Бычков А. С.

Переспать с идиотом

«И тогда сказал гром

ДА

Датта: что же мы дали?»

Т. С. Элиот

Часть 1

Рок

1

И, заметив эту странную женщину, он заметил как бы и себя – какое-то свое странное присутствие. Вот, он просто проходит мимо нее, а она просто сидит. Она сидела в зале, на задних рядах одна, среди пустых стульев, как будто ее забыли взрослые, они заняты, взрослые, но они непременно вспомнят и, конечно, за ней придут. А ей пока можно тихо посидеть в своем так вдруг открывающемся присутствии; на сцене представление уже закончилось, зато начинается вокруг – встают, скрипят стульями, разговаривают, разглядывают и, шаркая, шурша, медленно продвигаются к выходу и постепенно, толчками, выталкиваются из зала. И ей как бы открывается, что это есть – пустеющий зал, тихие стулья, пустая подслеповатая сцена, что даже важнее, чем сцена наполненная, хотя спектакль, конечно, еще клубится и о нем можно бы и поговорить, обсудить игру актеров, излишне резкий свет, решение режиссера.

Егор был уже в вагоне – среди других лиц, плеч и голов, и рук, держащихся за длинное блестящее и горизонтальное сверху, короткое и вертикальное внизу, что не дает упасть при ускорении всего, при торможении всего, что было вокруг, что окружало, что было необходимым и чужим, странным и непонятным, зачем это все, и при этом, конечно, понятным, что это просто внутри вагона, что для всех это вагон метро, вид транспорта, как мысль и ее воплощение, так можно быстро попадать из одного пункта в другой через тоннель, а не тащиться еле-еле, разглядывая что-то по сторонам – дома, облака, деревья, собак, машины, столбы и маленьких сутулых прохожих. Уже давно гремел, смазывая, сбивая и разбрасывая по сторонам, поезд, а Егор все не мог забыть, как он вдруг заметил там, в зале, приятеля – белый, как анальгин, вспыхивающий и белеющий лицом, Сергей присел вдруг рядом с ней, и они так весело о чем-то заговорили, что от зависти или от чего-то еще Егор вдруг не выдержал и крикнул ему, выкрикнул его имя, чтобы взамен и его приятель вызвал Егора из толпы приветствием, дал повод внедриться в их веселый разговор, стать внедренным, стать одним из них, третьим, через свое мнение о спектакле, чтобы потом уже пить с ними, как один из них – джин, кофе, виски, сок – где-нибудь в баре, где можно продолжать весело болтать, шалить, быть может, даже, начиная и флиртовать с этой женщиной, взбалтывать ложечкой в бокале под ее смех и незаметно и упруго уже отталкиваться словами от приятеля, от его имени и присутствия, как на веслах, как на лодке, чтобы невидимо и весело приближаться, становиться ближе в каком-то невидимом – к ней.

И что всего-навсего, будучи действительно познакомленным, действительно представленным, был почему-то отправлен в противоположную сторону, отправлен самим же собой. А они – женщина и Сергей – отправились по улице назад, как они сказали, что они пойдут назад, что им надо обратно.

Так, пожав приятелю вялую и потную руку, и слегка, и вежливо, с каким-то едва заметным намеком, поклонившись и женщине, что ему было очень приятно познакомиться, он добавил напоследок и «счастливо», как бы отпуская и их, и себя, словно бы уже легко поднимаясь на каком-то дирижабле, подарив это «счастливо» и себе, и им, что он такой легкий доброжелательный человек, каким он и должен спрятаться и остаться в ее памяти, если, конечно, она о нем вспомнить соблаговолит, когда, засыпая…

…же продолжает громыхать, подпрыгивает пол, и плотнее и плотнее садятся, и плотнее и плотнее встают, вжимаясь и прижимаясь, и чьи-то волосы, руки и очки, и чья-то неудобная нога, и дурно пахнущая подмышка, и нажимаешь, чтобы протиснуться и почему-то не протискиваешься, никак не можешь, и дурно пахнущая подмышка как будто не понимает, что раз ты надавил, то, значит, тебе надо, ты же надавил не просто так, тебе надо протиснуться к двери, и тебе надо дать возможность протискиваться и дальше, и для этого надо отжаться, придавая за собой почти незаметную полость, куда уже, исходя из напряжений, может протиснуться твое тело, как и любое тело протискивающегося, то есть в данный момент тебя, потому что уже налетает за окнами светлая просторная станция, на которой тебе надо выходить, а до двери еще четыре пассажира.

– Счас не сойдете?

– Нет.

– Позвольте.

– Осторожнее!

– Извините… Вы не выходите?

– Нет.

– Разрешите.

– Куда ты так лезешь?!

О, это мучительное проталкивание, неизлечимое, как агония, дергание, бесконечное всовывание и просовывание, сначала бока или плеча, бедра, и уже подтаскивание и собственно себя как груди, живота, таза, подпираемого снизу тазо-бедренными маслами, через коленные суставы и голени они выходят в ступни на ботинках, а те уже, в свою очередь, упираются в пол. Не касаться других голов! Ну разве что случайно, по чужим волосам – бр-рр! – или совсем нечаянно по чьему-то носу.

– Да осторожнее же!

– Простите.

– Где ты раньше-то был?!

– Извините.

– Совсем уже!

И, наконец-то, двери, да, двери спасительные и – черт! – захлопываются, и разжимаешь из последних сил и еле-еле вырываешься, что вот уже как родился, оторвав пуповину хлястика у плаща, вырвался на полный свежий вздох, вывалился на пустой перрон. А набитое битком потными пассажирами жарко-душное тело поезда, исполненное озлобленных взглядов из-за окон, надсадно и надменно загудев, уже массивно вдвигается в тоннель, и вот уже все быстрее и быстрее, легче и легче – в черную дыру, исчезает, как будто ничего и не было.

И поздно вечером, когда уже ложился спать, когда уже и засыпал, уговаривал самого себя расслабиться, что левая расслабляется и что правая расслабляется, и что его самого – Егора – расслабляет глубочайшее, расслабляет глубоко, очень глубоко, до самого глубокого, он словно бы пытался ухватиться за соломинку, загадывая, чтобы ему приснилась та женщина, да, та женщина. И все боялся сам себя себе выдавать, хотел обмануть сам себя, как будто не хочет, чтобы она ему приснилась, как будто тонко, очень тонко знал, что хвататься за соломинку бессмысленно и что жать в сновидение нельзя, что сон – это же не вагон.

2

Увидеть себя в зеркале, как она бархатно похожа на лису. Какие у нее светлые пушистые волосы, которые накануне вымыла шампунем, что придает им нужный блеск. Какое у нее красивое тонкое лицо и тонкий, слегка удлиненный, как у лисы, нос. И совсем непонятно, откуда тогда это настроение, которое она вот-вот уже готова назвать по имени плохому, хотя и непонятно из-за чего. Проснулась вроде сама по себе, а не из-за этой собаки бездарной с верхнего этажа, что вдруг начинает носиться по потолку и играть резиновыми костями.

И вдруг опять, как бы не назвать, что, несмотря на это, нравящееся себе в зеркале лицо, нет-нет, это, конечно, неправда, но, что как будто там, за лицом, в глубине, – какой-то невидимый изъян, где-то ближе к горлу, вниз, да, как какая-то мистическая железа, и из-за нее – несварение внешнего, этого дурацкого, неудобного и по сути своей неправильного мира. И в отличие от других, Бронкси, почему-то до сих пор не знает, как ей в этом мире быть? Просто самой по себе, без чьих-то мнений, без собак, без напирающих и что-то постоянно советующих. Может быть, в душе ее угнездился какой-то порок? Хотя иногда все вдруг само собой отступает – и собака на потолке, и прижималы в поезде, и таджик с трещащей аэрометлой, мимо которого она каждое утро спешит на остановку, и даже ненужный дурацкий Платон, по которому надо сдавать зачет, городить в себе какие-то бесконечные сущности, громоздить идеи, разбираться в диалогах, каких-то многоэтажных, как торговые центры, чтобы всего-навсего осознать что-то совсем неглавное…

Она припомнила, как вчера она сидела в зале, и уже кончился спектакль, и Сережа побежал в гардероб, занимать очередь. А она сидела одна, и ей было так хорошо, что даже непонятно почему. Может быть, потому, что она все видела, и это все было настоящее, и встающие зрители настоящие, про каждого из которых она читала на его лице – хороший он или плохой, например, вон тот, любит ли он жить или он всех презирает, считая, что самый умный именно он, и потому так и поглядывает из-под очков и говорит фальцетом, высоко закидывая голову и выставляя вперед нос, чтобы слушала его и его курочка доброжелательная, с правилами маленьких. Или этот, другой, грустный дядька, он думает, что ему понравился спектакль, а на самом-то деле спектакль ему совсем и не понравился, и не знает дядька, что в этом он совсем и не виноват, потому что это спектакль такой… такой… какой-то… не такой.

И тут Бронкси спохватилась, что она уже давно опаздывает, и при этом, опаздывая, все еще продолжает разглядывать себя в зеркало, что у нее такое красивое лицо, хотя она, конечно, и дура, и зовут ее совсем по-другому, а Бронкси – это она всем так представляется, – и что ей надо скорее-скорее накраситься, скорее-скорее напудриться и скорее-скорее тонко брови подвести, чтобы никто не догадался, что она дура, и особенно профессор, чтобы уж лучше бы он влюбился в нее и исчез, провалился сквозь землю со своим Платоном, со своими идеями, со своей пещерой, что она ни черта не поняла, что он там объяснял.

И так и не позавтракав, она предпочла исчезнуть из своих мыслей и превратиться в чистое действие, для начала нарисованное в маршрутном такси: как надо неудобно нагнуться и протянуть, высунуть из рукава голую руку с нагретыми монетами в пальцах, и так, балансируя с рукой и наклонившись, пока шофер не переключит передачу и не протянет руку свою, как египетский фараон, ладонью кверху, как будто он так здоровается и что ему надо быстро-быстро положить, пока они все вместе не наехали на «лежачего полицейского» и снизу не поддало, а потом еще раз поддало и задними колесами, а еще эти быстрые шоферские глаза в зеркале, что шофер заметил, она же красивая, и оттого и перевел взгляд на огромный красный фонарь, светофор с щербиной, что почему-то все горит и горит красный, но скоро загорится и зеленый, а так хочется, чтобы голубой, как на елочном шаре. А потом надо идти против ветра до метро, прижимая ладонью хитрое платье, чтобы опять же не обнажилось и не заигралось на стыдно. Идти, глядя, как тени одних прохожих карабкаются на тени других, и думать – да ведь также и люди. И что, похоже, было уже не совсем чистым приближением к метро, а как будто начинал сдаваться и зачет. Но уже раскрывались перед ней вращающиеся двери, двери-стрекозы – как она, почему-то отчаянно сопротивляясь этой реальности, и про себя о них говорила, – хотя двери и совсем не были похожи на стрекоз и уже бесстрастно вращались, пропуская ее в нечто, что на языке идущих вместе с ней на смерть (а она почему-то всегда ужасно боялась умереть в метро) называлось красивым словом «вестибюль» – таким просторным и прозрачным, – где в последний, быть может, раз пронизывает карнизы солнечный свет, печатая на озабоченных лицах трогательное и волнистое, играющее и стекленеющее отражение, что ты опять спустишься в это электрическое вниз, и что где-нибудь опять да и возникнет прижимала и как будто нечаянно попытается потрогать, гад, что от возмущения ты забудешь даже и про страшный черный чемоданчик, и про черную-черную бесхозную сумочку, что там что-то так странно тикает… за попу!.. и, отстраняясь с возмущением, вдруг быть настигнутой идей, что, конечно, надо влюбить в себя профессора, конечно, во время выбора билета, чтобы он вдруг увидел ее всю, и тело ее, и лицо ее, и груди в вырез платья, и уже тогда, во время ответа на билет, обрушить преподавателя в бездну незаметным касанием своей божественной ноги, чтобы чертяка уже не слушал, что она там говорит, что она там ему несет, какую чушь, что она, собака, совсем не читала «Тимея», что она, падла, не читала и «Феага», и ни «Алкивиада I», ни «Алкивиада II», ни даже «Апологии Сократа», не говоря уже о «Пире», даже и не открывала, сучка. И вы еще на что-то рассчитываете, мур-мур, простите, мадмуазель? Два, два и только два! Единица!! И никаких прихожих, слышите никаких диванов, слышите, и не надо меня уговаривать, я вам говорю, выйдите из аудитории на следующий год!

