом районе. Поначалу ванесса докладывала все с толком, а потом, по своему обыкновению, стала привирать и преувеличивать размеры взяток, получаемых таможенниками. Разгневанный Митродонт на полуслове отбросил пишущий стержень и грохнул кулаком по столу, призывая связную к объективности. От страха ванесса упала со стола и убилась. Тотчас же из ближайшего леса вышел страшный зверь дихотом и перекусил нервного мудреца ровно пополам, чем и положил конец здешней космической программе.

Таким образом листоранцы узнали о том, как выглядит их с нами диск из космоса и какие мерзавцы угнездились в таможнях. Мерзавцев сурово покарали, а на конфискованные у них средства поставили памятник первому и единственному космонавту Замирья — из алюминия высокой чистоты. Так что если ванесса и преувеличивала, то не слишком. Существует, впрочем, предположение, что смельчак Жуланий вовсе не задохнулся, а совершил вынужденную посадку на поверхности Мира, где перебил своим смертоносным мечом всех динозавров. Но гипотеза эта возникла не в научных, а в рыцарских кругах, и веры ей мало…

Виктор Панкратович слушал всю эту ахинею с благоговейным ужасом. У него даже не повернулся язык заявить, что на самом деле СССР — родина космонавтики. „А не надо было на лекциях „Плейбой" листать, — терзался он. — Может, это все нам в закрытых материалах давали, а я прослушал". Из всех преподаваемых наук ему больше всего полюбилась политэкономия капитализма за свои четкие формулировки, особенно „деньги — товар — деньги-штрих". Правда, и тут были сомнения. „Откуда же деньги-штрих возьмутся, не пойду же я на барахолку торговать?" — думал он.

Между тем Эндустан перешел к описанию сходств и различий между Миром и Замирьем. В Мире господствовали точные науки, в Замирье они практически повсеместно были запрещены и даже преследовались по закону. „Мракобесы хреновы, — сказал себе Востромырдин, — феодалы долбанные". И точно, на континенте Северная Кабила, где располагался Листоран, царили исключительно феодальные порядки. „Значит, придется, минуя капитализм, одним решительным прыжком в царство свободы", — сообразил Виктор Панкратович.

Что происходило на двух других континентах — Южной Кабиле и Тетании — толком никто не знал. Слухи, легенды, безответственные сплетни. Мореплавание в Замирье было чрезвычайно затруднено из-за каких-то рек с Рыхлой Водой, впадавших в Дикий океан, а также невозможно было ориентироваться по звездам, которых тут сроду не видели. „Кстати, как раз ваш Мир нам звезды и застит!" — не преминул пожаловаться мудрец. В общем, получалось так, что даже Мир здешнему народу был более близок и знаком.

Да, как ни старались древние Творцы, Шишел и Мышел, разделить свои сферы влияния, связь между Миром и Замирьем существовала с незапамятных времен. Толщина Диска, по позднейшим прикидкам Виктора Панкратовича, была километров двадцать, но далеко не везде. Известно, что вода дырочку найдет. Так, океаны обеих сторон соединялись между собой в нескольких местах (вот откуда американская подлодка-то взялась, ложный дракон!), промывала вода и сквозные пещеры. Существовали также несколько точек перехода, нарочито сделанных учеными то ли с той, то ли с этой стороны.

И с незапамятных времен люди из Мира попадали в Замирье и наоборот. Тут-то и возникали мифы о богах и культурных героях. Нередко бывало так, что никчемный бродяга, каковы все жители Аронакса, желая утопиться и тем покончить свое позорное существование, выныривал где-нибудь в реке Тигр или Евфрат и основывал по недомыслию Вавилон или Ниневию.

Известен случай, когда некий певец, возлюбленная которого заблудилась в пещере, пошел ее искать, нашел Замирье и даже пытался вывести, так что пришлось принять меры, зная присущую женщинам болтливость. Певца же уверили, что он сам во всем виноват, и отпустили домой, поскольку хорошие певцы везде редкость и везде малость тронутые.

Да и Листоран, согласно легенде, основал выходец из Мира — то ли Эмиль, то ли Эмелий. Этому Эмелию посчастливилось поймать ученую рыбу, сдуру выплывшую в Мир. Рыбе пришлось исполнять самые нелепые желания удачника. В конце концов рыба сообразила, что это непорядок, и переселила Эмелия с молодой женой знатного рода в Замирье, уверив его при том, что здесь-то как раз и находится искомое им Тридевятое Царство. Эмелий, натворив поначалу немало глупостей, все же сумел подчинить себе крошечную пограничную марку, из которой впоследствии возник могучий Листоран. Жители его по свойственной им природной скромности стесняются такого происхождения и воздвигают памятник именно Рыбе, а не самому Эмелию, так как он прославился фантастической леностью, хотя и научил здешний народ катанию на печах.

Вероятно, в те же времена возник обычай воспитывать будущих владык Листорана в суровых условиях Мира. Подбирают их мудрецы ро особым, лишь им ведомым признакам. Почему же для этой цели годятся только братья-близнецы и зачем надо губить одного из них, толком объяснить никто уже не может, но и нарушать исторически сложившиеся правила тоже никто не желает.

Континент Северная Кабила очертаниями своими частично накладывается на Европу, а частично на Африку. Как раз в точках перехода и возникали древние цивилизации. Но в Замирье знают о Мире гораздо больше, чем в Мире о Замирье, поскольку здешние жители с малых лет окружены магией и чародейством и ничему особенно не удивляются, разве что показать им фокус с магдебургскими полушариями: надо же, фокуснику хоть рот завяжи, хоть руки скрути, чтобы не волховал и волшебных пассов не делал, а кони разорвать эти полушария нипочем не могут! Мирские мудрецы тоже кое-что знают, но помалкивают, чтобы не прослыть безумцами. А в Замирье любой мальчишка может бодро рассказать о том, как при Фермопилах братья-маршалы Тимошенко и Березин наголову разбили непобедимого дотоле султана Саладина, о сокровищах древнего Агропрома и о том, как великий поэт Джамбул поразил в неравном поединке эрцгерцога Франца-Фердинанда, но и сам рухнул на снег, потому что из оврага в него выпустила отравленную стрелу Фанни Керн, которой он отказался посвятить педагогическую поэму Элиота „Мертвые души"…

„Да, неважно у вас разведочка-то работает! — порадовался Виктор Панкратович. — Все до кучи валят, не владеют информацией в полном объеме! “

Эндустан заметил его саркастическую усмешку и вдруг начал дословно цитировать целый абзац из ленинской работы „Как нам реорганизовать Рабкрин“. Виктор Панкратович открыл было рот, но мудрец все испортил.

— Сервантес! — значительно сказал он и поднял палец.

„Хренантес! — мстительно подумал Востромырдин. — На тебя государство деньги тратило, а ты митрофанушка!“

— Ты улыбаешься, государь, — укоризненно сказал Эндустан. — Да, я могу быть неточен, ибо знания мои несовершенны. Но ведь и в Мире сведения о нас весьма недостоверны. Взять хотя бы того носатого поэта из земли, похожей на сапог. Конечно, он выбрал не самую удачную точку перехода и не самого добросовестного проводника. Я понимаю, что тюремные подземелья Аронакса вовсе не приморский курорт, но все эти огненные реки, мороженные предатели… Где он такое видел? Общеизвестно, что предателей в Аронаксе вовсе не морозят, а без суда и следствия отправляют прямо на фарфалыгу… Нельзя же приносить здравый смысл в жертву поэтическому воображению!

— О чем это ты? — спросил Виктор Панкратович.

— О рукописи, которую мне любезно предоставил славнейший и ученейший муж Пико делла Мирандола. Ему иногда удавалось меня вызвать…

„Господи! — похолодел Востромырдин. — Вызвать, вызвать…" И тотчас же перед глазами его нарисовалась сцена из какого-то фильма ужасов: родная пятиконечная звезда, грубо намалеванная на каменному полу, и в центре, в пятиугольнике, появляется…

Взгляд мудреца был ледяным.

— Не вспоминай даже про себя об этом боге, государь, — сказал Эндустан. — Тем более что ты в него не веришь. Именно поэтому твоя бывшая страна — лучшее место для воспитания листоранских владык. Нам только короля-христианина не хватало!

И захохотал чудовищным басом так, что даже безухий канцлер вздрогнул.

— Есть предметы, которых даже нам с тобой лучше не касаться, — предупредил колдун возможные вопросы. — Так вот, мессир Мирандола познакомил меня с этим сочинением, и я убедился, что и самый гениальный выходец из Мира не в состоянии объективно описать Замирье, и наоборот. Или вспомним рассказ про девочку, провалившуюся в нору… Я имею в виду эту детскую книжку…

— Буратино, что ли? — хрипло спросил Виктор Панкратович и тут же догадался: нет, не Буратино.

— Нет, не Буратино. Но там, впрочем, немало верного: и про гусеницу на грибе, и про кадриль… Только в нору она попала, преследуя отнюдь не кролика. Судя по описанию и манерам, это типичная беззубая тарара…

„Беззубой тарарой" дразнили в детдоме и самого Виктора Панкратовича, когда он возрастным порядком лишился молочных зубов, а гляди-ка ты — есть такая, оказывается!

А Эндустан Умудрившийся продолжал перечислять незнакомые Востромырдину имена и названия, и все-то у него выходили фантазеры либо злонамеренные брехуны.

— По слухам, лишь один из ваших сочинителей сумел довольно честно и подробно рассказать о Тетании, но наши собственные сведения об этом материке слишком туманны и противоречивы, чтобы делать какие-то выводы. Самое странное, что человек этот сам в Замирье не бывал и выуживал сведения о нем по крупицам из тысяч и тысяч томов, он даже ослеп… К счастью для обеих сторон, у нас и время-то течет по-разному: то согласно, а то как побежит-побежит! Да вот ты сам удостоверься!

С этими словами Эндустан начал крутить какую-то выходящую из стола рукоятку. По мере ее вращения башня стала как бы втягиваться в пол, а прозрачный купол, соответственно, приближаться. Виктор Панкратович понял, что башня вершиной своей и впрямь выходит в лесное озеро: То ли озеро было небольшое, то ли оптика тут давала такие искажения, но прямо над головой Востромырдина склонились голые ветви обыкновенных берез. „Рукой ведь подать, — подумал он. — Дам старику в лоб, разобью стекло и вынырну…"

Но ничего этого сделать он не успел, потому что во мгновение ока ветви взорвались и окутались зеленым пламенем: это пробились и раскрылись березовые листья. Какое-то время все было без изменений, потом листья начали стремительно желтеть и редеть, потом поверхность воды подернулась рябью, потом пошли белые мухи, потом воду заволокло сплошной зеленоватой пеленой, потом пелена потрескалась и пропала, а ветки вновь оделись зеленью…

„Зима-лето, зима-лето, — считал про себя Виктор Панкратович. — Вот меня уже в секретариат должны забрать… Вот я уже завотделом… Вот уже урна с прахом медленно приближается к Кремлевской стене, добрые люди кресла делят, а я тут торчу, как сыч на колу…"

И король даже застонал от бессильного отчаяния.

Мудрец, видимо, понял его состояние и отпустил рукоятку. Она сама собой закрутилась в обратную сторону, и купол ушел куда положено.

…Бывает еще по недосмотру, что обитатели обеих сторон гостят друг у друга и некоторые даже состоят в кровном родстве, продолжал Эндустан. Обе Ойкумены связаны между собой и более таинственными узами. Например, если два человека лягут спать в одно время точно друг против друга на разных сторонах диска, они запросто могут поменяться снами, отчего и видится во сне всякая дрянь. Иногда менялись не только снами, но и местами. Такие бедняги попадали обычно на костер или в сумасшедший дом.

А подчас бывают происшествия и более трагические. Так, например, заурядная дискуссионная драка по поводу методов холодной обработки металла между листоранскими и аронакскими кузнецами, имевшая место на Красной Неделе в трактире „Челюсть дихотома“, повлекла за собой лиссабонское землетрясение; и наоборот, следствием октябрьского 1964 года Пленума ЦК КПСС явилась повальная эпидемия Ясной Холеры среди кирибеев-кочевников. Супружеская измена маркграфини Термидоры обернулась в Мире англо-бурской войной, а премьера чаплинского фильма „Золотая лихорадка" — катастрофическим наводнением в Баратинии.

Поэтому нечего и мечтать о том, чтобы установить между Миром и Замирьем регулярную связь — мало того, что асинхронность не позволяет, так еще последствий не предугадаешь. В сущности, обе стороны Земного Диска враждебны друг другу, поскольку одной из них суждено погибнуть, а другой, согласно преданию, процвести…

„Так это выходит, что я предатель, изменник Родины, невозвращенец", — ужаснулся король. Нужно честно сказать, что желание не возвращаться у него однажды в жизни возникало — во время посещения мюнхенского варьете со стриптизом в составе дружественной делегации. А сейчас в государственной голове нечаянного монарха замелькали разные дельные мысли: опрокинуть этот чертов диск с помощью направленных ядерных взрывов или путем поворота северных рек, чтобы самому погибнуть, но в песне смелых… призывом страстным…

Мысли эти настолько взволновали короля, что он покинул кресло и принялся ходить по залу взад-вперед — от канцлера к столу.

Эндустан снова угадал, в чем тут дело:

— Напрасно думаешь над этим, государь. Твой предшественник поначалу тоже убивался: финал кубка, финал кубка, вратаря какого-то все желал сменить, но потом смирился, приступил к монаршьим обязанностям и возглавил несколько победоносных походов. Нипочем бы не выстоять нашей пехоте против конницы кирибеев, когда бы не придуманные им боевые клюшки, коими подсекали ноги вражеским лошадям. Ты же самой судьбой предназначен для власти, но таких ее вершин, как в Замирье, навряд ли бы достиг…

„И то верно, мне с этими волками не равняться", — грустно подумал Виктор Панкратович про свое бывшее начальство. И дерзкая дума осенила его внезапно: да кто они такие, чтобы мне, законному владыке Листорана, диктовать свои дурацкие указания? Да… Да во рту он их видал! (Виктор Панкратович уже и думать начал по-здешнему). Да он сегодня же в ООН пошлет ноту протеста против ядерных взрывов, чтобы не тревожили священную листоранскую землю… Тут Востромырдин припомнил, что ООН, к сожалению, на той стороне. Здесь можно начать новую жизнь. Никто не будет помыкать и шантажировать, не придется подписывать подсудные приказы и покрывать чужие грехи, с тревогой всматриваться в порядок подписей под некрологами… А с людьми он работать умеет. Он тут так все поставит, что соседи позавидуют. Он будет ездить по всему Замирью с дружественными визитами в открытом „Зиле", охотиться на незнакомых зверей, любить лучших женщин, пить великолепные вина не с нужными людьми, а с кем душа пожелает, он будет прост и доступен для граждан…

— Так, так, государь! — похваливал колдун. — Верно, верно! Кто они тебе? Они тебя похоронили. Ты наш. Ты всегда был наш. Ты давно знал, что ты наш, и непременно вернешься домой.

Так, так, думал Востромырдин. Верно, верно. То-то меня все с души воротило там жить: и то не так, и это не этак. Вот в чем все дело. Я там все равно что по ошибке, и никому ничего не должен…

Он продолжал маршировать взад-вперед. Потом остановился, чтобы провозгласить нечто важное, да осекся: до него дошло, что все это время по стенам двигались какие-то гибкие шланги, каждый из которых заканчивался прозрачной линзой. Линзы как бы следили за каждым шагом короля.

— Что это? — грозно спросил Востромырдин.

— Ах, это… — пожал плечами Эндустан. — Это, надо тебе знать, самоцветы-охранники. Они отводят от августейшей особы любые злоумышления. Если на тебя, паче чаяния, бросится изменник с кинжалом, так тут же, на месте, и упадет, сраженный магическим лучом. Они, эти камни, во дворце повсюду, так что твоя жизнь вне всякой опасности…

„Чеши, чеши, старый черт! — злобно мыслил Виктор Панкратович. — А я-то уши развесил, тоже хорош гусь! Слушал этот бред, ладно, сам не ляпнул чего-нибудь такого, хотя он меня явно провоцировал… Конечно, это проверка: понаставили везде японских скрытых камер и ждут, что я склонюсь к измене! Наши, небось, сидят и хохочут надо мной в этих идиотских шароварах и сапогах! Не член ЦК, а Портос какой-то или король Махендра… Ох, а я же еще с этой шалавой переночевал… Теперь придется каждым шагом своим, всей жизнью доказывать, что не купился и не прельстился… Баба — вздор, простят, а вот если бы я что думал ляпнул! Что же я сказать-то собирался, идиот? Это же шестьдесят четвертая! Жесток, жесток секретариат, да ведь с нами иначе и нельзя…"

— Ну вот что, — сказал он решительно. — По этому вопросу подготовить кратенький рефератик страничек этак на двести в трех экземплярах, и утром подать мне („Посиди, посиди, мымра ученая! Другой раз врать не будешь!"). Товарищу канцлеру вернуть уши немедленно! („С ним договориться можно, он мужик исполнительный. А этот, зараза, академик Сахаров нашелся!"). А сам изволь обратно в перья и к себе, на насест! Распустились тут, едрена-зелена… Мы тоже в государственных тайнах кое-что понимаем!

Он чуть было не похвастался покойником-тестем, но вовремя удержался. Эндустан Умудрившийся несколько офонарел от такой перемены, но покорно вернулся на посадочный знак, сгорбился, оперился и полетел на место постоянной дислокации. Уши канцлера совершенно самостоятельно вывернулись из бархата и снова, будто бабочка, устремились к хозяину.

— Ты суров, но справедлив, государь, — заметил обрадованный воссоединением канцлер. — Нельзя ученым людям потачку давать: сейчас на шею сядут и ножки свесят. Они, видишь ли, чародеи наши, от жизни у себя в башнях оторвались, ничего не соображают. Правильно ты его трактовал. Я даже рад, что ничего не слышал, у меня от его речей голова болит.

— И ведь даже икру, подлец, метать не может! — воскликнул Виктор Панкратович.

— Не может, государь! — засмеялся Калидор Экзантийский.

Очень довольные согласием, они покинули башню и проделали давешний путь над пропастью в подземелье. На этот раз большую часть дороги пришлось подниматься, но Виктор Панкратович, казалось, не замечал усталости. Только что он избежал великой опасности — он, почти полномочный представитель ЦК в этой дикой и варварской стране. Он вовремя среагировал, оперативно пресек вражескую пропаганду и агитацию. Теперь он все тут приведет в соответствие с директивами.

Плотно пообедав — или уже поужинав — он велел гнать в шею всех развратных девиц, что и было с недоумением исполнено. Да, во всех королевских покоях были эти самые штуки, надо ухо держать востро. Канцлер Калидор быстро сообразил, что король желает всех поставить на место, и старался, чтобы его собственное место было как можно повыше. Потом Виктор Панкратович вызвал пред свои очи начальника стражи Тубарета Асрамического, своего вчерашнего собутыльника, и долго распекал его за тут же выдуманное нарушение формы одежды. Бравый усач тоже все понял и приуныл, пообещав усилить бдительность. Король в ходе выволочки неосторожно помянул по-русски тубаретову матушку, отчего немедленно раскололась каменная столешница, а сам Тубарет втянул голову в могучие плечи, ожидая горшей участи, но государь сменил гнев на милость и даже хватил с ним на сон грядущий стопочку полюбившегося напитка, и Тубарет удивлялся, почему для этого надо прятаться за шторой.

Цели были ясны, задачи определены. Перед тем, как удалиться в свою холостяцкую опочивальню, Виктор Панкратович призвал к себе придворного портного и долго объяснял ему, что такое галстук и как должны выглядеть три составные части костюма-тройки.

Глава шестая

Внизу все оказалось не так, как виделось сверху: скала, с которой отважно прыгнули полковник и капитан, нависала над их головами и находилась по отношению к земле под углом градусов в сорок пять. Можно было разглядеть даже окаянный балкончик без перил.

— Как же мы не разбились? — спросил Шмурло. Деряба пожал плечами.

— Не судьба, — объяснил он. — У вас в конторе что-нибудь про восходящие воздушные потоки слышали?

— А назад-то как? — не унимался Шмурло.

Вместо ответа Деряба подпрыгнул и замахал руками, надеясь взлететь. Потом повторил попытку.

— Система ниппель, — сказал он, так и не полетев. — Я-то думал, как сюда, так и обратно.

— Думал, думал, — проворчал полковник. — Попали неведомо куда, без денег, без документов, без оружия…

— Да, макара-то жалко, — согласился Деряба. — Он, понимаешь, как гиря стал, чуть меня не утянул… Айда поищем, может, не расплющился. Ну, полкан, вернемся мы без слесарей — как объясняться будем? Мне-то все равно, а у тебя представление скоро. Ха, вот они, ихние ботиночки!

— Ты по-какому это говоришь? — тихо и с ужасом спросил полковник.

— Тум-тум? — не понял капитан.

— Зам тум-тум, кан потерянь? — спросил полковник.

Они поглядели друг на друга с недоверием, переходящим в ненависть.

„Вот ты и открылся, гад!“ — подумал Степан Деряба, а вслух сказал:

— Дун кан ортобех, сочара!

— Бим сочара! — парировал полковник и сделал шаг назад.

Деряба подумал и почесал белые кальсоны.

— Кулдык, — надумал он наконец. — Двисти тум — двисти дрюм. Рыло си Гидролизный вав-ва така утартан. Бабака, полкан! Калан десанта неа бултых!

— С тобой-то как раз и пропадешь, — ответил Шмурло на неведомом, но хорошо понятном языке. — Лезет, понимаешь, куда не просят.

— Ты бы спасибо сказал, что здесь не зима, — укорил Деряба. — В общем, решение было оперативное, но не до конца продуманное. Слесаря пьянее нас, и то пошли с полной боевой выкладкой. Кстати, следы-то!

На сером грунте, кое-где поросшем совершенно черной травой, тут и там виднелись рубчатые отпечатки роскошных слесарских ботинок.

— Осматривались, — определил Деряба. — Пора бы и нам сориентироваться на месте, заодно и макара поискать.

Он поглядел в небо. Небо было серое — не затянутое тучами, а просто серое, низкое, какое бывает на Крайнем Севере и в районах, к нему приравненных. Посреди неба помещалось здешнее солнце, белое, как лампа дневного света.

— Макухха! — кивнул полковник на светило. — Стой, откуда мы этих слов нахватались?

— Жить захочешь — любой язык выучишь, — неопределенно отговорился капитан. — Гипноз какой-нибудь.

— Как же гипноз, когда мы никого подозрительного еще не видели? — не поверил Шмурло.

— И хорошо, что не видели, — сказала Деряба. — Мы с тобой, полкан, должно быть, зомби. Ты же всякие спецпроверки проходил? Проходил. Я тоже. Вот они нам этот язык в головы и вложили.

— Кто — они?

— Твое начальство, не мое. Да ты под ноги-то поглядывай, поглядывай!

Поглядывание под ноги дало-таки результат. Сам пистолет, правда, не нашли, зато нашли место, куда он упал. Упала же кобура с такой силой, что от нее осталась только дырка в земле соответствующей конфигурации. Деряба стал разгребать руками податливый грунт, но скоро убедился, что провалилось его личное оружие очень и очень глубоко. Капитан отряхнулся и пошабашил.

— Я и голыми руками управлюсь — мало не покажется. А мы пойдем по следам слесарей. Догонять на всякий случай не будем: мало ли на кого они напорются здесь, а мы остережемся. Они у нас будут и преследуемые, и боевое охранение разом.

— Степан, — жалобно простонал Шмурло. — Ты хоть отдаешь себе отчет, куда мы попали?

— А куда надо, туда и попали! — уверенно сказал Деряба. — Ты, полкан, белого света нс видел. Много на земле странных мест, оглянешься — батюшки, не на Марс ли. меня занесло, из самолета-то не видно, куда сбрасывают.

— Самолеты на Марс не летают, — с глубочайшей убежденностью заявил полковник.

— Так тебе и сказали, что летают! Летают, наверное, втихушку, базы там есть, опорные пункты… Вот попал я однажды — случайно, заметь — на одну точку. Завязывают мне глаза медицинским бинтом…

Полковник Шмурло на всякий случай заткнул уши, чтобы не узнать лишней секретной информации, а когда разоткнул, Деряба уже закончил преступный свой рассказ:

— …и рожа вся зеленая, и вместо рук прутики. Вот так-то, а ты — Марс, Марс…

— Кулдык, — сказал Шмурло. — Ладно. Куда идти-то?

— Да они вроде вон в тот лесок направились. Не нравится мне этот лесок, мы в него сторожко пойдем: ты впереди, а я сбоку. Нехороший какой лесок, стволы белые, листья черные… И птицы не поют…

— Сейчас тебе соловьи с воробьями прилетят, — ядовито заметил Шмурло.

— А ты ножа не взял? — с надеждой спросил Деряба.

— Взял! — неожиданно согласился Шмурло, но показал вовсе не на нож, а на часть себя самого.

Деряба только развел руками.

На подходе к лесу Шмурло заартачился идти вперед, хотя под ногами была хорошо протоптанная дорожка.

— Чего боишься? Я же сбоку прикрывать буду, — уговаривал Деряба. — Слесаря тут спокойно прошли, а вот и колея! Да, тут телега ехала запряженная, копыта какие-то странные только… Что-то они тяжелое везли…

— Кто везли, слесаря, что ли?

— Нет, еще раньше. Ихние-то следы сверху, по копытам. Рыло с Гидролизным прошли, а ты…

Правда, назвать Шмурла боевым офицером у капитана язык не повернулся. Деряба наклонился и ребром ладони перебил ствол небольшого деревца.

— Смотри ты, теплое какое, почти горячее, — говорил он, очищая ствол от веток с черными листьями. Не темные были листья, а натурально черные, как будто вырезанные из черной бумаги для фотоматериалов. — Вот и стяжок готов! — Деряба помахал дубинкой в воздухе, разгоняя вероятного противника.

Полковник Шмурло тоже захотел вооружиться стяжком и сам затеялся рубить рукой деревце. Деряба похохатывал, потом ему это зрелище надоело, он отстранил полковника, сам все сделал и посоветовал спутнику во время боевых действий держаться от него, Дерябы, как можно подальше.

— Вот у нас в училище преподавал бывший японец, — рассказывал капитан. Но Шмурло снова заткнул уши: он не хотел слушать о тяжких телесных повреждениях, самым скромным из которых Деряба полагал перелом основания черепа.

Подпираясь стяжками, они двинулись по лесной дороге, причем капитан, как и обещал, двигался позади, в кустах вдоль обочины. Шагать в тапочках без задников было тяжело.

— Ничего, — утешал Деряба. — Кого встретим, того и разуем. Ты когда-нибудь в ичигах ходил? Курева ты, конечно, тоже не взял…

— Ты зато много взял, — резонно огрызнулся Шмурло. — И курево, и аптечку первой помощи… У слесарей-то в сумках, должно быть, все есть, они-то шли с заранее обдуманными намерениями…

— Поделятся, — бодро сказал Деряба. — Все же и они советские люди, хоть и с заскоками.

Впереди раздался треск. Деряба нагнал полковника и утянул его к себе в кусты. Оба замерли в ожидании.

На дорожке показалась какая-то темная масса, передвигающаяся довольно шустро. Вскорости она поравнялась с героями. В сущности, это была обыкновенная полулитровая бутылка, только очень большая, живая и на шести ногах. Тварюга тихо подвывала, словно и вправду ветер гудел в бутылочном горлышке. Сквозь крутые бока просвечивали внутренности, так что зрелище было что надо. Пройдя чуть вперед по дорожке, чудовище замерло и стало разворачивать горлышко вправо — туда, где таились Шмурло и Деряба.

— Вон там у него глаза, — шептал капитан. — Бей по левому, а я по правому…

— А вон там у него зубы, — шепотом же отвечал Шмурло и как бы в доказательство застучал своими.

То ли оно их вынюхало, то ли услышало стук, только развернулось и потрюхало не спеша прямиком в кусты. Капитан и полковник отпрыгнули друг от друга, и кошмарная голова-горлышко оказалась как раз между ними. По бокам головы болтались на тоненьких стебельках глаза вроде коровьих.

Тощий Деряба не привлекал, и хищник попробовал вцепиться в живот полковнику. Но полковнику стало жаль живота своего, он закричал и обрушился всей тяжестью на голову, пригнув ее к самой земле. Хвост у чудовища, на горе ему, был поросячий, хорошим хвостом оно бы их поубивало, так что Дерябе хватило и времени на раздумье, и места на размах. Никогда и никого в жизни капитан не бил так сильно. Стяжок разломился пополам, но и шея тварюги была перебита: дрожь пробежала по огромному телу, лапы беспомощно разъехались, сгребая дерн, брюхо глухо стукнулось о землю.

Шмурло на всякий случай подержал еще голову, потом поднялся, отряхивая пыль и мусор с трико. Белая исподняя рубаха Дерябы насквозь промокла.

— Молодец, Алик, — хрипло сказал капитан. — Хорошо сработал. Не ожидал.

И тут Шмурло разрыдался. Всю жизнь, такую любимую и ценимую им, он проборолся с врагом воображаемым, им же самим и выдуманным, со всеми этими вежливыми болтунами, каменными баптистами, мнимыми подпольщиками и явными анекдотчиками, любой из которых мог противопоставить ему в лучшем случае презрительное молчание, всю жизнь он чувствовал, что за его, Шмурла, спиной стоит неодолимая сила, а теперь он ощутил себя совершенно беспомощным в этом черно-белом мире, полном, как оказалось, враждебной мощи, такой же страшной, как и та, которой он прослужил столько лет и дослужился аж до полковника.

Капитан устало опустился на бочковидную лапу тварюги.

— Закурить бы, — пожаловался он и почувствовал, как чудовищные мышцы мертвого зверя начинают обмякать. Деряба от греха подальше вскочил: не оживет ли?

Но бутылочное чудовище не ожило. В прозрачном брюхе у него громко заурчало и стало видно, как ходят ходуном, переплетаясь и лопаясь, кишки, подобные пожарным рукавам, как растворяется на глазах все еще пульсирующее сердце, как рассыпаются в прах толстые кости. Наконец тварь в последний раз дернулась, извергая из пасти мощный поток буро-зеленой жидкости, и стала хиреть и съеживаться, будто проколотый баллон.

— Это нам, полкан, повезло, — сказал капитан. — Другой раз не повезет. Без оружия нам хана. Отойдем-ка на всякий случай, вдруг эта дрянь ядовитая.

Они постояли в сторонке, и плечи полковника все еще содрогались от рыданий.

— Вот такая она жизнь и есть! — подвел итог всему капитан Деряба.

Глава седьмая

— Товарищ заведующий Международным отделом ЦК КПСС! Первый секретарь Листоранского краевого комитета партии Востромырдин Виктор Панкратович приступил к исполнению своих обязанностей!

Виктор Панкратович стоял навытяжку перед мнимым самоцветом и подробно, обстоятельно рассказывал заведующему Международным отделом о том,' как устроился на новом месте, какие многочисленные трудности встретил и как намеревается данные трудности преодолеть. „Плевать, — думал он. — Язык не отсохнет, шея не переломится, а блюсти себя никогда не помешает". Наконец-то на Гортопе Тридцать Девятом был более или менее нормальный костюм.

Проводя большую часть жизни на фоне черно-белой природы, жители Замирья одевались подчеркнуто пестро, даже самые бедные, поэтому найти подходящий материал было нелегко. Попадалось, правда, что-то вроде черного коверкота, но канцлер уперся: „Государь, у нас в черное рядится только тот, кто на Синей Неделе с тещей посчитаться решил, люди еще чего подумают…" Все остальные ткани был такие яркие, словно красили их не в феодальном Листоране, а в самой что ни на есть постиндустриальной Японии. В некрашеной же холстине щеголяли одни рабы да разбойники с больших дорог — так легче прятаться. Пришлось вызвать ткачей и красильщиков и долго-долго им объяснять, что нужен строгий темно-серый цвет. Красильщики с ткачами постарались, но задачу поняли не до конца: ихний темно-серый все равно получился вызывающе ярким, да еще с золотой нитью, образующей всякие легкомысленные узоры. Виктор Панкратович вздохнул и согласился: в конце концов и национальным традициям дань, и приличие соблюдено.