3

Мчащийся в машине в никуда, что Егор мчался в никуда, мчался в нигде, может быть, даже и по Кольцу Садов, что, быть может, так Егор выдумывал сам себя, как и все люди, которым почему-то страшно не хватает реальности, хотя под ногами были упругие педали и рядом твердые рычаги и руки держали руль в шершавой оплетке. И были опасности, что можно врезаться в пешехода или в наезжающий слева грузовик, и все же все это было не то. Это была какая-то другая опасность, отчужденная и безличная, а Егору хотелось своей, которую достаешь как бы из себя, что она есть сокровенная часть себя самого, что просто отражается вовне, и которая сказала бы ему, шепнула тихо, Егор, я твоя опасность, как та женщина, да, та женщина, которая так тихо сидела в зале, а потом так загадочно засмеялась в фойе, и глаза ее оставались какими-то неподвижными и сияющими, словно она смотрит какой-то сияющий кинофильм или спектакль, который отражается в них, и Егор как будто оказался в каком-то внезапно открывшемся пространстве, что он, Егор, – просто есть, и даже шарканье ног, и спины других, и низкая на низких ножках толстая гардеробщица-контролер в выпуклых интеллигентских очках с крупными аквариумными линзами, со сломанной дужкой оправы, примотанной черной резинкой от бигуди, как будто Егор был для нее каким-то открытием мира, освещением мира, потому что белый, как анальгин, аспирант с белым болезненным лицом уже знакомил его, как по ту сторону реальности, с этой женщиной, которая как будто дала ему свое странное имя, что потом, всего-навсего представившись и сам, он сказал ей «счастливо», потому что ей надо было с Сергеем назад, а ему – как бы дальше.

Он остановился где-то и вышел из машины, как через ее имя, что оно ждало его так долго, как во сне, и, наконец, раскрылось, пропуская его через себя.

Бронкси.

Это и вправду была весна. На улице было тепло. Через переулок виден был парк, и парк позвал Егора. Листьев на деревьях еще не было. Парк встретил Егора грязными пустыми, поломанными кое-где ветками, прошлогодней листвой под ногами, черными целлофановыми пакетами. Но по полянам, несмотря на раннюю весну, уже расположилась публика с мангалами и шампурами. И, проходя мимо, Егор углублялся все дальше в парк. И теперь навстречу катилась девочка, белые ролики на ногах и пушистые синие наушники на голове. Она улыбалась Егору неровными щербатыми зубами. «Вот я и говорю», – говорила ее бабушка своей подруге с высоким ортопедическим воротником, с которой она шла под руку вслед за девочкой по аллее. И подруга, поворачиваясь вместе с головой в высоком воротнике, указывала на одно далекое место, где уже зеленела трава, и говорила: «Потому что теплоцентраль». А из-за деревьев уже открывались пруды.

Лед был еще грязный, свинцовый, но по краям уже отступающий, сахарный. В легком кресле на самой середине первого пруда одиноко сидел рыбак. Он словно читал какую-то книгу, как будто бы рыбе, которая ждала его чтения с открытыми глазами вблизи дна и ожидала невидимо его слов через раскрытую полынью. А вдоль берега на Егора уже наплывал таджик в белой шапочке, а за ним два старика. Дальше, как на картине, открывался второй пруд. «Если бы я был Ельцин», – сказал один из стариков, проходя мимо Егора и многозначительно взглядывая на него.

В протоке между прудами льда уже не оказалось, и быстрыми струями бежала, как причесанная, вода. На протоке, стояли другие рыбаки.

Егор поднялся на мостик, оставляя рыбаков внизу. Спустившись на другую сторону, он пошел дальше. И через черную решетку забора ему навстречу уже лез какой-то мертвый куст с маленькими бубенчиками прошлогодних засохших цветов, словно бы именно Егор мог совершить чудо и оживить его. Егор догадался, что это куст сирени, и бубенчики-скорлупки совсем не бывшие лепестки, а, наверное, какая-то другая, засохшая, кожица, из которой лепестки когда-то появлялись. Он только попробовал потрогать их, как за забором, в глубине, привстал со сломанного стула крутомордый вахтер и прикрикнул на Егора, чтобы размять горло, потому что ему было, наверное, скучно, а уже была весна, тепло, и хотелось пива и двигаться. Но Егор уже проходил мимо виллы все дальше и дальше, через парк, на другую шумную улицу, где уже раздавался треск мотоциклов, словно бы мотоциклисты проснулись внезапно от зимы, как шмели и мухи, и теперь их мотоциклы весело тарахтели, а их девчонки, усевшись сзади на высоких пассажирских сиденьях, гордо шныряли глазками по сторонам. И Егор весело подумал, что, наверное, их везут на квартиры, а, может быть, на квартиры и ближе к вечеру, а пока просто катают, чтобы внизу у мотоциклистов сладко сосало чувство опасности и что, чем быстрее полетят мотоциклы, тем, конечно же, слаще будет сосать. Глядя на девчонок, он и решился позвонить аспиранту и через фразы затеянного как бы ни о чем разговора незаметно проникнуть, пробраться к той женщине.

4

Бронкси уже закусывала зачет брынзой, она уже надежно отправила профессора в ад (бедняжка загляделся на ее коленочки), но ведь и в «Тимее» было, однако, странное место о некоем третьем начале, которое непонятно, как и истолковать. Хора, что ли. И тут она вдруг снова вспомнила про то, что ей рассказали по телефону, как Сергея сначала ударило, а потом подцепило, как будто бы даже дугами троллейбуса, что он, говорят, как будто взвился, кошмар какой-то, и – навылет током, а может быть, это были и сами провода, и они сами не выдержали напряжения и разорвались, убив током попавшего в разрыв Сергея, что там было пятьсот пятьдесят вольт, и что наехало и сбило его уже потом, и что он все же оказался вдруг так странно жив, Сергей, жив, и даже, говорят, сам в реанимации пытался освободиться от аппарата искусственного дыхания, хотя, конечно же, без легких ему была бы смерть, если бы не медсестра, благая девушка в белом халатике, которая неслышно, как в ночи, скользнула в палату в тот самый миг, Бронкси, это, конечно же, была ты, то есть, конечно, это была не ты, но так почему-то тебе представилось, и, очень может быть, что это представление и происходило от той самой мистической железы, из-за которой происходило несварение внешнего мира, как будто это именно она, Бронкси, не дала освободиться Сергею от желтой гофрированной трубки, по которой качалась аппаратом уже наполовину искусственная жизнь, что он, Сергей, конечно же, был безумно влюблен в нее, что решил изувечить себя среди троллейбусов из-за неразделенности своей любви, а теперь на грани еще и профессор, как будто подсказывала железа, и что надо ехать в больницу, да-да, быстро в реанимацию. Только вот – что есть реанимация и в чем ее суть? В вечном возвращении? Конечно, конечно, невидимо закивала Бронкси где-то глубоко в себе, ведь Сережа меня любил. А с чего ты взяла, что он тебя любил? Как?! И тогда брынза побелела в пальцах, и в гофрированную трубку, через которую она как будто видела сейчас его, Сергея, отжатое пальцами лицо, дикие фиалковые глаза и раскрытый полуразорванный рот, как он говорил, так трудно гландами, что рано или поздно он докажет им всем, что это неправда, что он в своем ничтожестве ниже всех, ниже воды и земли, и как раз потому он и собирается пересечь Садовое кольцо в неположенном месте, что так он смог бы возвыситься – в собственном лице, в собственном имени и в собственном открывшемся ему знании…

«Впрочем, все не так плохо», – успокоила свое разыгравшееся воображение Бронкси. Зачет был сдан, профессор зацеплен и как бы подвешен на корточки за свои эротизмы, а Сергей был все же жив, хоть и в реанимации за стеклом, и это просто размозгованный мозг, усталый от перенапряжения, творит черт знает что, а тут еще и собака всю ночь играла на потолке с резиновыми костями, которые ей понакупили эти экономисты во Франции, в Германии и в Англии, потому что наши не выпускают, наши, увы, не выпускают резиновых, а все ждут каких-то настоящих.

И тут Бронкси вдруг почувствовала, как она неимоверно устала, и от зачета и от этих страшных новостей, и что ехать в больницу нет у нее никаких сил. Она сидела в каком-то кафе со стеклянной стеной, сидела за стеклянным столиком, через который ей были видны ее же коленочки. И глаза ее уже слипались от какой-то неимоверной усталости. Краем глаза она заметила, как за соседний столик грузно осаживается огромный господин с черной шерстяной бородой и с блестящими едящими глазами, и что из огромного пергаментного кулька его торчат четыре бутерброда с сыром…

«Два из которых с колбасой…»

Она улыбнулась игре своего воображения, веки ее слипались и она устало откинулась на спинку стула, закинув назад и руки. Откинула голову, обнажая шею…

«Сережа умер».

Она разом открыла глаза. Вокруг было все то же кафе. Скрипел под подошвами кафель, стучали ложками, вилками. За соседним столиком сидел все тот же господин. Смачно закусывая из кулька, он рассматривал ее в упор.

– Вам что-то привиделось?

Она попыталась встать.

– Мне, наверное, нужно идти.

– Возможно, – сказал он, прожевывая.

И Бронкси поднялась.

«Нет у меня сил на реанимацию».

Был полдень и солнце стояло высоко. А из-за горизонта, вырезанного в башнях многоэтажных домов, вырезанного, как из картона, словно бы это был совсем и не горизонт, а просто какая-то изломанная линия, наплывала туча. Ближе к ночи опять обещали снег, хотя было понятно, что март необратимо наступил, что уже тепло, проснулись мухи, и даже шмель, пьяный, как его видела Бронкси, как он туда-сюда дергался, не понимая, как это он так проснулся и где оказался, что засыпал вроде в жухлых кустах, в долгой норке, а оказался с сюрпризом среди каких-то домов, почти под носиком у молодой симпатичной женщины.

– Кыш, кыш, – ласково отмахнулась она.

Зачет был сдан, в реанимацию – нет сил, но и возвращаться домой не хотелось. Небо было уже только наполовину голубое, а на другую – сине-черное. И солнце встало ровно посередине, и там, и здесь, сияя на голубом и прожигая темный край быстро надвигающейся тучи.

– Послушайте! – громко сказал за спиной бородатый господин, догоняя Бронкси, как будто он шел за ней давно. – Вы забыли книгу!

Бронкси обернулась, изображая на лице своем презрение. Но это действительно оказалась книга, это оказался ее Платон, в красном переплете, со своими диалогами, что она хотела что-то такое уточнить правильно ли она ответила профессору, как это называется – хора или рахо? – и забыла томик на соседнем стуле.

А бородатый господин, передав ей книгу, вдруг грациозно на цыпочках развернулся и легко, как на пуантах, побежал в обратную сторону, даже и не попрощавшись и не дослушав «спасибо», которое Бронкси уже ему проговаривала.

«Хора, да, это называется хора».

Она открыла страницу на закладке:

«…влажневеющая и пламенеющая, и земли и воздуха формы принимающая, и их страданиями страдая, следует, являет себя всемерно разноликой; ни одинаковыми, ни уравновешенными силами наполняется и сама их не уравновешивает, однако, аномально во все стороны балансирующая, сотрясается, и ими движимая, их же самих и трясет» [1].

Сине-черная туча заглатывала солнце, светило еще немного подергалось пойманным яичным желтком, попыталось было просочиться, и – уже окончательно затемнилось в утробе непонятной темноты. И тут вдруг ни с того, ни с сего закружились крупные свежие снежинки, и все чаще и чаще, и уже повалило на удивление сплошняком, хотя обещали ближе к ночи. А потом задуло и холодным, и белое уже не чернело, не истаивало на тротуарах, а ложилось какое-то совсем свежее, совсем белое, совсем новое, будто обратно приехала зима и сказала «здрасте», как какой-то нарядный обоз, вернувшись на деревню. А на самом деле это садился и садился новый снег – на деревья, на фонари, на черные волосы удивленных прохожих, что вот как интересно, только что теплынь, и вдруг снегопад, а обещали ближе к ночи, хотя и так ясно, что завтра растает.

5

Через пару недель он все же собрался позвонить Сергею, чтобы как-то разузнать о ее – Бронкси – следах, какие она оставляет в реальности или где-либо еще. Знает ли Сергей хотя бы, в какой части мира? Нет, нет, он не про номер ее телефона. Нет, нет, он не собирается ее искать, речь, скорее, о каких-то ощущениях, растягиваемых, как на тонких нитях, да, как паутина, все дальше и дальше. Речь о каких-то расширениях, но не до конца, а если и о знании, то о сверкающем бессмертно, о незыблемости, рассеянной на звездах, в черных долгополых полях. Что все эти слова, скорее, какая-то гордая фантазия, и не стоит принимать их за дикое и даже дичайшее вранье, ведь Сергей знает, что у Егора нет и никогда не было никакого аккаунта ни в каком фейсбуке, потому что Егор презирает фейсбук, там же ловят и пригвождают, как бабочку, к некой коллекции известности, а стало быть, уже и не жизни, с каждым комментарием или постом все больше определенности, и так постепенно становишься, как вещь, опредмечиваешься, как зубная паста и прочие предметы, которые, впрочем, тоже могут быть почти и невидимы, что они будто бы чистят свой образ от недействительного, что они в своей определенности есть, а, значит, отпугивают неопределенное. Но ведь в то же время отталкивается и легчайшее и, если угодно, божественное, та неизвестность, в которой Егор всегда так хотел скрыться, та неопределенность, в которой он искал и надеялся найти внезапно приоткрывающееся присутствие, где никакие люди и никакие предметы, даже если они близко, уже не будут способны помешать, потому что теперь у них уже не будет как бы имени себя, и от них останется словно бы лишь одно прилагательное, безотносительное и не располагающее ни к чему. Что та женщина, да, та женщина, с которой ты, Сережа, меня познакомил… Но разве все это можно рассказать словами, рассказать тебе, у кого уже есть имя, рассказать тебе – Сергею, и разве это не безумие? Тебе будет легко искать и найти в этом ложь, попытаться выпрямить эти мои корявые фразы, как выпрямляют проволоку, и ты догадаешься, что мне все же нужен ее телефон, да, просто номер телефона, и что в этом я ничем не отличаюсь от других мужчин, и ты рассмеешься, что это, как на приеме у врача, который говорит «снимите» и который говорит «покажите», и каждый снимает и открывает и показывает, как будто бы не себе, а просто что-то свое, что должно, а почему-то не может, что просто дало сбой, как будто бы не открывается аккаунт из-за связи, что вовремя не оплатил провайдеру, а провайдер, в отличие от некоторых, опытный и серьезный человек в очках, или, что даже еще лучше, еще гуманнее, – даже и не человек, а некий гуманитарный процесс, растянутый во времени и засчитывающий наличные в некоей обезналиченной форме, и эфемерно и в то же время сущностно зачисляющий на счет…

«Как же сказать?» – все пытался открыть в себе Егор, мучил как что-то невидимое, что-то совестливое, не называя на словах, стараясь все же не признаться, чего же он хочет на самом деле. А ведь с некоторых пор он думал, что наконец-то ему уже ничего не надо. Может быть, он и обманывал себя со своим желанием забвения? Он никак не мог разрушить воспоминания о своем первом браке, а вместе с ними и ту определенность своей жизни, от которой он бежал, как от матери, не понимая, почему это именно она его родила, как он боялся, что каждый раз она вдруг снова позвонит и настигнет его, что все сразу станет снова таким узким, таким известным и безжалостным, таким банальным и даже пошлым в своей определенности, как она представляет себе его, своего сына, как она надеется, что он и есть или станет таким, как она его представляет – больным, с его больным воображением и больным глазом, что у него давно уже болит глаз, а не, например, как у других, горло, что ему надо бы записаться ко врачу, чтобы тот посмотрел и просветил ему хрусталик, исследовал роговицу, потому что если глаз даже и не болит сейчас, то непременно может заболеть когда-нибудь, и очень может быть даже, что и ночью, однажды, как у его отца, которого Егор, кстати, никогда и не видел, потому что он, его отец, куда-то вдруг делся сразу после того, как родился Егор, дал ему, Егору, имя, и куда-то исчез – растворился, как сказала подруга, в реальности, – хотя и был очень даже неплохой человек, интеллигентный такой человек и даже когда выпивал… «А та женщина, которую ты, Егор, почему-то так хочешь разыскать, что ты должен ее сначала найти, а перед этим познакомить со мной, со своей матерью, которая, как известно, везде, как центр той окружности, которая сама нигде, и от которой ты так безуспешно пытаешься спрятаться, ну или познакомить меня с нею позже, потом уже, можно даже после…».

6

Женский голос ответил Егору по телефону, что Сергей мертв. И словно нагим и никчемным Егор был как будто выброшен в пустоту, из которой только и состояли теперь вещи в комнате. В своей бессмысленности они становились все ближе и ближе – так все и должно быть. Оправившись от бесконечной паузы, мысль Егора словно бы подумала его самого, что так, наверное, захотел бог, если, конечно, он есть, а если его нет, то, значит, так захотело само отсутствие бога – что ему, Егору, не суждено встретиться с ней. И оттого еще ярче и прекраснее стала его боль, что он уже никогда не родится для счастья. Он даже и не расстроился из-за Сергея в этот миг, а, скорее, разозлился на него, что это насмешка судьбы, что он, Егор, так и останется в нигде. «Но ты же так и хотел – быть в нигде и никем, – усмехнулась тогда его мысль, – лишь бы не быть где-то и кем-то». Он словно бы мстил сам себе. А может быть, и что-то темное и непонятное возвращало ему то, чего он хотел раньше.

Он спросил, что случилось? И она ответила ему. И Егору вдруг захотелось спросить у той невидимой женщины еще что-то очень и очень важное. Но, догадываясь, что он поступает неправильно, что не спрашивает сейчас, он почему-то так и не решался спросить, как будто спросить – означало бы открыться перед чем-то очень и очень важным, рискнуть собой, зная о своей слабости. Он боялся поражения? И, догадываясь, что он, конечно же, виноват сам, что совершает это над собой, и что это, скорее всего, преждевременно, и что его никто не торопит, Егор сказал «простите». И хотя он догадался, что это, конечно же, она, Бронкси, он почему-то убеждал себя сейчас, что это не она, а скорее всего, соседка или мать. Но голос собеседницы был довольно молодой, и не такой печальный, как, наверное, должен бы быть у матери Сергея. И когда он уже решился быстро и необратимо нажать на кнопку разъединений, то вдруг все же почему-то спросил:

– Это Бронкси?

И женский голос ответил:

– Да.

И тогда он сказал:

– А это Егор… Помните, в театре?

– Помню.

Она молчала и ничего больше не говорила. Егор немного помедлил и сказал:

– Может быть, мы… как-нибудь еще с вами увидимся?

– Не знаю, – сказала она.

– Я бы хотел вас увидеть.

– Зачем?

– Я часто вспоминаю ту нашу встречу.

– Какой смысл?

– Нет, наверное, никакого… Но ведь жизнь бессмысленна.

– Вы уверены?

– Боюсь, что… да.

– Тогда зачем встречаться?

– Может, поэтому и стоит.

– Боюсь, что… нет.

Егор молчал, он ждал, что она скажет что-нибудь еще, продолжит. Но она ничего не говорила, и как будто тоже чего-то ждала. Молчание надвигалось неизбежно. И, надвинувшись уже широко, стало широким, как в ночной темноте, как река, что относит и относит все дальше от берега к нарастающему на середине течению. Что теперь от пристани уже далеко, что даже если и крикнуть, то все равно не услышит никто, даже если там кто-то еще и остается.

– Я давно уже существую… – Егор медлил. – Между «да» и «нет».

Он ждал, что теперь она хоть что-нибудь скажет. Но она почему-то по-прежнему молчала. Как будто затаилась там, на другом конце.

– Жаль, – сказал он.

И она почему-то опять не ответила.

И тогда он сказал:

– Ну что же… Всего вам самого доброго.

И разорвал связь.

Снова он был один, и снова он был никому не нужен. Он был заброшен по-прежнему в своей заброшенности.

7

И тогда профессор сам себе намазал на хлеб и сказал: – Хм… Бронкси.

Был он вполне реальный, в отличие от некоторых, человек, и по понедельникам занимался боксом. А был как раз понедельник. Профессор пораньше освободился от зачетов, и чтобы не терять времени, уже быстро проглотил сыр, положил боксерские перчатки в спортивную сумочку и отправился избивать других мускулистых мужчин, которые даже и не догадывались, что их избивает профессор.

Но – «хм… Бронкси» – все не шло из головы его. По ведомости она была Бронниковой Ксенией, но студенты называли ее Бронкси. И теперь ему почему-то страшно захотелось запендюрить Бронкси по полной. Зазудело на троллейбусной остановке, где профессор, оттолкнув какую-то бабу, влез первым в переполненный салон.

Да нет же, он никого там не лапал, он никогда не был прижималой, у него был свой внутренний императив и был свой орган мозга, смотрящий через органы глаз и через троллейбусные стекла на сияние солнца. И можно было бы даже сказать, что профессор с детства никогда не моргал, приучая себя к нестерпимому сиянию вещей, как и к расплавленному озверению ума, что и сам Платон был борец, голый по пояс, и, между прочим, даже побеждал на Истмийских общегреческих играх.

«Бронкси… хм…» – однако зудело и продолжало зиять, что профессору даже захотелось дать кому-нибудь в зубы, и чтобы она, Бронкси, увидела, узрела это давание в зубы этим его огромным кулачищем.

Нет, нет, он не признавался, брр-р-рр, не признавался, что движется куда-то вниз, что под троллейбусом уже разверзается какое-то зыбкое нечто, что как будто это разъезжается даже и не нечто, а ничто, в чем ничтожится он сам. Наоборот, он вспоминал, как на прошлой тренировке двинул тренера в челюсть так, что тот отлетел в красный квадрат. Тренер, чемпион мира среди юниоров, двадцать лет спустя, как Александр Дюма, и чемпион Европы, десять лет спустя, среди клубов железнодорожников, не ожидал такого мощного продвижения по дуге, красивого такого удара, озаряющего звоном. «Как голубое, – говорил тренер потом в раздевалке, – как будто колоколом накрыло». Рассказывал, хорошо помывшись под душем, подраив подмышками железной мочалкой, подаренной ему брюссельскими железнодорожниками. В соседней кабинке мылся профессор под струями и тер, скреб ногтями свою волосатую жестяную грудь, потому что мочалку забыл и теперь только мылился мылом и гоготал от удовольствия мыслить иначе под струями, что тренер его истинно любил, и даже в его ударе, что тренер Александр одобрил дугу, которой сам же его и научил, что у Женьки (а в секции профессор был просто Женькой, это за пределами ее он именовался как Евгений Леонардович), так вот у Женьки очень сильная левая дуга, гораздо сильнее правой, и что боковым слева Женька мог бы завалить и слона, если бы, конечно, он пошел в зоопарк и ему бы открыли клетку и разрешили драться со слоном. Так шутил тренер и под струями, шутя, все не мог очухаться от Женькиного удара. А профессор рядом, в струях принюхивался к подмышкам своим, что все еще пахли, потому что волосы подмышками были, как и у тренера, как железные, и ногтями без мочалки было трудно сдирать с них пот мужского накопленного бокса. Во всяком случае, это было яркое ощущение попадания, куда надо по дуге, и от ощущения этого вполне можно было бы восходить, как какой-нибудь Сезанн, к искусству художественной мысли.

И тут пол троллейбуса опять задрожал мучительно, что почему-то «Бронкси, хм, Бронкси» вновь завращалось и закрутилось вокруг профессора, и мучительно соблазнительные ножки ее, и голое на животике, и остренький носик, что сама такая, наверняка, мягкая, но со скрытой остренькой изюминкой, о которую хочется порезаться с наслаждением, как однажды в детстве профессор порезался об осколок стекла и смотрел, как вытекает кровь его из большого пальца, что ему захотелось порезать себе и грудь, и локти и изрезаться всему самому, чтобы что-то доказать своим школьным товарищам. И тут уже дало вертикально, что ясный ум профессора осознал, что это же троллейбус как-то неправильно тормозит, что его заносит по какой-то огромной дуге, что все сыпятся в проходе, стоящие на сидящих, и что какая-то огромная баба с огромным раскрытым от ужаса ртом, дико дыша, уже наваливается него самого, сука, со своим ртом, со своими свиными глазками и давит, наваливаясь огромными паровозными грудями, словно бы была женой железнодорожника.