Лацканы у пиджака вышли широченные, по моде пятидесятых годов, и по той же моде портной напихал в плечи такое количество ваты, что и без того монументальная фигура Востромырдина стала совсем квадратной. Брюки по своей ширине стремились к привычным здесь шароварам; к тому же испортили не одну их пару, пытаясь загладить складки: никаких утюгов в Листоране не знали и знать не хотели („Мыслимое ли дело, государь, такую тяжесть — да жене в руки? Лучше сразу в омут головой!"). Впрочем, жилет не вызывал никаких нареканий и затруднений — просто короткий камзол без рукавов, и все дела. Рубашка и галстук напоминали о курортном сезоне, но выглядели все-таки неплохо. Тяжело было с обувью: здешние сапожники еще не дошли до идеи левого и правого ботинка, тачали на некую абстрактную ногу вообще, а дальше сам разнашивай.

Решил тряхнуть стариной и лично король: проходя действительную службу в армии он, как и многие, навострился мастерить всякие дембельские штучки из латуни. Конфисковав у одной из придворных дам брошь с эмалью подходящей расцветки, Виктор Панкратович, высунув язык от усердия, выпилил из нее некое подобие депутатского значка, коим украсил пиджак.

Некоторое время король сомневался, поймут ли в Международном отделе его рапорт на чужом языке, но потом решил, что иначе его бы и не послали, и должны еще теперь приплачивать за знание языка, так положено.

От костюма перешли к интерьеру. Задано уж было работы и краснодеревщикам, чтобы соорудили стол просторный, со множеством ящиков и без финтифлюшек, а то они сначала приволокли такое раззолоченное чудовище, за которым в Кремле договоры о дружбе и добрососедстве подписывают, а это попахивает личной нескромностью. Кресло сгодилось местное, только чехлом задрапировали, чтобы скрыть фаллистическую символику. Краснодеревщики были ребята дошлые и сообразительные. Они даже выточили по эскизу Виктора Панкратовича несколько телефонов, да так умело, что у них и трубки поднимались, и диски вращались, а в некоторых так даже и голоса раздавались — правда, это было, увы, не московское руководство, а какая-то местная нечисть.

Над столом положено было висеть непременному портрету, и вот тут-то король принял муки мученические. Он приказал искать повсюду живописца со справкой, что имеет право изображать вождей. Искали крепко, троих даже замучили совсем, домогаясь неведомой справки, так что пришлось вмешаться самому Виктору Панкратовичу, и, не пожалев денег, выписать из-за границы гениального, судя по расценкам, мастера. Гениальный-то он был гениальный, но, подобно великому Эль Греко, страдал каким-то дефектом зрения, и Владимир Ильич, срисованный с партбилета, получился у него еще страшнее того, что красуется на Доме культуры шахтеров Ирша-Бородинского разреза. „Ладно, — махнул рукой Востромырдин. — В Улан-Баторе тоже стоит — чистый монгол. Может, они по телевизору и не разглядят, что глаза-то фиолетовые и без зрачков “.

Со вторым портретом было тошнее того, потому что на словах и в Мире-то зарубежному человеку невозможно толком объяснить, как выглядит Юрий Владимирович Андропов, если нет под рукой фотографии.

Виктор Панкратович призвал на подмогу канцлера и начальника стражи: разговаривать с представителями творческой интеллигенции ему всегда было нелегко, если под рукой не оказывалось Авнюкова или идеологини Чучеловой. Художник был худой, с безумными глазами, он то и дело доставал из-за пазухи золотой гребешок, расчесывая надвое синюю бороду, а потом прокладывал в голове прямой пробор, после чего извлекал из гребешка зазевавшихся насекомых и отпускал по-хорошему. Начальник стражи выразительно показывал мастеру кисти кинжал с кастетом, канцлеру же приходилось удерживать вояку, напоминая ему о затраченных на художника суммах.

— Ну вот ты представь, — говорил живописцу Востромырдин. — Он с четырнадцатого года. В партии с двадцати пяти лет. Окончил техникум водного транспорта…

— О-о-о! — завыл художник и со страшной быстротой стал изображать на картоне бушующее море.

— Он в очках, — продолжал между тем Виктор Панкратович. — В 38–40 годах — первый секретарь Ярославского обкома ВЛКСМ. Представляешь теперь?

Художник действительно был великолепный, с буйным воображением, как у Босха, но и он не мог себе представить, что в городе Ярославле существует обком комсомола.

— Экая же ты бестолочь, — огорчился Виктор Панкратович. — Вы, что ли, все, художники, такие? Или ты абстракцию рисуешь? Я вам сколько раз говорил — смелее изображайте трудовой подвиг нефтяников и гидростроителей, а вы что малюете? Баб опять голых?

Художник заискивающе улыбнулся, сделал несколько росчерков и протянул королю лист бумаги, на котором и вправду было ню.

— Потом он был вторым секретарем Петрозаводского горкома партии, потом в Карело-Финской ССР, а после его взяли в аппарат ЦК, соображаешь?

Художник быстро-быстро закивал, еще быстрее того заработал и представил Виктору Панкратовичу довольно странный рисунок: двуглавая змея с рогами изо всех сил давит человек пять, причем у каждого вместо пальцев ножи.

— Разве так выглядит аппарат? — укоризненно сказал король, а рисунок-то на всякий случай разорвал на мелкие клочки. Художник заплакал.

— Обидчивые какие! — воскликнул Востромырдин. — Но слушай дальше: взгляд у него строгий, да и понятно: сколько лет органы возглавлял…

Тубарет кашлянул.

— Мы тут все мужчины, государь, — пробасил он. — Да только слово это нехорошее, не при женщинах будь сказано. Ты не обижайся, так этикет требует: не нами заведено, не нами и кончится… Да чего там возглавлять? Бывает, конечно, что человек вместо головы этим местом думает, но это по молодости, а потом проходит…

— Ты на что намекаешь? — нахмурился король и объяснил, что представляют из себя органы государственной безопасности.

— A-а, так бы и сказал! — захохотал Тубарет и на радостях отвесил художнику добрую затрещину. — Ты про тайную стражу толкуешь! Точно, кличут их у нас этим словом, только они крепко обижаются: простолюдинам язык вырезают, да и приличному человеку напакостить могут… Мы ихнего начальника, графа Ливорверта, тебе еще не представили, он сейчас в Альбумине с ересью борется: там какие-то дураки до паровой машины додумались. Вот когда приедет…

— А когда приедет, — строго сказал король, — передайте ему, чтобы не смел подниматься над партией… Ну да я вам потом объясню.

— Так, так, повелитель, — закивал канцлер Калидор. — Я тебя все равно понял. Нет, мы ему много воли не даем — так, зарезать кого-нибудь…

— Так он, может, у вас и ленинские нормы нарушает? — забеспокоился Виктор Панкратович.

Канцлер и Тубарет удивились таким странным ограничениям, и король с тоской подумал, что дел тут — неподнятая целина, что придется начинать с самого начала, с самого детства на Волге или даже с дружбы великой и трогательной, плодом которой стал известный призрак, или еще раньше, с восстания Спартака (при этом Востромырдину припомнился фильм „Клеопатра"), с происхождения семьи, религии и частной собственности, а под рукой ни литературы, ни пособий, ни квалифицированных лекторов…

Канцлер, как бы устыдясь незнания ленинских норм, перевел разговор на предыдущую тему:

— Ты бы не мучился с ним, пожалел себя, государь. На то есть особое средство, его как раз художники употребляют, оттого и странные такие. Это растение, закадычный корешок называется. Он его заложит за кадык и уснет, а во сне увидит Мир, и, проснувшись, все в точности воспроизведет. Может, и этого твоего желанного узрит — не знаю, кто уж он тебе, что так переживаешь…

— Да? Переживаешь? Семидесятилетие его скоро, а у меня тут еще конь не валялся! Ни наглядности, ни отчетности… Ладно, пусть идет, корешок свой употребляет, но чтобы к…

А к какому сроку? Виктор Панкратович впервые задумался над вопросом летоисчисления. Совпадает, не совпадает… У мусульман вроде вообще пятнадцатый век… Да что же я тут творю? До сих пор из дворца носу не казал, на местах не бываю, оперативных сводок не получаю…

— Как это понимать? — напустился Виктор Панкратович на канцлера. Тот забоялся, затряс полузеленой бородой, потом, когда король разъяснил причину своего недовольства, облегченно вздохнул:

— Так ты же, государь, и не требовал. На то у нас Неписаный Закон имеется.

И трижды хлопнул в ладоши. Не мешкая, два силача принесли очень солидных размеров книгу в кожаном переплете с металлическими накладками. На переплете золотом вытиснен герб — все та же рыба с ножом в зубах. Плотные страницы были чисты. Король вопросительно взглянул на канцлера.

Калидор кивнул.

— По страничке-то пальчиком, пальчиком води, твое Величество. Сперва справа налево, потов слева направо. Потом опять справа налево, потом опять слева направо. Пока не начитаешься вдоволь.

Виктор Панкратович хмыкнул, но послушался и стал водить по пергаменту пальцем, вроде как малограмотный. Под пальцем, точно, стали возникать значки, косые, кривые, но понятные. Король не без интереса прочитал о том, что барон Поромон Скетальский велел с утра пораньше выпороть старшего сына, осмелившегося прилюдно примерить отцовский студер, что в полдень у озера Тардык хуторянин Бодя наблюдал схватку двух гавриков за сферы влияния (причем победил, как обычно, синенький, а розовенький околел да изошел дымом), что в городке Темофея странствующие актеры сманили уйти с собой жену, дочь и тещу местного мясника, что на Базаре в Фелорете жвирцы шли по пять, а батули, наоборот, по десять, что…

В конце концов король замучился читать.

— Вы что мне подсунули? Не знаете, что материал надо систематизировать, выделить наиболее существенное? Что, самому некогда было заняться, Калидорыч? Или штатов не хватает? Я что, все это один читать должен?

— Именно, государь! Именно! Это же Неписаный Закон, в нем все написано, что за день в державе произошло и случилось, а держава наша немалая! Ежели этот Закон кто другой вместо короля возьмет, то, хоть весь палец исшоркай, ничего не прочтет… А как же? Тут и секретные сведения среди прочих попасться могут, чужой глаз ни к чему. Только законный владыка Листорана вправе знать, что делал намедни любой из его подданных, где что растет, кто помер или родился, откуда что взялось…

Виктор Панкратович глядел на канцлера тяжелым взглядом.

— Если кто из баронов умыслит худое, — торопливо расписывал достоинства книги канцлер, — то государь может преступный замысел упредить, злоумышленника же покарать… Все они тут, у тебя под рукой!

— А сколько времени понадобится, чтобы прочитать дневной отчет? — спросил король.

Калидор прикинул, загибая пальцы.

— Дней за десять, пожалуй, управишься. Если, конечно, отвар травы-неспалихи употреблять…

— А время-то тем временем дальше уйдет! Нельзя ли, чтобы только самое главное писалось, да покороче?

— А кто может наверняка сказать, что самое главное? — печально спросил Калидор. — Нет, Неписаный Закон листоранские короли завели давным-давно, — как бы не сам Эмелий и завел, то есть у Рыбы выпросил по своему хотению…

— Дурак ваш Эмелий, — сказал король, подумал, потом добавил: — И не лечится.

— Не тревожься, государь! Ты и без Закона свой мыслью все просквозишь! Сколько веков уж прошло, а ты с ходу догадался про Эмелия-то. А это ведь тайна!

— Тайна! — рассерчал Виктор Панкратович. — Тогда почему книга не прошнурована, не опечатана, выдается не под расписку? Знаешь, что за это полагается?

Канцлер задрожал.

Король крепко хлопнул рукой по книге.

— В общем, за халатное отношение к секретной документации ставлю тебе на вид.

Канцлер лихорадочно принялся ощупывать себя, явно ожидая каких-то зловещих перемен в организме после неслыханного королевского наказания. Внезапно его худые плечи сгорбились, словно бы под неподъемным грузом, фиолетовые глаза налились кровью, он застонал, закряхтел, из ушей заструился дым. Бедный старик опустился на четвереньки.

„Вот-те нате, — подумал Виктор Панкратович. — Сейчас превратится, чего доброго, в какого-нибудь гаврика, а мне нынче кадрами разбрасываться ни к чему — только-только начали, вроде, срабатываться… Да, тут со словами-то надо поосторожнее.."

— Но, принимая во внимание преклонный возраст и отличные производственные характеристики, — поспешно сказал король, — ранее наложенное взыскание снимается…

Калидор очень резво привстал и выпрямился.

— Благодарю тебя, милосердный владыка!

— А ты, Тубаретыч, — обратился король к начальнику стражи, — обеспечь надлежащее хранение, разработай систему допусков, а то ведь ты меня знаешь!

Начальник стражи согнулся в поклоне, соображая, как бы ему половчее устроить систему допусков.

— Первый отдел организовать надо, — подсказал Виктор Панкратович. — Посади туда ветерана понадежнее, из старой гвардии — есть, поди, такие?

— Даже один участник битвы при Шершавой Заводи имеется! — похвастал Тубарет Асрамический.

— Вот видишь, а ты говоришь…

— Только знаешь ли, государь, — сказал начальник стражи, — ветерану этому и доселе чудится, что славная битва не кончилась: рубит мебель, посуду бьет, слуг кусает. Мы его в особом помещении держим на цепи.

Виктор Панкратович задумался.

— A-а, тогда отставить. Беречь старика надо, мало у нас таких. Вы ему вот что, пенсию увеличьте…

Прямодушный Тубарет хотел было сказать, что упомянутый ветеран, даром что больной, после той битвы приволок в родовой замок полсотни возов добычи, и ни в чем, кроме здравого рассудка, не нуждается, но Калидор подмигнул ему так, что начальник стражи все понял: пенсию эту делить им напополам.

— Мы, старые солдаты, не забудем твоей щедрости, государь! — провозгласил канцлер от чистого сердца.

— И вообще, товарищи, мы чем-то не тем занимаемся, — сказал Виктор Панкратович, обращаясь непосредственно к следящему кристаллу. — Какая-то шумиха, какая-то политическая трескотня… Поменьше слов, побольше настоящего дела. Вот нас тут трое — можем первичную организацию учредить. Разве вы не хотите стоять у ее истоков?

— Хотим, хотим! — обрадовались неизвестно чему Калидор и Тубарет. Оба подозревали, что истоки эти должны уходить непосредственно в королевскую казну.

— У нас особый случай, — продолжал наращивать темпы Востромырдин. — Придется мне самому вам рекомендации давать. Потом уж начнем к людям присматриваться, выбирать достойных, крепить свои ряды.

Виктор Панкратович увлекся, напряг все мышцы памяти и, как пописанному, начал излагать статью „Авторитет коммуниста" из соответствующего словаря-справочника.

— Человек вступил в партию. Что в этот день изменилось в его жизни? Вроде бы ничего особенного не произошло. Завтра, как всегда, включит он свой станок, сядет за руль автомашины или спустится в забой. Займется своим привычным…

— Погоди, государь, — дерзнул Тубарет. — Прости своего верного слугу, но чтобы я, великий герцог, спускался в забой, где одни презренные преступники искупают тяжким трудом свои грехи? За что, государь?

— Да это так, для порядка, — шепотом пояснил Виктор Панкратович. — Какой такой забой, сам понимаешь. Лучше, конечно, когда из самой гущи, но ведь у нас особый случай. И Владимир Ильич из дворян, и Феликс Эдмундович — так что ты не смущайся и не сомневайся. Ну так вот: существуют истины, не требующие доказательств. Одна из таких истин в том, что авторитет коммуниста в коллективе — это хоть никем и не писанная, но тем не менее самая надежная характеристика его деловых и политических качеств, идейной убежденности моральных принципов. И, конечно же, такой авторитет достигается не высотой занимаемого поста и не красивыми речами. На страницах нашего календаря рассказывается…

Фиолетовые глаза канцлера и Тубарета затуманились и посоловели. Королевские речи обволакивали их сознание незримой плотной пеленой. А Виктор Панкратович разошелся не на шутку:

— Последовательность и целеустремленность в мыслях и поступках, высокая идейная убежденность, внимание к людям, обостренное чувство нового, единство слова и дела — по этим качествам узнавали и узнают партийца в народе. И смело идут за ним на подвиг в труде, как шли на ратный подвиг в годы суровых испытаний!

Канцлер потряс головой.

— Так ты новый рыцарский орден желаешь учредить, государь? Их у нас, правду сказать, хватает: орден Желтого Ромба, орден Любителей, орден Боевой Клюшки… Но они себе много воли берут, от налогов бегают, устраивают самочинные походы, и в правилах у них тоже так записано: вина помногу не пить, мирные дома не зорить, рыцарское слово твердо, что меч листоранский, и всякое такое. Но сам понимаешь — и пьют, и жителей обижают, и с врагом запросто могут стакнуться… Хм, а ты верно придумал. Такой орден собрать, чтобы все прочие поприжал!

— Это у вас неправильные ордена, незаконные, — сказал Виктор Панкратович. — С феодальным уклоном. Придется их распустить. А пока суть да дело, соберем-ка мы пленум по сельскому хозяйству. Продовольственную-то программу надо выполнять или нет?

Канцлер и начальник стражи вздохнули, переглянулись и сказали, что, конечно, надо.

Глава восьмая

— Пойдем, пойдем отсюда, — тянул капитана за рукав Шмурло. — А то другие появятся.

— Обожди, дело есть, — сказал Деряба. Он вернулся к порожней шкуре, задрал бутылочную голову зверя и обломком дубинки, который все еще оставался у него в руках, стал выковыривать из пасти огромные клиновидные зубы. Одним из зубов он чиркнул по деревяшке.

— Да ими бриться можно! — восхитился капитан. — Надо же, чего в природе не бывает: воздушный шарик с зубами!

Не переставая восторгаться достоинствами покойного чудовища, Деряба закончил выемку зубов, аккуратно сложил их в кучку, и, выбрав самый большой, склонился над шкурой, как бы прикидывая.

— Ты что, жрать это будешь? — испугался Шмурло, вытиравший рукавом зареванное лицо.

— Да нет, плащ-палатки выкраиваю. Кто знает, сколько придется здесь куковать, пока наши прилетят.

— Так ведь воняет!

— Ты, полкан, вони настоящей не слышал…

— Болван! — заорал Шмурло. — Какие тебе тут наши прилетят, откуда они возьмутся? Откуда они знают, где мы находимся? Никто нам не поможет! Это из-за тебя, идиота, мы сюда вляпались! Это же не наша страна! Это вообще никакая не страна! Так не бывает! Ты слышал — Гидролизный про четвертое измерение говорил?

— Гидролизный много чего наговорит.

— А ты знаешь, что и у нас, и в Штатах ведутся секретные работы по четвертому… — и полковник государственной безопасности заткнул сам себе рот кулаком.

— Да знаю, — неожиданно сказал Деряба и продолжал орудовать острым зубом. — Мне Булумба про это рассказывал.

— Что за Булумба?

— Колдун ангольский, на реке Кванга живет, десять жен у него. Хороший мужик, жаль только, не по нашу сторону баррикад работает, Матанге помогает. Как его орлики в рейд пойдут — кругом сушь. Как мы бандитов начнем гонять — так ливень. Вот такой Булумба. Мы его дважды в хижине сжигали, а он уходил. Должно быть, здесь как раз и отсиживался. Я ведь почему тогда, в ванной, сюда ломанулся? Думаешь, из-за слесарей твоих? Нет, я подумал: а не сюда ли Булумба от меня уходил? Бог даст, прищучу я его здесь, возьму за цугундер… Ну-ка примерь!

И кинул в полковника кусок шкуры с прорезями. Шмурло, содрогаясь от омерзения, примерил. Было как раз. Полковник скоренько снял шкуру и перекинул через руку.

— Вот видишь — даже капюшончик вышел, — укоризненно сказал Деряба. — И вообще, полкан, мало ли куда Родина человека послать может?

Полковник забылся и вслух сказал, куда она может. Тотчас будто вихрь прошумел в кронах деревьев, затрещали ветки, Деряба вскочил, держа зуб острием к себе.

Но ничего больше не произошло.

— Ну-ка еще раз! — попросил Деряба.

Шмурло повторил. И снова зашумело, загудело в вершинах, дрогнула земля, посыпались сверху какие-то шишки, твердые и тяжелые.

Деряба попробовал шишку на вкус и скривился.

— Так что с язычком тут надо поосторожнее, — постановил он. — И про это Булумба намекал.

Шмурло фыркнул.

— Чудно, — сказал он. — Все остальные слова у нас по-нерусски выходят, а это — пожалуйста…

— Так, а из этого кусочка еще и сидор добрый выйдет: не в руках же эти бритвы таскать.

И действительно, вскоре были уже готовы и вторая плащпалатка, и заплечный мешок. Потом Деряба выломил новую лесинку, а на конец ее примотал кожаным ремнем самый большой клык. Закончив работу, капитан взмахнул копьем, завыл и заулюлюкал.

— Сам ты Булумба и есть! — сказал Шмурло.

— Да, кое-что можем, — согласился Деряба. — Эй, давай-ка двигаться поскорее. Я только сейчас подумал: вдруг эта зверюга наших ребят порвала?

— Каких это наших? — возмутился Шмурло.

— А Рылу с Гидролизным.

— Да что ты про них знаешь? Ты знаешь, что Рыло в американское посольство хотел пролезть? А Гидролизный „Хронику текущих событий" распространял, только не попался, гадюка, ни разу?

— Я, конечно, понимаю, что своя для тебя как раз эта пропастина, потому что она слопает и косточек не оставит, — сказал Деряба. — Одно ведомство.

— Ну ты!

— Вот и ну. Пошли.

И они пошли. Шмурло зачем-то шарил своей дубинкой впереди, словно слепой. Лес делался гуще, деревья выше, а дорога словно бы уже. Ни одной живой души больше не попадалось, только вдалеке кто-то орал дурным голосом — но вроде бы не человек. Деряба у себя в кустах двигался совершенно бесшумно. Говорить было не о чем, возвращаться некуда.

— Жрать охота, — подал голос Деряба.

Полковник горестно вздохнул и достал из кармана тренировочной куртки швейцарскую шоколадку — стащил у Анжелы, чтобы порадовать жену. Деряба отломил два квадратика, один дал полковнику, а остальной шоколад завернул и спрятал в мешок.

— А то ты горазд, — пояснил он.

Через некоторое время на дороге снова что-то затемнело, но никаких звуков не было. Капитан вылез из кустов и прошел вперед.

Перед ними лежала такая же самая шкура недавно побежденного зверя.

— Заблудились, по кругу ходим! — ахнул Шмурло.

— Ну да? — сказал Деряба. — Ту-то я всю испластовал, а эта целехонька. Гляди, да тут наши орудовали!

Он поднял с травы флакон из-под розового одеколона „Тед Лапидус", потом внимательно осмотрел все вокруг.

— Они, они это, Рыло с Гидролизным. Она, бедненькая, на них выскочила, а они ей в шары одеколоном фурыкнули. Тварь нежная — много ли ей надо. А остатний одеколон, надо полагать, употребили — выпьем, други, на крови! Вот и бычки, и шкурки от колбасы — подкреплялись, закусывали.

Все поименованные предметы капитан подобрал и отправил туда же, в мешок.

— Неужели одеколоном? — спросил Шмурло.

— А сам не видишь? Сумки ихние вот тут стояли, инструмент схватить бы не успели, а одеколон как раз об это время решили уговорить… Жаль, огоньку у нас нет, покурили бы… Ладно, не пропадать же добру.

С этими словами Деряба начал мудровать и над новой шкурой. Теперь дело пошло быстрее, он выкроил четыре куска в размер банного полотенца и несколько ремней.

— В тапочках-то не находишься, — сказал он и обернул свои два куска вокруг ног наподобие портянок, да еще стянул ремнями. С такой работой и Шмурло справился.

— Как все равно хиппари какие, — жаловался он при этом.

Тронулись дальше. Один раз через просеку с шумом перелетела какая-то яркая красно-желтая птица. Потом перекатилось что-то вроде футбольного мяча. Потом Шмурло метнулся в сторону от обыкновенного куста: ему померещилось, что ветки как-то хищно скрючены.

— Вот же гадина, — рассуждал про чудовище капитан. — Не хочет себя на мясо сдавать. Зато шкура крепкая, если такую кислоту выдержала…

Деряба еще долго предрекал убиенным зверям большое народно-хозяйственное значение, но тут обнаружилось, что дорога резко уходит вниз, а сами они остановились на высоком берегу реки. Следы телеги и слесарей тянулись к воде. Река была не очень широкая, метров двести. Спускаться было круто, и Шмурло, хотел не хотел, побежал. Деряба за ним.

— С ходу форсировать будем? — спросил Шмурло, отдышавшись внизу.

— А вдруг эти наши бутылочки как раз в воде и водятся? — сказал капитан.

— Дай-ка я напьюсь, — решил Шмурло.

— Стой! — закричал Деряба. — Кто знает, что это за река. Вдруг пронесет или что похуже…

Берег был покрыт серым песком пополам с серой же галькой. Деряба выбрал камешек поплоще, размахнулся и пустил по воде, желая испечь несколько блинов. Камень ударился об воду и без звука ушел вниз.

— Рука отвыкла, — оправдался капитан, взял еще камешек и повторил попытку с тем же результатом. Потом разозлился и спровадил таким манером в реку с полкубометра гальки, но ни один из камней так ни разу и не отскочил от поверхности. Шмурло наблюдал за Дерябиными занятиями с тупым равнодушием. Утомленный капитан вернулся на берег и уселся рядом.

— Нехорошая вода и цвет неприятный, — сказал он. — Мне в нее даже палец неохота совать, не говоря о прочем. Придется делать плот.

— А как же слесаря? Следы-то туда ведут!

— Ты лучше спроси, а как же телега? Она, что ли, по дну прокатилась? Должно быть, ее плот ждал или понтон какой. Пошли хворост собирать. Обернем сушняк плащ-палатками и форсируем…

Той же дорогой они поднялись на береговую кручу. В стороне от дороги на открытой площадке было разложено кострище. Угли еще дымились.

— Вот, — сказал Деряба. — Точно, тут они переправу ждали. Странно только, что не внизу костер жгли — тут место открытое, неуютное… Погоди-ка, что это такое?

Шмурло поглядел в указанном направлении. На противоположном берегу был такой же самый лес, а за лесом, кажется, виднелись и поля. А в точности напротив кострища стояло могучее одинокое дерево, и на вершине его было что-то вроде огромного гнезда.

— А, так это сигнальные костры, — догадался Степан. — Как у запорожцев. Можем местный народ всполошить… Ох, что же это я? Огонь же!

Капитан быстро набрал под ногами сухих веточек, встал на четвереньки над углями и раздул крохотный костерок.

— Следи за огнем, полкан, а я стану плоты ладить. Потом покурим слесарские бычки.

Нигде бы не пропал капитан Деряба.

Светило почему-то упорно продолжало стоять в зените. Деряба в лесу трещал сучьями и давал незнакомым растениям краткие, но выразительные характеристики. Шмурло апатично подбрасывал в огонь всякую горючую мелочь и с ужасом думал, что они сдуру и спьяну попали на какой-то сверхсекретный полигон или в зараженную радиацией местность, и теперь первый же патруль может запросто ликвидировать их на месте в целях неразглашения. А зверюга эта — мутант, какая-нибудь гигантская помесь мышки с лягушкой. Он тоже кое-что повидал, полковник-то, а больше того слыхал, и слухи эти были совсем неутешительные. И есть хотелось. Сразу же пошли на ум всякие хорошие вещи, которые обламывались охране: в частности, молочный поросенок. Пребывавший несколько лет назад в Краснодольске Мустафа Тарасович, изволили от этого поросенка отъесть одну только заднюю ножку, а остальное списал и смолотил в одиночку сам Шмурло. Он даже косточки съел, потому что они были мягкие-мягкие.

От умозрительной гастрономии его отвлек зов Дерябы. Капитан был уже внизу, у реки, и звал его, наверное, покурить. Полковник подбросил в костер побольше топлива и живой ногой сбежал вниз.

На Дерябе не было лица.

— Где же твой плот? — спросил Шмурло.

— Там, — показал на реку Деряба. — Шкуру еле-еле успел вытащить. Вот, гляди.

Он поднял с песка толстый травяной стебель, высохший добела, и бросил в воду. Стебель мгновенно пошел на дно, даже круги не разбежались.

— Я сперва подумал, что это шкура много воды впитывает, — сказал Деряба. — Вытащил ее, а она сухая. Вся вода с нее мигом скатилась. Это не простая вода.

— Тяжелая? — предположил полковник.

— Да нет, скорее, легкая. Ну-ка, доставай этот… Ну, смазанный, проверенный электроникой. Давай, давай, я знаю, ты вечно с собой таскаешь…

Это было правдой. В кармашке плавок у Альберта Шмурло всегда имелись средства индивидуальной бактериологической защиты — неизвестно ведь, где казака ночь застанет. Он залез в недра трико и вытащил пестрый пакетик. На пакетике был изображен яростный тигр.

— Ишь ты, усатый! — полюбовался картинкой Деряба. Он разорвал пакетик, достал из него резиновое изделие, надул до упора и перевязал вытащенной из рубахи ниткой.

— Ты чего — плыть на нем собрался?

— А вот увидим, — и Деряба осторожно положил резиновую колбасу недалеко от берега. Изделие даже малой секундочки не покачалось на волнах — взяло и провалилось в воду, будто его не воздухом надули, а залили свинцом.

— Гондон истратил, — укоризненно сказал полковник, и тут до него дошел смысл произошедшего. Ладно, в прошлый раз можно было все свалить на воздушные потоки, но вода — она и на Марсе вода, когда надо кипит, когда положено замерзает…

— Вот это укрепрайон! — сказал Деряба. — Только с воздуха взять можно. Тут и танк по дну не пройдет: эта водичка в самую малую щель просочится. Только почему она вся в землю не уходит, вот вопрос.

Он достал из мешка вычурный флакон из-под „Лапидуса“ и бережно, стараясь не слишком мочить пальцы, погрузил в реку. Флакон моментально наполнился. Капитан самым тщательным образом закрутил пробку.

— На анализ, — объяснил он. — Если, конечно, живы будем.

Он перевернул флакон, и вода с такой же легкостью вылетела из него и бесследно впиталась в песок.

— Подождут, значит, с анализом, — решил Деряба. — Не в руках же его всю дорогу нести.

Они вернулись на крутояр, покурили бычки и съели еще по квадратику шоколада.

— Говорили дураку: учи химию, учи химию, — казнился капитан. — Нет, одно только знаю — зарин-зоман, иприт-люизит, кожно-венерического воздействия. Но ведь как-то они через реку переправились — и слесаря наши, и эти, на телеге. Можно, конечно, при известной тренировке ее пронырнуть — я до шести минут терпеть могу. Но ведь эта зараза моментом в легкие пройдет…

Не думать вслух Деряба мог только в бою.

— А зачем нам на тот берег? — подал наконец голос и полковник.

— Да затем, что там люди живут, — сказал Деряба. — Значит, прокормимся. Во-первых, здесь перевоз, и дорога-то — вон она, дальше пошла. Можно, конечно, пойти вверх или вниз по реке, но тут уж больно нехорошо. Да и не река это, а канал какой-то. Вот так же моего шурина свояк в одной закрытие жил, пошел рыбачить. А от завода вот такой же канал идет. Утром возвращается мимо канала. Дай, думает, умоюсь. Умылся. Домой пришел, глянул в зеркало — с лица всю рожу как корова языком слизнула. Химия потому что!

И на минуту замолк в знак уважения к этой науке. Воспользовавшись паузой, полковник заявил:

— Есть охота. Пить охота.

— Нельзя пить: вода насквозь пройдет.

Полковник вздохнул и откинулся на спину. Дерябе хорошо: он терплю-чий. — Солнце стояло на том же самом месте. И тихо-тихо было.

Шмурло решил, что спит, а во сне видит, как на плечо Дерябы опустилась красно-зеленая бабочка больших размеров. И капитан с ней разговаривает, как с доброй. Шмурло засмеялся и вдруг заткнулся, поняв, что это не сон.

— Степа, а Степа, — сказал он. — Вот ты и до чертей уже допился…

— Ну, спасибо, красавица, — сказал Деряба, поднялся и пошел в лес. Бабочка продолжала сидеть на плече. Полковник пытался сообразить, кто же из них на самом деле допился. Соображалось разморенным мозгам плохо. Деряба вернулся без бабочки, держа за ботву крупный корнеплод, похожий на репу.

— Горячая, как чугунок с углями, — объяснил он и, прихватив корнеплод краями плаща, треснул его об колено. Корнеплод распался на две дымящиеся половинки.

— Иди жрать, полкан.

Шмурло подполз к нему, принял свою половинку. Перед ним была как бы миска с густым горячим борщом. Полковник незаметно для себя уничтожил борщ и закусил корочками, а только потом спросил:

— Это что за насекомое было?

— Не насекомое, а женщина маленькая, — отвечал Деряба с набитым ртом. — Называется ванесса. Она специально через Рыхлую Воду перелетела, когда нас увидела. Подходящее название — Рыхлая Вода…

— Она лилипутка, что ли?

— Сам ты лилипут. Сказано тебе — ванесса. Маленькая. А которого мы убили, то зубастый голяк. Такого она мне про эту тварь порассказала… В общем, одобрила наши действия. Только, говорит, они ночью стаей придут…

— А как через реку перебраться, она не говорила? — понадеялся Шмурло.

— Я, конечно, спросил. А она отвечает: если судьба вам, то перейдете, а если не перейдете, то, значит, не судьба была, схавают вас зубастые голяки…

Полковник содрогнулся, представив, как он будет перевариваться внутри этой ходячей бутылки.

— Утопиться дешевле, — решил он. — Хоть воды похлебать перед смертью… Нет, нет! Капитан Деряба! Приказываю вам… — и тут на полковника снова нашла истерика. Деряба плюнул и пошел наломать сушняка для костра, да побольше. Он решил так просто не съедаться.

„Они хотят меня съесть, — думал про зубастых голяков полковник и рыдал. — Меня, которого так любит целый ряд женщин! Меня, который продолжает дело Феликса Эдмундовича, Рихарда Зорге, а также неуловимого товарища Ваупшасова! О, какую страшную, внесудебную ответственность должна понести природа, допустившая появление подобного существа, посягающего на самое святое…"

Все вокруг как-то неуловимо изменилось.

— Солнце заходит, — объяснил неутомимый Деряба, притащив очередную охапку хвороста.

Только вот заходило оно еще быстрее, чем даже в славном городе-курорте Трихополе, и скоро стало совсем темно, и на небе не наблюдалось ни одной даже самой паршивой звездочки. Костер разгорелся как следует, но он вырывал из тьмы лишь небольшую площадку, за пределами которой творилось неведомо — что. В лесу раздавались треск, чмоканье и хлюпанье. Шмурло уже пережег в себе страх и только крепче сжимал в руках свою дубинку, надеясь перед смертью убить хотя бы одного голяка.

— Я вот что надумал, — сказал Деряба. — Если мы в огонь бросим кусок шкуры, она завоняет и отпугнет этих друзей.

— Ну да, — сказал Шмурло. — Или как раз приманит.

— Это уж как повезет, — и Деряба острым зубом отрезал добрый шмат от своего плаща.

Завоняло действительно нестерпимо, только движение в лесу стало еще сильнее, послышались знакомые уже завывания. Полковник и капитан встали на узкой полоске между огнем и обрывом, держа оружие наготове.

Раздался нежный звон, и по ту сторону костра прямо из земли стал подниматься сверкающий зеркальный диск. Деряба и Шмурло отскочили в стороны, потому что жар стал совсем уже нестерпимым.

— Это что еще такое? — крикнул Шмурло.

— Это сигнал, сигнальный огонь! — ответил Деряба. — Только поздновато. Надо было раньше костер как следует раскочегарить… Будем ждать. Может, они успеют.

„Кто успеет?" — подумал Шмурло, повернулся к реке и зажмурился: как раз напротив здешнего зеркала на том берегу появилось точно такое же, оно отбило свет костра, и над рекой повисла световая огненная дорожка, отразившаяся на поверхности. Вытье в лесу прекратилось и сменилось лязганьем страшных зубов.

Деряба метнулся к полковнику (по реке пробежала его гигантская тень) и схватил того за рукав.

— Гляди! Там, где свет, вода не рябит, а ровная, как стекло! Побежали!

— Куда? — опешил Шмурло.

— Перебежим по этой дорожке!

— Ты что, больной?

— Оставайся воевать, я не держу. Если вода ненормальная, то и мост должен быть ненормальный, понял? Кидаем весь какой есть хворост!

Шмурло подчинился. Пламя загудело. Воины дружно спрыгнули с обрыва и побежали к реке, где сверкала красная полоса. Шмурло ничего не соображал, он видел только, что Деряба уже на дорожке и бежит, не проваливаясь. Шмурло остановился, занес ногу и попробовал. Под ногой было твердо и слегка прогибалось, словно доска.

Сзади послышался удар: это первый голяк сорвался с обрыва. Полковник отбросил сомнения и побежал за капитаном.

Наконец под ногами оказался надежный песок.

— Смотри! — крикнул Деряба и показал на покинутый берег. — Они тоже за нами мылятся!

Действительно, там толклись расплывчатые силуэты, горели глаза, сверкали зубы. Наконец первый из голяков попробовал встать на огненную дорожку. Она сильно прогнулась, но выдержала.

— Сделай что-нибудь, Степа! — простонал Шмурло.

Деряба подбежал к здешнему зеркалу и попытался повалить его на землю. Не тут-то было. Капитан качнул его в сторону — тоже без результата. Тогда Деряба встал перед диском и широко распахнул полы своего плаща, закрыв почти всю отражающую поверхность. Дорожка побледнела, порвалась, голяк завыл и провалился на дно. Остальные толкались на берегу, не рискуя повторить подвиг своего товарища. Шмурло догадался снять плащ и завесить им зеркало.

— Вот так и держи! — обрадовался Деряба. — А я с собой уголек не забыл, сейчас и тут костерок разведу, только в стороне.

Шмурло стоически держал оборону перед зеркалом до тех пор, пока хворост на том берегу не прогорел совсем.

— Придумано ловко, — хвалил Деряба устроителей огненного моста. — Вот почему костровище такое большое — они же тут и на транспорте переезжают. Зеркало, должно быть, поднимается при соответствующей температуре, а на этой стороне — автоматически.

— Нет, — сказал Шмурло. — Костер мы долго жгли, и оно что-то не поднималось.

— Значит, когда солнце зашло, фотоэлемент сработал. Переправа ведь только ночью может действовать.

— Нет, — сказал Шмурло. — Зеркало поднялось, когда ты шкуру в огонь бросил.

— И такое, тут может быть… Эге, полкан, а ведь слесаря-то до нас переправились, значит — прошлой ночью! Значит, мы от них на сутки когда-то успели отстать!

— Ну и черт с ними, догоним.

— Верно, — сказал Деряба и добавил:

Хорошо тому живется,

Кто на этом берегу:

Съесть его не удается

Ни начальству, ни врагу!

— Это еще что такое? — спросил Шмурло.

— Как что? — удивился Деряба. — Ксива, конечно.

Глава девятая

Очень мало документальных свидетельств осталось о подготовке первого на листоранской земле пленума. Правда, вел тогда хронику известный летописец Абрмот Привыкший, чей манускрипт впоследствии ни с того ни с сего обнаружился в Краснодольской краевой библиотеке среди приговоренных к списанию газет и журналов. Вот что он сообщил:

„…Услыхав это, король гораздо опечалился и промолвил, говоря:

— Не по нраву мне, что земля наша велика и обильна, а Пленумов в ней нету.

И плачет король.

И подошел к королю его мудрый советник Калидор Экзантийский и так сказал:

— Не печалуйся, государь! Вели баронам твоим верным собраться в нашей столице Макуххе, образовав тем самым искомый заветный Пленум!

И велит король:

— Верные мои бароны! Извольте собраться в нашей священной столице Макуххе, тем самым верность свою выказав и желанный Пленум образовав!

И с этими словами разослал во все области Листорана гонцов с королевскими грамотами. Всякий барон, получив грамоту, целовал ее и к сердцу прижимал, и, нимало не медля, со свитою поспешил весьма быстро".

На самом деле все было совсем не так. Поначалу Виктор Панкратович пожелал познакомиться с состоянием сельского хозяйства во вверенной ему стране. И состояние это было куда как необычным.

Листоран, как и все Замирье, не знал времен года, и поэтому понятия „посевная" и „уборочная" теряли тут всякий смысл. Плоды земные произрастали в полном беспорядке, обеспечивая практически всех жителей не только обильным, но даже и горячим питанием. Черные листья, поглощая солнечную энергию, передавали ее вниз, к корням, где плоды наливались полезными веществами и одновременно как бы варились и жарились. А что не съедали, так и пропадало в земле, удобрив ее для будущего урожая. Так что листоранский крестьянин вкалывать-то вкалывал, но труды его были равномерно распределены по времени. По мнению Виктора Панкратовича, это пахло кулацкой вольницей, если не чем похуже.

Еще меньше ему понравилось, что за произрастание плодов и злаков земных здесь отвечают не солидные, кадровые товарищи, а некие сомнительные существа мелкого пошиба и с крылышками. Существа эти давали работникам сельского хозяйства какие-то безответственные антинаучные рекомендации, и рекомендации эти никто не пытался оспорить или хотя бы систематизировать в виде самой передовой агронауки. Мало того, здесь не имели ни малейшего представления даже о безотвальной пахоте!

— Достукаетесь вы с вашими ванессами до того, что придется хлеб в Канаде покупать! — пригрозил король.

Насчет верности листоранских баронов тоже неправда. Бароны эти столицу Макухху, по правде сказать, и в грош не ставили, и управлять ими можно было только посредством весьма запутанных изощренных интриг, в которых генеральный канцлер Калидор вполне преуспел. Но и он представить себе не мог, как собрать этих длинноусых своевольников в одночасье без того, чтобы они не учинили драки, скандала или откровенного бунта. Впрямую заявить об этом королю он стыдился: государь еще не был готов узнать, что не является абсолютным монархом. Калидор крутил, финтил, говорил о больших расстояниях и дорожных трудностях, хотя дороги в Листоране содержались в большом порядке — в отличие от Краснодольского края. Грозить баронам карами за неявку было бессмысленно, просить по-доброму — зазорно.

Но Виктор Панкратович и сам догадался, что народ на местах распустился и забыл о всякой дисциплине.

— Ты вот что напиши, — приказал он Калидору. — Который барон не приедет, он у меня ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТ!

Канцлер уже знал, что такое партбилет и усомнился:

— Поможет ли, государь?

— До сих пор помогало, — сказал Виктор Панкратович. — Только чтобы знатные люди приезжали, с авторитетом!

— Как же не знатные, — сказал Калидор, — когда барон Потрикейн, например, уже о претензиях на Пухлые Леса открыто заявляет! А барон Литяга с Кусачих Прудов один против пятерых выходит и разит без всякого оружия одним только перегаром. Раман из Саратора мастер слагать обидные ксивы, да такие сильные, что у противника меч из рук валится и понос бывает. У самых Рыхлых Вод живет Маркграф Миканор, Соитьями Славный..

— Чем-чем славный?

Канцлер объяснил, чем.

— Вот мы твоему Миканору показательную персоналку и устроим, чтобы другим неповадно было! — решил Виктор Панкратович, и канцлер снова подивился королевской прозорливости: заступников у маркграфа было немного, рогами же он наделил большое количество баронов.

И совсем уже обалдел почтенный Калидор, когда в столицу один за другим потянулись гордые и самолюбивые провинциальные аристократы.

Листоранские бароны попортили немало крови королям и сами от них претерпели изрядно. Неудачливых мятежников сажали на кол, бросали в Рыхлые Воды, ослепляли, холостили, женили на диких степнячках с теми же последствиями, прибивали на Доску Позора, — но такого, чтобы за ослушание ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТЬ — в истории еще не бывало. Разумеется, каждый храбрился: мол, неизвестно еще, кто чего куда положит, но каждый вспоминал, что давненько не был при дворе, не покупал заморских товаров, не гонял по городу королевских стражников и вообще негоже благородному человеку сидеть букою в замке. Жены, чуя недоброе, заливались слезами и хватались за стремена.

И такая пропасть баронов с челядью хлынула в столицу, что недостало мест в гостиницах и постоялых дворах! Виктор Панкратович велел выселить вон заезжих купцов и лиц определенной национальности. Что он имел в виду, городские власти не поняли и гнали на всякий случай всех.

Кто никогда не видел столицу Листорана, тот ее навряд ли и увидит, а слова бессильны. Недаром этот город и жизнедающее светило носят одно и то же имя славное — Макухха. Тут каждый кирпичик, любая черепичинка разрисованы умелой рукой, всякая булыжина мостовой покрыта своим узором, и ни в одном квартале не найдешь двух похожих домов. Нет площади без фонтана, а вода в фонтанах не простая, полезная. Наособицу здесь устроены кабаки, трактиры и прочие увеселительные заведения — у них нет крепкого фундамента и подвешены они к соседним домам на кованые цепи. Если начнется вдруг какая драка, трактир заходит ходуном в воздухе, городская стража тотчас увидит и пресечет. Да и махать мечом в качающемся доме несподручно. И еще много в Макуххе такого, чего не увидишь в другой столице.

А новый король еще добавил диковинок. Поперек улиц натянули красные полотнища, исписанные непонятными словами. То есть понятными, но не совсем. А иногда и совсем непонятными. Виктор Панкратович вспотел, составляя тексты лозунгов и приветствий, и даже обмишурился, скрестив два лозунга, отчего возник транспарант „Могильщик — оружие пролетариата". Местные мастера прощальной лопаты всерьез задумались над своей участью, пока им не разъяснили, что это такое заклинание, направленное к укреплению их жизни и здоровья. А из-за лозунга „Великая Октябрьская социалистическая революция — важнейшее событие XX века" один мудрец взял и тут же тронулся умом.

Но листоранские бароны, как известно, гордятся и бравируют своей неграмотностью, так что наглядная агитация им была нипочем. Титановые подковы их боевых коней высекали из мостовой снопы искр. По левую и правую руки от барона Литяги с Кусачих Прудов ехали двое оруженосцев, поддерживая на бархатных подушечках концы баронских усов, чтобы страшнее было. Держать усы было трудно, потому что Литяга вертел туда-сюда головой, дивуясь огромным изображениям совершенно незнакомых ему людей со странными прическами и в нелепой одежде; он велел поберечь лошадей и надеть им шоры на глаза, чтобы не шарахались от членов Политбюро. Востромырдин, на свое счастье, вспомнил, как составляется словесный портрет преступника, и согнанные со всей страны живописцы постарались уж, как смогли. Жители домов, чьи окна оказались загорожены раскрашенной холстиной, втихомолку крамольничали. Женщины проглядели все глаза, ища среди прибывающих вожделенного маркграфа Миканора.

У входа во дворец королевская стража организовала регистрацию участников пленума. До гостей никак не доходило само понятие очереди, они чуть что хватались за мечи и наотрез отказывались сдавать оружие: „Знаем мы ваших Гортопов, тут моего прадеда на ядовитую подушку посадили!"

Генеральный канцлер был мрачен — ох, не дело собирать эту публику до кучи, ох, не подвели бы кристаллы, ох, государь, тебя-то, может, и не посмеют тронуть, а мне-то каково? Да и Виктор Панкратович без всякого удовольствия разглядывал тех, кому предстояло составить костяк листоранской партийной организации, потому что некоторые лица слишком уж отдаленно напоминали человеческие („Это с южных границ, государь, они свой род от Щетинистой Жабы ведут, а ты еще степняцких князей не видел!"). Тут и там, везде поспевая, мельтешил начальник тайной стражи граф Ливорверт, он то и дело заговорщицки подмигивал Виктору Панкратовичу: ничего, мол, государь, образуется! И делал возле самой шеи большим пальцем странные движения.

Заседание было решено провести в пиршественном зале. Огромный камин государь велел вычистить, побелить изнутри да еще пробить проход в королевские покои. Прямо в камин поставили длинный стол, покрытый красной скатертью, и два десятка стульев для президиума. Несколько поодаль соорудили трибуну, причем в ее изготовлении Виктор Панкратович принимал самое деятельное участие. Листоранский герб — Рыбу С Ножом В Зубах — он приказал обрамить золотыми колосьями, и вышло очень красиво. Со стен были сняты драгоценные гобелены, изображавшие прекрасных женщин и неистово любящих их героев древности. Вместо гобеленов там и сям развесили графики и диаграммы, составленные также Востромырдиным. Графики и диаграммы были созданы больше для близиру и ничего особенного не отражали, так как Виктор Панкратович крепко надеялся на низкую разрешающую способность коварных телекамер.

Исполнители королевских приказов не слишком-то задумывались над их смыслом, видя во всем некую всемогущую магию. Да так оно, в сущности, и было.

Для участников совещания король хотел было заказать соответствующее количество кресел, но Калидор так заохал и застонал, что Виктор Панкратович решил — чуток партийной скромности баронам не помешает, а казенную копейку можно бы и поберечь. Ограничились двумя рядами длиннющих лавок, да потяжелее, чтобы даже барон Литяга не смог такую скамейку в разрушительных целях поднять.

Сверху, над камином, повесили огромное полотно-плакат, изображавшее могучего кузнеца с молотом и полногрудую крестьянку с серпом. Заграничный безумный маэстро поработал на совесть, хотя рисовать людей труда было и не в здешней традиции. Кузнец и крестьянка попирали толстыми ногами земные параллели и меридианы в районе Северного полюса, а на страже их завоеваний стоял листоранский гвардеец в полном облачении с боевой клюшкой наперевес: изобразить революционных солдата и матроса маэстро так и не потянул.

Бароны не только не разоружились, они и латы не пожелали снять, поэтому вхождение актива в зал сопровождалось лязгом и грохотом. Сразу же возникли стычки из-за мест, засвистели мечи, и герцог Тубарет в мирных целях организовал жеребьевку, что заняло не менее трех часов.

Виктор Панкратович наблюдал зал в специальный глазок и страшно волновался. Поймут ли эти люди, выросшие в дикости, невежестве и феодальных предрассудках стоящие перед ними задачи? Вон ведь у них рожи какие! Но чем дольше наблюдал, тем больше успокаивался. Если этих баронов побрить, причесать и приодеть, будет актив как актив. Тот длинный в черных латах со знаменем за спиной — вылитый директор завода немагнитных изделий. А этот, если бы не третий глаз во лбу — ни дать ни взять комсомольский бог Марат Удаков. Что делать, других кадров нет, и на укрепление никого не присылают — сами виноваты.

Наконец все расселись, и спрятанный за ширмой оркестр грянул „Будет людям счастье, счастье на века“ — единственную мелодию, которую листоранские музыканты сумели перенять с голоса Виктора Панкратовича. Востромырдин поправил галстук, перекрестился (отчего по стене кабинета пробежала трещина), поежился и вышел в камин.

Сколь ни были дерзки и наглы бароны, они встретили своего владыку восторженным ревом, заглушившим музыку. Виктор Панкратович щедро улыбнулся и помахал пленуму рукой. Это вызвало новый взрыв энтузиазма. „Темный народ, но ведь нашенский" — подумал король, дожидаясь тишины.

— Дорогие товарищи! — начал он. Бароны обезумели от восторга, громко лупили друг друга бронированными кулаками по панцирям, свистели и хохотали. Ради этих двух простых слов они сейчас готовы были отказаться от большинства ленных прав и привилегий, пойти с королем в самый дальний и бессмысленный поход, сравнять с землей злокозненный Аронакс, еще разок проучить степняков, да что степняков! Свистни сейчас Виктор Панкратович, они бы сели на лодки и плоты и поплыли покорять загадочную Тетанию!

Услышав же о том, что речь пойдет всего лишь о низменных урожаях, намолотах на круг и закромах государства, слушатели несколько приуныли, но первый пункт повестки утвердили единогласно. С такой же легкостью прошел вопрос о создании в королевстве первичной партийной организации: никто ничего не понял. Зато третий пункт — персональное дело маркграфа Миканора — ознаменовался громовым гулом одобрения. Многие из участников пленума схватились руками за рога, коими наградил их обольстительный маркграф. Они прямо с мест начали вносить предложения касательно примерного наказания Миканора. Самым человечным из этих предложений было запереть мерзавца в клетку с парой брачующихся хищников и посмотреть, кто кого. К сожалению, среди делегатов означенного маркграфа не оказалось.

В конце концов мстительная фантазия иссякла, и Виктор Панкратович смог продолжить:

— Предлагаю избрать в президиум прежде всего наших ветеранов, тех, кто стоял у истоков листоранской партийной организации, товарищей Экзантийского и Асрамического!

Зал поворчал, но согласился. Зато когда король начал зачитывать список остальных членов президиума, дело снова дошло до драк и поножовщины. Королевская стража беспомощно топталась у стен, не решаясь вмешаться. Виктор Панкратович вопросительно взглянул на Калидора. Тот кивнул, опустив крашеную бороду на новенький галстук, надетый под кружевной воротник. Тогда Виктор Панкратович разинул рот и понес баронов со всей родней по кочкам. Они с канцлером загодя предусмотрели такой вариант и удалили из зала все хрупкие предметы. И правильно сделали, потому что по потолку прокатился гром, посыпалась каменная щебенка.

Бароны испуганно притихли. Таких слов им слышать не доводилось, но слухи о страшной Митирогнозии и Магике доходили и до их медвежьих углов. Ко взаимному удовольствию было решено троих сидящих в президиуме оставить, а почетный президиум избрать в составе членов Политбюро. Имена были сплошь незнакомые и возражений не вызывали, только суеверный гигант Литяга поинтересовался, добрые ли это духи. Виктор Панкратович заверил, что добрее не бывает, и дал слово канцлеру Калидору.

Слово канцлера было кратким и доходчивым, так как он предпочел ограничиться ксивой:

Хорошо тому живется,

Кто к нам в партию вступил:

В дело общее внесется

Личный вклад по мере сил!

Бароны сообразили, что речь идет о каких-то налогах, платить которые они не собирались ни при какой погоде, и недовольно загудели. Дело несколько поправил герцог Тубарет своим не менее кратким выступлением:

Хорошо тому живется,

Кто получит партбилет:

Он наестся и напьется,

Так как вечером — банкет!

Это дело баронам понравилось. Слагать ксиву насчет членских взносов Виктор Панкратович до поры не стал, чтобы не отпугнуть неокрепшие кадры.

По его сигналу слуги вкатили в зал тачки с партбилетами и стали оделять документами присутствующих. Заготовили билетов по образцу востромырдинского (и на его, кстати, имя) великое множество, и это также было весьма дальновидно, так как жадные феодалы хватали по нескольку штук. Виктор Панкратович удовлетворенно улыбнулся, представив, как странствующие парторги привозят огромные мешки со взносами. Только строптивый и ехидный Раман из Саратора выкрикнул с места:

Хорошо тому живется,

Кто не вступит никуда:

На ногах не остается

Ни малейшего следа!

Виктор Панкратович нахмурился, поманил пальцем графа Ливорверта: видишь, товарищ недопонимает? Допоймет в свое время, успокоил граф, и Востромырдин взял слово. Слово было долгим, потому что такой важный вопрос, как Продовольственная программа, в одну ксиву не уложить.

— Индустриализация сельского хозяйства, — начал Виктор Панкратович, — ведет к значительному расширению и укреплению его производственных связей с промышленностью. На этой основе в ряде отраслей происходит комбинирование сельскохозяйственного и промышленного производства, организуются предприятия и объединения аграрно-промышленного типа. Эти предприятия концентрируют весь процесс получения готового продукта от начала и до конца — от выращивания растений и животных до отгрузки товара в торговую сеть. Сама по себе идея аграрно-промышленного кооперирования не нова — первые комбинаты такого типа создавались у нас в стране в начале тридцатых годов…

Бароны зашушукались, припоминая, когда же такое было, и в какую такую сеть придется теперь загонять скотину.

— Однако недостаточный уровень производительных сил не позволил тогда решить эту задачу полностью, — продолжал Гортоп XXXIX. — Но идея кооперирования была в принципе верной… Товарищи, товарищи, не отвлекайтесь..

Думаете, легко было королю составлять доклад без единого референта, только при помощи гипнотизера, который сумел оживить в памяти владыки все слышанные им когда-либо речи?

Первым сломался грозный барон Литяга. Голова его опустилась на бронированную грудь, усы выскользнули из специальных держалок на плечах и уныло свисли до полу.

—.. скажем, созданное на базе девяти плодоовощных институтов-совхозов, четырех консервных заводов и Грозненского плодоовощторга чеченоингушское объединение Консервплодоовощ…

Сидевший за Литягой барон ткнулся рогами в литягину кирасу и произвел звонкий, заливистый храп. Но богатырь даже не шелохнулся.

— Наиболее интересные формы приняло аграрно-промышленное кооперирование в Молдавии…

Но и эти формы не увлекли слушателей. Лишь трехглазый двойник Марата Удакова вслух заметил, что не худо бы эту Молдавию взять на меч, если там так интересно.

— Процесс создания аграрно-промышленных комплексов отнюдь не сводится к простому слиянию совхозов и консервных либо винодельческих заводов…

— А мы-то думали, сольем — и все дела! — снова подал голос Раман Сараторский. Большая часть актива уже погрузилась в сон плотно и основательно. Король свирепо зыркнул на графа-особиста. Тот почему-то сиял и показывал государю большой палец.

Канцлер Калидор притворно прикрыл глаза и делал вид, что тоже придавил, а герцог Тубарет, напротив, вставил между век щепочки, чтобы не смыкались.

— Аграрно-промышленное кооперирование — верный путь дальнейшего развития сельского хозяйства, его интенсификации. Оно вскрывает и ставит на службу огромные резервы как промышленности, так и сельского хозяйства. Теперь, товарищи, рассмотрим состояние дел непосредственно у нас, в Листоранском крае…

Но рассматривать было уже не с кем, только Раман из Саратора не поддался и хитро поглядывал на короля, готовый высказать практически любую гадость.

Виктор Панкратович содрогнулся от негодования и совсем уже было решил еще разок прибегнуть к Митирогнозии, но тут в камин вбежал испуганный слуга и доложил, что один из деревянных телефонов в королевском кабинете трезвонит, как оглашенный. Востромырдин дал знак Калидору следовать за ним в кабинет.

Действительно, самый большой красный телефон без диска, с гербом, аж подпрыгивал на полированной столешнице. Виктор Панкратович сорвал трубку и согнулся:

— Востромырдин на связи!

В трубке раздался наглый голос:

— Какой такой Востромырдин? Это „Исламдальстройдеталь“? Мне Демоницкого Рудольфа Тулубеевича!

— Номер надо правильно набирать! — рявкнул Виктор Панкратович и с грохотом бросил трубку. Потом рухнул в кресло и обхватил голову руками, поняв, что натворил. Ведь это же был пароль! Да пусть и не пароль, а ошибка в соединении — все равно надо было воспользоваться возможностью выйти на Мир и дать о себе знать. Король застонал. Телефон безмолвствовал. Напрасно Виктор Панкратович крутил его, вертел и даже треснул об стол. Потом вспомнил, что за ним присматривают телекамеры, и выказал на лице почтительное ожидание. Сволочи бароны! Попробовали бы они на правдашнем пленуме так демонстративно и организованно кимарить! Вон как заливаются на сорок четыре колена, а некоторые даже кричат во сне, да так жалобно…

— Не ходи, государь, — неожиданно сказал Калидор и положил королю руку на плечо, не давая подняться. — Там и без тебя управятся. Я-то видел, каких трудов стоило тебе навеять на эту банду заговорщиков Смертный Сон. Остальное довершит тайная стража. Не уйдет ни один. Мы с графом разгадали твой высокий замысел. Враг повержен, подобно троцкистам и бухаринцам, о которых ты нам столько рассказывал. В Листоране должен быть только один хозяин…

Виктор Панкратович оттолкнул старика, вскочил и побежал в зал. Тошный запах беды стоял в воздухе. Среди опрокинутых лавок лежали, сверкая окровавленными доспехами, те, кто только что представлял собой цвет листоранского дворянства. Между закованными в металл телами бродили люди в черном, добивая раненых какими-то жуткими двузубыми вилами — в глаза. Кровь подтекала к ботинкам короля.

— Вот и все, повелитель, — ласково сказал граф Ливорверт, вытирая галстуком широкий нож. — Не один твой предшественник мечтал об этом дне. С первой победой тебя, король…

Виктор Панкратович закрыл глаза и начал блевать.

Глава десятая

Дорога все шла лесом, но уже стали попадаться явные признаки человеческого жилья: огороженные жердями поляны, на которых произрастали всякие вкусные вещи, тележное колесо — треснувшее, но искусно вырезанное из цельного куска, а потом дорогу пересекла, позванивая колокольчиком, какая-то скотина, по своим тактико-техническим данным вплотную приближавшаяся к корове. И, наконец, навстречу полковнику с капитаном вышла древняя старушка, проводящая поиск недавней скотины. Старушка похвалила военнослужащих за бравый вид, горячо поздравила со славной победой над зубастым голяком и сказала, что всего три дня тому назад встретила на этой же дороге двух весьма прекрасных принцев, отягощенных, по всей видимости, военной добычей. Принцы говорили с ней, как с благородной дамой, и даже угостили конфетой, после чего двинулись дальше, распевая песню, да такую душевную, что деревья ходили ходуном и выворачивались с корнями.

Деряба и Шмурло не менее вежливо попрощались со старушкой и только потом сообразили, что она ведь была первым встретившимся здесь человеком, и ее по такому случаю следовало допросить с пристрастием и, может быть, даже с нарушением ленинских норм.

Победители голяка положили себе, что уж следующего-то языка они не упустят, не пальцем деланные! Но следующим, к сожалению, оказался совершенно пьяный детина, почивавший на обочине. Детину трясли, били по щекам, становили на ноги, но он упорно возвращался в прежнее покойное положение. Зато там же, на обочине, удалось обрести десятка полтора окурков от сигарет „Мальборо" и три пластмассовых стаканчика одноразового пользования. Из этого неопровержимо следовало, что набирался детина не один, а под компетентным руководством Рыла и Гидролизного. „Сколько же он здесь валяется?" — удивился Деряба и подумал, что со временем тут нечисто.

Шмурло и Деряба присели рядом с пьяным телом и задымили, прикурив от выдернутой травинки. Внезапно Деряба встрепенулся и потащил полковника с обочины в кусты. Через минуту и Шмурло услышал конский топот. Из-за поворота выехал всадник в черных с золотом доспехах. На верхушке причудливого шлема трепетал небольшой флажок. Длинным копьем всадник пошевелил детину, но быстро убедился в тщете своих усилий.

— Мир, дружба! Мир, дружба! — вышел из кустов, повинуясь тонкому дерябинскому плану, полковник Шмурло.