Этот был странный, словно бы солнечный, удар. Бабу смахнуло, Евгений Леонардович оказался лицом к лицу со своим отражением на троллейбусном стекле, сквозь которое открывалась бесконечность блеска машинных крыш, как будто некая колония жуков организованно переселялась на закат солнца, организованно и в то же время бессмысленно. Пол троллейбуса, выскальзывающий вдруг из-под его ног (вместе с его привычным образом мысли), словно бы приоткрывал ему и другую возможность – помыслить сразу все: и слепую гигантскую волю императоров, заворачивающих дорогу на закат, и желание видеть Бронкси, приподнимающее его, как на тонких спицах последних солнечных лучей, чтобы там, в глубине его желания, открылось и нечто другое, гораздо более верное, не только эротизм, не только близость, а как молния в сердце, как неизбежная гибель в авиакатастрофах, ибо многие в падающих и еще не разбившихся авиалайнерах умирают от инфаркта, а еще и в переворачивающихся троллейбусах… и весь этот хаос и сумятица чувств, сумбурных мыслей, желаний и чистой-чистой любви, а не только про раздвинутые ножки, и что есть еще и глубокий кристальный взгляд, что надо взять и привязать сердце Бронкси, как должно быть разрушено, потому что речь о чем-то большем, а не только солнечный удар, потому что оседание без времени, и мир раскрывается один раз, и смерть часто совпадает с каким-то странным звуком, ибо человек, воздетый сейчас, воздвигнутый сейчас на пантографах, вознесенный в искры разорванных проводов, в котором Евгений Леонардович вдруг с ужасом узнал аспиранта, того самого аспиранта с соседней кафедры, который всегда с ним ввязывался в спор, пытаясь доказать, что нет никаких дословных истин, и что речь это и есть истина, и вот сейчас профессор не мог не восторжествовать, ведь сейчас, без слов, он так ясно видел взгляд бедняжки, устремленный в глубину его, Евгения Леонардовича глаз, что как будто ток уже бежит и дрожит ток, дергается и вибрирует и в нем самом с каким-то странным звуком, ток неимоверной открывающейся глубины и ясности, как именно нечто бессловесное, играющее само по себе, со всеми и со всем, как букварь без букв, как играет сейчас и с ним, с Евгением Леонардовичем посредством этого взгляда и звука, и аспиранта, рушащегося обратно на тротуар, разбивающегося об асфальт, в разверзающееся пространство их обоюдного, в обе стороны вглядывания, что ничего и нет, нет никаких слов, и только промежуток, по ту сторону каждого, как в горах, как озера высокогорные, что уже поднялись из глубин и что уже изливаются в одни реки.

8

Этот тотальный бессвязный какой-то опыт, однако, предопределил и выбор театрального представления, на которое профессор как-то, недели через три, решился-таки пригласить Бронкси. Он хотел пригласить ее на какой-нибудь классический спектакль, ясный и солнечный, где действует герой, который даже если и погибает, то, конечно же, ради своей чистой и ясной любви. Это в реальности чье-то смятое, подмятое под себя в постели тело, является словно бы добычей охотника, ибо оно – мотив другого, феноменального мира, мира, так сказать, кожи, где идеальному места нет, потому что здесь – на земле – идея, ну, например, идея любви часто проявляет себя как крэкс-фэкс-пэкс-мэкс некоего Карабаса Барабаса и одноместного Буратино женского рода, пусть даже и с длинным носом, что не так важно, ибо попал, как попадает в лузу и шар в бильярде, как в боксе лицо, что секс – это некая современность, где все друг в друга попадают, как в пальто, которое нравится, оно модное, и мы тоже попадаем в его рукава, и его можно носить, а не только разглядывать, но и вместе появляться в фейсбуке на фотографиях втроем с молодой женщиной и с пальто, с ее слегка удлиненным, польским, как у лисы, носом, аспиранткой-по-ногам, как у Канта, потому что все, в боксе, решают ноги, кто двигается быстрее, тот и выигрывает, да и сам бокс и его, бокса, тренер Александр, посланный в нокаут собственным учеником, что его послали в нокаут, и он попал в нокаут, и вдруг, как разъезжающаяся засада, как из кустов, разъезжающихся в разные стороны, как ворота, что это все не более, чем театральная декорация, вимбильданс бреда, пусть и нашего, русского, где все друг друга выдумывают, даже какая-нибудь и опера, куда он, профессор, уже почти решился ее, Бронкси, пригласить, чтобы завоевать ее сердце как мужчина, а не как профессор, нарушить нормы морали, что он старше ее на тридцать лет, и разменять это попадание на эротику, и, почти уже покупая на «Отелло», как на крик смертельно раненного любовью самца, предпочитая «Отелло» «Королю Лиру», что, может быть, и слегка не сойдутся концы, но зато там будет много про любовь, Евгений Леонардович уже доставал из кармана тысячные купюры русских денег с вытесненными православными храмами и с электронной защитой, как вдруг ему словно бы кто-то шепнул, тот самый, взвившийся на пантографах аспирант, что это опера про негра, а для нас, для русских нужна пьеса про русских, что и взгляд профессора сам собой обратился вниз на незаметную афишку, где было написано, что в воскресенье – вольная инсценировка по мотивам русской классики – Достоевского, Гоголя и Толстого – и что играть ее будут актеры непрофессиональные, и даже не вполне нормальные, что они как бы слегка не в себе, и потому содержатся под присмотром в неких местах, откуда их иногда выпускают на спектакли, что профессор сразу и вспомнил, как про этот театр с жаром рассказывали ему на кафедре два других профессора, а, точнее, профессор и профессорша, карликовые такие добряки с огромными лицами, напоминающими дачные лопухи, да-да, те самые профессор с профессоршей, тихо и усато разбирающиеся в западном искусстве, и вдруг громко, со слюнцой, с отчаянной жестикуляцией пальцев, с твердыми громкими сморканиями в носовые платки, так жарко, огненно, так по-русски вдруг начавшие обсуждать в коридоре этот спектакль, что, конечно, Евгению Леонардовичу надо было купить билеты и пригласить Бронкси именно на него, и как будто в стройное повествование, речь которого придумал Платон, в гармоничное объяснение благого целого, как ветер, уже врывался какой-то странный русский беспорядок, искажающий и мысль Платона и мысли ее толкователей, задувая, как из щели каким-то непрошенным сквозняком, что где-то уже как будто и пели, и гремели, и плясали и отдувались на бобах, и что даже, как будто, и сам Платон, испуганный и слегка побледневший, вылезая из автомобиля, вдруг бестолково и непонятно попытался вернуться опять к разговору о каком-то третьем начале (о каком, кстати, отвечала Бронкси на билет), имя которого – хора – можно было бы перевести с древнегреческого как окрестность или место, еще лучше – местность, в данном случае, конечно же, русская.

9

Сергей мертв, а та женщина, с которой Сергей мог бы его познакомить, – она могла бы сейчас сидеть рядом, совсем близко, так близко, что Егор мог бы замереть, странная радость, что она на самом деле здесь, и тогда – никакого спектакля и не надо. Чья-то пьеса, чье-то воображение – всего лишь предлог, чтобы она, Бронкси, была сейчас здесь. Как она оборачивается, как смотрит – тот же взгляд, что и тогда.

Но сейчас он был один, и рядом – лишь пустое кресло с черными блестящими подлокотниками. Впереди – ярко освещенная сцена, на которую уже выходили актеры. Это были странные актеры – их карликовые тела или, наоборот, непропорционально длинные; маленькие головы с какими-то детскими лицами, и при этом все они взрослые люди.

«Да, этот спектакль и должны играть настоящие дауны. Это же театр даунов. Вот кому действительно не повезло».

Они выходили молча на сцену и молча останавливались, стояли перед рампой и смотрели в зал, разглядывая сидящих, как будто всматриваясь в темноту леса. Они были, как какие-то испорченные люди и – одновременно – как ангелы.

Егор был глубоко поражен. Те, кто молча стоял сейчас перед ним – а ведь они были идиотами – именно они как будто и были настоящими, именно они знали нечто, что никак не мог разгадать он.

В пьесе, которую они играли, похоже, не было никакого сюжета. Там кто-то воскресал и все никак не мог воскреснуть. Делал вид, что умирает, и все никак не мог умереть. Это было какое-то абсурдное действие, как было написано в афишке – «вольное переложение по мотивам русской классики». Устройство сцены механически двигалось, тряслось, и временами даже грохотало. Иногда наливалась, как в мелкий бассейн – почти сантиметров на десять, как отмечал про себя Егор – вода, а потом по периметру зажигался настоящий огонь. Персонажи, мужчины и женщины, все время пытались обнаружить друг друга на ощупь, они менялись парами, произносили какие-то монологи, обрывки цитат. Все это действие производило на Егора впечатление чудовищное, здесь, конечно, узнавался то Достоевский, то Гоголь, то даже Толстой. Режиссер как будто был озабочен лишь тем, чтобы найти какую-то новую интерпретацию, чтобы главный герой мог окончательно и бесповоротно умереть. Было во всем этом какое-то надругательство. Но, в то же время, и что-то настолько пронзительное – ведь актеры были как дети – что-то настолько трагическое в этом своем абсурдном комизме – ведь актеры были даунами – что Егор нестерпимо почувствовал подступающий к горлу комок слез.

Его особенно поразил главный герой, лицо которого ему показалось до странности знакомо. Егор мучительно хотел вспомнить, кого же оно ему напоминает это лицо, но что-то упорно мешало ему, как будто он в тоже самое время вспомнить и не хотел, как будто что-то, какое-то воспоминание, строго-настрого запрещало ему вспоминать. Актер был высокий молодой человек с непропорционально длинными руками, с широкими белыми пальцами и с каким-то нервическим лицом. Он произносил монологи. И – как можно было догадаться, – то Кириллова, то Ивана Ильича, а то почему-то Хлестакова. И герой, которого актер изображал, все непременно хотел умереть, как он жаловался одной из карлиц в розовых панталонах, которая кружила вокруг него не то как невеста, не то как мать. И во всем этом просто и надменно сиял какой-то чудовищный фарс, где концы часто не сходились с концами. Как будто режиссер хотел все же выстроить на сцене действие внятное, но у него ничего не получалось, и он снова начинал кружить все с начала и снова бросал, как будто все это было обречено на провал. Это, очевидно, было пародией на русскую жизнь, и это выглядело отвратительно, особенно в сценах, где карлики и карлицы целовались, где высокие и низкие дауны неуклюже обнимали друг друга и неумело и бездарно пытались танцевать, изображая человеческое, слишком человеческое. Но в то же время, как с ужасом осознавал Егор, во всем этом извращении была и какая-то до чудовищности чистая правда. В этом абсурдном трагизме, который режиссер так злонамеренно пытался выдавать за комизм, пылало и сияло действительно что-то, что только и могло ранить, обжечь, и что действительно обжигало.

«Потом их, этих ангелов, этих невинных, которых заставляют делать все это, потом крепкие санитары, которые ждут за сценой, после окончания представления санитары погрузят их в мрачный грязный фургон и отвезут обратно в сумасшедший дом, где эти невинные будут снова продлевать свое скорбное существование в закупоренной закрытой палате, из которой их даже не будут выпускать, и где они, как в тюрьме, должны будут и завтракать, и обедать и справлять нужду все вместе, как будто они и не ангелы, как будто они и не люди. Но, когда их не видит никто, когда санитары уйдут спать, они разыграют, наконец, свою настоящую пьесу…»

Он вернулся домой в раздрайве. Он даже и выбрал именно это слово для определения себя – раздрайв было слово нерусское, и он выбрал его с какой-то намеренно садистской насмешкой, что никогда, нет, никогда он не сможет убить себя, как попытался это сделать на сцене главный герой. Но что ведь и ему, Егору, подчас так упоительно играть с этой иллюзией, как будто именно она, эта иллюзия, и помогает ему оставаться в живых. Он посмотрел на флакон с «элениумом», который как-то оставила ему мать, чтобы он лучше засыпал (флакон словно бы нарочно попался ему на глаза). Набрать горсть и проглотить все разом, запить водой, застрелиться, открыть газ, выброситься из окна, повеситься на собственных подтяжках, аккуратно завернув их вокруг горла, да здравствует Иван-Ильич-Кириллов-Хлестаков…

10

– Ты как-то слишком мало ешь, – сказала мать, когда Егор пришел к ней пообедать на следующий день. – У тебя не болит глаз?