— А, очень хорошо! — обрадовался полковнику госбезопасности рыцарь. — Ну-ка, хамская морда, ступай впереди коня и возглашай поминутно: „Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!"

— Товарищ военнослужащий, мы здесь с дружественными намерениями… — начал было Шмурло.

— Ну какой я тебе, псу, товарищ? — весело спросил рыцарь. Голос был молодой, слегка приглушенный металлом шлема. — Я ведь тебя, бродягу безродного, на службу к себе принимаю.

— А какой оклад денежного содержания положишь? — поинтересовался Деряба, неведомо когда и как очутившийся на другой стороне дороги.

— Прекрасно! — вскричал рыцарь. — Вас двое! Значит, сможете возглашать непрерывно, как и указано… Что же касается жалования, то не довольно ли и той награды, что я сохраню презренные ваши жизни?

— Вот козел! — обиделся Деряба и прыгнул. Бывший японец мог гордиться своим учеником, потому что удар дерябинской пятки, именуемый „чугуна-гиря“, пришелся всаднику в голову. Тот покачнулся, но в седле усидел, молниеносно отбросил в сторону длинное и неудобное копье и выхватил из-за спины зазубренный меч. Лезвие разрезало воздух над головой капитана, который немедленно прыгнул вторично, нанеся в грудь рыцаря смертельный удар „ваши-мамаши“. Так повторилось несколько раз. Плащ Дерябы покрылся многочисленными порезами, а доспехи всадника — вмятинами. Стратегическое равновесие попытался нарушить полковник Шмурло, коварно подкравшийся к рыцарю сзади, чтобы огреть его поперек спины своим посохом. Но рыцарский конь так наподдал полковнику копытом, что тот отлетел в сторону и улегся рядышком с детиной.

Наконец Деряба устал прыгать и пинать рыцаря, а тот замучился махать мечом. Несколько мгновений оба не двигались, потом всадник махнул свободной рукой и отправил меч обратно за спину. Деряба отступил на несколько шагов назад, показывая, что прыгать более не собирается. Тогда всадник снял шлем и обнажил прекрасную кудрявую голову..

— Твое счастье, что не напоролся ты на старого барона Литягу, — сказал красавец. — Я же, увы, лишь соитиями славен, а не бравыми искусствами.

— Чем славен? — не понял Деряба, повторив вопрос далекого Виктора Панкратовича.

Рыцарь сделал жест, не оставляющий сомнений. Капитан расхохотался и немедленно поведал гусарский анекдот на эту тему. Маркграф Миканор не остался в долгу.

К тому времени, как очнуться полковнику Шмурло от удара копытом, оба противника уже казались давними друзьями. Маркграф рассказал, что королевский указ обязывает его, Миканора, держать слуг, провозглашающих его появление во всех населенных пунктах страны Листоран, чтобы добрые люди, знатные и простые, успели запереть и попрятать своих жен, дочерей и других родственниц от греха подальше. Королевские указы здесь не больно-то уважают, а этот почти все бароны восприняли с удовольствием и требуют неукоснительного его исполнения. Миканор с воодушевлением повествовал о том, как женщины своими слабыми кулачками вышибают толстенные двери и рвут цепи, стремясь в маркграфовы объятия. В доказательство он протянул Дерябе шлем, чтобы тот смог как следует рассмотреть изображение на флажке, и Деряба убедился: все точно как у Петра Великого. „На меня даже латы обыкновенные не налазят!" — хвастал Миканор. Деряба между делом осторожно выспрашивал нового знакомца о здешнем общественном устройстве и вооруженных силах. Миканор отвечал охотно, но все время сбивался на свои немалые достоинства. Потом он по-хорошему попросил капитана с полковником все-таки поработать на него, покричать в деревнях и поселках во исполнение королевского указа, потому что его собственные слуги давным-давно разбежались: нормальная семейная жизнь вблизи маркграфа была невозможна.

Наконец сговорились о жалованье и ударили по рукам. Маркграф добавил, кстати, что неделю назад вот так же предложил поступить к нему на службу двум странным безлошадным рыцарям, но те наотрез отказались и в утешение починили Миканору старые латы, отчего те стали лучше новых. „Неделю?" — изумился Деряба, но уточнять не стал. Шмурло стонал и кряхтел, хотя дешево отделался. „У нас давно отучились в спину-то бить“, — простодушно говорил маркграф.

Нужно было двигаться дальше. Деряба спросил, можно ли бросить вот так спящего детину, не случится ли тому какого худа, не съедят ли его голяки. Рыцарь ответствовал, что по эту сторону Рыхлой Воды голяки не водятся. Что же касается детины, то он лежит вот так, при дороге, с самого маркграфова детства, и просыпается только в том случае, когда по дороге проходят или проезжают люди с выпивкой; обычай велит непременно остановиться и чуток попировать с детиной, а то пути не будет.

— A-а, значит, у тебя ничего нет? — разочарованно сказал Деряба.

— Ну как же нет? — обиделся рыцарь и достал из седельной сумки добрую флягу.

— Отчего же он не проснулся?

— Так на фляге-то „вода" написано, он и не чует. — Миканор отвинтил крышку. Детина немедленно встрепенулся, вскочил и подбежал с пластмассовым стаканчиком. Маркграф, не говоря ни слова, налил ему. Детина выпил и вернулся на свое постоянное место. Отхлебнули как следует из фляги и Деряба с полковником.

— Хороший у него стаканчик: маленький, — похвалил детину маркграф и отер уста. — А то он одно время ведерко к руке цепью приковал — вот разоренье-то было.

Несмотря на красоту и успехи по женской части, Миканор, Соитьями Славный, был явно скуп. Да и откуда взяться широте души, когда бабы сами бросаются.

Вино оказалось веселое, и шлось веселее. Деряба и Шмурло даже стали тренироваться, кричать маркграфский лозунг, добавляя к нему элементы народного словотворчества, отчего конь Миканора то и дело становился на дыбы, сам же польщенный всадник заходился счастливым смехом. Деряба заметил, что королевский указ — самая настоящая реклама, и за нее следовало бы приплачивать королю. За доброй беседой время шло быстрее, а никакого населенного пункта до сих пор не попадалось. Поэтому стали подыскивать поляну для ночлега.

Спешиться для маркграфа было целой проблемой. Он выбрал дерево с крепкой ветвью на подходящей высоте, ухватился за нее руками и подтянулся. Конь по инерции сделал пару шагов и остановился. Маркграф спрыгнул. Из конского седла торчал тонкий металлический стержень, соединявшийся, как видно, с латами. Миканор осмотрел конские копыта и нашел, что левая задняя подкова держится на честном слове. На речь же Дерябы, что коня следует напоить и накормить, только махнул рукой.

Наскоро поужинали съедобными корешками, причем маркграф привередничал и говорил, что надергали, мол, разной дряни, словно малые дети, и что добрые люди этого вовсе не едят. Явилась заветная фляжка, спутники еще посмеялись, поболтали и пожелали друг другу доброй ночи.

Ночью, правда, случилось незначительное происшествие.

Деряба подождал, пека маркграф захрапит как следует, вылез из-под плаща, укрыл им присмотренное еще дотемна бревно, и тихонько пополз к рыцарю, сжимая в кулаке острый зуб голяка. Миканор лежал неподвижно, только отблески догорающего костра играли на полированном металле панциря.

Деряба метнулся вперед, откинул левой рукой забрало и погрузил смертоносную кость внутрь шлема. Зуб голяка хрустнул и сломался. Головы в шлеме не было. В латах вообще никого не было: маркграф Миканор, Соитьями Славный, с проклятиями пытался освободить меч, застрявший в бревне, которое подменяло собой Дерябу.

Коварные хитрецы посмотрели друг на друга с нескрываемым уважением: только руками развели. На Миканоре тоже было что-то вроде солдатского исподнего, и они походили сейчас на двух казарменных шутников, подложивших друг дружке под простыню металлическую щетку для зачистки контактов.

А в целом ночь прошла спокойно.

Утром Миканор навязал своим спутникам в качестве завтрака уж какой-то совсем особый корешок, коему он был, якобы, обязан своими достоинствами. Корешок и вправду был хорош, вроде горячей сардельки. Маркграф еще раз поцокал сокрушенно языком, осмотрев подкову, потом загремел латами, водружая их на седло. Шмурло и Деряба, отойдя в сторону, наблюдали за его действиями. Когда в седле образовался пустой всадник без головы, Миканор, нахлобучив шлем, проворно вскарабкался на дерево, примерился, и, словно бы складываясь в воздухе, рухнул вниз. Ноги его непостижимым образом проскользнули в кирасу через отверстие для шеи, да что ноги! И место их произрастания, и хваленое хозяйство, и крепкая грудь, широкие плечи — словом, все тело маркграфа моментально заполнило латы, только защитные пластины шлема лязгнули о наплечники.

— Да уж, сорок пять секунд — подъем! — восхищенно сказал Деряба, лотом поинтересовался: — А если в степи придется, тогда как?

— В степи — другой разговор, — важно ответил рыцарь. — В степи как раз все наоборот делаешь, и слово совсем другое говоришь… В степи, знаешь, степнячки… — и сладко зажмурился.

Деряба, не желая чувствовать себя посрамленным, с места выполнил тройное сальто через голову, и они тронулись в дальнейший путь.

Вскоре им встретилось стадо голов на сорок, руководствуемое малолетним пастушком. Пастушок был пацан и пацан, он вежливо склонился в поясном поклоне перед конным, зато коровы… Уж такие это были коровы, что полковник Шмурло еще долго все оглядывался.

— Деревня близко, — определил маркграф. — Так что вы, друзья, начинайте.

Деряба набрал побольше воздуху.

— Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!

Потом тот же текст провозгласил полковник, и дело пошло попеременно.

Труды их не пропали даром: едва лишь за поворотом показалась первая изба, как послышался сдержанный, суровый мужской плач и басовитые причитания. Навстречу конно-пешей группе поспешал пожилой крестьянин в полосатых оранжево-зеленых штанах и высокой меховой шапке, на которой болталась какая-то медаль.

— Здравствуй, твое сиятельство, а вот не изволишь ли откушать и выпить с дороги, а жены и девы наши все, как одна, ушли на ярмарку…

— Вот незадача, — сказал маркграф и подмигнул Дерябе. Потом ухватился за крышу ближайшей хижины и покинул седло.

— Врет староста, — сказал он спутникам. — Какая нынче ярмарка, когда птица Шарах еще не выла?

Тут он вспомнил насчет подковы и потребовал кузнеца.

Староста смущенно потупился и почесал ручищей щетинистый лоб.

— Не изволь гневаться, только наш кузнец, в столице по королевскому указу побывав, как бы умом решился: закрылся в кузне с подмастерьями и кует там счастия ключи.

— Чего кует? — удивился Миканор.

— Счастия ключи. Для воров, должно быть. Король им там какую-то волшебную песню пропел, вон он и кует. И вообще, теперь в деревне он главный, а не я…

— Вздор какой, — сказал маркграф. — Разве мало кузнецам почета и без того?

Староста только руками развел шестипалыми. Миканор велел подать себе бочку горячей воды для мытья, причем желал мыться непременно на улице, а староста дерзко доказывал, что в помещении куда удобнее, и ветерком не ознобит. Но маркграф настаивал, пришлось сделать по его.

Покуда рыцарь омывал усталые члены свои, староста по-свойски объяснил Шмурлу и Дерябе, что живут здесь люди беззащитные, так как барон ихний, по слухам, сгинул в Макуххе наряду с другими, иначе он ни за что не позволил бы порочному маркграфу полоскаться на глазах всей деревни.

— Мне-то что, — говорил староста. — Я своих троих дочек запихал в погреб, а двери еще телегой подпер. Я за людей сердцем болею, хотя от маркграфа этого дети, надо сказать, бывают крепкие и удачливые, но нельзя же так-то… Вон, гляди, гляди, как глаза-то сверкают!

И верно, за окнами, за дверными щелями то и дело вспыхивали любопытствующие огоньки.

Вернулся из бочки маркграф и немедленно стал допытываться у старосты, нет ли поблизости странствующих торговцев рабами. Староста отвечал, что нет и давно не было, а есть зато трактир, где сиятельного гостя и спутников его угостят как полагается и предоставят удобный ночлег в отдельном помещении. Миканор все никак не торопился завернуться в принесенную махровую простыню, повергая мужчин в бессильную зависть. Староста под видом почтительной заботы помог ему, отчего глаза, горящие по щелям, изрядно потускнели.

Трактир был чистый и просторный, в него набилось много деревенского люда, поскольку маркграф прибыл без войска и можно было не опасаться, что погонят в шею. Женщин в трактир, разумеется, не допустили, хотя визгу было много. Крестьяне восхищались плащами из шкуры голяка; потом один из них, бритоголовый крепыш, покопался в бороде и поднес к глазам Дерябы палец с небольшим насекомым — точной копией побежденного чудовища.

— У нас-то они вон какие, — объяснил он. — А там, за Рыхлой Водой, конечно, ему лучше не попадаться, — и казнил букашку между ногтями.

Наиболее бдительные стали требовать от Дерябы и Шмурла сведений о том, кто они такие и откуда. Маркграф горячо уверял, что оба ходят у него в пажах с раннего детства, но назвать имена затруднился и заорал, что негоже простолюдинам лезть в господские дела. Пришлось представиться самим, а Шмурло присовокупил, что оба они — советские специалисты, прибывшие работать по контракту с дружественным правительством Листорана, и всякому, кто их обидит, придется очень плохо на международном уровне.

— Тогда ясно, — сказал бритоголовый. — Вы вроде тех, что в прошлом году через деревню проходили, брагу скоропостижную научили нас делать… Точно, вашей они породы, вот и ноздри такие же…

— Стоп! — встрепенулся Шмурло. — Это государственные преступники! Только почему же в прошлом году? Мы же от них едва на полдня отстали!

— Вы, может, и на полдня, — сказал бритоголовый, — а у нас они были в прошлом году. Но люди они не простые. Вот Итап их провожал самолично…

Человек, назвавшийся Итапом, охотно рассказал, как сердечно попрощался с Рылом и Гидролизным за околицей, и было вот что: чем дальше уходили крамольные слесаря, тем выше ростом они казались, и, кабы не пошла дорога под уклон, то доросли бы и до самого неба. Деряба и Шмурло переглянулись. Мозги их отупели от постоянного удивления.

— А какого характера разговоры они тут вели? — спросил Шмурло.

— Характеры у них хорошие, всем бы такие, — ответил бритоголовый. Он был мужик как мужик, только' посередине черепа у него находилось застекленное отверстие, в глубине которого мигал в такт словам лиловый огонек. — Наш барон хотел было их повесить, но они сами кого хочешь повесят. Барон видит, что деваться некуда, и открыл винные погреба… Ну, тут вы нам не поверите, сколько выпито было… Старики говорят, что и не люди это вовсе, а…

— Отчего же? — перебил Шмурло. — Этому-то как раз поверим, человеку доверять надо, таков наш девиз. Так о чем они говорили с бароном, к чему последнего склоняли?

Но тут подали еду. Деряба подумал: „Если простой народ так питается, что же у начальства на столах?"

Маркграф ел жадно, да так много, словно с голодного острова приехал. И запивал все ведрами воды. Деряба забеспокоился, не станет ли худо новоявленному другу, и шепнул об этом бритоголовому.

— Вы люди пришлые, не знаете, — сказал тот. — Он же за себя и за коня ест. У баронов наших, видишь ли, кони особые, они даже и не кони совсем, они для баронов все равно что лишние ноги…

— Понятно, — сказал Деряба и схватился за голову.

— Только нынче остались кони без всадников, — продолжал бритоголовый. — Их в хозяйство не употребишь, и на мясо не пустишь — это же все равно что человечину есть… Говорят, в Макуххе все баронские кони так и стояли в королевских конюшнях, покуда не околели. Они же такие, что без хозяина двинуться не могут…

— Где же хозяева? — спросил Деряба.

Бритоголовый хотел было ответить, но тут все посетители трактира, словно истосковавшись по свежему слушателю, наперебой принялись рассказывать о страшных событиях в столице, начавшихся при новом короле.

Глава одиннадцатая

Люди в Макуххе по-разному оценивали резню, организованную во дворце. Многие говорили, что дать окорот баронам надо было давно, но не до такой же степени! Купцы и лавочники откровенно радовались, что не придется больше платить пошлину на баронских землях и славили решительность Виктора Панкратовича.

Из уст в уста передавался стух о том, как известный Раман из Саратора успел-таки, пользуясь своей знаменитой ксивой, расстроить желудки бросившихся на него убийц и уйти с конем безвредно, чтобы и дальше сочинять клеветнические песни и баллады.

Сам король долго пребывал в угнетенных чувствах, но потом решил, что мертвых все равно не воротишь, а с феодальной раздробленностью надо кончать.

„Правда, могут сказать, что я пошел на поводу у местнических настроений, — рассуждал Виктор Панкратович. — Зато в нерешительности и оппортунизме не обвинят. Верно, не надо было мне в зал выходить… Бр-р! Но храпеть на пленарном заседании — это, знаете ли, прямой вызов. Кстати, Ливорверта этого надо бы бросить куда-нибудь на низовку, с глаз подальше: мужик опасный и самостоятельный".

Виктор Панкратович посоветовался с герцогом Тубаретом насчет графа, и Тубарет заверил, что никаких проблем с графом не предвидится вовсе. И верно, вечером того же дня герцог торжествующе швырнул голову Ливорверта прямо на королевский письменный стол:

Хорошо тому живется,

Кто лишился головы:

И не естся, и не пьется,

И не ходится, увы!

И Виктор Панкратович, к удивлению своему, обнаружил, что вид отрубленной головы вовсе не вызывает у него отрицательных эмоций и стрессового состояния. Востромырдин распорядился издать указ, согласно которому граф объявлялся главой баронского заговора, инспирированного западными спецслужбами. Страшась неизбежного в таких случаях разоблачения, негодяй уничтожил своих сообщников, как опасных свидетелей, но король без труда разгадал его коварство и подверг высшей мере социальной защиты. Канцлер Калидор окончательно уверился, что новый повелитель — воистину государственный муж, и Листорану неслыханно повезло. Правда, со смертью графа оборвались и все связи с листоранскими разведчиками в сопредельных государствах, но тогда король об этом вовсе не думал.

К тому же стали приходить тревожные сообщения с мест. Оставшиеся без баронов крестьяне кое-где стали подниматься с оружием. Одни желали отомстить узурпатору' за доброго хозяина, другие — расправиться с родней хозяина злого, чтобы и духу баронского не осталось.

— Необходимо поддержать товарищей повстанцев, — сказал король. — Деньгами, оружием, военными советниками.

— Но, государь, — попробовал возразить Калидор, это же наши крестьяне! Их усмирить надобно.

— Узко мыслишь, товарищ Калидоров! — рассмеялся король. — Помнишь, что я тебе про Остров Свободы рассказывал на последнем едином политдне? Мы должны повсеместно поддерживать национально-освободительное движение, проявлять поистине братскую солидарность со всеми борющимися массами. В этом и только в этом наша сила. Возьмем, к примеру, товарища Луиса Эмилио Рекабаррена, деятеля коммунистического и рабочего движения Латинской Америки…

До сих пор все поступки и решения короля вели к лучшему, и Калидор, поборов сомнения, отдал соответствующие распоряжения.

Канцлер вообще выказал себя, несмотря на преклонный возраст, чрезвычайно гибким государственным деятелем, лишенным не только совести, но и других предрассудков и предубеждений. Программные задачи партии схватывал он, казалось, на лету, текущий мимо него момент понимал неизменно правильно, а главное — быстро овладел основами партийного строительства, начав возводить разорительный для казны собственный дворец за городом. Специально для своего повелителя он предложил ввести в число общенародных праздников и День работника престола, чем вызвал у Виктора Панкратовича самые теплые чувства. Да и то сказать, старик Калидор канцлерствовал уже при третьем короле и всегда был незаменим.

Предшественником Востромырдина на троне был тренер но хоккею с шайбой из города Кушки, чрезвычайно страдавший из-за отсутствия льда в Замирье. От него остались только упоминавшиеся уже боевые клюшки и боевой же клич „Шайбу! Шайбу!", приводивший в ужас агрессивных соседей. А до тренера Листораном правил тишайский рязанский краевед, которого вытащили из столыпинского вагона, следовавшего на Колыму — тот вообще всего боялся и ничему не перечил, но внес, правда, огромный вклад в здешнюю географическую науку.

Несколько смутило абсолютиста Калидора королевское заигрывание с кузнецами. Зачем было отрывать их от дела, организовывать всякие слеты, форумы, школы передового опыта? Что это за Счастия Ключи и Щит Родины? Кузнецы и без того слишком много о себе понимают, а тут еще король внушает им, что они эти… гегемоны…

„Мне бы таких старичков в аппарат побольше — я бы наделал делов!“ — думал про соратника Виктор Панкратович.

Удивительное дело, но Востромырдин совершенно не испытывал ностальгии, свойственной, как известно, даже распоследней белоэмигрантской сволочи. „Видно, я и впрямь здешний кадр, — решил король. — Может, я и ЦК теперь неподотчетен и пользуюсь правом экстерриториальности?" Но испытывать судьбу не хотелось: вдруг да этот Калидор никакой не Калидор, а крупный советский разведчик Судоплатов? Сделаешь неверный шаг — тебя и ткнут ядовитым зонтиком куда следует…

Поэтому перед предполагаемыми телекамерами был Виктор Панкратович необыкновенно лоялен, да и звонков по деревянным телефонам можно было ожидать в любую минуту. Пришлось посадить в приемную секретаршу.

— Да пострашнее найдите, — распорядился Виктор Панкратович. — Чтобы аморалку не приписали.

Приказ был выполнен столь буквально, что, войдя в собственную приемную, король потом трое суток заикался, а зеленый гребень на голове поседел.

— Ты чего, государь? — искренне изумлялся Калидор. — Это же обыкновенная степная хопуга. Она поумнее иного человека бывает! А что зубы шевелятся — так ведь и она жить хочет.

В большое замешательство пришел великий герцог Тубарет, на радостях назначенный главнокомандующим. Войско в Листоране состояло в основном из баронских дружин и собиралось в случае войны, а теперь пойди собери! Слабо его утешали и рассказы короля про Чапаева и маршала Жукова.

— Где же мы столько народу на убой наберем? — сокрушался полководец. — Мы же не кирибеи какие-нибудь — по сотне детей в шалаше у каждого! Листоранцы никогда числом не брали, а только выучкой…

— Учиться военному делу настоящим образом! — напомнил король известный завет.

— У кого — у Литяги покойного? — горевал Тубарет. — Конницы теперь нет, пехоты нет…

— Хочешь мира — проводи политику мира, борись за эту политику! — сказал король другой завет.

— Легко сказать — борись! Разве не знаешь ты, что после смерти рыцаря не только что конь никуда не годится, но и оружие его, и доспехи в прах рассыпаются?

— Оружием нам помогут, — уверенно сказал Виктор Панкратович. — Палестинцам помогают, а нам тем более помогут.

— Железным оружием?

Виктор Панкратович прикусил язык. В самом деле, поди докажи в международном отделе, что оружие здесь нужно специальное, из дюраля или титана! А титановый меч, поди, дороже „Калашникова" обойдется…

По образованию Виктор Панкратович считался металлург, и очень его смущало, что кузнецы в Замирье вовсе не машут молотами и даже не разводят огня, а приговаривают только секретные заклинания да строят пальцами разные хитрые фигуры, в результате чего из куска руды мало-помалу возникает добрый клинок. Но ведь сколько времени на это уйдет!

— Так, — сказал король. — Кто у нас враг номер один?

— Ты же знаешь, государь, что Аронакс.

— Хорошо, — сказал Виктор Панкратович. — А кто там у них королем?

— Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга!

— Ладно, — сказал Виктор Панкратович. — А нет ли за этим королем каких-нибудь странностей?

Не прост, не прост был Востромырдин! Разве мыслимо, чтобы его одного сюда забросили?

— Странностей у него, государь, — отвечал герцог Тубарет, — что икринок у птицы Шарах. Ливорверт-покойник все про него доподлинно знал. Во-первых, поперек себя шире, хотя и не ест почти ничего — боится, что отравят. Пьет, правда, за семерых, но с умом. На охоте требует, чтобы дичь ему загодя к деревьям привязывали, вот до чего ленив. Стреляет худо, меча поднять вовсе не может. На совете двух слов связать не умеет — на бумажке ему особый холуй пишет, ты не поверишь! Ксивы простой путем не сложит! А еще он, государь, стыдно сказать…

И Тубарет поведал своему королю о наиболее странной, на взгляд листоранцев, привычке вражеского владыки.

— Весь народ в Аронаксе дивится, откуда такой выродок только и взялся! — закончил доклад герцог.

„Я зато знаю, откуда взялся! — возликовал про себя Виктор Панкратович. — Откуда надо, оттуда и взялся! Это же натуральный Семен Пантелеевич! То-то его в крематории сожгли, чтобы тела никто не видел! Вот он, значит, где, Семен-то Пантелеевич… Да, и медведей ему к деревцу привязывали, и остальное сходится… Вот оно как у них… Аронакс ведь тут самая большая страна — как раз его уровень. И связь с Москвой у него непременно есть. И оружие есть. И он для меня здесь — наивысшая инстанция со всеми вытекающими…“

Виктор Панкратович приказал вызвать канцлера.

— Вот что, товарищи дорогие, — сказал он. — Интересы внешней политики государства настоятельно требуют заключения с Аронаксом договора о дружбе, сотрудничестве и взаимном добрососедстве…

Соратники ахнули.

— Такого сроду не было! Какой такой договор — в Аронаксе мать родную из-за пирога со жвирцами зарезали, отца родного кочевникам на мясо продали! Они сапоги-то, и те на голову натянуть норовят…

— Это все предрассудки, — сказал король. — Вы что, простой вещи понять не можете? В Аронаксе-то вышестоящая партийная организация!

Канцлер укоризненно покачал головой.

— Народ нас не поймет, государь.

— Да? Формулировок нахватался? А Варшавский договор с кем заключать будем? С баратинами?

Канцлер все понял и подмигнул Тубарету.

— Ну, если Варшавский — другое дело. Давно этот Аронакс пора прибрать к рукам…

— Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич — и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать…

— Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, — грустно сказал Калидор. — Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу…

— В каком состоянии королевская казна? — впервые поинтересовался Виктор Панкратович.

Канцлер покраснел и назвал цифру — с поправкой на собственное строительство.

— Сколько же это в рублях будет? — мучительно размышлял вслух король. — Все равно придется по максимуму платить, я все-таки не уборщица…

Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и, наконец, подал ее канцлеру.

— Данную сумму, — торжественно сказал он, — следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому…

— Грызи его хопуга, — машинально добавил Тубарет.

— Данную сумму? — не поверил канцлер. — То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали…

— Товарищи, товарищи, — сказал король. — Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.

— Срам какой, позор! — выкрикнул герцог.

„А вдруг это не Семен Пантелеевич? — подумал король. — Здесь ведь тоже сволочей хватает… Да нет, конечно, Семен Пантелеевич, больше некому…"

— Срам — партвзносы утаивать! — рявкнул он. Тут кстати пришлось волей-неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.

— Знал бы — сроду заявления не подавал, — ворчал герцог вполголоса. — Да еще на парткомиссии стыда хватил — что да что делал до семнадцатого года… Что делал, что делал… Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что…

— Больно много воли берешь, товарищ герцог, — назидательно сказал Востромырдин. — Вот сам взносы и повезешь.

Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:

— Государь! К телефону!

В приемной страхолюдная секретарша-хопуга уже басила в трубку:

— А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?

Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:

— Востромырдин слушает!

— Дяденька! — раздался детский голос. — А где Баба-Яга? Ты ее убил?

— Убил, убил, — успокоил ребенка король. — Папа дома?

— Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетом звоню… А это не Центр? Тогда извините…

— Стой! Не вешай трубку! — взмолился Востромырдин. — Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?

— Дедушка у меня губернатор, — похвастался далекий Сережа.

Глава двенадцатая

…Есть пила „Дружба", а есть и пила „Любовь", и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же — самое сердце человеческое.

Наевшись, напившись, и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по-простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.

— Погреб — это пустяки, — сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. — Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.

С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.

— О! — оживился Деряба. — „Нейтральную полосу" знаешь?

Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько-тоненько затянул:

Хорошо тому живется,

Кто красавицей любим:

Даже в Мир она пробьется,

Устремляйся за ним!

Ноты из инструмента вылетали тоже довольно противные.

— Нормальный голос, — похвалил Деряба. — Типа Валерия Леонтьева.

Маркграф спел еще несколько ксив такого же любострастного содержания, и Деряба почувствовал, как что-то шевелится. Шевелилось непосредственно под ним, под соломой, под землей. Капитан вскочил и в слабом сиянии зеленой свечи увидел, что из соломы торчит чья-то рука.

— Я же говорил, — пожал плечами маркграф и еще сильнее ударил по струнам.

К руке присоединилась другая; солома полетела в стороны и над земляным полом показалась чумазая, но симпатичная рожица, а потом и ее хозяйка в целом.

— Подруги есть? — по привычке спросил проснувшийся от шума Шмур-ло. Первая из дочерей старосты уже обнимала перепачканными в земле

руками поющего маркграфа, а две другие выбирались из подкопа. Сестрица отпихивала их от Миканора ногами, и бедные девушки были вынуждены удовольствоваться капитаном и полковником, найдя, что они тоже ничего себе на крайний случай.

— И вот так всю жизнь, — объявил маркграф, увлекаемый своей избранницей за дощатую перегородку. Но и там сиятельный повеса не оставил своих музыкальных упражнений. Голос его, равно как и содержание песен, оказали на военнослужащих и их подруг необыкновенное и желаемое воздействие.

Подобно Виктору Панкратовичу, Шмурло и Деряба смогли лично убедиться, что женщину в Замирье можно уговорить только добром, что и было сделано, и, по мере сил, повторено.

Песня не кончалась.

— До сих пор голосит, идол, — пожаловался утомленный Шмурло, но как раз тут песня и смолкла. Подруга Дерябы стала щипать капитана и уговаривать его хотя бы посмотреть одним глазком на прославленные действия маркграфа. Деряба долго ворчал, потом сдался, пробил мизинцем дырку в доске и посмотрел.

— Струна лопнула, новую натягивает, — объяснил он своей старостиной дочке и щелкнул ее по носику.

.. Путь от деревни до деревни был неблизкий. Приходилось ночевать и в лесу, и в поле. Один раз среди бела дня на маленький отряд налетели вовсе уж нехорошие существа с человеческими туловищами и головами, но при стрекозиных крыльях и шести шипастых лапах. Особенно страшными были их лица — совсем как у людей, только глаза огромные и бессмысленные. Атакуя, твари издавали низкое гудение. Маркграф прикрывал сверху мечом, а Деряба колол своим статным копьем. Шмурло сперва боялся, но потом тоже приладился бить нападавших дубиной по всем местам. Три зверя подыхали на дороге, остальные с воем умчались прочь.

— Странно, — сказал маркграф. — Что это они прямо на тракте охотятся? Осмелели или от голода?

Деряба сказал, что спросит у своей ванессы, когда она в очередной раз прилетит. Малютка почему-то привязалась к капитану, и за дорогу уже несколько раз выручала всю группу, указывая родники и самые вкусные растения.

В следующей деревне их встретили холодно и накормили весьма скудно. „Самим жрать нечего. Эх, как мы десять-то лет назад бродячих святых-то встречали!“

Разумеется, речь шла о Рыле с Гидролизным. Шмурло заикнулся было, что это никакие не святые, но мужики так на него глянули, что полковник госбезопасности заткнулся.

Деревня была малолюдной, баронский замок давно разорили и разграбили повстанцы. Подковать маркграфовского коня было снова некому: здешний кузнец ковал-ковал Счастия Ключи, а потом его опять вызвали в столицу ковать какой-то особый щит. Правда, кузнец до столицы не дошел…

— Мы бы и вас повесили, — чистосердечно говорил здешний староста, — да из-за этого красавца нам бабы потом никакого житья не дадут…

Маркграф этим нисколько не смущался и спрашивал, нет ли здесь неподалеку работорговцев. „Дались ему эти работорговцы!“ — удивлялся Деряба.

— Да нужны для одного дела, — отмахивался маркграф, но и ему было не по себе.

— Что же мы так долго шли? Ведь до Темофейских баронов всего-то полдня ходу было, — объяснял он. — А баронесса и того быстрей прибегала…

Здешние женщины не подвели: напихали маркграфу в переметные сумы вина и лакомств — лесные корешки путешественникам изрядно надоели. 248

До третьей деревни и третьего замка добирались они, судя по часам полковника, две недели. Маркграф уже окончательно отказался что-либо понимать, а капитан с полковником и не пытались. Объяснения ванессы Дерябу не устраивали.

Замок состоял из одной-единственной башни, зато очень большой и высокой. Вокруг не было ни стен, ни крепостного рва.

— Литягам стены ни к чему, — пояснил Миканор. — Но это их замок, точно, я сколько раз во-он в то окошко лазил, только тут, похоже, давно уже не живут…

Но маленько-то жили: несколько оборванцев напали на путников у входа в башню, хотя поживиться у них было вроде бы и нечем. Оборванцы размахивали дубинками до тех пор, пока Деряба не показал на одном из них чрезвычайно секретный, даже в Японии мало кому известный удар „генкин-кацура", и оборванец выжил исключительно чудом. Оборванцы сдались и попросили поесть.

Накормленные из милости разбойнички рассказали, что поселились возле башни сразу же после Большой Голодухи, когда вся округа вымерла. Только это давным-давно было, при Гортопе Тридцать Девятом. Король сей вдруг распорядился враз выкопать из земли все дары ее и сложить их в большие амбары, чтобы потом на телегах и с песнями везти в столицу. Ослушаться крестьяне не посмели, поскольку из столицы были присланы на этот счет особые отряды. Во главе же каждого отряда стоял свой, деревенский кузнец, а кузнецы в сельском хозяйстве сроду ничего не понимали, хотя стараться старались.

Разумеется, все выкопанное и собранное в три дня сгнило в амбарах, а все съедобные растения в лесах тоже от страха перед грядущим голодом повырвали и поели. Тут голод и грянул. Кузнецов, конечно, повесили, изготовлять оружие стало некому, чем немедленно и воспользовался коварный король Аронакса Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга.

— Мы же их всегда били! — вскричал маркграф.

— Так наш король им первый дань придумал платить, вот они и обнаглели. Это сразу после Баронской Погибели случилось, — сказал разбойничек. — Я и сам, надо вам сказать, баронет, только ничего о тогдашней жизни не помню.

Маркграф побледнел.

— Понятно, — сказал он наконец. — Значит, опять пришлось Эндустану время раскрутить…

— Ну-ка, ну-ка, — оживился Деряба. — Я тут и сам замечаю, что со временем ерунда какая-то получается.

Маркграф, поминутно ссылаясь на свою малую ученость („Сами понимаете, мне с младых ногтей ни минуточки покою не было“), объяснил, что в трудную минуту Верховный Маг Листорана может ради спасения любезного отечества прибегнуть к крайнему средству: раскрутить как следует время, чтобы сорвать все планы злокозненного врага.

— Гончарный круг видели? Примерно так и у нас. Середка вращается еле-еле, а края так и мелькают, так и мелькают! В Макуххе, может, всего-то неделя прошла, а в провинциях уже и дети состарились. Но бывает и хуже…

И Миканор рассказал, что во время приснопамятного похода на Снегопур листоранское войско двигалось вперед так скоро и неодолимо, что время за ним не поспевало, и сам маркграф, воротившись со славой (его выдающиеся способности помогли пехоте форсировать крепостной ров), застал в замке собственного деда бесштанным маркграфенком, но потом местные маги наладили все как надо…

Шмурло удивлялся тому, с какой легкостью воспринимает маркграф такие важные политические события.

Деряба предложил переночевать в замке, но оборванцы во главе с сомнительным баронетом наотрез отказались: башня могучего Литяги и при жизни-то пользовалась весьма дурной репутацией, а теперь туда и вовсе соваться не стоит. В башне зачастую пропадали люди, а некоторые пропали совсем. По ночам оттуда раздаются несвойственные добрым листоранцам звуки и такие же песни на незнакомых языках.

— Ерунда собачья, — подытожил Деряба и крепким пинком распахнул тяжеленные двери, ведущие в башню. Ванесса осталась сидеть у него на плече, и людям стало неудобно бояться, они двинулись следом.

Внутри, ко всеобщему удивлению, было светло, поскольку верхняя смотровая площадка была, оказывается, сделана из какого-то прозрачного материала, и, несмотря на многолетнюю грязь и пыль, солнечные лучи все же проникали сюда. Под ногами расстилались серые от пыли ковры с длинным ворсом, от пола до потолка по стенам вилась спиралью деревянная галерея, на которой размещались дощатые пристройки и комнатки. Ворс на коврах давно истлел, и каждый шаг отпечатывался в нем, словно в снегу. Маркграф сразу же начал чихать и выбежал наружу. Он не успел как следует прочихаться, когда капитан позвал его назад.

— А ты ротом дыши, — посоветовал он. — Вот, погляди-ка сюда — узнаешь?

Гобелен, висевший над камином, был свеж и ярок, словно новенький. Ни одной пылинки на него не село. Изображены на нем были два великана в ярко-оранжевой одежде и таких же касках. Лица великанов были исполнены достоинства и покоя. Между ними на небольшом троне сидел крепкий мужчина с патологически длинными усами. Великаны положили громадные ладони свои ему на голову, как бы благословляя. В свободных от благословения руках один из гигантов держал прозрачную бутылку с прозрачным же содержимым, другой — дымящуюся сигарету.

— Узнаешь? — спросил Деряба.

Маркграф благоговейно снял шлем.

— Это же творцы всего сущего — божественные братья Шишел и Мышел! — воскликнул он. — А вот первый барон Литяга тут совершенно не к делу изображен. Самозванец! Ведь все же знают, что не ему, а нашему родоначальнику Шишел и Мышел предложили стать третьим, потому что род Миканоров наиболее знатен в Листоране…

— Это Рыло и Гидролизный, которые тебе латы чинили! — сказал Деряба.

Миканор застыл с разинутым ртом.

— Ив самом деле, — произнес он наконец. — Горе мне, как же я сразу не догадался, что это не просто бродяги! Сказано же в священных книгах, что Шишел и Мышел непременно пройдут по Замирью, устремляясь к началу времен…

— Накрылось наше преследование, — заключил Шмурло. — Теперь начальство по головке не погладит…

— Да не в том дело, — досадливо отмахнулся маркграф. — Я вот у них денег попросить не догадался — такая досада! Есть у братьев такая щербатая монетка, с которой сколько сдачи не сдавай — все мало будет! Тогда бы мне и вас не пришлось… — тут Миканор прикусил язык и огляделся.

— Что не пришлось? — насторожился Деряба.

— Да нанимать не пришлось, — нашелся маркграф. — Я бы тогда от всех рогоносцев честь честью откупился и все сызнова начал!

Хорошо тому живется,

Кто всей суммой овладел:

Совершить ему придется

Ой, немало славных дел!

Деряба все еще не расставался с мыслью переночевать в башне. С этой целью он мобилизовал трясущихся от страха оборванцев во главе с баронетом на уборку помещения.

Уборка заняла почти целый день, поскольку в башне все было такое ветхое и хрупкое, что на галерею, например, даже и не пытались подняться — источенные червем ступени крошились под ногами, и все это хозяйство могло запросто рухнуть на голову.

Деряба надзирал за уборкой, а Шмурло мелькал тут и там, вербуя среди оборванцев агентуру. Оборванцы были жадные, кругом перед всеми виноватые, и на вербовку шли охотно, удивляясь лишь присваиваемым псевдонимам — „Иванов", „Аптекарь", „Караганда"…

Оперативная деятельность полковника была прервана криком Дерябы:

— Гляди-ка — газета!

В самом деле, расчищая камин от золы, один из оборванцев обнаружил обгоревший кусок пергамента.

— Так она самодельная, — обиделся капитан, разглядев все как следует. — 'А на вид вроде как настоящая… Да, это не фотографии, а рисунки… Полкан, гляди, это же Мырдик наш тут с кем-то обнимается!

Шмурло подошел и взял у товарища пергамент.

— „Листоранская правда", — прочитал он заголовок и даже не удивился своему неожиданному умению. К сожалению, датировку номера он так и не смог определить, но Виктора Панкратовича на рисунке узнал сразу. Первый секретарь Краснодольского крайкома в плохо сшитом костюме и ботинках со шпорами обнимал и целовал какого-то на редкость неприятного типа, пузатого и волосатого, обряженного в белую хламиду.

Подпись под рисунком гласила: „Его величество дорогой товарищ король Гортоп Тридцать Девятый приветствует на листоранской земле руководителя дружественного племени кирибеев, перекочевавшего в Листоран с визитом доброй воли. Фото А. Мусаэльяна и В. Песова".

Маркграф заглянул через плечо полковника и разразился проклятиями:

— Так он, оказывается, еще и кочевников на нашу голову призвал, изменник!

— Не забывайся, гражданин Миканор! — осадил его Шмурло. — А то ведь мы тоже кое-что припомнить можем! Дочка-то старосты — она, небось, несовершеннолетняя?

И продолжил чтение вслух.

— „Желанным гостем на прилавках Макуххи стала брошюра товарища В. П. Востромырдина „Листоранское ускорение", посвященная проблемам индустриализации страны. Глубокий анализ, подлинно комплексный подход ко всем вопросам, с которыми приходится сталкиваться краевой партийной организации, отличают эту работу. Коммунисты края давно знают Виктора Панкратовича как убежденного ленинца, последовательного проводника решений Центрального Комитета, крупного партийного руководителя, лидера и застрельщика всех новых дел, чуткого и отзывчивого старшего товарища, подлинного короля партийного строительства. Чтения брошюры „Листоранское ускорение" состоятся во всех трудовых коллективах столицы и на местах. Ю. Жуков, политический обозреватель".

Капитан Деряба давно уже отупел от чудес, виденных по дороге, от всех этих голяков и человекоподобных насекомых, от рассказов привязавшейся ванессы, от третьих глаз и пятых ног, от съедобных веток и ядовитых камней, от кипящих озер и сквернословящих птиц, от великанских следов ботинок, которые оставляли за собой чудесные слесаря, от мыслящего тростника, от синих младенцев с длинными клыками, от ночных завываний и подземных шорохов — от всего такого чужого, опасного и непонятного. Ему бы впору обрадоваться, услышав такие знакомые словосочетания и обороты, но в голове билась одна-единственная мысль: „Ну вот, и сюда уже добрались…"

А Шмурло продолжал:

— „Когда развеялся религиозный дурман. Долгие годы в Кировском районе Макуххи стоял и действовал храм так называемого бога Могуту. Долгие годы его сотрудникам удавалось морочить головы населению, извлекая из этого немалую прибыль. Наконец терпение сознательных трудящихся истощилось, и они сигнализировали в Королевский Комитет по делам религий и культов о том, что в этом храме под видом богослужений ведется неприкрытая религиозная пропаганда. Решением Королевского Совета депутатов трудящихся оплот мракобесия был закрыт, а окопавшиеся там ставленники темных сил направлены на стройки народного хозяйства. Сейчас бывший храм готов гостеприимно распахнуть двери урожаю нынешнего года. Рабкор Вэ Овчаренко. Собаке — собачья смерть. Сотрудники листоранского комитета государственной безопасности установили, что главнокомандующий великий герцог Тубарет Асрамический в течение долгого времени получал…“ Эх. черт, дальше сгорело! Значит, действует здесь комитет, значит, нам туда как раз и надо!

— Ай да Мырдик! — сказал Деряба. — Вот развернулся! Надо же! Придется и впрямь в столицу двигать.

— Что ты, Степан! — испугался маркграф, Соитьями Славный. — Это же очень старая летопись, там же сейчас… Эй, что нынче из столицы слышно?

— Ничего не слышно, — отозвался баронет. — Говорят даже, что никакой столицы вовсе нет, и короля нет, да и королевства тоже. Там сейчас территория Аронакса, а здешними землями даже кирибеи побрезговали. Разве что забредут когда работорговцы какие-нибудь…

— Ага! — возрадовался маркграф, и, отведя баронета в сторонку, стал с ним шептаться.

— Ух ты! — восхитился и Шмурло, но совсем по другому поводу. — Тут и стихи есть, народное творчество лауреата Госпремии… „Былина о партии" называется…

Наша партия — не шаляй-валяй,

Наша партия — не хухры-мухры.

Наша партия — сила страшная,

Сила страшная, страшно сильная,

Страшно сильная и могучая.

Она за руку возьмет — ручка вон,

Она за ногу возьмет — ножка вон,

Она за…

Но дальнейшие действия партии по изъятию конечностей пожрал, увы, огонь. Поэтому полковник перевернул лист.

— „Вести с полей. Продолжается поездка государственного канцлера товарища Калидора по местам боевой и трудовой славы. Кукой-макой встретили его труженики Снегопурья, вставшие на трудовую вахту под девизом „70-летию Ю. В. Андропова — 70 ударных смен“. Жвирцы в этом году уродились крепкие да ядреные — это сказались результаты правильной агрохимической политики на селе, провозглашенной на запомнившемся многим до самой смерти Пленуме по сельскому хозяйству, решительно покончившем с феодальным землевладением и произволом так называемых ванесс, на поверку оказавшихся настоящими вредителями, наносящими непоправимый ущерб озимым, яровым и паровой зяби. Применение на полях инсектицидов вызвало массовый выход из леса недобитых дихотомов, все еще находящихся под влиянием вековых предрассудков. Но сельчане не унывают, и никакие потери не заставят их уже свернуть с избранного пути. Вэ Кожемяко“.

— А вместе с Мырдиком у нас никто из журналистов не пропадал? — спросил Деряба. Ванесса у него на плече рыдала от страшных древних новостей.

— Вроде никто, — пожал плечами Шмурло. — Да и зачем? Такого добра везде хватает. А вообще правильно ребята излагают, без экивоков и аллюзий. Тут и фельетончик есть — маркграфа, между прочим, критикуют… „Принуждал к сожительству, используя служебное право первой ночи…“

— Где? — набежал чуткий маркграф.

— Да вот, любуйся — „Дон-Жуан из Миканоровки“, только конец оборван…

Миканор, Соитьями Славный, с трудом шевеля губами, стал разбирать вписанное.

— Клевета, — решил он наконец. — Напраслина. Пусть бы сперва измерили, а потом уж писали. И насчет принужденья вранье, вы же сами видели…

— Видели, видели, — с удовольствием вспомнил Шмурло. — Так что веди нас в столицу — мы там тебе с опровержением поможем…

— Да какая столица! — в отчаянии вскричал маркграф. — Вам же говорят, что там нынче пустое место! Нет больше могучего Листорана!

И зарыдал — видно, не одна любовь была у него на уме.

Шмурло аккуратно свернул „Листоранскую правду" и спрятал ее за пазуху — пригодится.

Пока не стемнело, полазили по башне в надежде найти что-нибудь полезное. Самой полезной находкой, пожалуй, было сильно выдержанное вино, а одежда вся истлела, кроме кожаных камзолов да таких же коротких штанов.

Решили помыться и постираться колодезной водой, причем Деряба снова подшучивал над маркграфом и даже вспомнил частушку, которой его научили кубинские соратники в Анголе. Частушка безжалостно высмеивала окопавшихся в штате Флорида контрреволюционеров:

Возле города Майами

„Контрас" мерились носами,

Но длиннее завсегда

У Фиделя борода!

Вином угостили и оборванцев, которые взамен накопали в лесу корешков на закуску. Оборванцы жаловались, что корешков становится все меньше, поскольку ванесс почти всех истребили ядом и растения остались без присмотра. Сопровождавшая Дерябу прекрасная бабочка немедленно снялась с плеча и полетела хлопотать о природе.

— Хорошая девка, — сказал капитан вслед ванессе. — Я ее, пожалуй, с собой заберу. Выйду в отставку, женюсь, заведу огород, а она у нас главный агроном будет…

Шмурло вздохнул: слишком уж много знал капитан Деряба, чтобы ему вот так, спокойно, в отставку уйти.

— На ванессе, что ли, женишься? — спросил маркграф.

— Извращенец, — ответил Деряба. — Я с одной девушкой давно переписываюсь. Певица Лариса Толстоедова — знаешь?

— Знаю, — сказал Миканор, надевавший кожаные штаны.

Деряба уронил свежепостиранную рубаху в пыль.

— Знаю, — подтвердил маркграф. — Очень мы с ней неплохо время провели в Новом Афоне… Ой, что это я плету? У меня в голове все перепуталось…

Деряба, возобновив левой рукой стирку, правой взял Миканора за душу и принялся ее вытряхивать. Сообразительный Шмурло сразу же приступил к допросу, в ходе которого выяснилось, что ненасытный маркграф, когда ему надоедали местные красавицы, делал, оказывается, вылазки в Мир, причем как раз через знаменитую Новоафонскую пещеру. Вылазки свои он подгадывал к курортному сезону, раздевал обычно какого-нибудь пьяного и покорял сердца в его костюме. Женщины наши его крепко уважали и называли „Гивико", а что это такое — он, маркграф, и до сих пор не знает, зато знает массу ласковых русских и грузинских слов. Обнаружилось даже, что у них со Шмурлом имеется масса общих знакомых — и Клавдия Гуговна, и Ксюша Оберемок, и Натэла Никитична, не говоря уже об Анжеле Титовне…

— То-то она нас все время каким-то Гивико попрекала! — скрипнул зубами Деряба. — А это вот кто был! Собирайся, сволочь! Хватит нам тут ошиваться!

Но на землю резко пали сумерки, и пришлось развести костер у входа в башню. Решили все же ночевать на воздухе, не рисковать — сматеришься ненароком спросонок, тебя и накроет какой-нибудь трухлявой балкой. Оборванцы страшно обиделись, что зря занимались уборкой — ведь они никогда не служили в той же армии, что Деряба. Ворча, они тоже сгрудились вокруг костра, только баронет куда-то подевался.

— Не навел бы кого на нас, — заметил Деряба.

— Да я его это… На разведку отправил, — успокоил маркграф. — Девочки какие-нибудь, то, се…

— Девочки? — с сомнением спросил Деряба, но Миканор уже откупоривал бочонок с вином. Пили из дорогих резных кубков — их тоже решили прихватить с собой. Из леса доносился писк ванессы, дававшей наставления задичавшим травинкам. Девочки все не шли. Оборванцы ругательски ругали окаянного Гортопа Тридцать Девятого за разорение, хотя и признавали, что при нем был порядок.

Шмурло и маркграф состязались, перечисляя на память все рестораны от Трихополя до Сухуми. Деряба молчал: ему страшно хотелось домой, а здешние приключения не казались уже ни забавными, ни привлекательными. Потом он на всякий случай спросил про ангольского колдуна Булумбу — не видели ли здесь такого маленького, черненького, в побрякушках?

Маркграф как раз дошел уже непосредственно до ресторана „Апсны“ и сбился.

— Ты, Степан, должно быть, про Черного Карлика говоришь, его к ночи поминать не надо. Когда Шишел и Мышел возводили Земной Диск, этот Карлик им всяко пакостил, да и до сих пор не унялся. Только у тебя ведь копье из зуба голяка, он к нам подойти побоится.

Деряба обхватил голову руками. Вот наслесарили-то Рыло с Гидролизным!

— Полкан, а с Востромырдиным-то как?

— Плевать мне теперь на Востромырдина, — сказал Шмурло. — Я и так не с пустыми руками вернусь. Пока ты со своей насекомой лясы точил, я тут целую агентурную сеть зарядил по деревням — вот они, расписки-то! Миканор у нас резидент, ему ежегодная путевка на август в санаторий КГБ полагается. Давай-ка, маркграф, звездочки обмоем!

— Путевка — это хорошо, — сказал Миканор. — Иначе никаких денег не хватит — комнату снимать, да и менты все время привязываются…

— Ничего, лейтенант, ты на ментов-то — тьфу! — . сказал Шмурло. — Мы ментов-то нынче вот так взяли! — и показал с помощью кулака, как именно чекисты взяли нынче ментов.

Наконец выпили по последней и повалились спать, беспечно доверив оборванцам нести стражу. Шмурло согревал своим телом драгоценные расписки, завернутые в „Листоранскую правду", и думал, как и зачем попал он в эту историю, не зря ли проваландался неизвестно где столько времени, не определят ли его вербовочную деятельность как самоуправство. Но будь что будет, лишь бы ноги унести отсюда!

Капитан же уснул сразу, и во сне увидел и себя самого, и полковника, и маркграфа, и слесарей, и Востромырдина, и залитый кровью зал, и горящую цистерну на железнодорожных путях, и каких-то бородатых людей с автоматами — все они находились на огромной белой плоскости, и ползла эта плоскость вместе с ними куда-то вверх, в гору, и раздавался оглушительный треск, и склонялось над ними некое гигантское незнакомое лицо с сигаретой во рту, и как раз от этого лица вроде бы и зависело, быть ли ему, Дерябе, живу или пропасть навсегда в дебрях страшного Замирья, а великанья физиономия ухмылялась и подмигивала — ничего, мол, капитан, прорвешься!

Что же касается свежеиспеченного лейтенанта Миканора, Соитьями Славного, то он в эту ночь вообще не сомкнул глаз, но это вовсе не значило, что баронет привел девочек.

Глава тринадцатая

Темнело. Анжела Титовна, измученная таинственными событиями и странными допросами, допила остатний фужер экспортного полтавского шампанского „Хома Брют“ и взяла с полки первую попавшуюся книгу. На наше с вами счастье это оказался увенчанный лауреатством роман главного писателя страны Егора Марковича Мокеичева „Идущему кверху“. Через несколько минут она обо всем забыла, всецело захваченная волшебным вымыслом…

„Темнело. На город невидимой волной спускались синие сумерки. Из-за стройного квартала многоэтажных домов экспериментальной серии показалась полная луна. Именно в такую лунную ночь первый секретарь краевого комитета КПСС Алексей Иванович Воронов шел по пустырю, отделявшему новый микрорайон от промышленной части города, где высились возведенные по воле партии такие промышленные гиганты, как завод наличников и фабрика мелкой монеты.

В лужах, по которым шел Алексей Иванович, находил свое отражение высокий, стройный еще мужчина с горбинкой на тщательно выбритом лице. Навстречу ему показалась седая голова. Это был директор комбината искусственных изделий Авдей Фомич Убиенных, кряжистый волосатый крепыш с веснушками на широкой спине.

— Здравствуйте, Алексей Иванович, — сказал директор. — Труженики края не ошиблись, остановив свой выбор на вас. В вашем лице сочетаются энергия молодости и зрелый опыт повседневной работы. Вас отличает особое умение видеть все самое передовое и в то же время с принципиальной прямотой отстаивать наработанные годами традиции.

— Здравствуйте и вы, Авдей Фомич, — ответил Воронов. — Недаром по всем предприятиям отрасли идет о вас добрая слава опытного хозяйственника, умелого экономиста, убежденного новатора. О признании ваших заслуг говорит хотя бы тот факт, что вот уже много лет краевая партийная организация выбирает вас в состав своего бюро.

— Вчера в вечерний период времени я пытался связаться с вами по телефону, Алексей Иванович, — сказал Убиенных, — но, видимо, где-то недотянули, недоработали наши связисты. Придется с них на бюро, как говорится, стружку снять.

Воронов посмеялся шутке директора и с хитринкой в хрипловатом голосе сказал:

— Связисты здесь не при чем, дорогой Авдей Фомич. Просто я отдал свой квартирный телефон тому, кто больше в нем нуждался — ветерану войны и труда Константину Петровичу Зарубину. Помнишь ли ты 22 июня 1941 года, Авдей Фомич? Именно в этот день свыше 119 немецко-фашистских дивизий под руководством Центрального Комитета национал-социалистической рабочей партии Германии вероломно пересекли наши священные рубежи. Не осталось ни клочка земли, которого не осквернили бы поработители. Но уроки озера Хасан и Халхин-Гола не прошли даром. Все новые и новые когорты поднимались от Тигра до Евфрата. Зарвавшиеся гитлеровские молодчики были вынуждены облить труп своего бесноватого фюрера бензином, чтобы растворить его в синильной кислоте. Я принимал участие в параде Победы, стоя на ящике из-под снарядов — взрослых не хватало…

— Трудно переоценить роль Верховного Главнокомандующего в достижении морально-политического облика советского народа, — деликатно заметил Авдей Фомич. — Но что вы делаете здесь в такое позднее время суток и без охраны?

— Своих охранников, лейтенантов Козлова и Сафронова, я тоже отдал туда, где они нужнее — в общежитие камвольно-суконного комбината. По душе пришлись швеям-мотористкам рослые, плечистые парни в штатском с военной выправкой и вправкой. Они переходят из комнаты в комнату, проверяя, все ли у девчат на месте. Задорный смех льется из окон общежития, обдавая теплой волной случайных прохожих. А я тайком от супруги разносил свою пятнадцатую зарплату наиболее низкооплачиваемым категориям трудящихся.

— Отчего же тайком? — нахмурился Авдей Фомич. — Неужели же Анастасия Петровна стала бы возражать? Разве такой помним мы Настю-комсомолку, любимицу всех ответственных работников города, края, да и самого Центра?

— Нет, не такой, Авдей Фомич, не такой. Да она попросту увязалась бы за мной — постирать, приготовить в рабочих семьях, повозиться с крепкими бутузами. Только ведь, сами знаете, — голос первого секретаря по-теплому вздрогнул, — сколько сил она отдает вечернему ленинскому университету миллионов…

— Да-а, — понимающе вздохнул Убиенных. — Я вот тоже относил свой спецзаказ работнице термического отделения Варваре Бородун, многодетной матери-одиночке. Представляете, Алексей Иванович, пятнадцать детей — и все от разных национальностей! Можно сказать, весь Союз в миниатюре, — директор невольно покраснел. — Поставил коробку у двери, позвонил — и вниз по лестнице, как постреленок…

— А все же верное решение мы приняли — отказаться от персональных машин, — сказал Воронов. — Теперь на них ездят их подлинные хозяева — люди труда. И для здоровья полезно — я уже забыл, когда в последний раз стоял в очереди на прием к участковому врачу в районной поликлинике, оснащенной по нашей последней инициативе. От ходьбы на свежем воздухе тканевые мышцы организма приобретают дополнительное значение, расширяется сфера деятельности дыхательных органов, совершенствуется перистальтика желудочно-кишечного тракта.

— Удается победить даже невралгические боли, отступает и опоясывающий нас лишай, — с законной гордостью заметил директор комбината.

Они оба помолчали.

— Ну, до завтра, Авдей Фомич, — сказал наконец Воронов. — А завтра на бюро будем Игошина разбирать. Завел, понимаешь, моду — вступать в развратные действия с лицами! Он у нас простым выговором не отделается, обязательно с занесением. И ты выступи, врежь ему по-нашему, по-большевистски! Только помни: Игошин для партии не потерянный человек, нам такие позарез нужны!

— Да, не будем рубить сплеча. Семь раз отмерь — один ответ! До завтра, Алексей Иванович! — уверенная фигура директора еще долго скрывалась в сумерках.

…В тесной прихожей Воронов встретил младшего сына Сергея, улетавшего на стажировку в Швейцарию с молодой женой Еленой, дочерью коллеги из соседней области. Таможенные формальности удалось преодолеть быстро.

— Совсем взрослый стал, Серега! — восхищенно сказал Воронов и потрепал сына по фиолетовому гребню на макушке. Звякнули заклепки, ордена и медали на кожаной безрукавке.

— Как говорится, из одного металла льют… Скоро мы таким, как вы, все бразды вручим, — пошутил он.

— А что? И примем, не испугаемся! — шуткой на шутку ответил сын.

— Не забудь передать привет директору „Нойцюрихербанка" доктору Дриттенрайху, большому другу нашей страны, не раз беседовавшему с Надеждой Костантиновной. Да ты хоть с матерью-то попрощайся!

Наконец самолет с сыном и снохой превратился в серебристую точку над океаном.

— Вот и разлетелись все мои воронята, — вздохнула Анастасия Петровна. — Вася в Штатах, Алена в Париже, а теперь вот и Сереженькин черед наступил… Не зря ведь говорится, что материнское сердце — вещун… Знала же я, что так и будет, когда за тебя замуж выходила…

Она заплакала, не скрывая нахлынувших слез. На ее все еще нестарой шее гордо сидела красавица-голова. Алексей Иванович обнял жену уверенной рукой и невольно подумал: „Годы проходят, а мои чувства к Анастасии по-прежнему свежи и крепки. Должно быть, так уж устроены мы, коммунисты."

Анастасия Петровна сразу же увлекла его в спальню.

— Это изделие выдающихся мастеров арабского мира, изготовленное под бомбами израильских агрессоров, — указала она на кровать, занимавшую добрую половину спальни. — Ты же знаешь, любимый, что даже незначительная перестановка мебели способна придать любовным играм дополнительную окраску. Усиливается приток крови, учащаются дыхание и сердцебиение. Наши годы — это далеко не старость. Вы еще долго можете наслаждаться всей гармонией полноты личной жизни.

— Да, — невольно согласился Алексей Иванович. — И знаешь, какое совпадение? Сегодня то же самое, почти слово в слово, говорила мне наша новая заведующая идеологическим отделом Ирина Прокопьевна Пинкова, когда я внезапно распорядился заменить венские стулья на финские. Видно, и впрямь наши женщины меняются, желая встать вровень со своими зарубежными товарками.

…Уже позже, укладываясь по стародавней, комсомольской еще, привычке поверх жены, Алексей Иванович невольно сказал:

— Настя, ты помнишь моего предшественника на посту первого секретаря краевого комитета партии, который пятнал звание коммуниста с танцовщиками в балете? Партия нашла ему дело по душе, доверив Большой Театр…

— Правильно ты говоришь, Алеша, — ответила Анастасия Петровна, размашисто поднимая тяжелые, нестарые еще бедра. — Только ты не такой — ты волевой, целеустремленный, не скованный стереотипами в партийной работе… 7

Светало."

„Все про меня… Про нас с Виктором", — думала, засыпая, Анжела Титовна. Светало.

Глава четырнадцатая

Одна женщина по радио все время поет: „О, если б никогда я вновь не просыпалась!", и она совершенно права. Зачем и просыпаться, коли тебя связали по рукам и ногам совершенно незаметным и предательским способом, да так ловко, что даже Деряба не проснулся. А когда проснулся да дернулся, было уже поздно. Он попробовал порвать путы напряжением мышц и чуть не заорал: так сделалось больно.

— Да, — сказал маркграф, охорашиваясь. Зеркальце он пристроил на сучке дерева. — Не повезло вам, уважаемые. Я в башне полазил и, на свое счастье, паука-термидона словил, он вас во сне и запутал. Так что лучше не дергайтесь, паутина у него такая — без рук, без ног останетесь и товарный вид потеряете…

Деряба хотел было высказать маркграфу все, что у него по этому поводу быстренько накипело на сердце, но не смог: Миканор и рты им со Шмурлом позаклеивал какой-то липучкой. А паутина и впрямь была особенной: при малейшем растяжении она раскалялась докрасна, словно нихромовая проволока под напряжением.