– Нет, не болит.

– Но ты все же должен показаться врачу, потому что у нас наследственная глаукома.

– Или катаракта.

– Не язви.

– Я не язвлю.

– Ну что ты упрямишься? Тебе, возможно, пропишут очки в любом случае.

– И, что, я буду ходить по улице в очках?

– А что? Ты стесняешься?

И он приступил к супу, глухо раздражаясь. Зачем он пришел сюда? Всегда одно и то же, и ничего нового, сейчас она еще спросит, а как у него дела на этом фронте, ведь она так любит раздирать раны, копаться в болячках, она же уверена, что надо страдать и при этом бороться со своим страданием, как бы это ни было трудно. И она и спросила, как он ожидал:

– Ну, нашел себе бабенку?

Егор застыл, как будто его ударили по голове. Она спросила его так, словно теперь он был партнер по какой-то игре. Ведь помимо страданий в этом мире должны быть еще и развлечения. Он не догадался – она спросила его, чтобы доставить ему хоть какую-нибудь радость. Разве не может он позволить себе поиграть с самыми началами любви? Но и она не догадалась, как покоробила Егора эта ее фраза, какое страдание причинило ему это слово, как будто она, его мать, и была эта бабенка, и сейчас вульгарно обнажалась перед ним. Он вдруг осознал все ту же никчемность. Зачем он приходит сюда? Она смотрела сейчас на него, как на молодого мужчину. И ему было горько и стыдно. Как манерно и игриво она улыбается, думал он, как, наверное, она улыбается и тем лысым и пожилым мужичкам у себя на работе, где она сидит на стуле или встает и переносит бумажки из кабинета в кабинет, и где эти мужички, и где вся эта их строгость и официальность, и даже весь деловой распорядок сам по себе, как будто все это пропитано и пронизано каким-то перезрелым соком, соком какой-то вульгарности, что как будто и сидят-то они на стульях в этом, как теперь принято выражаться open space, не как коллеги, и ходят по коридорам из кабинета в кабинет не как сотрудники, а как бабёнки и мужички, которые всегда тайно голые, и которые и предаются в порочном воображении своем каким-то, даже и не всегда, наверное, приятным наслаждениям, и что эти воображаемые, пусть даже и болезненные, наслаждения необходимы, и что им надо предаваться по какому-то странному закону и здесь, в офисе, и закон этот должен исполняться над каждым, поименно, не исключая и начальников, и чтобы высшие начальники делали это в воображении своем над низшими, а над высшими – те, кто еще выше них, чтобы, в конце концов, каждый получил свое разрешение от бремени, свою разрядку, после которой ему будет отпущено его незримое принятие вины, его отвращения к себе и к другим, и именно это и будет наказанием. И когда наказание будет уже позади, можно будет пообещать себе, что этого больше не повторится, что помимо порока есть все же и сознание своего достоинства, чтобы, по крайней мере, ничего такого себе не представлять. Потому что есть другая – своя и только своя истинная жизнь, и что хоть эта жизнь может быть не испачкана, не опозорена и не опорочена никакими представлениями.

Он все еще не мог поднять глаз, как будто она, его мать, и вправду сидела перед ним голой. Мучительное воспоминание, – распаренное и разваренное, как лук, от которого он всегда так содрогался, когда обнаруживал его в тарелке супа, будучи ребенком, – закрывало сейчас глаза пеленой, он вдруг вспомнил, как классе в пятом, когда он приходил из школы и садился за обед с ней, со своей матерью, как он иногда сползал под стол, словно бы уронил хлеб и должен теперь его поднять, а на самом деле, чтобы поглядеть в ее расставленные ляжки. Он вспомнил и о том, как однажды, уже в старшем классе, нашел в ее кровати спрятанную под подушкой резинку, забытую чужим мужчиной, приходящим по понедельникам, когда она так срочно отсылала Егора в кино, нашел этот резиновый кружок и раскатал… И сейчас, вспоминая, не удержавшись, подавился, неаккуратно нажав на ложку, что та надавила на тарелку, что тарелка почти опрокинулась, наклонившись на край, что в ней, переполненной, налитой до голубой каймы, колыхнулись жирные наваренные суповые массы и даже выплеснулись на стол, и отчасти и ему на рубашку.

– Идиот! – сказала мать, как будто догадываясь. – Что ты делаешь, идиот?

«Идиот», – горько понеслось внутри, в каких-то подземных казематах и коридорах, какие бывают вырублены и в горьких скалах, и в каменных сахарных горах.

11

Надо было собираться в театр. А в горле с утра, как назло, драло.

– Черт! – сказал Евгений Леонардович.

С махровым полотенцем, замотанным вокруг шеи, он слонялся по своей огромной квартире. Взял руку в перчатку бокса, бил в стену от злости. Он был разозлен от горла, бил больно своей руке. Стена содрогалась, сервизом позвякивала этажерка и фамильные бокалы в серванте догадывались, как это действительно глупо – заболеть каким-то дурацким насморком, каким-то абсурдным кашлем, когда так близко пролетает комета, которую можно ухватить за хвост. А тут, как назло, в горле, как каким-то кораблем, который, раздирая рези в доках, выплывает так, что гланды увеличиваются неимоверно, и густо, малиново блестят. О, как бессмысленен спорт, что он не может никак помочь, и только полоскание бурное с эвкалиптом, что мышцами почему-то никак…

И тут Евгений Леонардович вспомнил – что, почему же? Есть поза льва, йогическая придумка от простуды и этих несметных метафизических вирусов. И, находясь в коридоре, он высунул язык далеко-далеко, дотягиваясь до подбородка, напрягая гортань, и стал давиться, рычать, чтобы выздороветь к шести часам, чтобы все же попасть на представление. Раз есть воля, есть разум, то, значит, должно быть и представление – да-а-аар-гд-х-х-хым!.. Так давился язык, где-то глубоко в самом себе, что кровь приливала к его основанию.

– Гда-аа-арх-птчх-бурр-зз…

Что даже защекотало в буйволиных ноздрях и со всем ужасом зари чихнуло об стену, что Евгений Леонардович едва успел выставить апперкоты в перчатках, чтобы не удариться лбом. И уже кто-то беспощадно, как сирень, ломился звонком в квартиру, разрываясь телефонным звонком, как будто уже сверлится весна, а ты проигрываешь спурт, тебя догоняют огромные велосипедисты, и они, как огромные полированные жуки, их коричневые упорные глаза злобно блестят из-под касок и педали крутятся белками в колесе, и мельтешат кроссовки, что надо бы домчаться до кабинета, смахивая боксерской перчаткой миллиарды микробов, успеть скинуть и, хватая гаджет распятой рукой, сказать свое уверенное абсолютно здоровое «алло».

– Алло, я слушаю! – закричал он громко, подбежав.

Но уже в Евгении Леонардовиче поднималась другая, огромная, черная, вирусная воля, уже заволакивала до глаз. И уже разрывалась на полосатое и ослепительное, на блистательное до самых до недр:

– Ап-п-п-чхи!!

Гаджет выскочил из руки и ударился об пол. И когда Евгений Леонардович поднял, в телефоне уже не было никаких признаков жизни, и лишь болтались винтики, гаечки.

«Апчхи» все поставило на свои места – и шкаф, и стул, и диван и даже этажерку с сервантом в соседней комнате. Профессор мгновенно взял себя в руки. Евгений Леонардович стал сам себе краток и ясен, как сестра таланта, как Ницше над прудом, точный, как Прудон, что он, что у него… всего навсего ОРЗ. Аббревиатура затрясла, как в полынье, и температура опустилась до тридцати шести и шести. Ему стало ясно, что встреча с кометой все-таки состоится. Но ОРЗ – необъятное, обширное, почти, как инфаркт – уже неоднозначно выходило в свои берега и начинало распоряжаться стихией профессорского здоровья, и уже Евгению Леонардовичу не совсем нравилось, как стоит этажерка, да и шкаф надо бы пододвинуть от окна, что ОРЗ действительно правда, а не ложь, не местоимение и не союз.

12

В промокшем холодном облипнувшем платьице она держала и дрожала розовый зонт. Ветер налетал, злорадно вырывая из ее рук розовый парусиновый цветок. Ветер облапливал, как прижимала, настигал нагло в таких-растаких местах. «Ах, вот ты где? Решила спрятаться за углом?» – усмехался ветер и забрасывал холодными брызгами в шею, залетал, холодил между ляжек. Уже было семь часов, а Евгений Леонардович все не шел, и не показывался ниоткуда. И лишь что-то холодное и медленное, почти геологическое и почти тектоническое – что-то, что огромно сдвигалось, как Бронкси чувствовала, где-то глубоко внутри.

«Кто была Бронкси, если она всего лишь придумана под дождем?»

Так Бронкси чудовищно причудилось вдруг о себе – в третьем лице.

«Ненужный, но хотя бы знакомый, знакомое, во что можно сдать себя, сдать в третьем лице, сдать хотя бы как на хранение, а то, что просвечивает за хранением, – тонкость и хрупкость цветка, которому суждено быть разорванным на лепестки, быть брошенным на ветер, как розовый зонт. Почему она – это я? Зачем?»

Так в один вечер в конце весны пришел холодный циклон. И как будто сказал, стал говорить, и холодный ветер, что многие забыли свои кофты и пиджаки, и что – так нельзя – как будто сказал и дождь.

Время от времени в гаджете Бронкси говорили, что номер абонента выключен или находится вне действия сети. И тогда она думала, что это, потому что Евгений Леонардович едет под землей. Съежившись от ветра, она пыталась представить, как он едет, как он сидит внизу, где-то там, под зданиями и улицами, под ней, со своим поднятым вверх взглядом. Его уверенность в деле познания, часто так воодушевлявшая студентов. Но разве и в Евгении Леонардовиче не был скрыт такой же цветок, который однажды облетит под ветром? Разве и его «я» не есть для кого-то просто «он»?

«Он – мой будущий муж?»

Одно дело мысли, которые тоже видишь, и, может быть, они для того нарочно и придумываются, чтобы заслонить того, кто говорит. А другое дело жестяные ноздри и пожухлые старые губы, как у моржа, которые будут целовать тебя, покалывая и шурша усами, брать твой рот в свой рот, целовать тебя в шею, сосать твои соски, шурша вокруг них, как старые осенние листья. И с кислым запахом пожилое, так напрасно молодящееся «он», будет оптимистично и солнечно просыпаться по утрам рядом с тобой.

«Только вот сколько раз он сможет – два, три? Он же пенсионер…»

Акт с налезающим моржом представлять уже не было сил, и Бронкси предпочла отдаться тектоническим сдвигам, которые окончательно уже сдвигали ее в «третье лицо». От дождя она решила спрятаться в универмаге. Из раздвижных дверей удобно веяло теплом уютно предлагающих себя товаров, и молодые продавцы, эротично цеплявшиеся за взгляды покупателей, быстро навешивали свои приглашающие улыбки, что к ним и можно, и нужно подходить. Да и сами покупатели, такие родные, такие наивные и такие удивленные, как дети – что и ей, как она, Бронкси, наблюдала в себе сдвиг тектонических плит, не проще ли, как подговаривал кто-то внутри, наконец, сдаться и стать, как все, – покупательницей. В этот внезапный, холодный, визгливый какой-то вечер с продольным, холодным дождем, который тебя как будто перпендикулярно рассматривает, которому нужен какой-то холодный внимательный стриптиз, что тебя всю измочили нарочно, чтобы ты стала, как голая, измочили на пару с ветром-виолончелистом, который режет по струнам, как смычком, и что как женщина ты им, ни ветру, ни дождю, не нужна, настолько безличны и порочны стихии, чтобы не раздеть тебя, не раздеть, а только оставить в холодном промокшем платье, и что стихии никогда не захотят…

«Что у меня еще ни разу, ни с кем…»

Она уже втягивалась во взгляд продавца. Она была уже в универмаге, в его теплой утробе. И уже прижимались к ней три случайные покупательницы с розовыми пакетами и согревали ее. На часах универмага было уже десять минут восьмого, что успокаивало ее как микстура, что спектакль уже начался, и актеры уже произносят свои монологи, обращаясь в скрытый в темноте зал, как будто каждый из них знает, что играть стоит только для себя.