— Я так подумал, — продолжал не спеша злонравный красавец. — Жалованье мне из ваших органов еще когда-то будет, а есть, пить и прочее сейчас надо: конь от бескормицы уже с ног валится. Тут мне баронет как раз подсказал, что поблизости странствующий работорговец странствует, я за ним баронета и послал всего за пять процентов. Да еще и паучок-термидон подвернулся — одно к одному. Служили вы мне хорошо и верно, только сам посуди, как же мне вас в рабство не продать, когда у вас никаких документов нет? С документами, понятное дело, вас никто не купит, а так — с дорогой душой. Из тебя, Степан, добрый телохранитель получится, а полковника, скорее всего, охолостят…

Тут и Шмурло замычал, задергался. Вокруг головы маркграфа летала возмущенная ванесса, тоненько орала, а Миканор только отмахивался, памятуя о страшном заступнике и мстителе. Шмурло яростно подмигивал капитану до тех пор, пока Деряба не догадался, что это азбука имени Морзе.

„Товарищ капитан! — сигнализировал полковник. — Приказываю вам немедленно принять меры к нашему освобождению!"

„Ты этого козла вербовал, тебе и отвечать", — отмигался Деряба.

— А за козла отвечать будешь, — заметил, не оборачиваясь маркграф.

Некоторое время Шмурло беспорядочно хлопал веками, потом решился:

„Убей меня, Степа. Это приказ. Я знаю не так уж много, но под пытками могу рассказать практически все."

„Больно здесь нужны ваши тайны."

„Ах, уже и „ваши"?"

Чтобы утешить и развеселить полковника, Деряба стал то левым, то правым глазом рассказывать о том, как в Анголе попал в руки повстанцев. Его тогда посадили в термитник, решив, что советскому человеку самое место там, где безраздельно господствует принцип коллективного труда. Но термитник был такой большой, а самих термитов такая пропасть, что вскоре мышцы век у Дерябы устали и заболели, и осталось неясно, как отважный капитан сумел выкрутиться из такой сложной ситуации.

Воспользовавшись этим, Шмурло начал промигивать свое политическое завещание. Сейчас, в этом совершенно чуждом окружении, даже распоследний диссидент — да что диссидент, даже агент ЦРУ казался ему самым близким и родным человеком по сравнению с жестокими существами, населявшими Замирье. Поэтому Шмурло велел капитану, буде тот останется в живых и вернется домой, тайно извиниться от его имени перед поднадзорным академиком за тараканов и прочие пакости, явно покаяться перед супругой за Анжелу Титовну и другие сотворенные прелюбы и сообщить через враждебные радиостанции всем людям доброй воли, что… Но тут и полковник замучился и смежил усталые веки, так и не устроившись окончательно в перебежчики.

Зверина-маркграф морил их голодом и жаждой, но его ведь тоже можно понять, попробуй-ка разлепи рты этим гаврикам! Тотчас же в воздухе повиснет такая густая Митирогнозия Магика, что не только самого маркграфа придавит рухнувшей башней, но и моря выйдут из берегов, а с гор спустятся дикие племена…

Ванесса залезла Дерябе в ухо и нашептывала слова напрасного утешения, а он даже тряхнуть головой не мог, чтобы избавиться от щекотки.

Между тем маркграф закончил ухаживать за лицом и выслушивал доклад запыхавшегося баронета, который вернулся неведомо откуда. Едва лишь баронет доложился, Миканор, Соитьями Славный, собрал пальцы правой руки в заурядную оскорбительную фигуру и представил эту фигуру под нос баронету. Это ему вместо пяти процентов, мстительно догадался Деряба. Оборванцы сидели кружком и довольно скалились, что в рабство продадут не их, показывали Дерябе зеленые языки.

Вдали послышались глухие удары. Оборванцы посерьезнели. Миканор приказал им взгромоздить себя на коня. Затрещали заросли, удары приближались. Деряба-то полагал, что сейчас к подножию башни из леска выедет какой-нибудь караван, но все было гораздо хуже…

Дети у нас хорошо знают, что, если не будешь спать и вообще нарушать дисциплину, то придет бабай с большим мешком и заберет, хотя самого бабая никто не видел. А вот он тебе и бабай! Метра четыре ростом, в клетчатом балахоне до пят и с клетчатым же мешком. На голове бабая рогатый шлем, нос длинный и острый, глаза круглые и без зрачков. Волосы на бороде в палец толщиной, их всего-то десятка три. Лапы сплошные, словно бы он в варежках. В мешке что-то шевелится. Именно так выглядит странствующий работорговец в Замирье, отсюда-то и пошли легенды про бабая.

Деряба задрожал, напрягся, но вовремя вспомнил о проклятой паутине. Шмурло, кажется, потерял сознание. Бабай поставил мешок на землю, подошел к связанным и стал их измерять вдоль и поперек. Обмерами он, как видно, остался недоволен, потому что принялся выговаривать маркграфу за преувеличения и приписки. Голос у него был такой низкий, что временами проваливался в инфразвук.

— А ты думал, тебе за двести монет Шишела с Мышелом продадут? — ехидно парировал маркграф.

Великан возражал, говорил, что за карликов нынче много не выручишь. Они долго и бесстыдно торговались, маркграф рассказывал о многочисленных победах Дерябы над зубастыми голяками и о том, что Шмурло до тысячи не скажу, но до трехсот считать умеет. От обиды полковник даже пришел в себя.

Наконец приступили к расчету. Каждую монету Миканор пробовал на зуб, безжалостно отвергая фальшивые. Рядом с конем подпрыгивал баронет, надеясь все же получить хоть часть комиссионных за посредничество. Благородный рыцарь в порыве великодушия заявил, что фальшивые он может забрать себе, если бабай позволит. Ванесса активно вмешивалась в торг, убеждала в чем-то бабая, а тот дул на нее, отгоняя.

Работорговец с сожалением опустил потощавший кошелек за пазуху, взял мешок и направился к пленникам. Каждый его шаг болью отзывался в кишках Дерябы.

…К ванессе, сопровождавшей капитана, полковник Шмурло относился с иронией и даже какой-то брезгливостью — баба не баба, муха не муха, и чего это Степан не пошлет ее куда подальше. И вот эта не баба и не муха улучила момент, примерилась и спланировала к земле — как раз под тяжелый, шипами подкованный сапог великана.

Оборванцы в ужасе закричали. Маркграф, не считая, смахнул монеты в переметную суму, дал коню шпоры и помчался по дороге. Бабай поднял провинившуюся ногу и застыл, бессмысленно разглядывая раздавленное существо, а потом тоскливо завыл, не в силах двинуться в места. Мешок он бросил, и мешок тоже поспешно пополз по земле в сторону.

Без всякого шума и треска из зарослей вышел страшный зверь дихотом. Больше всего зверь напоминал ручные ножницы по металлу, положенные плашмя. Передние лапы у него были коротенькие и близко поставленные, а длиннющие задние он расставлял и сближал, отчего страшные лезвия плоской морды постоянно находились в движении. Глаз у дихотома не было вовсе, но и без этого чудовище прекрасно знало, где находится нечаянный погубитель ванессы. Похоже, что у зверюги было одно-единственное чувство — чувство справедливости: дихотом между делом поддал как следует хвостом подлецу-баронету, так что маркграф вовремя ретировался.

Странствующий работорговец даже не пытался бежать или защищаться. Круглые глаза его затянулись матовой пленкой, толстые пупырчатые губы шевелились, шепча напрасные заклинания, безжалостные руки умоляюще сложились перед могучей грудью. Дихотом остановился, прикинул, где у бабая середина, плоская морда метнулась вперед, клацнули половинки челюстей.

Какое-то время перекушенный ровно пополам странствующий работорговец был жив, он еще разевал рот и даже пытался взмахнуть руками, но попытка эта привела лишь к тому, что верхняя половина тела соскользнула с нижней и шумно ударилась о землю.

Нижняя же часть постояла-подумала, а потом ноги подогнулись…

„Сейчас нас заест за компанию", — совершенно спокойно подумал Деряба, когда чудовище приблизилось к нему. Но дихотом повернул голову на девяносто градусов, наклонил шею и очень аккуратно разрезал пленившую капитана паутину. Из пасти зверя ничем страшным не пахло: ножницы и ножницы. Шмурлом зверь заниматься не стал, повернулся и прежним бесшумным манером скрылся в лесу, наподдав напоследок хвостом очнувшемуся от первой затрещины баронету.

Забыв разлепить рот, Деряба кинулся к погибшей ванессе. Славненькая фея была расплющена в лепешку. Капитан держал ее на ладони и не слышал ни яростного мычания полковника? ни столь же яростных оправданий баронета. Бедняга, стремясь загладить свое преступное посредничество, освободил полковника и тут же получил от него в лоб.

— Бежим Миканора — догонять! — закричал Шмурло, освободив губы от липучки. Деряба не обращал на него никакого внимания, он подошел к ближайшему деревцу, выгреб из-под корней несколько горстей земли и опустил ванессу в ямку. Он хотел соорудить над могилкой крестик, но веточки упорно не желали складываться.

Деряба сорвал с губ липкий листок и сказал:

— Одна эта пигалица тут и была человек.

…Маркграфа они догнали к вечеру, догадавшись срезать добрый кусок пути напрямик, через холмы. Проклятый баболюб сидел на бережку ручья и пересчитывал монеты. Грузный Шмурло держал маркграфа за ноги, а Деряба размеренно и не слишком сильно колотил камнем по шлему. Разумеется, Миканор искренне каялся и обещал, что при первой же оказии проведет своих верных слуг и друзей в Мир, как и было договорено. Шмурло поэтому внимательно следил, чтобы Деряба не замучил маркграфа до смерти.

Мало-помалу Миканор, Соитьями Славный, из блестящего рыцаря и кавалера превратился в обыкновенного недобитка. Недобиток-маркграф внутри своих сильно помятых доспехов искренне полагал, что бьют его вовсе не за предательство, а за прошлую связь с Анжелой Титовной — других причин обижаться он в жизни не знал и знать не хотел. Собственно же факт продажи спутников и почти друзей в рабство он считал вполне законным и добавил, что и в дальнейшем намерен поступать таким же образом.

Так оно и получилось. Шли они по разоренной и сильно обезлюдевшей земле, провиант можно было достать только за большие деньги или насилием, но крестьяне были настроены столь воинственно, что даже Деряба не решался применять свои японские штучки. Жизнь человеческая здесь ничего не стоила, чем и пользовались странствующие работорговцы.

Правда, таких амбалов, как недавно перекушенный, больше не попадалось, и связывал маркграф Дерябу и полковника только для виду, так что через несколько минут они успешно освобождались из рабского мешка: Миканор же от покупателя никаких претензий не принимал — сам виноват, не углядел. Деньги тратили по-братски, хотя выручали немного. Шмурло пытался набить цену, выдавая себя с капитаном за крупных советских геологов-академиков, но на работорговцев это не производило ни малейшего впечатления. Поэтому акты купли-продажи совершали при каждом удобном случае и с кем попало, жестоко обманывая не только клетчатых негодяев, но и доверчивых тружеников села. Можно даже сказать, что на какое-то время Шмурло и Деряба сделались в этой местности разменной монетой.

На много километров вокруг леса стояли обугленные. Во время войны всякую живность поистребили, выкапывать горячие корешки стало некому, температура плодородного слоя почвы повышалась, и в конце концов наружу вылетали языки пламени.

Ночевали в заброшенных домах, терзаемых одичавшей домашней нечистью, а то и прямо у дороги — чем дальше, тем сильнее она зарастала.

Маркграф, даром что на коне, даже и не пытался больше убегать: одном} здесь было не выжить. Как-то ночью в лесном распадке их едва не приковал навсегда Твердый Туман; а на следующее утро на дорогу из засады внезапно выскочили трое верховых кочевников. Тут штрафник-маркграф отличился и даже частично реабилитировал себя. Третий кочевник, истекая кровью, все же ушел, но видимо, до своих не доехал, потому что погони не было — или кочевники просто боялись леса. Зато вражеские лошади — почти нормальные, не как у Миканора — капитану с полковником очень даже пригодились, так как путь до Ущелья Быкадоров был неблизкий и много чего еще приключилось по дороге. Шмурло значительно похудел, возмужал и окреп. Он даже подумывал по возвращении уйти с идеологической работы на оперативную — после схватки один на один с беззубой тарарой вражеские диверсанты были ему нипочем.

Капитан же Деряба, напротив, чувствовал себя бесконечно усталым после бесконечных войн, и сильно жалел, что не накопил как следует денег на свой домик в теплом краю.

— Это не беда, — шепотом утешал его Шмурло. — Если мы и вправду выберемся в Новом Афоне, мы этого хлыща самого пастухам за хорошие деньги продадим, как бича — документов-то у него нет. Там такие дела в порядке вещей, национальный обычай. Будет овец пасти да про нас помалкивать: овчарки у них знаешь какие?

На привале у печально знаменитого в Листоране озера Сомовар полковник подхватил где-то неизвестную науке болезнь и начал отходить под наблюдением взявшего на себя медицинские функции Миканора. Незадолго перед кончиной он приподнялся на локте, простер руку вперед и сказал:

— Какой великий артист умирает! Не забудь, Пифагор, что мы должны Асклепию черного петуха. Больше света! Их штербе. Отстаивайте же Севастополь! Направление атаки — высота „Огурец“ и отдельно стоящее дерево…

Эти бессвязные речи до такой степени запутали самое Смерть, что она плюнула и в беспорядке отступила на заранее приготовленные позиции, оставив Шмурла в покое. Правда, маркграф утверждал, что спасли полкана примененные им, Миканором, целебные розги из копченого дерева — старинное народное средство.

Сразу же за озером начались кошмарные Толкучие Горы. Образующие их светло-серые скалы постоянно находились в движении, с пронзительным скрежетом терлись друг о друга, крошась в легкую пыль, забивавшую глотки. То тут, то там начинали бить родники с бурой горячей водой, но воду эту нельзя было пить ни людям, ни лошадям. Лошадей вели в поводу, удачно проскальзывая между зубцами гигантских каменных шестеренок, да одну из трофейных лошадей все-таки не уберегли, пришлось прирезать, на каковое зрелище маркграф, составлявший со своим конем почти единое целое, глядел с нескрываемым ужасом.

Деряба шел молчком, даже не пытался подбадривать спутников рассказами об Анголе и Афгане, где было еще хуже — и ничего, потому что на самом деле там было все-таки лучше. В какой-то момент несокрушимый капитан даже опустился на ходящий ходуном камень и заявил, что надо помирать, а померев, немедля очутишься в своем родном Мире, поскольку Мир и Замирье являются друг для друга Тем Светом.

Маркграф взвалил Дерябу на спину своего коня и повез дальше. Да, говорил маркграф, когда-то, в старые времена, люди действительно так и думали, но думали исключительно в силу своей глупости и неразвитости, и довольно странно ему, Миканору, Соитьями Славному, слышать от доблестного воина Дерябы такие детские рассуждения. В конце концов капитан устыдился своей слабости и пошел ногами, потому что нужно было успеть до темноты: в Толкучих Горах не ночуют. Да это, собственно, и не горы, а челюсти громадного окаменевшего древнего чудовища. Двигаться же' они продолжают исключительно по привычке.

Шмурло, обманувший Смерть, держался орлом и соколом. Он решительно запретил Дерябе именовать себя „полканом" и велел обращаться по всей форме. Капитан до такого позора не опустился, но „полкана" попридерживал.

Зато маркграф чистосердечно считал, что именно так Шмурла и зовут; имя же „Альберт" отказывался употреблять совершенно: разве можно такого хорошего человека навеличивать Альбертом, ведь Альбертами-то у нас знаешь, кого кличут? То-то же!

Все-таки удалось миновать опасное место до того, как Макухха упала за горизонт.

— Дальше-то пустяки остались! — ликовал маркграф у ночного костра. — Пройдем сначала Колючую Тундру, потом Благовонные Топи — там придется с гавриками повоевать, но они сейчас маленькие. Потом деревни пойдут, одна за одной, продадим кое-что, потом опять начнутся горы, но уже простые, а нам туда как раз и надо…

Капитан и полковник так никогда и не узнали, сколько им довелось странствовать и по каким именно местам. Деряба, например, готов был поклясться, что через Толкучие Горы пришлось пройти еще разок („Сусанин хренов!“) Снова чьи-то разинутые пасти, липкие щупальца, мешки работорговцев, проедание и пропивание выручки; какие-то женщины слетались на маркграфа, ставшего, оказывается, легендой и даже персонажем здешних кукольных театров (Миканор был страшно возмущен грубым натурализмом куклы); черный заброшенный колодец, из которого Деряба пытался добыть воды, ко вместо этого оставил половину уха („Ты зачем туда сунулся, там же одни ухоеды живут!“)…

Кончилось все как-то неожиданно: вся троица смывала у ручья с одежды и доспехов бурую кровь очередного хищника, когда из кустов вышел прямой, как палка, старец с музыкальным инструментом. (Свою арфу, маркграф, кстати, бросил у оборванцев.) Старец представился благородным Раманом из Саратора и высказал предположение, что маркграф, очевидно, является одним из многочисленных потомков славного соитьями маркграфа Миканора. Миканор ответил, что сам собой он и является, а Раман из Саратора — его ровесник и, можно сказать, друг, поскольку не женат, а не та развалина, которая надоедает здесь порядочным людям. Старец мерзко прищурился и сказал ксиву, которую полковник с капитаном, на свое счастье, не расслышали, а Миканор расслышал очень хорошо и едва успел юркнуть в кусты. Из кустов он долго извинялся перед старцем и говорил, что теперь-то в достоверности его слов не сомневается.

Когда действие ксивы кончилось, маркграф покинул свое убежище и представил старцу спутников.

— Все как по книгам полагается, — кивнул старец. — Говорили Шишел и Мышел, что пойдут следом за ними другие, но не догонят. Значит, вам дорога в Ущелье Быкадоров. Я же смиренно направляюсь в другую сторону, к Рыхлой Воде — молодеть. Говорят, там у одного крестьянина исправная ветровая молодилка сохранилась. Только как же вы через пещеру-то пройдете — там уже много лет лежит король Гортоп Тридцать Девятый, превращенный в чудовищного огригата, и никому хода не дает.

— Сказки говоришь, дедушка Раман, — рассмеялся Миканор. — Ведь всем известно, что огригатов еще сам Эмелий при помощи Рыбы С Ножом В Зубах истребил…

— Какой я тебе дедушка? — рассвирепел старец.

— Ладно, ладно, младой наследник Саратора, — поспешно поправился маркграф, но на всякий случай отошел поближе к кустам.

— Да я, если хотите, вам песню про это спою, — предложил старик. — Только деньги вперед, и еще там слов много незнакомых будет, но из песни слова не выкинешь…

И наладил свой инструмент, гонорар же запросил вполне скромный и доступный.

Глава пятнадцатая

БАЛЛАДА О КОРОЛЕВСКОМ ПОССЛАННИКЕ

…Король велит найти гонца, чтоб скор на ногу был, чтоб крепче матери-отца он партию любил.

Явился рыцарь тет-а-тет верхом и на коне. На нем нарядный партбилет и звезды на броне.

„Тебе я золото даю, алмазы, серебро, о! Ты только грамоту мою свези в Политбюро, о!"

Ответил рыцарь: „Ей-же-ей, готов я всякий час исполнить партии своей и лично твой приказ.

Увидишь сам, что заплачу добром я за добро: на дне морском я отыщу твое Политбюро!"

Проездил рыцарь двести лет, объехал двести стран и, наконец, привез ответ в родимый Листоран.

Король встречает храбреца с лицом светлей зари и восклицает он с крыльца: „Ну, как там, говори!"

„О, я проездил двести лет, объехал двести стран. Привез я партии привет в родимый Листоран.

Стоптал я ровно сорок пар испанских сапогов и радиоактивный пар оставил от врагов!

Я отличился и в стрельбе, и в классовой борьбе: вот череп Троцкого тебе с отверстием во лбе!

Блатной в меня вонзал перо, боксер ломал ребро, но я, прищурившись хитро, искал Политбюро!

Я побывал в пылу страстей на свадьбе Фигаро: вдруг среди членов у гостей есть член Политбюро?

Но я напрасно танцевал фокстрот и болеро — никто из них не указал пути к Политбюро.

Я опускался в кабаки, заглядывал в бистро. Буржуи там и кулаки, а не Политбюро.

Я покорил Бардо Бриджит и Мерилин Монро, но в их объятьях не лежит тропа в Политбюро…

Но, наконец, мой конь устал, и кончилась земля, и я тогда постоем стал под стенами Кремля.

Мой конь от ужаса дрожит: ведь там уж много дней мертвец таинственный лежит, что всех живых живей.

Вдруг распахнулся темный зал, и выглянул мертвец. „Прекрасно, батенька, — сказал, — Явились, наконец."

И взял он грамоту твою рукой из синих жил и резолюцию свою немедля наложил.

Товарищ государь король, вот номер, вот печать, а вот — ты сам прочесть изволь — решенье „Расстрелять".“

С тех пор король окаменел и с грамотой в руках обходит свой земной удел, врагам внушая страх.

Глава шестнадцатая

— Нормальная песня, — похвалил Деряба, когда эхо старческого козлетона затерялось в скалах. — Типа Розенбаум.

— С чужого голоса старичок поет, — заметил Шмурло. — И содержание типично аполитичное. Ты, дед, с такими песнями, видно, давно нары не давил. А у нас ведь строго на спецзонах: в больничке не прокантуешься…

Стало слышно, как старичок закипает.

— Кончай, полкан, — строго сказал Деряба. — Не цепляйся к ветерану. Ты же, отец, обещал спеть, как наш товарищ Востромырдин в чудовище перекинулся — я так понял…

— А я разве не спел? — искренне изумился старый молодой барон Сараторский.

— И близко не было.

— Странно, — сказал старичок. — А! Я, должно быть, еще полтораста куплетов пропустил, это бывает. А король наш, точно, решением Магического Пятиугольника был превращен в гигантского огригата и охраняет в этом ущелье один из проходов в Мир. Так что вам туда ходить не советую.

После чего бард и менестрель самым сердечным образом распрощался с новыми приятелями и со старым знакомым, споро собрал дорожный мешок, пересчитал выручку за концерт и бодро потопал в гору, напевая нечто лирическое.

Деряба обвел взглядом спутников.

— Ну что, рискнем?

Маркграф пожал плечами.

— Огригат славен тем, что уничтожает все живое…

— Вот ты первым и пойдешь, — постановил капитан.

…Ущелью, казалось, конца не будет, и тропа все время уходила вниз. Всякая растительность пропала, лошадям было негде травинки перехватить. Камешки из-под копыт беззвучно падали в бездну. Маркграф то и дело озирался с запоздалым намерением дезертировать. Деряба подбадривал его цитатами из боевых и дисциплинарных уставов. Над головами то и дело пролетали скверные существа. Полоска неба над головами становилась все уже.

— Вот он… — прошептал наконец Миканор.

Бывший секретарь Краснодольского крайкома и бывший король плавал в обширном водоеме на дне ущелья. Длиной он был метров сорок. Шмурло попробовал пересчитать щупальца и сбился. Та же история повторилась и с глазами. Глаза были повсюду, даже на хвосте.

Кони заржали. Шмурло сложил ладони рупором.

— Виктор Панкратович! — полковник перекричал ржанье. — Ты нас узнаешь? Мы тебе привет от Анжелы Титовны привезли!

Упоминание о законной супруге привело монстра в бешенство: он жутко заколотил хвостом по воде и выбросил в сторону кричавшего все ближайшие щупальца. Но не достал.

Странники поспешно отступили на солидное расстояние.

— По хорошему не понимает — будем кончать, — сурово решил судьбу крупного руководителя Деряба!

— Ему бы, по совести, девушку в жертву принести, — сказал маркграф и вздохнул: девушка самому бы сгодилась.

— Поднимемся наверх и камнями забьем, — продолжал развивать военную науку Деряба.

— Правильно, устроим обвал и проход сами себе засыплем — ну ты додумался! — сказал полковник, а маркграф согласно кивнул.

Потом обмозговали идею отравить чудовище чем-нибудь, но никакого яда, кроме сволочной сущности маркграфа, под рукой не оказалось, а маркграф дорогу знает… Да и привыкли уже к нему как-то…

Деряба то и дело выглядывал из-за утеса, проверяя политико-моральное состояние гада. Гад хватал совершенно несъедобные камни и бревна щупальцами и отправлял в пасть. Странники тоже от нечего делать доели последний припас. Миканор и Шмурло прикорнули спина к спине, капитан же продолжал наблюдения. В конце концов монстр прекратил всякую активную деятельность и стал колода колодой.

И вот, когда Деряба потерял уже всякую надежду и твердо решил вернуться назад, чтобы поднять какое-нибудь национально-освободительное движение, с головой гада что-то произошло. Самый здоровенный глаз на темечке с булькающим звуком поднялся вверх, как танковый люк. Из люка показался сильно обросший человек в каком-то тряпье. Человек подошел к самому краю туши и справил малую нужду.

Деряба бесшумно, таясь в глубокой тени, проскользнул вдоль берега поближе. Косматый спрыгнул в воду — там ему было по колено — и выбрел на сушу, после чего стал выполнять целый комплекс физических упражнений, считая самому себе вслух.

Выпрямиться после очередного приседания он не успел: капитан прыгнул ему на спину и поверг.

— Ты-то нам, гад, и нужен! — воскликнул Деряба, отвыкший от субординации до последней степени, поскольку поверженный, несмотря на бороду, оказался Виктором Панкратовичем Востромырдиным. На шум прибежали остальные. Виктор Панкратович узнал земляков и пришел в неописуемый ужас, восторг и замешательство, отчего и закричал по-болгарски:

— Добре дошли, братушки!

Но, вглядевшись в суровые лица, чисто выбритые зубом голяка, добавил шепотом:

— Нихт шиссен! Их бин дойче…

Тут он сообразил, что это не просто земляки, а как раз люди, отвечавшие в свое время за его охрану, и прибыли они не просто так.

— Здравствуйте, Степан Егорович и Альберт Петрович. Я всегда знал, что Родина меня не оставит. Я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам очередных воинских званий… Да что званий! По Герою схлопочете!

Будущие Герои хранили жестокое молчание.

— В древних исторических хрониках зафиксировано мое безупречное поведение на высоком посту, доверенном мне партией и правительством… Вот, поглядите!

С этими словами бывший легендарный король вытащил из лохмотьев партийный билет. Шмурло резко выхватил документ из рук бывшего подопечного и подошел к его изучению самым внимательным образом.

— Нехорошо получается, Виктор Панкратович, — сказал он, последовательно изучив каждую страницу. — Уплата членских взносов в особо крупных размерах — за это у нас по головке не погладят…

— Не пойду! — заголосил вдруг Востромырдин. — Вот тут, на месте, расстреливайте, убивайте — не пойду!

— И в самом деле, — встрял маркграф. — Зачем это мы его с собой потащим? Чтобы от нас девушки шарахались?

— Хватит звенеть, — распорядился Деряба. — Виктор Панкратович, чем же ты в этой глуши, кормишься?

Востромырдин смутился, хотя глаза его вспыхнули хищным блеском и тотчас же погасли.

— Да так… Питаемся помаленьку…

— Вот и накормил бы земляков.

…Внутри огригата было и темновато, и сыровато, но вполне уютно. Некоторые внутренние органы чудовища Виктор Панкратович приспособил в качестве мебели — неприятно, конечно, да зато мягко. А какой стол он накрыл нежданным гостям! („Дураку. понятно — взятки берет, — определил Шмурло. — Потому что место удобное")..

Деряба не понял и спросил:

— Тебе что, и сюда пайку привозят?

Вместо ответа Востромырдин махнул неопределенно рукой. Он уже сообразил, что полковник и капитан здесь не при исполнении. А когда ему представили маркграфа, даже обрадовался:

— Так вот ты какой! Орел! Правильно я тогда на пленуме за тебя заступился — ведь эти сволочи-бароны исключения требовали! А я им внушил: нельзя так с человеком, с ходу, не разобравшись…

Маркграф смущался, благодарил незнамо за что.

Наконец наелись и напились, и Шмурло, скверно улыбаясь, обратился к королю:

— Я весь внимание, гражданин Востромырдин…

Виктор Панкратович побагровел, и в тот же миг прямо из сводчатой стены помещения свистнула струйка жидкости, ожегшей щеку полковника госбезопасности. Тот взвизгнул.

— Желудочный сок, — пояснил Востромырдин. — Растворю к чертовой матери и переварю. Я огригат или нет?

Было слышно, как оскорбленное чудовище в гневе колотит хвостом. После неловкой паузы сообразительный маркграф предложил выпить мировую. Хвост успокоился.

— И чего вы за мной увязались? — демократично спросил Виктор Панкратович.

Деряба рассказал про слесарей, которые в здешних условиях постепенно переродились в мифологические фигуры.

— Что бы вам пораньше прийти, — огорчился король. — Я бы вас на антирелигиозную пропаганду задействовал. Вы бы этих так называемых богов разоблачили, как пьянь и рвань!

Посмеялись над Незадачливыми слесарями, рассказали о победах над зубастым голяком и другими противниками, о том, как вели непримиримую борьбу с рабовладельцами и о прочем. Виктор Панкратович слушал с нескрываемым интересом, поскольку весь отпущенный ему судьбой срок правления просидел во дворце и представления не имел о том, чем живут простые люди. Мало-помалу он и сам развязал язычок.

Период первоначальных успехов и достижений на листоранском престоле он освещал, может быть, даже слишком подробно. Истребление баронов было представлено как вспышка справедливого народного гнева. Перейдя же к разделу самокритики, Востромырдин приуныл и сделался косноязычен.

Продовольственный кризис в Листоране, по его словам, был вызван неблагоприятными погодными условиями, хотя полковник и капитан за время своих странствий убедились, что погода в Замирье все время одна и та же. Немалую роль в провалах отвел Виктор Панкратович своему генеральному канцлеру, впавшему на старости лет в детскую болезнь левизны и от нее же скончавшемуся на плахе. А потом…

Потом королевской гвардии пришлось жечь на дворцовой площади партийные архивы. Скопидар Пятнадцатый все-таки оказался не Семеном Пантелеевичем, как мнилось, а заурядным коварным феодалом. Его войска вторглись в пределы Листорана, грабя и разоряя. Тогда Востромырдин после безуспешных попыток связаться с Москвой (в искаженном виде эти попытки нашли отражение в известной балладе, а на самом деле возле Кремля действительно задержали несколько сумасшедших, пытавшихся пробраться внутрь) решил прибегнуть к союзнической помощи кирибеев-кочевников: он подозревал, что во главе их стоит отошедший от дел в Мире товарищ Юмжагийн Цеденбал. Но и кочевники оказались подлецами, они стакнулись с Аронаксом и поделили промежду собой земли.

О приговоре листоранских магов Востромырдин говорил совсем уже темно и вяло: „Возникло мнение… с целью сохранения руководящих кадров от избиения… для усиления и укрепления авторитета…" В общем, по его выходило, что превращение короля в зверя-огригата вовсе и не наказание, а то ли повышение, то ли почетная загранкомандировка. Поначалу Виктор Панкратович в шкуре дракона чувствовал себя неловко, но понемногу его клетки, рассеянные по гигантскому телу, сумели консолидироваться и снова сложиться в прежнем порядке. Востромырдин сумел задействовать на себя руководящие и направляющие функции организма, и теперь без него огригат — всего лишь несколько тонн мяса…

Тут король расцвел и стал живописать, как хорошо живется огригату под новым руководством, насколько повысились хватательные свойства щупалец и острота зубов, скольких рыцарей, витязей и богатырей он сумел поставить на место. „Броню только так перевариваем!" — хвастался он. Виктор Панкратович, по его словам, добровольно взвалил на себя серьезную общественную нагрузку — охранять проход в Мир, а то развелось много желающих не разделять с родным Листораном временные трудности. Всякие попытки всучить взятку огригат-Востромырдин строго пресекает, взяткодателей же отправляет в желудок на спецобработку…

Шмурло заметил, что проход, насколько известно, ведет в Новоафонскую пещеру; следовательно, фактически Виктор Панкратович несет службу по охране государственных границ СССР, пограничные же войска подчиняются Комитету государственной безопасности, полковником которого как раз Шмурло и является, следовательно…

— Ничего не следовательно, не наглей, полкан! — закричал Деряба. — И так на морде белое пятно на всю жизнь останется. Не вяжись к человеку…

Тогда Шмурло предложил считать Востромырдина представителем местного населения, помогающего пограничникам, и по этому поводу выпили и спели старинную песню про коричневую пуговку, которая валялась на дороге.

Потом к застолью присоединилась какая-то непонятная, но жутковатая личность.

— Это секретарша моя, степная хопуга, — пояснил Виктор Панкратова. — Не побоялась злых языков, пошла за мной, как жены декабристов. Понятно, не Софи Лорен, но все-таки живая душа…

Хопуга сразу же стала оказывать самые выразительные знаки внимания красавцу Миканору, и на этой почве даже вспыхнула было драка, и пришлось снова пить мировую.

— … А то шел бы с нами, Виктор Панкратович, — уговаривал Деряба наутро, когда проспались и опохмелились.

— Нет, ребята, — сказал Виктор Панкратович. — Вы уж там от меня поклонитесь родной земле. Ведь в этом огригате жить можно практически вечно. Он, знаете, какой старый? Должно быть, еще Ивана Грозного помнит.

На самом деле чудовище было гораздо старше, просто Иван Грозный был древнейший из государственных деятелей, ведомых Востромырдину.

— Да и потом, как еще в ЦК на мою работу посмотрят, — продолжал Востромырдин. — Вдруг там новая линия вышла… Так что вы, ребята, помалкивайте, а то в дурдом угодите…

Маркграфу Миканору тяжело было расставаться с любимым конем, но король-огригат обещал за животиной присмотреть.

Шмурло вздыхал и охал: он, оказывается, устроился на ночлег в печень, а там было полно камней.

— Забирайтесь на хребет, я вас маленько подвезу, — предложил Виктор Панкратович и полез обратно в организм.

И в самом деле, сберегли километра два. Потом стало совсем темно, пришлось зажечь факелы — Востромырдин любезно предоставил для освещения собственный нутряной жир.

Огригат тяжело развернулся и пополз назад, помахав на прощание хвостом.

— Не сожрал, — облегченно выдохнул Шмурло.

— Да все люди, в общем-то, нормальные, — сказал Деряба. — Это жизнь у нас сволочная.

Дальше шли без приключений, только зябко было. Мало-помалу в разговорах перешли на русский. При этом выяснилось, что у маркграфа чудовищный кавказский акцент и весьма ограниченный запас слов, более всего подходящий для обольщения курортниц.

Наконец Деряба обернулся и погрозил оставшемуся позади Замирью кулаком.

— Мы еще вернемся! — устрашающе пообещал он, а потом подумал и добавил: — Хотя зачем?

Потом маркграф налетел в темноте на кабель и заорал, что здесь полно змей. Они уже были в освоенной части пещеры. Но светильники не горели, и экскурсантов, к счастью, не оказалось. По мосткам шлось веселее. Потом, чертыхаясь, побрели по шпалам железной дороги, ведущей на поверхность.

Наверху света тоже не было, не было даже сторожа, а то Шмурло на всякий случай разработал легенду о заблудившихся пьяных туристах, благо перегар был натуральный.

Входные двери пришлось взломать. Они оказались на невысокой каменной площадке. Стояла густая южная ночь — хорошо, что факелы не бросили. Света в поселке Новый Афон не было, внизу стоял обгоревший остов „Икаруса". Внизу, у моря, поднималось зарево, что-то горело. Где-то невдалеке тарахтели автоматные очереди.

— Куда-то мы не туда пришли, — сказал Деряба.

— Туда, туда, — уверил Миканор. — Вот влево немножко подвинемся — там хорошая женщина живет. Библиотекарь. Наташа зовут…

— Подруги есть? — с надеждой спросил Шмурло.

Юлия Старцева

УБИТЬ ЗМЕЮ

(Джатаки о перерождениях)

Первое утро было чистым, и глубокие воды — тихими. Когда жрец затеплил копьецо лампадного пламени, взошло солнце.

Размышляющий над водами отвел взор от текучего, живого зеркала и забыл о себе. Высветился росистый куст и птичье гнездо в ветвях. Пробудившись, запела птица. В гнезде затрепыхались, запищали птенцы.

Змий был хитрее всех зверей полевых, с тяжелой златокованой чешуей и золотыми же неподвижными зрачками.

Шелковый свист скользящего по ветвям тела. Золотые с вертикальной черной ниточкой зрачки нависли над птенцами, и раздвоенное жало, как вьюн, мелькало вверх и вниз.

И райский лепет был заглушен мрачной фразой из шипящих звуков, и сорвался в горестный вскрик.

Так совершилось первое зло, — но, жалея легкие, отливающие радужно птичьи перышки и разгневавшись на лениво уползавшую змею, Размышляющий над водами увидел себя в невечных существах. Второе утро обещало быть иным.

…У илистой реки, в густом кустарнике жила мангуста. Если бы нашелся сын раджи, любитель игрушек из коричневого плюша с умными бисерными глазами, он забрал бы мангусту во дворец и веселился, слушая боевой вопль „рики-тики-тик“. Но никакого сына раджи не было, да и сумеречный небольшой храм был заброшен. Кости странника-саньясы, забредшего на свою беду в святилище танцующего бога, белели на земляном полу, а у подножия, смутно блестя чешуей, обвился наг — властелин этих мест.

Вражда была давней, как жизнь. Отродья чешуйчатой скользкой гадины наводнили окрестности храма, и мангуста, прыткая маленькая охотница, истребила их немало. Но самый зловещий и крупный наг всегда ускользал от нее.

Мангуста старела. Шерсть у пасти побелела, и глаза стали не так зорки, как прежде. Чаще приходилось голодать или довольствоваться лесными мышами. А вымечтанное лакомство стерегло подножие кумира в старом храме. И однажды мангуста пробралась туда.

Вопросительный знак врага, стылая злоба его крови.

Воздушный танец, разученный отродясь, — наскок, укус, отскок.

Змеи живут долго, а старость мангусты убила ее. Напоенные смертью зубы вонзились в затрепетавший меховой комок, и еще, и еще раз. Через минуту наг проволочил неуязвимое длинное тело — слизистый след в пыли — к ступеням бога, застывшего в вечном движении.

…У мангусты не было имени — ведь ее не видел и не приручил человек. Тот-Кто-называет. Седого отшельника, сгорбленного над манускриптами в башне, звали славным именем Раймонда Луллия, но он помнил жизнь убитого змеей зверька. Он сам был мангустой — тысячелетие тому.

И вот алхимик Раймонд Луллий сидит у колдовского огня, терпеливо слушая гудение раскаленной реторты в атаноре. Рукопись на его дрожащих от старости, костлявых коленях полускрыта плащом, что означает сокровенность знания, — sapienti sat… Цвет плаща белый, символизирующий чистоту помыслов. Две змеи, впившиеся друг в друга, образуют пояс — напоминание о вечном враге и повторяемости всего сущего.

В атаноре танцует саламандра, и курения Меркурия дурманят голову — курения из ясеневых ягод, дерева алоэ, бензойной смолы, стиракса, концов павлиньих перьев и ласточкиной крови.

Алхимик Раймонд Луллий не тщится вывести гомункулуса или обратить свинец в золото. Автор „Ars Magna“ занят великим деланием — добыванием философского камня, способного дать просветленное бессмертие. Поистине, тогда вселенское зло будет уничтожено, а род человеческий вознесется превыше звезд! Разве не задача всей жизни мудрого — исправить ошибку бога-неудачника, создавшего несовершенный мир? Уже триста тридцать три дня нс угасает магический огонь в алхимической печи. Дремота долит старика.

Он помнит себя прыгучим отважным зверьком, укрытие в кустарнике и утренние охоты. Древний враг оказался сильнее — старость губительна.

Очнувшись в земле двенадцати богов мальчиком-рабом, брошенным крокодилу, он пытался убить священного гада заостренным колом. Его жизнь была так коротка, что не памятна.

Палящий зной чужого неба, двадцатилетняя служба, обратившиеся в язвы раны славных походов и рубцы от розог центуриона — треть скудного жалования, к тому же неплаченного по году, уходила на подкуп начальства. Тогда его звали Лонгинием. Полной ненавистью ненавидел он беспокойное, лживое и до отвращения плодовитое племя, населяющее Иудею. Их варварские сказки, собрание нелепых басен, повествовали о некоем змее-искусителе. Подлинный змей висел сейчас, казненный по римскому обычаю — как всякий взбунтовавшийся раб — меж двух разбойников, и ветеран-легионер Лонгиний стерег тела преступников на Лысом холме. Долг был выполнен, а уклончивость прокуратора Лонгиний не одобрял.

Проверяя, точно ли распятые испустили дух, он не без мрачного удовольствия ткнул трижды своим копьем под тощие ребра, и истекла кровь и лимфа.

Ничего примечательного в дальнейшей жизни Лонгиния не случилось. После смерти божественного цезаря Тиберия величайший Гай Цезарь Калигула отправил ветерана на покой, выплатив тройное жалованье, и тот купил себе домишко в Кампанье, пропахший чесноком и оливковым маслом. Он жил долго и счастливо и умер во сне, завещав все нажитое маленькой проворной проститутке из местного лупанария. А копье, напившееся крови Господней, стало Святым оружием — Хейлидж Ланс.

Алхимик помнит и то, как ужасно расплатился он за ужасную ошибку. Воплощения мелькали, как спицы в колесе жизни, а смысл вечного кружения внятен только мудрецу в уединении.

Полнейшая немота — беззвучие. Тоска и отрава лунного света. Бесконечно терпеливое — год за годом — прорастание и увядание. Но вот знающие и защищенные пальцы срывают растение, названное прекрасным, — по ком-то нежно прозвонят белые, с пурпурной каймой, колокольчики, — ив своей смерти я найду новую жизнь и назначение.

Затем пресс, чудовищное сжатие, истечение моей крови, вобравшей все дурманы ущербной луны, заключение новой сущности в склянку.

Плечи и свечи, маски и ласки.

— Достославный князь, вот сладчайшее „лакрима кристи“ в кубке работы славного Бенвенуто Челлини! Как мерцает это жидкое золото, как оно сладостно зыблется в драгоценном сосуде, изукрашенном рубинами и сапфирами, среди чеканных виноградных листьев!

— Отчего у вас так дрожат руки, Пьетро? Уж не отравить ли вы меня вздумали?

И я, чья сущность растворена в благовонном составе вина, выплеснут в лицо несчастливому придворному. Вместилище адских пороков, поистине кровавый змий своего времени, достославный правитель Флоренции уходит разгневан и невредим.

Алхимик помнит все прошлые жизни и знает, что жемчужины воплощений нижутся на шелковую нить единой души. Проследить истоки кармического долга не по силам даже ему, но долг ясен: убить змею.

И он дремлет, подбрасывая топливо в атанору время от времени, и саламандра не устает плясать в своих голубых, алых, желтых и белых ослепительных доспехах.

Враг воплощался в змее. То был его истинный образ — порой скрытый затейливыми личинами.

Холоднокровная тварь, появляющаяся всякий год в новом теле, создана такой совершенной и малоуязвимой, что могла внушить восторг пополам с омерзением. Магические трактаты отмечали, что „змея, существо главным образом магнетическое, кладет яйца из вещества меркурьяльно-мозгового. Однако, этот меркурий — элемент животного царства и непригоден для великого делания металлов “. Тайные знания помогали остановить змея в его пути, о котором премудрый царь и каббалист Соломон сказал, что нет под солнцем вещи более непостижимой. Увидав змея, необходимо заклясть его: „Ози, Озоа, Озиа!“ После чего можно безопасно взять в руки.

Говорят, своей смертью змея никогда не умирает и, если ее не убить, она будет жить вечно — но и убить ее можно только поразив в голову, и то жизнь остается в змее до заката солнца.

Известно также поверье, что после сорока лет жизни ядовитая змея превращается в дракона.

Но „Красным драконом" звалась также летучая субстанция, которую стерег преклонный годами алхимик. Философский камень должен засиять в беспалой ладони демона Барбю, известного как Бафомет, кумир рыцарей-тамплиеров.

— Anima mundi, Мировая Душа… — бормотал в дремоте алхимик еще одно прозвище астрального жителя. — Азот мудрых, живущий и рожденный через оплодотворение Меркурия мудрых философским сульфуром золота… — и, по-совиному моргая отечными веками, вновь прочитывал пергамент.

Что сокровенные труды и дело всей жизни! Сон, необоримый и сказочный, насланное забытье. В этом сне Красный дракон вырвался из раскаленной свистящей реторты — голова каменно никнет к груди — и парил на ртутных перепончатых крыльях над бесполезной атанорой — пары ртути все гуще над неподвижным стариком — удаляющийся издевательский хохот пророчил неудачу — манускрипты скользят с колен, из-под плаща. И еще Раймонду Луллию приснилось, что этому сну не суждено кончиться.

…Сироты угодны Богу. Девочка жила с бабушкой все свои тринадцать лет.

Холщовое платье до пят — лиф как мыс и юбка — морем, и крахмальный, в кружевах, чепец: девочка глядела бабушкой, кукольным подобием старшей в доме. Дом светел и беден, и вечерами, когда все дела переделаны, уютно посиживать на крылечке вдвоем. Бабушка говорила о самом простом, житейском, пересказывала наследственный рецепт печения яблок в гратине — тут приторный жаркий дух от печи в пасмурные Сентябрины, тут чай, деликатное позванивание фарфора; или же вновь припоминала былое, но воспоминания рассыпались: пыль, моль, клочья лиц и событий, безнадежность.

— Когда великий Змей пожрет сам себя… — говорила бабушка изредка.

Становилось совершенно ясно: вокруг диска (или шара, незначащая разница) Земли от начала времен обвился великий Змей, вцепившийся в собственный хвост; такой огромный! такой нескончаемый! День и ночь в неутолимой ярости проклятое Творцом диво грызло свою плоть и не могло остановиться; а когда великий Змей пожрет сам себя, наступит конец света.

Так изредка возносилась старческая мысль в холодные сферы эсхатологии, а ноги были перепачканы свежим навозом. Корова с теленком, курица с цыплятами, буйно зеленеющий садик. В доме — книги, книги и книги. И уж совсем странные глаза были у внучки-сиротки.

Никто прилежнее ее не ходил в островерхую церковь. Ей виделись благие сны, а закипающую в ней большую, неназываемую силу она студила молитвой. Так чудно! Стоило ей сильно пожелать чего-либо — и это сбывалось. Порой бывало стыдно за свои желания.

Девочка чувствовала, как меняется в ней душа — ощущение сродни физическому. Но каким горем было проснуться и увидеть свои трусики в крови!

Бабушка как раз, с утра пораньше, затеяла большую стирку. С мокрыми руками в пене, вяло разрумянившаяся, она забормотала об участи всякой женщины.

— Но ты же — не такая! И я не хочу быть женщиной! — расплакалась внучка.

Стыд и раннее горе. Слезы больше глаз — смоляной блеск меж ресниц, взгляд то скользящий, туманный, то — в упорной мысли — кинжальной остроты, пугающе-тяжелый.

Однажды на ярмарке, горластой и сомнительно-нарядной, девочка битый час простояла перед лавочкой со сладостями. Жгла глазами прянично-шоколадные сердечки — даже кабы все мыши из считалки притащили ей свои гроши, все равно денег не достало бы. „Две мыши поплоше несли по два гроша“… И что же? К вечеру, невесть отчего, кондитерская лавка занялась огнем и сгорела дотла. Смущенный, сквозь ресницы, досадливый скос на пепел.

Этакое совпадение — но отчего всегда обращалась в уголь ненавистная молочная каша, если бабушка с внезапным старческим упорством решала накормить ею внучку, и сыпались напасти на головы языкатых соседок, когда они поносили дом и его обитательниц — уже не-женщину и еще не-женщину, и оправдывались самые затейливые сны… „Богу сироты угодны", — любила сказать — с лицом постным и истовым — бабушкина внучка.,

В голой и скупо освещенной комнате сна за деревянным столом сидел долговолосый юноша. Он поднял лицо и оказался Господом нашим Иисусом Христом. — „Просто думай: как поступил бы на моем месте Он, и так поступай сама", — тихо, спокойно посоветовал снящийся.

И еще был кошмар неотвязно ползущих вслед змей, холодных и сплетающихся, бесполезное бегство по коридорам, и святой Николай, правило веры и образ кротости явивший, спас и вступился — и вынес мертвый клубок гадов прочь из детского сна, но сурово и неясно сказал: „В себе! В себе…"

Рост травы и листьев, созревание детского тела. И ей все казалось, что не было начала и конца не будет, и она отягощена не только собственным — здесь и теперь — существованием, но многими чужими жизнями.

И постоянное ожидание чуда. Ощущение высокое, как облака в терзающей глаз сини: соотношение сиюминутного с безмерным, великое счастье разрешения всех тайн жизни. И потом — головные сверлящие боли, дикие глаза, угрюмость деревенской юродивой.

И еще она чувствовала врага. Она его понимала.

— Когда великий Змей пожрет сам себя…

Ночами хотелось стыдного. Кто-то бестелесный льнул поцелуями, гнал кровь по жилам — пожаром. Навязчиво, неостановимо: видения, исполненные нечеловеческой злобы и похоти. Все морочил ее подземный, надземный город с лиловыми гранитами и огнями, она — венчанной царицей, помесью кошки, птицы и женщины — возлежала на гигантском жертвеннике и сама была огромна, подстать разве великому Змею бабушкиных сказок, и каждая пора ее тела — тела исполинского сфинкса — была трепещущей, кровоточащей маткой, и в Каждой поре ее тела копошились неутомимые, неутолимые подданные… И еще потрясение: как же теперь творить крестное знамение оскверненной ручонкой?

Так ошеломляло ее взросление. Непрестанные муки нечистоты делались все острее.

И смутно припоминая предыдущие звенья великой Цепи, девочка была близка к постижению истинной сущности врага, как никто другой. Змей — зло, но он не обвивал собой мира, он сам был миром; он не был извне, он был внутри. Змеем была она сама — она ночная. И нужно было убить гадину.

Бабушка, удрученная летами, не примечала неладного, а соседки давно согласились, что девчонка — сумасшедшая, да и ведьма к тому же.

И высокий холод неба, куда боязно заглядывать — унесет облако, и вечерний пляс огня, жестокого, чистейшего из чистых, и любимая прежде река — все отторгало ее, меченую злом. А тяжесть земли тянула и пугала. Камни, накаленные солнцем, вода мерно плещет. Сидела на моховом камне — точь-в-точь плешь водяника — русалкой, пальцами полоскала. Мигом сорвалась, задыхаясь, огородами — к дому. Не чернота ли от ее пальцев замутила ясные струи? Зло, зло, яд в сердце, все это поднимающееся в ней ведьминское, слитое с тайными влечениями; оттого обречена на сиротство — сама змея!

Одинокие фигуры пугал, — балахонистый мешок на крестовину, драная шляпа подобием головы, — поразительно похожи на распятия. Глумливо и пугающе похожи.

И однажды девочка поняла особенно отчетливо: ждать нечего. Надо душу живу спасать.

Как раз бабушка выбралась в город за рассадой и цветочными семенами.

Как раз приходили и ласково звали во сне покойные родители, лиц которых она никогда не помнила.

Как раз остро изнурил ее утренний час, первый по пробуждении, — слабость, грязь.

И даже нет Августина, доброго германца, коему можно поплакаться в жилетку под слащавые звуки виол, дудок и скрипиц: какое-то празднество у соседей.

Кроха в белой ночной рубашке, дрожала она на краю постели, среди баснословных гор перин и подушек. Точно зимой — или кровь стала холодна по-змеиному?

Но тут в раскрытое оконце вместе с сыростью вплыл тонкий плакальщик-комар. Сделал пару кругов и на миг успокоился на потолке.

Девочка не успела его прихлопнуть или раздумала. Еще звенели комариные жалобы, а она уже висела на шелковом праздничном пояске, среди нарядных веток сушеной рябины и пучков чистотела, зверобоя и душицы.

…Безмерно длительное молчание. Тяжесть искупления равна разве что собственной тяжести. Однообразие столетий, неподвижно созерцаемых.

В том краю, где некогда жила мангуста, знали о пятой форме аватора, боговоплощения: камень, или человек несовершенный. В стране, где греховно оборвалась жизнь бабушкиной внучки, думали, что душа после смерти вечно блаженствует либо вечно томится, не возрождаясь на земле.

Но все и всюду признавали самоубийство тягчайшим преступлением, противодействием вышней воле, низвергающему душу на самое дно начал.

Молчание. Камень.

Дождь и ветер точили его циклопическую сферу, а мысли оставались одними и теми же, трудными и долгими. Спешить некуда.

Была ошибка. Вновь — среди неудач.

А неподалеку змея устроила гнездо. Вползала на камень и грела зябкий жгут своего тела, глядя на солнце немигающими желтыми зрачками. Нежилась и оскверняла гладкую поверхность слизью, а однажды сбросила кожу — подарила камню пестрые и сухие лохмотья, чехол для мгновенной смерти.

Терпение.

А обвала, нередкого в горах, все не было. Змеиные, крупные с грязнотцой яйца начали трескаться, наружу высунулась уйма крохотных головок, и каждая оглядела мир с готовной злобой.

И камень покатился сам. Он шел, сминая в мощно-сокрушающем ходу корявые растеньица, рассыпая дроби мелких, не наделенных душой собратий, шел, дабы раздавить всей накопленной яростью змеиное гнездо.

И уж разумеется, он прошел рядом. Мимо.

…Трамваем из Краевой библиотеки, поздно — город захлебывается ночью, о, мой „Титаник"! Филологи, как им и полагалось, любили книги. Перебор пальцами корешков, совсем фортепианный, и музыка имен: от высочайшей и чистейшей ноты — милая Марина, наивная Марина первых виршей — до привязчивого дрянненького шлягера — новоизданный мусор в размалеванных „суперах". А потом вылавливаешь запыленную редкость не вошедшую в университетские программы, вроде Алоизиюса Бертрана, и ощущаешь потаенную сладость и высокомерие.

Но к Леле привязались шекспировские песенки, и она тихонько ныла себе под нос:

— Ручьями слезы в гроб текли, прощай мой голубок…

Рядом громозились долговязые, в джинсуре, ваганты (все поклоннички), и раздавалось:

— Культура не погибла, пока в совковом трамвае есть хоть один человек, помнящий тонкое имя Лотреамона…

„Я ехала домой"… Романсовое начало… А Леля была совершенно подавлена жизнью и необходимостью мелких ежедневных расчетов — взбиваешь лапками сметану в масло, чтобы не утонуть, — и тут к ней нагнулся высокий старик:

— Вы самая красивая королева.

Вот и все. Спасибо, подумала Леля, дойду домой бодрее.

Да какой дом — приютили добрые люди, родители однокурсника, с которым im Futurum предполагалось супружество; но сначала нужно окончить универ, встать на руки, взять жизнь в свои ноги и т. д. и т. п., ПНД — ЛТП. Миша крепко прильнул к иеговистам, и посему дальше поцелуев с Лелей дело не шло.

— У тебя ключ есть? Мы с предками ночуем на даче, — перегнулся с сиденья напротив ее жених. — Я сейчас до Жэ-дэ доеду.

Прощай, мой голубок.

Сиротство чужих углов, признательность приживалки, достоевские настроения. Радость побыть одной выходные — при всей привязанности к Мишиной семье.

Рядом с худеньким Мишей — его новый друг с польской фамилией; холодные синие глаза, отбеленно-льняные кудри шапкой, красавчик-одуванчик. Перевелся сразу на третий курс филфака бог весть откуда. Любопытно, отчего у Мишеньки в друзьях всегда милые мальчики? Пастырь растет, собирает заблудших овечек. Да, или белого ягненка завитки — такие волосы…

Миша познакомил Лелю с новеньким — „это Станислав, наш человек, а это Леля, моя невеста", — на эпохальном действе, именуемом „озеленение университетской территории". Витал бодрый дух Павки Корчагина, студенты ругались, гремели лопатами о ведра, высаживали щуплые, в почках, прутики. Вовсе он был не наш, чужак, и красота его била в глаза тяжело и странно. И деревца он не сажал, стоял праздно, топил Лельку с ее перемазанными землей руками в стылой синеве.

— Что дождь и ветер? Это чепуха. Мы дождь и ветер видим каждый день… — еле слышно пела Леля, гремел оголтелый трамвай.

Уже к ночи, престранная вещь, настойчиво завопил дверной звонок, и голос этого новенького спрашивал Мишу, непонятливо и упорно. Пришлось впустить.

— Да его нет, они на даче, — объясняла Леля, придерживая халатик, — впрочем, в передней темно.

— А когда будут? — спрашивал Стас.

С ноющим воспоминанием об оставленных на диване шоколаде и Толкиене, растолковывала позднему гостю, что к чему. А сейчас надо торопиться на одиннадцатичасовой автобус, третий номер, возвращайся, потому что Академ — гиблое место, оно глотает академиков, студентов, местных писателей, автобусы и слухи и выплывает в неузнаваемом виде, но вот автобусы пропадают бесследно, и, гляди, приятель, не догнать тебе бешеной тройки!

— Птичка, — сказал вдруг гость и, сняв, аккуратно повесил свою кожаную „косуху" на вешалку.

— А ну, двигай отсюда! — изумилась Леля. И все смоталось в дикий клубок: страшнее самого небывалого кошмара — мужские плечи, ритмично двигающиеся над твоим лицом утопленницы, захлебнувшейся в слезной боли, боль, исторгающая вопли, и тут же „соседи!" — чисто совковый, коммунальный страх.

— Милочка, — бормотнул еще он.

И к чему трепыхаться и пищать славной пичуге, ведь на нежном лице останутся синяки от пальцев, если она по-прежнему будет дергаться, а никто не узнает, да еще кожа пахнет молоком, совсем ребячий запах, и груди беленькие, как молоко, жаль причинять лишнюю боль, лучше уж распахнуть ворота крепости, в которые грозно бьется таран и входит властитель, не знающий поражений.

Так началось мучительство, прикинувшееся любовью.

Живая и говорливая, Леля теперь все больше молчала, белела, когда возлюбленный враг входил в аудиторию. Он же был навязчиво нежен, подстерегал ее в холле после лекций, охотно шутил: „а вот я отцу Михаилу-то исповедаюсь", и в самом деле названивал вечерами в Академ, просил позвать к телефону то Мишу — с ним болтал о студенческих делах, то Лелю — ее спрашивал: „Ты меня любишь? Ты нынче не с Мишкой спишь?.."

Весь семестр — бегство от мучителя по лестницам, дальняя аудитория, 224, где дверь заклинивается ножкой стула и кричи — не кричи. Сновиденческий замедленный ужас бессилия, бесчестья. Оцепенелость, зачарованность птички перед змеей.

И много чего говорил он бедному сердцу, и она жила по-прежнему в мишином доме, и вот в урочный день не пошли месячные, и еще не пошли; „это уж твои проблемы", — отозвался Стас по-американски, все становится проще с голливудскими клише, особливо если произносить их с иронической интонацией.

Самая простая, обыкновенная история. Потолки крашены белой масляной краской, свет отражен и слепит глаза, прозябшее в тебе семя рвут, тянут в пустоту. И после маленькой медицинской операции разросшаяся пустота поселяется внутри, и нерожденное дитя, нежеланный эльф бежит к тебе — и удаляется, он рядом — и нет его, но он вернется следующей ночью, чтобы опять ускользнуть.

А два года тому назад Леля сменила свою фамилию на польскую из сплошных шипящих. Давно минула неврологичка, барбитуратовые сумерки. Уже год сравнялся сыну, горластому бутузу с завидным аппетитом.

Обзавелась своей квартирой — обменяла доставшуюся в наследство от отца. Восстановилась в универе. И даже Миша по-прежнему остался ее другом.

Пани Пшержаевска. Экая благодать.

Подруги по кухням вздыхали: „бывает", подруги, разгорячась, вскрикивали: „ну просто дрянь он у тебя, просто нехороший малый". Не просто. Тут было больше, ознобной кожей чуяла, лопатками.

Он похаживал к ней — тогда, к вялой, затранквилизированной до полного бесчувствия. Кем он себя воображал: конторщиком при черном обелиске или неудачником, вздыхающем о том, как ночь нежна? Ей всегда цитаты пели цикадами, но Станислав отличался завидным хладнокровием, мыслью трезвой — и неисповедимой. Но вот, прячась от людей в белых халатах, утаскивал Лелю в больничный парк и пригибал к древесным корням отловленную дриаду.

Не из-за нежданного же и горького — хоть и не видела отца с пятилетнего возраста — наследства Стас на Леле женился! Да и малыш, избавитель от полунощных наваждений, еще в проекте не значился. Успокоительно было думать, что все-таки любит он ее, и можно даже сглотнуть это самое „по-своему".

„Любовь по Фрейду, жизнь по Кортасару", — так начинал домодельный и далее насквозь „бродский" стих один из филфаковских поэтов.

Вот только страхи. Вот только оцепенение перед мужем, равное немоте обожания.

Однажды на рынке, на пестрой толкучке, среди горжетки из крашеных крысиных шкурок, поддельного парижского „парфюма" и бисерных кошельков Леля выцепила взглядом золоченые свившиеся кольца. Оказалось: колье, серьги и браслетик, стилизованные под змеек, янтарноглазых, с напылением драгметалла на сложные сцепы чешуек. Соблазн.

Дома украсилась и встретила мужа. Сережки приплясывали, браслет сиял, к колье тянулся ручонкой сынок — змеиная мадонна. И муж как-то странно засуетился взором, горько- сморщился: „эт-та што?" — шипом, небрежно.

— Посмотри лучше! Символ… чего? плодородия, мудрости… и еще? — надвинулась грудью, мерцающим кругом.

— Так что-то, — и уже шел в свою комнату, непривычно тих, а Леля пыталась припомнить лекции по философии религии: змея, закусившая собственный хвост (студенты острили: „змея, закусывающая собственным хвостом"), пространство, замкнутое на себя, и еще что-то, смутно тревожащее, забытое. Собственно, вот грубая ошибка: „символ чего-то" — так сведущие люди не говорят, символ есть символ, а истолкования — всего лишь истолкования, но ее участь — оставаться в стаде профанов, у нее вон бэбик утомился теребить колье и требует куриной ножки, зовомой в честь американского президента: „изБУШка-избушка… На курьих ножках…"

Ночью, уже истерзанная мужним ненасытством, вспомнила вдруг давнюю экскурсию, громадное и академически вылизанное полотно „Медный змий", Бруни, ага… Моисей и Аарон, заклясть змея, спастись от него можно, сделав его изображение, и тут же припомнилось проклятие ветхозаветное змию: „и будешь ты пресмыкаться по земле, и пищей твоей будет прах" — и еще повеление сокрушить главу гадины. Вставать за Библией, сверять канонический текст с мысленным не хотелось.

Новые украшения пропали через неделю. Всю неделю Стас был вяловат и безобиден, а тут взъелся, утренний скандал, обеденный (обыденный) скандал, и из-за чего? „У вас молоко убежало". Леля исходила слезами, от безобразных оплеух багровело лицо, и страшнее всего была необходимость как ни в чем не бывало садиться за стол и обедать.

Нелепее версии не придумать: малыш-де заиграл. Уронил, закатил за шкафы (диван, ванну) и колье, и сережки, и браслет. Годовалая кроха! Смех. Уползли змейки.