«Когда морж поднимется из-под земли, вырастет на мокрой улице, огромный, он догадается, что она его не дождалась. И тогда он позвонит».

Ей и в самом деле вдруг захотелось оказаться иллюзией, будто бы ее никогда и не было, и она никогда не рождалась, что это кто-то родился вместо нее, кто-то читал по ночам умные книжки, так отдаляющие от реальности, что вместо экономического поступаешь на философский факультет, словно бы это может спасти – от чего? Так она вспомнила себя маленькой девочкой среди колючих кустов крыжовника, что она, оказывается, отличалась от мальчиков, один из которых однажды как-то странно – стоя и выпукло – мочился на ягоду, как будто смотрел, как будто и сам проникал, сам в ней зрел, созревал на глазах, в этой сияющей и блистающей крыжовине.

– Купите два вентилятора по цене одного, – нежно промолвил продавец. – Скоро жара и загородом пригодится и в городе.

– Мне бы лучше кофту, – нежно ответила Бронкси.

– Это на втором этаже, – сказал тогда продавец.

И она стала подниматься по стеклянной прозрачной лестнице высоко, и продавец провожал ее взглядом.

И на втором этаже ей открылась простая истина, что она больше не может бороться с жизнью, что она не понимает, откуда эта лестница, ветер, дождь, продавец; и почему так душно здесь, что вентилятор не крутится, а просто висит под потолком, и пиджаки и кофты пахнут какой-то химией, и что она обречена стать женой профессора, спрятаться за его усы и жить там, прижавшись к самой себе, в темноте, прислушиваясь к своим каменным костям, лишь бы тайно остаться с истиной… «Извини, извини, дорогая, что я так опоздал! Так много машин скопилось, ты знаешь, и так много, такое чудовищное число аварий, что я лез, буквально пролезал между троллейбусами на своем «пежо», боясь, как бы меня не раздавили!»

Она купила меховую кофту, надела на мокрое и вышла из универмага. Ветер холодно и порочно раздул, рассмотрел. Было уже двадцать семь восьмого.

«Даже не позвонил».

И тогда ее охватило желание отомстить. Хотя… он же мог попасть и в аварию? Попал же Сережа под троллейбус. Да и кто это придумывает аварии? Кто придумывает то, что есть, так, как оно дается?

13

– Ну, вот видишь, – шмыгал и вытирался платком Евгений Леонардович, – можно было и еще опоздать. Не знаю, как ты, а я ничего не понял. Какой-то не спектакль, а компот, даже не компот, а борщ.

Представление кончилось. Актеры снова вышли на сцену и теперь раскланивались. Но Бронкси казалось, что они продолжают играть, и именно сейчас изо всех сил почему-то стараются быть похожими на обычных людей. Перед ней словно бы приоткрылась вдруг вся ее жизнь – набухающее прошлым будущее, несущее повторение одного и того же, разве что лишь в разных композициях, составленных из все тех же, прежних линий, и как будто в этом и заключался какой-то насмешливый закон, который пытался по своему разгадать и разрушить на сцене главный герой, который так до странности схож лицом – «на кого же похож он?» – она никак не могла вспомнить. Но она знала, что это очень и очень важно, словно бы с этим было связано и ее спасение. И вдруг она вспомнила, что это нервическое, улыбающееся лицо напоминает ей лицо того… Егора, с которым ее как-то познакомил Сережа, и о котором она иногда бессознательно вспоминала, так же как и о возможной истории, которая могла бы… что все всегда начинается из ничего, а потом вдруг получается что-то новое, совсем не похожее… и где наконец-то становишься как «я», а не как «она».

Ей показалось, что актер вглядывается сейчас в нее, как будто хочет даже что-то сказать. И она почему-то вспомнила тот вечер, когда она так долго вслушивалась в то странное молчание в телефонной трубке, что она зачем-то взяла эту старинную трубку со стены в незнакомой квартире, хотя это могли позвонить и хозяевам. Тогда, через пару недель после смерти Сергея, она заехала на квартиру, где он снимал комнату, чтобы забрать свои книги, и увидела какой-то странный телефонный аппарат с проводом на стене, каких уже давно не выпускали. И почему-то решила снять трубку, как будто догадываясь, что кто-то хочет поговорить именно с ней. И когда странно знакомый голос попросил Сергея, то она, словно бы вернувшись – как возвращаются в комнату с темными шторами – также печально и тихо ответила, как ответили и ей, когда она дозвонилась в больницу, что Сергей умер. Разве что теперь в комнате, в которой она находилась, никаких штор и не было, а наоборот стало вдруг почему-то светло – так повело на стене, на обоях, солнечным квадратом – и поехала вниз черная тень от оконной рамы, и в огранке зеркала, как в призме, в разные стороны разгорелось разноцветными лучами, как в какой-то детской игре. Но почему, почему, когда оказалось, что позвонил этот Егор, почему, когда он предложил ей встретиться, почему она сказала совсем не то, что думала, и потом так глупо молчала, пока он не ответил всего вам самого доброго, оставляя ей лишь короткие гудки?

– Пойдем, – сказал Евгений Леонардович.

Он кашлянул и чихнул, прикрылся платком и высморкался. И ей захотелось крикнуть ему, что он идиот, что он приперся сюда таким больным, что он непременно всех здесь заразит. И она, конечно же, промолчала. И, поднявшись, покорно двинулась вслед за его широкой спиной, переступая через чьи-то ботинки, двинулась к выходу. Ей казалось, что актер все еще смотрит ей вслед. Но уже что-то неумолимое и властное подхватывало ее, словно бы она себе уже и не принадлежала, что-то внешнее, пусть и ненужное. И уже заражающее согласно каким-то объективным причинам, какому-то необъяснимому закону.

Как все те, кто хочет ускользнуть, как все те, кто ждет. Как все, кто не верит и верит, знает и не знает, кто не понимает почему и догадывается. Как все те, кто рано или поздно смиряется, потому что нет у них больше сил, и кто говорит себе, оправдывая себя, «нет у меня больше сил», и кто думает, что сделал все, что мог, и что иначе просто невозможно. И кто, в конце концов, догадывается, что обманывать себя – тоже судьба, и что надо принимать жизнь как она есть. Хотя бы и снятся сны, от которых хочется плакать. И просыпаешься, горько смеясь над самим собой. Как все те, кто уже на полпути, и кто уже знает, что ничего никогда не изменится. Что ни прошлого, ни будущего, ни настоящего – нет. Так смотришь ежедневно в окно на птиц. Что чьи-то дети растут. Что ты по-прежнему одна. Что счастья нет. И что когда говорят: небо покрыто тучами, – говорят неправильно. Что это говорят те, у кого еще есть надежда, они думают, что тучи лишь нависают над землей, закрывая ее от неба, и что небо выше туч. Они думают, что надо говорить о солнце. И она подумала, что те, кто говорит о солнце, наверное, они смогут защитить и от туч…

«Староват, но усы можно сбрить… вдобавок спортивный… добрый, и по-своему артист… любят студенты… любят студентки… и на кафедре авторитет… за ним, как за стеной… а брак – не секс… не только секс… не прежде всего секс… да и что секс – зря что ли христианство… Платон говорил – истина есть благо… а не истина есть секс… какой же смысл противиться?.. все равно секс это когда себе с помощью кого-то… или чего-то… да и что этот Егор?.. где он, этот Егор?..»

Так однажды начинается все, что почему-то начинается, что почему-то уже началось и что уже продолжается.

Как все те, кто смутно ощущают всё как не свое. И как почему-то это всё становится твоей жизнью. И как почему-то привыкаешь к тому, к чему никогда не хотела бы привыкать. Как все то, из чего ты пыталась вырваться, и во что почему-то неумолимо врастала. Что ты, наконец, понимала, что вырваться невозможно. Что пора обратиться к тому, что есть. Брать, что дают. Делать то же, что делают другие. Удовлетворять потребности. Быть, как все. Потому что так все. И лучше ничем не отличаться. Лишь бы не было хуже. «Да и какой смысл сравнивать?» – как это было написано на стене каким-то подростком в подъезде.

14

В темноте густо жужжали майские жуки, тяжелые большие и неуклюжие. Хорошо, что они по-прежнему есть, даже если кто-то и забыл. Егор сидел в саду, под яблоней, далеко от города, в деревне. Было уже почти темно, и лишь только слепая косынка заката едва касалась края земли. Начиналась жадная ночная жизнь близкого леса и реки, влажная и крикливая. Птицы видели сквозь темноту и звали, и словно это сама земля заставляла их звать, и темнота была пропитана желанием. Егор все сидел в саду под яблоней. Он был погружен в свои мысли, – наверное, обо всем, но почему-то опять и опять возвращался образ той женщины, ее улыбка, ее глаза, и это было как наваждение. Он думал о том, что вся его жизнь по-прежнему не та, и что ему как будто и не остается ничего другого, как ничего не выбирать, раз он не захотел жить, как другие, знающие толк в жизни и спешащие по делам, что именно так, спеша, можно успокоиться и забыться. Он думал, что если не делать ничего, не иметь никаких представлений и желаний, хотя бы о пользе, не иметь заботы о здоровье, то ведь можно и с ума сойти, как он грустно усмехался в темноте, в ласковых яблочных листьях, что он, наверное, уже и сошел, раз он все еще думает о ней. Зачем он сказал жаль?

За забором рыли соседи, продолжали рыть – неумолимо, поверх жажды птиц. Копали весь день, куда-то спешили, к вечеру, казалось, затихли. Но теперь опять включили электрический свет и жадно продолжали рыть, как будто непременно надо что-то делать, вероятно, осмысленное, человеческое, и – чуждое птицам. Из-за чернеющих кустов крыжовника доносился твердый, слегка влажный лязг лопат, когда лопаты, попадали на камень, но больше было обычного чавканья, когда заостренные штыки входили в землю и резали беспрепятственно траву. Двое молодых людей рыли яму. И Егор подумал (а он сидел уже давно), что эти молодые люди, наверное, хотят сделать себе теплицу, чтобы у них, как и у их родителей, всегда были к столу свежие помидоры и огурцы. А для устройства теплицы надо, наверное, сначала вырыть яму. Но потом, когда включили электрический свет, Егор подумал, что они так долго роют, потому что, возможно, хотят вырыть яму не под теплицу, а другую, более глубокую – под бассейн, чтобы, если будет очень жарко и вместо майских жуков полетят злосчастные овода, можно будет прятаться в прохладной воде, время от времени обновляемой из колодца.

То шершавый, то влажный, а то вдруг и лязгающий о камень, неумолимый шум, от которого Егору все труднее было отстраниться, что, как будто это рыли и в нем, погружал теперь Егора в его прошлое – неудачный брак, вот о чем обычно он предпочитал не вспоминать – моя вторая любовь. И ему показалось, что эти молодые парни там, за забором, в своей электрически освещенной темноте, как будто вырывают из земли его прошлое намеренно, что они как будто освобождают какую-то могилу, которая зачем-то поддается, разрывается сама, что огурцы с помидорами и с бассейном лишь предлог.

Словно бы Егор и сам, загнав себя в ловушку со своим браком, долго ждал развязки, как Шекспир, и вот теперь она, развязка, взрослеет в темноте, как ночь, что он сам должен освободиться от мертвого, залить электрическим светом из-за забора, так два хирурга разрезают за кустами землю, потому что то, что умерло, должно умереть еще раз.

Сжечь надо не это а что спросил Егор внятный смысл осознай внятный смысл нет нет конечно не это не глагол Сережа а существительное негр какой еще негр тот негр Диара Сой-ба который нет глагол нет странно вернувшийся с работы днем ты и негр на твоем диване встающий это Диара Сойба познакомься сказала твоя вторая любовь твоя жена которую ты называл Пума это глагол вот ты и проиграл и вот тебе вдогонку а ты знаешь почему что ты стоял как голый как ненужный как лишний ты говоришь брак а разве это не время что был потом и лесник он оказался когда ты поехал на почвоведение хотя Пума просила тебя не приезжать большой лесник а ты маленький муж что вы спали на диване лесника а лесник сам на полу и ты хотел потрогать ей а она сказала сейчас не надо что большой лесник не спал жил с твоей женой Егор с твоей Пумой три недели подряд на четвертую вежливо лживо а мог бы убить из ружья просто прогнать моя будет теперь твоя Пума не ври ты хочешь узнать почему они смеются тебе в глаза?

Егор сморгнул, болело где-то внутри глаза. Где, быть может, рассматриваешь не только то, что есть. Копать перестали, погасили и электричество.

Глаголы. А существительные? Вот бред, который несется. А здесь звезды, они просто звезды, а трава просто трава, черная слива и баня, китайский фонарик на солнечной батарейке. Что я себе говорю? Что я сам себе такое говорю неотвязное? Звезды и то, что я говорю. В чем разница? И что общего? Что я хочу все переменить? Но если опять этого хочу я, то это и есть ошибка?

На краю деревни залаяла собака и, прислушиваясь к лаю своему одинокому, испуганно залаяла опять, покрывая близкий низ темноты. И рядом вдруг в ответ раздалось, как из орудия, это залаял Аякс, соседский пес. И мык коровы сонный раздался. Полная Луна выехала и съела – и белую баню, и черную сливу, посмотрелась в серебряное ведро. Лес бородатый на задних лапах подкрадывался. Птицы повыезжали в посветлевшую темноту и теперь веселились и перекрикивались-перекидывались чем-то плотным, поспевшим, но все еще невидимым, что и конь в конюшне тоже встал, отделился от бревенчатой стены, раскрыл глазами и осмотрел конюшню – в щель между бревнами под крышей было тонко. И сквозь черное сочилось – свет звезд.

«А ты помнишь, с чего все началось?» – спросил Сергей, отпечатавшись в серебряном ведре.

«Откуда ты все знаешь, ты же умер?!»

«Но ведь и у тебя еще есть «элениум»».

Часть 2

Эллипс

1

В желтом городе встать поперек неба Ганг и Миссисипи нежны были зарницами вычерчивали островную линию заливов Сирта так несмелый шуршащий посох лабиринта лежал на дороге. Так бледный блендер, по-прежнему, взбивал коктейли в барах, и как осы жужжали шинами машины, жалили в кассах. И город плыл, по-прежнему, по течению, и на корме был огромный танцпол. Все почему-то хотели веселиться, подпрыгивать все выше и выше, в этом сезоне все стремились к подпрыгиванию. И женщины раздвигали в прыжках, а мужчины складывались в зигзаг, как на гимнастических брусьях, и посреди всей этой глубоко нарезанной физкультуры, выложенной ломтями тел на сияющих блюдцах, плыл, как на каноэ, один человек, который однажды принял элениум. Он был как-то невинно счастлив среди всех этих отчаянных прыжков, бумажек, скорлупы, фантиков, денежных купюр, автоматов по производству удовольствий, навешанных на стены, куда можно было вставлять органы в причинах или без – голову, ноги, например, чтобы получить синий вспых, или голубой массаж отставленных отстраненных мизинцев.

И человек этот был один, с образом той женщины, и уже строил для него лабиринт намерений его – Минотавр, потому что счастье его было не слишком просто, и ему все казалось, что еще возможно оно.

«В чем же мое предназначение? – думал Егор (а это был именно он). – И навсегда ли ушли те времена? Какие времена? Когда смешаны в хаосе прошлое и будущее, и лишь настоящему можно доверять теперь в своем сердце?»

Он не понимал этих лиц и их озабоченности, они мерцали на экранах и отражались в экранах. Сэлфи всеобщего удовлетворения закрывало горизонты, и события лишь печально толпились за кулисами, и не знали, как им быть, выходить или не выходить в просцениум, что они все равно будут использованы на колесах удовольствий, как будто история это только то, что происходило когда-то, а не то, что простирается впереди.

Так, может быть, размышлял Егор, вскапывая и бороздя, как какой-то Дабык, что посеет старые семена и новое начало само найдет себе дорогу, раз уже чертит береговую линию, отделяя море от ослепляющего его берега сама судьба.

Так Егор мог бы разговаривать и сам с собой или с кем-то, как будто он разговаривал с Бронкси, что он шел, плыл или стоял поперек желтого города, как на картине.

Что теперь он не мог сомневаться, что его голова не была его головой, что власть любви, испепеление вещей, влажное время и надменные границы, отделяющие одно от другого, медные двери, сердце, Библия и темно-синяя часть весны, что все это лишь часть того, чему он и сам теперь принадлежит. И потому ему было не страшно заново открывать глаза. Как будто открытая дверь стояла теперь перед ним, как будто беззвучное эхо звучало под светлыми безразличными потолками…

Но ведь он все же предпочел вернуться.

В полутьме перед его постелью сидел некто, что когда Егор как будто закрыл за собой дверь, то что-то заставило его догадаться, что это и есть тот самый актер из театра даунов, который так схож был лицом с ним самим, и что этот актер был сейчас как будто кем-то и для чего-то послан.

Актер сидел, выставив вперед свои длинные худые ноги в просевших, седых каких-то, штанинах так, что разношенные колени его как бы слегка проваливались, образуя излучину. И рука его была длинная, как на отражении рояля, с пальцами, как до клавиш. А на ногах висели длинные остроносые свиноколы – ботинки, начищенные до такого свежего блеска, что в них отражалась и двоилась лампочка, подвешенная под потолком, словно бы для того, чтобы выглядывать даже из ботинка, и любопытство ее было, как яичный желток.

– Так, значит, ты решил убить свою мать? – спросил актер невозмутимо, с неслышным ударением на последнем слове.

Егор попробовал было приподняться на подушках и, не выдерживая, рухнул обратно, словно бы множась в зеркалах и складываясь с какими-то непонятными смыслами.

Актер же бесследно исчез вместе с брюками и вместе с ботинками, и вместе со своей длинной, как на отражении рояля, рукой.

В кресле перед Егором сидела мать.

– Зачем ты это сделал?

Да, это была она, и он вдруг догадался, что ему никогда ей ничего не объяснить, и что ему и не надо ей ничего объяснять. Ведь, объясняя ей, он с неизбежностью становится таким же понятным, с контурами, с границей, и что тогда-то его и можно будет поймать, его захватит его маленькое место в жизни, что, в конце концов, он, как и все, начнет вовремя платить по счетам, как заведенный ходить на работу и регулярно посещать окулиста, чтобы не выросло что-то неизвестное, непонятное, чего никто не может знать, но с чем можно вовремя начать бороться, потому что все неизвестное и непонятное – это и есть, по сути, болезнь, ведь здоровье ясно, как полдень, а нездоровье – как затемнение.

– Как ты здесь оказалась, мама?

Непонятное, играющее с непонятным, как с самим собой, не заканчиваясь, а оставаясь в неразрешенности, чтобы длить неясное, не изливающееся в ответ, не принимающее форму ответа. Он вдруг захотел стряхнуть что-то с лица, как будто какие-то слова – ее, свои – лишь бы снова открылось что-то и где-то между молчаний, как это принято говорить, когда обозначают мелом алгебру на черной доске, что тогда так, как будто что-то приоткрывается заново, что можно снова стать непомерным в счастье своем, словно бы все только начинается, и можно не бояться возвращений, что вот теперь здесь, в его комнате как будто ничего и не изменилось, а в то же время изменилось, что сейчас он уже никому и ничего не должен, читать ей вслух, чтобы она не плакала, пока где-то шляется его непонятный отец, непонятно где, непонятно с кем, что ей лучше сказать ему, ее сыну, что его, отца, никогда и не было, что он дал ему имя и исчез, но что и Егор, оказывается, никакой своей матери не спаситель, если он предпочел элениум…

– Ты выпил мои таблетки.

– Я спас тебя.

– Ты всегда появляешься в последний момент.

– Это ты вовремя появляешься.

– Но кому же я еще могу пожаловаться?

Что теперь продолжается все тот же нескончаемый разговор – давление двести двадцать, как все последние двадцать лет, и она непрерывно умирает, радуясь новым приборам для продолжения жизни – люстре Чижевского, ионизатору воздуха Кузнецова, с ионами, образующимися в замкнутом пространстве, что форточка должна быть обязательно закрыта, что пусть работает телевизор, а еще тот странный прибор с клеммами на лодыжках по пять минут вечером перед сном для стабилизации ритмов безупречной агонии под названием жизнь, чтобы все органы пульсировали на своих местах согласованно и равномерно, пока она будет плакать о своей несостоявшейся жизни, ходить на работу, покупать продукты и смотреть в экран, чтобы потом пересказывать своему сыну новости, чтобы потом, по окончании новостей, он, ее сын, продолжил утешать ее, напоминая, что пора принимать лекарство, следить за пульсом и вызывать врача, потому что она могла этой ночью умереть, как она будет продолжать говорить ему это каждый день десять, двадцать, двести двадцать пять или четыреста лет подряд, говорить каждое утро, что он не интересуется ее здоровьем, не звонит, и когда она ему звонила сама и возмущалась, что он ей не звонит, что он не рассказывает ей о своей жизни, потому что она-то умирает, а он-то…

– Ну, ты же знаешь, как я всегда переживаю за тебя, за всех, как я волнуюсь за Толю, за Женю, за Нинку, как я волновалась за твоего отца, выглядывала в форточку и ждала, когда он приедет, что он нарочно опаздывает на метро и приезжает на машине, в которой его могут убить, в каком-то такси, в котором по ночам развозят проституток, как твоя первая жена, блядь, она, оказывается, блядь была, твоя Пума, и я знала, что она блядь, как я ее увидела, была, что она блядь, в первый раз была, когда ты играл на гитаре, а она даже не встала, когда я вошла в комнату, потому что она была блядь, а ты сказал ей, познакомься, это моя матушка, а у меня было давление двести двадцать и я еще приперла десять килограмм тяжеленных сумок, а она даже и не встала, что я была, что я могла умереть, что ты, как ты мог так предать меня и жениться на этой гадине и выпить мои таблетки вместо меня, этот белый элениум, который я оставила тебе, чтобы ты лучше спал, чтобы кто-то украдкой передал тебе свое умирание, счастье хождения на работу, присутствия, где нас нет и где о нас помнят и скорбят, и что ты еще спрашиваешь, зачем я пришла, и что ты еще думаешь, что ты от меня избавился, но ведь и в тебе моя смерть, и она продолжает ждать, ждать любви…

– Пума, – сказал тогда он. – Разве не все еще кончено?

Потому что теперь это, конечно же, Пума сидела в кресле перед ним, что он не мог встать с постели и пойти помыться холодной водой, стоя обнаженным под холодной очищающей и извергающейся водой, раз уж он не смог выстоять в огне.

– Прости меня, – заплакала она.

– Это ты подослала англичанку?

– Да.

– Я так и знал. Ты хотела, чтобы я с ней переспал, и так мы бы свели счеты.

– Прости меня.

– Диаро Сойба, лесник и тот тип на пляже, помнишь, когда я приехал в Анапу, как он ухмылялся, выжимая апельсин?

– А еще и артист…

– Как, и артист?

– Он так просил. Мне стало его жалко.

– Ты сучка, ты блядь. Мать была права.

– Но это же ты сделал меня такой.

– Ты издеваешься?

– Тебе не понравилась англичанка?

– При чем здесь англичанка!