Настоящее несчастье только брезжило впереди. И воспоследовавший за ним крах, гибель всему или конечное освобождение, это как посмотреть, да вот посмотреть-то стало некому.

В университет прибыли американские студенты. И с ними Мэри, разумеется, богачка, хотя по джинсам и лохмам этого не угадать. Разумеется, стрекозиные мощи.

Страшноватой была декадентская худоба заокеанской гостьи, и чрезмерная озвученность каждого движения — поток звонкой болтовни изливался непрерывно и безмятежно, и поминутно повторялось: „извините за ошибки в акценте"… Как не извинить! Сантиментальная горячка. И вот Стас стал мелькать повсюду, где были эти очки и ключицы. И замолола филфаковская мельница.

Отшучивался, делал жене глаза большие — синие. Всегда был мастером уклоняться. И Леля уже ничего не понимала. Телефон снова стал мучителем — топил в волнах чужеземных интонаций с неверными ударениями, извините ошибки в акценте. Малыша на время взяла погостить, понянчить бабушка, дома было смутно. Пожалуй, так худо не было никогда. Этой ночью, одна, Леля криком кричала: „Господи! Помоги!" — не в силах ничего иного прибавить из-за немыслимого камня на груди.

Пан Пшержаевский изводил ее и раньше, во все время беременности, — измены, ложь. Но тут-то, с этой-то! Дичь, гиль, бред.

— Я от тебя ухожу, — сказал, явившись утром и утомясь от ее упреков и проклятий. — Мэри делает мне приглашение в Штаты, а там поглядим. Ты же умная женщина, лапочка. Устроюсь — буду присылать вам денежку.

Говорил приятно и разумно, и чуть играя, и все представлялось гораздо проще и даже смехотворно. Вот бы посмеяться. Но Леля вовсе не хотела быть умной женщиной, и все спрашивала, любит ли он американку. Поглядел с сожалением:

— Ну, мать, ты даешь… — и глаза увел.

— А меня ты не любишь?

— Лапочка, я себя люблю.

— А сына, сына?

— Прекратить спекуляции!

Обозлился. И тут же: „плакать не надо", и сильные ладони обняли жену, успокаивая. Зевок, еще, надо поспать и тебе и мне, портьеры на окна, занавес нашему театрику, баиньки. Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила.

И, уже засыпая, весь свернувшись вокруг нее, забормотал:

— Ну ты и сука, кошечка моя. А отчего тебя всегда хочется?..

И шли недели. „Завтра уйду, Сегодня еще побуду". Позолота сыпалась, а свиная кожа оставалась: муж откровенно тешился ее терзаниями. „Мучить приятно"…

Леля, ослепленная бедой и безнадежной, ненужной нежностью, вдруг прозрела: она пригрела на груди змею. Самую подколодную. Это все объясняло, и ни к чему примерять железный венец мигрени, виноватить себя и пытаться осмыслить случившееся.

Стас лежал на диване в позе врубелевского демона. Руки заломлены над головой, в глазах — тоска.

— Скучно с тобой, птичка. Уж очень ты предсказуема.

— Да-да, — соглашалась, не слушая, жена. Стеснение вспоминающего сердца и новая решимость.

— А ты ведь стареешь, детка. Что от тебя останется лет через пяток? Ну, поди-ка ко мне, поди.

Засыпал затем сладко и тихо, а она стерегла его дыхание. Стерегла и считала, сколько раз он сбрасывал кожу, вспоминала, как умел прельщать и жалить. История была крайне проста, но ведь всегда нужно раздавить гадюку.

И вот, пока он крепко спал („шкрепко шпал“), Леля на цыпочках подошла к кладовке и извлекла молоточек с рифленой насадкой для отбивных. Не тронь змею спящую — а она и не собиралась трогать, она ударила, целясь в голову; подушка расцветилась алым, а лоб мужа украсился геометрически правильным, вафельным узором. Убила? Глаза мужа открылись.

— Что это ты делаешь, Леля, ты что это делаешь? — и он начал садиться, очень медленно, как во сне.

Только не глядеть змее в зрачки, только не глядеть — и она все била его, стараясь размозжить череп, маленьким увесистым молоточком из кухонного набора, который они купили в свое время в Торговом Центре, и еще там же приобрели набор столовых ножей, потом надо будет вырезать у змеи сердце — но у змеи сердца может быть два, и где искать второе? А он все повторял ее имя, все звал: „Леля, Леля, Леля, Леля“, и уже прощался: „Леля, пока-пока", и вот потекли змеиные мозги, и потекла змеиная кровь, и все было кончено, навсегда, наконец-то. И тогда она обняла неподвижное тело, вытянулась рядом на постели и умерла.

…Взошло солнце. Запела птица, приветствуя его. В кустах шевельнулась змея и пристально посмотрела на птицу.

1994

Кир Булычев

ПРИШЕЛЬЦЫ НЕ К НАМ

Старик Ложкин, почетный пенсионер Великого Гусляра, постучал к Корнелию Ивановичу, когда тот доедал компот „Дары Гонолулу", купленный обленившейся Ксенией в магазине „Альмавива", открытом супругами Савичами на площади Землепроходцев. С прошлого года этой площади возвратили историческое наименование Скотский выгон, однако жители Гусляра все еще редко его употребляют. Нелегко происходит реинкарнация исконных ценностей!

— Корнелий, — сказал Ложкин. — Опять прилетели.

— Кто прилетел? — спросил Корнелий.

— Пришельцы.

— Какого вида?

— Не знаю.

— Почему? Невидимые?

— Нет, что-то они не опускаются. Уже полчаса как над площадью кружат, а не опускаются.

— А чем я тебе могу помочь? — спросил Корнелий.

— Ты не мне должен помочь, а всему человечеству. Как нам с ними в контакт войти? Может быть надо предотвратить конфликт? Может быть они готовятся нас истребить?

Корнелий тяжело вздохнул, отложил ложку, отмахнулся от экзотического аромата.

— Зря ты иностранными продуктами себя балуешь, — заметил Ложкин. — Когда они кончатся, тосковать будешь.

Корнелий не ответил соседу, а крикнул жене:

— Ксюша, я на минутку, на небо взгляну и обратно.

Выйдя на двор, Корнелий закинул лицо к небу. И в самом деле над желтеющей кроной липы виднелся край висящего над городом космического корабля.

— Значительный корабль, — сказал Удалов. — Давно таких не видал.

— Может завоевывать будут, — ответил Ложкин.

— Зови Сашу, — приказал Корнелий. В тяжелые моменты жизни в этом пожилом, полном, лысом человеке пробуждается некий Наполеон, который всегда готов взять огонь на себя.

Ложкин подбежал к приоткрытому окну первого этажа и принялся звать Сашу Грубина. Саша Грубин долго не отзывался — оказалось у него были в гостях благодетели, та категория людей, которых в больших городах, подверженных иностранным влияниям, называют спонсорами. В благодетелях состояли бывший редактор городской газеты Малюжкин и кожушонка Глаша, посол небольшого лесного народа кожухов в Великом Гусляре. Совместно они создавали горнодобывающее предприятие, но не о нем сейчас речь. Главное заключается в том, что это предприятие „Недра-Гусь“ субсидировало будущий кругосветный полет Саши Грубина на воздушном шаре, а на шаре руками девушек из текстильного техникума было вышито метровыми буквами: „Недра-Гусь! Повезет, за что не возьмусь!"

— Что случилось? — спросил Саша Грубин, высовывая в окно поседевшую, но еще буйную шевелюру. — Что могло привести сюда моих друзей во время обеденного перерыва?

Все засмеялись веселой шутке Грубина, но тут Удалов оборвал смех, сказав:

— А вот на небо поглядеть, это вам чуждо!

— Что случилось? — с этим вопросом благодетели и Грубин выбежали во двор и тоже увидели космический корабль пришельцев.

— Пришельцы, однако, — сказала скуластая Глаша.

— Если это, конечно, пришельцы, а не замаскированная налоговая инспекция, — ответил осторожный и подозрительный Малюжкин.

— Пришельцы, — уверенно произнес Удалов. — Таких кораблей в налоговой инспекции пока нет.

— Я сам видел, как они опустились! — поддержал Удалова старик Ложкин. — Сначала была звездочка, потом она превратилась в тарелочку.

Беседуя, они отошли на середину двора, чтобы лучше разглядеть корабль.

Он представлял собой диск, очевидно колоссальных размеров, что подчеркивалось тремя рядами из сотен круглых иллюминаторов, а также различными надстройками поверх диска.

— Ну что ж, — сказал Удалов, — давай, Саша, выходи на связь на галактической волне.

Галактический передатчик стоял у Саши на письменном столе и если возникала необходимость о чем-то поговорить с Космосом, то Саша никогда никому не отказывал.

Сам Удалов сопровождал Сашу на переговоры, но остальных попросил подождать на дворе, не создавать толкотни. И никто не посмел возразить Удалову, хотя, конечно, хотелось послушать инопланетян — зачем прилетели, что за намерения ими руководят, будут ли завоевывать или наоборот, намерены дружить.

В большой комнате Грубина, набитой приборами и книгами было неопрятно и полутемно, к тому же зрители торчали у окна, застя свет.

Грубин быстро отыскал на экране пульсацию, соответствующую инопланетному гостю и когда она сформировалась, вызвал корабль на нужной волне.

— Отзовитесь, — сказал он. — Зачем прилетели?

Корабль не ответил.

— Повторяю, — настаивал Грубин. — Мы, жители свободной планеты Земля, настаиваем на вашем ответе.

— Нужно будет, ответим, — послышался в динамике грубый голос с неизвестным акцентом. — Сначала надо разобраться.

— В чем будете разбираться? — спросил Удалов.

В ответ царило молчание.

Больше ни слова от визитера добиться не удалось.

Отчаявшись наладить контакт, Грубин с Удаловым вышли наружу. Остальные настороженно молчали, не смея нарушать ход мыслей Корнелия Ивановича.

— Придется подниматься, — сообщил он, наконец.

— Да, — согласился Грубин. — Придется подниматься.

Глаша заголосила, сообразила, что подниматься придется на рекламном шаре, но Малюжкин ее остановил:

— В интересах человечества, — сказал он. — Придется рискнуть.

— А если собьют? — спросила Глаша.

— Вся Галактика увидит нашу фирму, — ответил Малюжкин. — Большими буквами в языках пламени.

— Окстись! — осерчал Ложкин. — Там же на борту наш человек, а ты — в языках пламени.

— Значит, обойдется, — сразу же поправился Малюжкин и бессмысленно улыбнулся. Так всегда улыбаются миллионеры, когда их уличают в обмане трудящихся.

Все вместе пошли на поле за церковь Параскевы Пятницы, где в пустом гараже хранился воздушный шар. Корабль пришельцев так же висел посреди неба, ничего не излучая и не показывая признаков жизни. У многих жителей города возникало от этого паршивое ощущение, как будто ходишь под плохо привязанной связкой арматуры или нависшей скалой, готовой рухнуть от слабого движения воздуха. Но люди в Великом Гусляре ко многому привыкли, они продолжали ходить по улицам, дети бегали в школу, а матери готовились рожать.

Воздушный шар резво разложили на траве, разогнав гуляющих там собачников, затем принесли горелку и принялись надувать. Шар уже не был новостью для гуслярцев и на него обращали внимание не многим больше, чем на летающую тарелку.

В открытую корзину шара забрались Удалов с Трубиным. Хотел забраться и Ложкин, но ему не велели из-за пожилого возраста.

* * *

Осень была ранняя, теплая, именуемая в наших краях бабьим летом. Даже на высоте было не холодно.

Удалов глядел вниз, на родной город, панорама которого постепенно расширяясь, разворачивалась под ногами. Улицы с каждой секундой становились уже, дома — ниже и теснее друг к дружке, к городу приблизились леса и заречные заросли…

— Нет, ты только погляди! — услышал задумавшийся об относительности жизненных ценностей Удалов удивленный голос Грубина.

Он обернулся на крик и поразился не менее своего спутника.

Оказалось, что они достигли корабля пришельцев куда раньше, чем рассчитывали. Висел он не под самыми облаками, как казалось наблюдателю с земли, а немного повыше церковной колокольни. И лишь по причине отсутствия в небе предметов, с которыми его можно было сравнить, казался таким гигантским, правда, он был все равно раза в три побольше диаметром, чем воздушный шар фирмы „Недра~Гусь“, то есть, внушителен. Но если бы вы полчаса назад спросили о размерах корабля Удалова, он сказал бы, что тот в несколько раз превышает размерами футбольное поле.

Находясь в корзине воздушного шара Удалов стал привлекать к себе внимание пришельцев, размахивая руками и подавая сигналы голосом. Однако ответных сигналов с корабля не поступало, хотя Грубин уверял, что видит в иллюминаторах миниатюрные головки космонавтов, которые глядят на воздушный шар и немного* двигаются.

Воздушный шар имеет малые возможности для маневра и поэтому даже толком облететь пришельцев не удалось. Поднялись повыше, поглядели сверху на антенны и оборонительные системы корабля в надежде на то, что действия воздушного шара не будут сочтены враждебными — хоть ракеты и пушки корабля были невелики, убить можно и иголкой.

Покружившись возле таинственного пришельца, воздушный шар пошел вниз. И вскоре без особых приключений опустился на поле, где его поджидали остальные.

— Ну как? Вы живы? — с таким криком кинулась к шару кожушонка Глаша и стала гладить его корзину, видно уж и не надеялась дождаться свою собственность обратно.

— Что они сказали? — спросил Ложкин.

— Отмалчиваются, — ответил Удалов.

— Плохо дело, — сказал Ложкин. — Надо ПВО вызывать.

— Погоди с ПВО, — ответил Удалов. — Тут неувязка с размерами получается.

И он рассказал о том, что корабль рассчитан не на людей, а на существ малого размера, судя по приблизительным измерениям, для существ двух-трех сантиметровых, меньше мышки, ну примерно как небольшие оловянные солдатики.

Эта информация заставила всех задуматься. Разумеется, Космос полон тайн и загадок, но раньше таких лилипутов в окрестностях Земли не встречалось.

— И что же будем делать? — спросил Малюжкин.

— Ждать, — твердо ответил Удалов, в голове которого уже созрел план, связанный с его жизненным опытом.

Удалов поделился своим планом только с Грубиным, потому что ему нужен был помощник.

— Саша, — объяснил он ситуацию Грубину, — ведь они не зря прилетели. Если зря прилетают, то покружат, поснимают, поглазеют — и домой. А эти уже вторые сутки висят, многим даже надоели. Значит, планируют.

— Ты прав, Корнелий, — согласился Грубин.

— А раз планируют, значит, выйдут на связь.

— Точно.

— И наша с тобой задача узнать — кто с ними на связи. Мало ли какие опасности могут исходить для нашего с тобой города от такого странного союза?

Согласившись на этом, друзья взяли бинокль и, разделившись на шестичасовые смены, стали вести наблюдение за кораблем с крыши дома № 16, надеясь, что долго это дежурство не продлится, по крайней мере не до осенних холодов, не до того, как истощится терпение ревнивой Ксении.

Идея Удалова дала плоды на вторую ночь. Отбив очередную проверку Ксении, которая была в глубине души уверена, что к Удалову на крышу лазает на свидание небезызвестная Риммка, Корнелий вновь взялся за бинокль и увидел, как от корабля отделился небольшой предмет круглой формы и медленно спланировал к земле.

Поднаторевший в космических делах Удалов тут же определил предмет, как посадочный катер. Он оказался прав! Пришельцы вышли на связь!

Корнелий проследил место, куда спустился катер — продовольственный магазин № 2 „Гастроном" и, спустившись по пожарной лестнице, стукнул кулаком в окно Грубину.

Грубин спал одетым и потому тут же выскочил в окно и побежал следом за Удаловым.

Но как ни спешили друзья, они опоздали.

Магазин был, разумеется, закрыт, сторож, разумеется, спал непробудно и будить его не следовало. Удалов поспешил вокруг магазина, разыскивая место, через которое катер мог проникнуть внутрь, либо надеясь отыскать посадочное судно в непосредственной близости от гастронома.

Вторая версия оказалась точнее.

На заднем, хозяйственном дворе гастронома, в одном из деревянных, без крышки ящиков, что были раскиданы по асфальту, и находился искомый катер. Однако, так как Удалов не догадался о ящике, как о месте укрытия, он потерял минуту или две. Он стоял посреди хозяйственного двора и крутил головой, когда из ящика поднялся матовый шар и, набирая скорость, помчался в небо.

— Стой! — крикнул вслед катеру Грубин.

А Удалов молча бросился к ящику, надеясь увидеть связников.

Но и тут опоздал.

Ящик был пуст. Только два или три таракана разбежались по щелям под грозным взглядом Корнелия Ивановича.

Не солоно хлебавши Грубин с Удаловым вернулись домой. Больше сидеть на крыше не было смысла. Пришельцы уже сделали свое дело — но что это было за дело, осталось неизвестным.

* * *

Ясность в ситуацию внесла Ксения Удалова, когда на следующее утро кормила мужа яичницей. Она уже побывала на рынке и в магазине, так что в городе от нее секретов не оставалось.

— Ну что, зря сидел на крыше? — спросила она ехидно.

— Не совсем так, — ответил невыспавшийся Удалов. — Односторонний контакт все же произошел — мы за ними наблюдали и проследили место посадки. На дворе гастронома.

Удалов никогда ничего не скрывал от Ксении. И хотя ее мало волновали космические проблемы, для средней гуслярской женщины она была в них достаточно информирована.

— И что дальше? — спросила Ксения.

— К сожалению, это пока не прояснилось, — признался Удалов.

— Никого не увидели?

— Кроме тараканов, никого, — вздохнул Корнелий. — Пустой номер.

— Вот именно, — сказала Ксения. — Люди то же самое говорят.

— Что говорят люди? — насторожился Удалов. Его всегда интересовало общественное мнение. У общественного мнения, которое, конечно, склонно преувеличивать всякую чепуховину, есть свои законы и по этим законам оно порой удивляет прозрениями.

— А люди врать не будут, — ответила Ксения. — Они с тобой согласны.

— А я ничего такого не сказал, чтобы со мной соглашаться.

— Сказал, ангел мой, сказал, — ответила Ксения. — Сказал, что твои пришельцы, — тут она показала пальцем в потолок, напоминая, что корабль мелких пришельцев все еще висит над городом, — к тараканам прилетели.

— Что?

— Весь народ уже знает.

— Да ты с ума сошла! На что им тараканы?

— Родственники им, — ответила Ксения. — Из одной расы. Так сказать, из одной весовой категории.

— Нет! — закричал Удалов. — Быть того не может, потому что тараканы неразумные, отсталые, безмозглые насекомые!

— Ты так думаешь? А если это так, почему они за наш счет живут и ничем их вывести нельзя? Почему люди всегда терпят поражение в борьбе с тараканами?

Ксения говорила, встав в позу оратора и текст у нее получился торжественным.

— Ну уж поражение… — неуверенно возразил Удалов.

— А вот теперь сомнений у тебя не будет. Эти, что наверху, прилетели специально, чтобы защитить тараканов от наших нападок, от истребления. По тараканьей жалобе.

— Ну уж… — и тут взгляд Корнелия упал на небольшое черное существо, которое стояло на диванной подушке и поводило в воздухе передними лапками. Это был крупный таракан-пруссак, таких Удалов даже на кухне редко видел, а уж чтобы такое неприятное насекомое осмелилось выйти на свет днем — было немыслимо.

— Это еще что? — Корнелий стал искать глазами, чем бы смахнуть на пол и раздавить вечного человеческого противника, но Ксения, догадавшись, схватила его за руку.

— Корнюша, опомнись! — закричала она. — Внуков пожалей.

Ксения висела на руке Удалова и тот, удивившись, спросил:

— Ты-то чего испугалась?

Ему почудилось, что таракан, которого резкие движения Удалова вовсе не испугали и не заставили спрятаться, слегка улыбается. Затем он пригладил усы передней лапкой!

— Дай я его хоть с дивана сгоню, — сказал, сдаваясь, Корнелий.

— Захотят, сами уйдут, — сказала Ксения о таракане, как говорят о сумасбродном барине, которого нельзя раздражать и дразнить.

— Откуда ты набралась этой чепухи? — грозно спросил Удалов, отворачиваясь от дивана и нахального таракана.

— Люди говорят, — ответила Ксения. — Люди врать не будут.

— И что же еще они говорят?

— А то говорят, что тараканы объединились и послали к своим собратьям послание, что мы, люди, их угнетаем и уничтожаем. И потому они просят помощи.

— А эти прилетели! — сарказм бушевал в голосе Удалова.

— А эти прилетели, — ответила Ксения мирно, собирая крошки на блюдечко и капая туда же варенья. — И не только в Гусляр. Говорят, что уже над всеми городами Земли они повисли. И скоро выйдет приказ, чтобы люди отдали всю власть тараканам и подчинились им во всем. Чтобы любили, кормили и так далее.

— Что такое „так далее"? — подавленно спросил Удалов.

— А это нам тараканы сами скажут, — пояснила Ксения. — Говорят, что будут девушек наших брать в гаремы, что запрягать нас будут в ихние кареты, а еще положено будет спать с тараканами, потому что тараканы уважают человеческое тепло.

— Еще чего не хватало! — Удалов в гневе обернулся к пруссаку, но тот уже был не один — на подушке сидело и стояло штук двадцать тараканов.

Удалов не успел даже дотронуться до них, как Ксения ласковым голосом заблеяла:

— Миленькие мои, голодненькие, идите, покушайте, подкрепитесь.

И с ужасом Удалов наблюдал за тем, как тараканы вереницей пересекли пол, поднялись по ножке стола, окружили блюдце с едой и принялись дружно питаться.

В отвращении Удалов погрозил тараканам кулаком и увидел, как самый крупный из тараканов погрозил ему лапкой в ответ.

Тараканы, прознавшие, что наконец-то историческая справедливость, как они ее, паразиты, понимали, восторжествовала и теперь они с людьми поменялись местами, в течение нескольких минут вылезли из всех укрытий и темных мест. Они и в самом деле нагло заходили в места общественного питания, в столовые, в ресторан „Гусь“, в коммерческие кафе и даже в служебные буфеты, всюду требуя лучшей еды, и были совершенно ненасытны. К тому же они умудрялись хапать куда больше, чем были в состоянии сожрать и разбрасывали объедки по всему городу.

Удалов как раз пришел к городскому голове Коле Белосельскому, чтобы спросить его совета — что делать, как жить дальше под тараканами и нельзя ли вызвать из центра ракетную дивизию, когда делегация из нескольких крупных тараканов выставила Белосельского из кабинета, сказав, что он числится в главных тараканьих врагах и потому отныне ему вход в помещение запрещен.

— На что я надеюсь, — сказал Белосельский, стоя на лестнице, — так это на их внутренние дрязги. Мне звонили из райпищеторга, что отмечен первый конфликт между рыжими, и черными тараканами.

— Дай-то бог, — ответил Удалов.

Они помолчали. Из оставленного кабинета доносилось шуршание. Тараканы уничтожали неприятные им бумаги.

Прибежал Савич. Он был разорен. Его магазин подвергся нападению. Наиболее нахальные тараканы потребовали, чтобы его жена Ванда открывала для них консервные банки, в ином случае грозились обесчестить.

Но наибольшая сенсация ожидала Удалова, когда он добрался до дома. Это путешествие заняло времени куда больше чем обычно, потому что по улицам семьями фланировали тараканы и приходилось их пропускать. Сенсация заключалась в том, что пресловутая Римма сделала предложение руки и тела старшему таракану их дома и получила милостивое согласие. Церемония была назначена на ближайшее время…

* * *

— Черт знает что, — мрачно сказал Трубин, стоя у стола для домино во дворе их дома. — Может быть эвакуировать население? У нас же воздушный шар есть.

— Куда бежать? — вздохнул Удалов. — Если над каждым городом планеты по такому кораблю висит. Они же все продумали и, пока мы ушами болтали, подготовили переворот со всей тщательностью. Что ты будешь делать — на земле каждый наш шаг контролируется тараканами, а на небе висят враждебные космические корабли тараканьих покровителей. И как только мы допустили, чтобы они связались между собой?

— Я слышал, — сказал Грубин, — что какой-то таракан пробрался на земной космический корабль. Может даже с семьей. А дальше все — дело техники.

— Интересно, они людей потом начнут истреблять или нет?

— В их среде на этот счет нет согласия, — ответил Грубин. — Но если сегодня они этого не планируют, то через год — другой бесконтрольного размножения обязательно возьмутся уничтожать людей.

Они помолчали.

Корабль тараканьих союзников висел над ними как карающий дамоклов меч.

— Да, — сказал незаметно подошедший Ложкин, — не следовало нам так их уничтожать. В чем-то по большому счету мы сами виноваты.

Небольшой; но строгого вида рыжий таракан сидел у него на ухе и видно осуществлял цензуру высказываний почетного пенсионера.

— Нет, сказал Удалов. — Вы как хотите, а я не сдамся. Я в леса уйду. В лес тараканы не сунутся. В шалаше буду жить.

Остальные молчали. План Удалова показался им наивным. Сила силу ломит.

Издалека доносилась музыка, бухал барабан, взвизгивала скрипка — свадьба Риммы была в полном разгаре.

Ночью тараканы набились к Удаловым в постель — им нравилось ночевать на простынях и жаться к человеческим телам. Удаловы сбежали и сидели кое-как одетые на лестнице, благо не холодно. Другие соседи разделяли их изгнание.

Не спалось. Было стыдно и больно за человечество.

— И чего мы их раньше не передавили! — прошептала жена Ложкина.

— Тише, — попросил ее муж. — Они же с тарелочки подслушивают.

— Вот именно, — сказал проходивший мимо таракан.

И тогда над плохо спавшей встревоженной землей разнесся казалось бы негромкий, но всепроникающий голос с корабля пришельцев:

— Тараканы Великого Гусляра! Ваш час пробил. Просим всех собраться на поляне за церковью Параскевы Пятницы для торжественного посещения корабля ваших собратьев и союзников. Гарантируются бесплатные подарки и питание.

И тут по всему городу прошло шуршание — в путь двинулись миллионы тараканов. Пьяный Малюжкин, проходивший в то время по площади, был потрясен зрелищем сплошного шевелящегося покрова, на несколько сантиметров покрывшего траву. В ужасе Малюжкин застыл, не сделав следующего шага и увидел как на космическом корабле раскрылись широкие по его масштабам ворота и оттуда к Земле протянулся зеленый луч. По лучу, как по пандусу, широким потоком потекли счастливые победители — тараканы. Один из последних, ожидавших своей очереди, заметил несчастного Малюжкина, и пискнул ему:

— Историческая справедливость рано или поздно всегда торжествует. Угнетенные массы поднимаются против угнетателей и нашим врагом становится страшно, зачем только они родились на свет!

— Я в жизни не раздавил ни одного таракана, — возразил ему Малюжкин.

— Из отвращения, а не из гуманизма! — рявкнул таракан. — А другие, даже дети — они нас сотнями уничтожали. И учтите, что когда мы вернемся с подарками и инструкциями, то возьмемся за вас всерьез.

С этими словами последний таракан поспешил вверх по зеленому лучу и вскоре скрылся в чреве корабля пришельцев. Люк закрылся. Наступила тишина.

Люди начали выходить из домов и смотреть наверх. Что-то будет, когда возвратятся тараканы? Постепенно уныние все более охватывало людей. Некоторые стенали, другие рыдали.

И тут, когда напряженное ожидание беды полностью охватило жителей Великого Гусляра, рядом с кораблем образовалось светящееся пятнышко, которое превратилось в небольшой посадочный катер, помчавшийся к земле. На полпути к ней он, видный из любого окна и с любой улицы, замер.

Свечение вокруг шарообразного катера становилось все ярче, распространялось во все стороны, пока не превратилось в овальный вогнутый экран в несколько метров диаметром.

И тогда все жители города впервые увидели пришельца, спасителя тараканов, который решил лично обратиться к людям.

Обитатель корабля и в самом деле был отдаленно похож на таракана, вернее, скажем, на насекомое тараканьего семейства. Но надо признать, что было множество различий — например у пришельцев были куда более крупные головы, более выразительные глаза, передние лапы заканчивались несколькими пальцами, в одной руке пришелец даже держал сигарету. И самое главное заключалось в том, что пришелец был одет. Скудно, но со вкусом.

— Господа, — обратился пришелец к замершим людям. — Простите, что заставили вас поволноваться. Но нашей вины в том нет. Вы сами придумали и распространили лживые слухи. И сами стали их жертвой. Нам даже трудно понять, как вы могли попасться на такую дешевую удочку. К сожалению мы не могли вас успокоить раньше, так как тогда рухнула бы схема, столь тщательно продуманная и не раз опробованная нами. На самом деле наш корабль — один из эскадры кораблей, направленных на Землю для истребления безмозглых наглых тараканов, которых развелось у вас видимо-невидимо, и которые стали просто стихийным бедствием. Они пожирают, что не попадя и еще пугают детей. Простите нас за то, что из-за необходимого соблюдения тайны вы вынуждены были терпеть, как распустились и обнаглели тараканы, всерьез поверившие в сплетню о том, что если мы с ними одного размера и несколько схожего вида, то мы обязаны быть их друзьями и союзниками. Но теперь ваши мучения кончены. Глупые тараканы завлечены на наш корабль и уже сожжены в печке. Больше тараканов на Земле нет! Спите спокойно.

И на этих словах экран потускнел и погас, катер возвратился к кораблю и растворился в нем.

Люди не могли поверить своему счастью.

На этот раз обошлось!

Были предприняты попытки отыскать виновного за распространение страшной сплетни, но, конечно же, виновною не нашли.

Несмотря на поздний час, никому не хотелось расходиться.

Молодой Гаврилов принес магнитофон и люди танцевали на площади под его музыку. Некоторые торговцы открыли свои магазины и бесплатно или дешево раздавали свои товары. Это была чудесная, славная, дружная ночь.

Когда шли домой, Удалов спросил Грубина:

— И чего же они на тараканов взъелись?

— Я думаю, что им за них стыдно. Как бы существа одного племени, но одни интеллигентные и гуманные, а другие — ну просто мелкие хищники!

Удалов согласно кивнул головой.

— Улетает, улетает! — крикнул кто-то в толпе.

И в самом деле темное округлое тело корабля пришельцев растворилось в черном небе.

Ксения взяла мужа под руку.

— Вот оно — счастье, — сказала она. — А ведь мы живем и не чувствуем его, пока не случится беда.

Так, прижавшись друг к другу, словно в молодости, они поднялись на второй этаж.

Попили чаю.

Перед сном Удалов пошел мыться.

На краю рукомойника сидел похожий на таракана, но куда более приятный на вид пришелец из корабля и шевелил усами.

— Ты чего? — удивился Удалов. — Опоздал вернуться?

— Я теперь здесь буду жить, — сказал пришелец. — Вместо таракана.

— Как так? Вы же сами сказали…

— А крошки будешь оставлять мне на кухонном столе, — приказал пришелец.

Content

ПРОЗА СИБИРИ
№ 2 1995 г

„СВОБОДА КАЖДОГО ЕСТЬ УСЛОВИЕ СВОБОДЫ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ….“ Интервью с Борисом Натановичем Стругацким (специально для журнала „Проза Сибири")

Александр Рубан СОН ВОЙНЫ (ШТАТСКАЯ УТОПИЯ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Ульяна Глебова СТАРЫЙ ТРУП ЛУЧШЕ НОВЫХ ДВУХ

Евгений Пинаев ОДИНОКИЙ ПАРУС

Евгений Пинаев СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС

Владислав Крапивин БИТАНГО

Михаил Успенский ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ КОРОЛЬ роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Юлия Старцева УБИТЬ ЗМЕЮ (Джатаки о перерождениях)

Кир Булычев ПРИШЕЛЬЦЫ НЕ К НАМ