…эта чертова стриженая девица из Лондона, в короткой юбочке, как лосось, что она хотела переспать, остаться, Пума сказала – ну, пока, оставляю вас наедине – что та своими грязными пальчиками на банане, как она поможет, если сразу не захочется, как она будет глубоко, строго обхватывать губами, и что у нее оказалась такая куриная, такая маленькая попка, потому что ты хотел начать именно так, что пришлось, почти как пергамент, сломать печати, что надо бы надорвать конверт, чтобы отправить и получить письмо, глубокое такое письмо по содержанию, где смыслы, что она изучала русский язык в Кембридже и спрашивала, а как это будет стричь по-русски, что она думала, что это везде, а то, что чужое останется чужим, как будто ничего и не было, животные, например, которые друг друга даже не узнают, как случайные пассажиры, сидящие друг напротив друга, киты, лебеди или плавающие из вагона в вагон астронавты, встречающиеся на космическом корабле и расстегивающие строго вертикально, только в один определенный клапан, чтобы плотно герметично пристроиться – на Венере, на Луне, в Лондоне, на Марсе – и войти, что мы будем переписываться на имейл, ставить друг другу лайки в фейсбуке, что в отличие от китов и от слонов, хотя лучше сказать, что у меня просто был очень большой, а у тебя очень маленькая, и тебе пришлось напрячься и потерпеть, долго и долго, дико, как когда срывают сливы незрелые, кряхтеть, потому что я хотел опрятно и дорого заплатить, я хотел на счастье, внимательно, как канонир, как мальчик со стеклянными стразами, как длинный черный такой с усиками такой, как бомбочка такая круглая раздувающаяся, я же знаю, что бо-бо, что ой-йой-йой, но вместе с тем такое странное хорошо, и с настойками горькими, до горла, как когда дерет, дерет, а не можешь откашляться, дерет, дерет, а даже кхыкнуть не можешь, и вдруг мокрый такой грузный влажный пошел откашливаться на икру, на красную такую икру с икринками будущих лососей, страусов и бурундучков на гауптвахтах, как их в банки заворачивают в трюмах глухих, как не делают в Лондоне, а только русской зимой, в грязной Москве, в ледяном холоде твердых отверстий, что дует мерзлыми струями плотными, чтобы было на что молиться, на что присягать, чтобы встать и захотеть на третье шоколадное бизе, и рогом твердым и нижними влажными выйти, как ключи чистые выходят из-под земли, и тогда расслабиться уже среди Гималаев одиноким, как и они, как и все в этом мире, проплывая в грязном канале, как слипшиеся бельма каких-то резинок, предохраняющих от никчемности, что невозможно истратить.

– Так, тебе понравилось?

– Ты хочешь сказать, что во всем виноват я?

– Я думала, ты догадался.

– Но откуда ты знаешь?

– Вы все одинаковы.

– Зачем врать.

– Помнишь, когда ты потом уехал? Мы еще не поженились.

– И ты сказала мне…

– Что ты решил…

– Но я же женился на тебе, в конце концов, Пума!

– Тогда в те три месяца.

…барон с бородой, которого выпустили за ворота, нет, лучше не так, а вот так – ты захотел и тебе разрешили, кто-то отпустил и ты поехал, ты поскакал, как бычок по телочкам, что нельзя-нельзя теперь стало можно-можно, как представительство вазелина, друга детей, отныне, что предает вазелин…

– Бред!

Она не знает, как она права. Как в черном батискафе, она погружается в свою мечту, хочет вернуться, снова стать его ребром, занять свое место в привычном расположении жизни, как будто ничего и не было, и забыто то, что забыто, ради маленького мальчика, который уже хочет родиться вместе с проклятием своего отца. Но ведь это не только его собственное проклятие, ведь оно предназначается для всего рода человеческого, и просто об этом догадываются не все. Что лесник не выходит к людям не потому, что боится.

– А ведь был еще и тот, с апельсинами. Помнишь, на море? Как он выдавливал их в рот, как будто никого не было рядом, что это выглядело как-то неприлично даже на пляже. Как под душем, он поднимал руку, над собой, над своим ртом, и выдавливал вниз струей. И так два, три, пять, семь, девять апельсинов подряд, как будто он был каким-то безумным шарлатаном или королем, потому что так он издевался надо мной. Ты, что, думаешь, я не догадался?

– Послушай, зачем ты все это говоришь?

– Но ведь это ты сама приехала ко мне.

– Тогда расскажи, расскажи обо всех женщинах, которых ты открыл после того, как я сделала тебя мужчиной, после того, как ты назвал меня своей невестой, и свадьба была уже назначена. Ты спешил попробовать и перепробовать.

– Пума!

2

Винт лета, весны, зимы, осени – как сорванная резьба, устремление вниз. Сколько прошло – пройдет – времени? Сколько времени до воскресения? Теперь Егор ел мороженное перед бульдозером, который только что почистил дорогу, и машина замолкла (ее заглушил бульдозерист). Бульдозер молчал среди снега, с горячим двигателем, от которого поднимался пар. И Егор подумал о машине, которая должна бы с неизбежностью рано или поздно сломаться сама, если бы ее не остановил машинист. И еще он подумал, что работа бульдозера чем-то схожа с работой мысли.

Перед ним, перед Егором, были раскиданы, как на дороге, все его ошибки. Нож бульдозера срезал до зелени, которая и под снегом в мерзлой мертвой земле почему-то оставалась яркой и сочной.

«Как те водоросли другого мира, причесанные течением», – подумала Егора его мысль.

«Только теперь для меня это, как странная сухая вода, как будто кто-то разрывает могилу ради перезахоронений и обнаруживает жизнь», – подумал он ей в ответ.

Он знал, что ему не стоит встречаться с Пумой, что, скорее всего, его преследует фантом – пушечное ядро вины, живущее само по себе, а он не может сопротивляться, вот и теперь это ядро словно бы приковано цепью к его лодыжке и оттого он никак не может вырваться в пусть обычную, но в то же время живую жизнь. Он даже готов был стать вещью, как, например, ваза на подоконнике, или как письменный стол, лишь бы узнать те освобождающие знаки, принять в себя неподвижность, что не смог обрести в материнском лекарстве, в «элениуме», чтобы не возвращаться в лабиринт.

Искупления на бульваре, как совокупления на бульваре, но в языке грех и раскаяние – не созвучные слова.

«Эллипс», – Егор вдруг догадался, что, скорее всего, это похоже на эллипс, вторую совершенную после круга фигуру.

Смеркалось, и темнота была как спасение. Вскоре на бульваре должны были зажечь огни. Но, опять же, – эти неизменные вечные всполохи рекламы, что теперь здесь пивной бар, а раньше была библиотека, что теперь здесь пьют и веселятся, и чьи-то скользкие потные руки под столом уже задирают чье-то платье.

Он вдруг подумал, что ему суждено жить в земле, с червяками, со змеями, в болоте, в камышах у реки – вот почему он недостоин любви. Его воображение одержимо пороком – вот смысл, с которым он боролся всю жизнь, и вот почему он никогда не сможет замереть для какой-то истины, стать неподвижным.

«Мои мысли порочны. Как острый нож бульдозера, они всегда готовы срезать зимние покровы перед началами жизни и обнажать падшую листву».

Он смотрел сейчас и на женщин, проходивших мимо него, и на мужчин, на стариков и на детей и чувствовал, как всей кожей, и даже где-то глубже, во всей своей обнаженности, что он может с каждой и с каждым, и что даже если это и отвратительно, то все равно не отменит наслаждения, а быть может, даже и усугубит его, и что в этом и есть его материнское проклятие. Может быть, поэтому он и решил встретиться с Пумой? Чтобы не встречаться с Бронкси? Да и как он мог встретиться с Бронкси?

«Здесь, на бульваре…»

«Так искупление или совокупление?»

«Прошло пять лет».

«И ты так и не встретил новой любви?»

«Я понял, что для меня ее нет».

«И ты решил вернуться».

«Может быть».

«Не поздно ли?»

На бульваре было холодно и грязно. Ранняя весна, март. Все белое, зимнее почернело, местами умирал последний снег, ничего целого, ничего старого, но и новое еще не родилось. Разве только что эта начатая за забором стройка, всё еще что-то делают, переделывают и никак не могут закончить – новый банк или магазин? Но кого он хотел обмануть, если он не смог освободить сам себя? Если каждый раз все обращается в свою противоположность, и победы оборачиваются поражениями? И каков тогда смысл вечного возвращения – если не вечное одиночество? Назначить встречу жене, с которой расстался, или тому неизменному закону, который должен исполниться? Потому что есть только одно имя – забвение.

«Я не хочу больше рождаться, Пума. Не хочу новой любви. Я хочу принять то, что есть. То, что суждено мне. Я больше не хочу сопротивляться, искать. Какой смысл? Это не более, чем иллюзии. Это как – разрушить их города. Разве это не повод жить? Но если мне суждено другое, то я хочу, чтобы это произошло так, как было задумано изначально. Потому что теперь я знаю, что во всем виноват я сам. И что закон должен исполниться».

Он стоял на бульваре. Из бара вышли двое. И когда на бульваре зажгли фонари и осветили их лица, на которых под масками отвращения и ненависти к миру просвечивало непомерное самолюбие, когда он увидел, как им, этим двоим, легко, как им просто живется в их самодовольстве, как они гадко смеются, что-то припоминая и со смаком, грязно пересказывая, он вдруг подумал, что если сейчас, вот сейчас его не окликнет Пума, появляющаяся из ничего, то он обратится к ним и предложит, намекнет, что если они не против развлечься, он может им это предложить, он может предложить им себя, и это будет стоить совсем не дорого.

Первый, с желтым обезьяньим лицом и узкими заплывшими глазами, уже поравнялся с Егором. И в его взгляде Егор прочитал, что ему наверняка доставит огромное наслаждение поиздеваться. Где-нибудь в грязном местечке, где Егор будет раздеваться, а они будут смотреть, как Егор уже стоит голый перед ними обоими.

– Извините, можно вас попросить?

Но они прошли мимо, не обращая на Егора никакого внимания.

– Эй, вы! – крикнул он тогда им вдогонку.

Второй, коренастый, низенький оглянулся. Он хотел было остановиться, но тот, с обезьяньим лицом, хлопнул его по плечу, и оба, смачно расхохотавшись, пошли дальше. А Егор сел на лавочку и обхватил голову руками. Лицо его пылало. В горле жгла желчь. И все тело его было, как будто разбито.

«Но где моя первая и истинная любовь?»

3

Тогда он рассказывал ей, а она его слушала, слушала и смотрела, хлопая своими большими ресницами. Он рассказывал о невероятном, и она становилась невероятным. А невероятное становилось ей. И она – хохотала. Он смешил свою первую любовь, и грустно наблюдал, как она радуется, как ей нравится, о чем он рассказывает. И она даже и не догадывалась, что все это, выдуманное и смешное, что это и есть он сам. Ему было грустно, что она не видит его самого, что ей нравится только то, что он рассказывает. И что он для нее, лишь как маленький золотой мальчик для развлечений, и что она, его первая любовь, всего лишь с ним дружит, да и то только днем. По ночам она ищет на слепых черных бульварах совсем другие истории – с высокомерными и богатыми персонажами, например, как тот негр, господин лэйблов с дискотеки, с печальными голубыми глазами, как у Отелло; он приезжает один на своем белоснежном «мерседесе», потому что женщины не нужны ему, потому что у него было слишком много женщин, и он знает, что в них счастья нет…

Вот такая была первая любовь у Егора, любовь с большими глазами, которая даже и не догадывалась, что это она научила его рассказывать смешные истории, раз уж он хотел почаще быть рядом. Вместе с ней, ближе к ней. Может быть, ему и не стоило ревновать ее к ее Отелло, а – как и все молодые парни – просто стать мужчиной. Потому что это была другая история с другим черным героем, ростом метр девяносто, накачанными бицепсами и большими красивыми черными пальцами. Может быть, дело было совсем не в товарах (джинсы и прочая), которых он с другими чернокожими персонажами завезли тысяч где-то на восемьсот, а, может, действительно вся причина была в печали. Что здесь, в России, никто не может его понять и никто не может развлечь его так, как бы ему этого бы хотелось.

И это был факультет, где Егор учился, где он был на курс младше своей первой любви, с разницей в год он изучал мезозойские эры, строение мрамора, периоды вулканических извержений. И с некоторых пор, едва завидев ее в конце коридора, он предпочитал ее избегать, потому что с некоторых пор решил не встречаться со своей первой любовью, не видеть ее, чтобы это не было так больно, так невыносимо. Тогда он еще не знал, что судьба смеется над каждым, и каждому делает больно, каждому по-своему.

И Егор стал искать второй любви. Он надеялся, что рано или поздно найдет. Но нигде и никак все не мог и не мог найти. И так, однажды, он и решил, что раз он нигде не может найти ее как человек, то, значит, ему надо выследить ее как животное, которое ищет и находит другое животное. И тогда он сказал себе: «Что пора, наконец, узнать это и начать делать это». Как олени, птицы и киты, как всем миром это делают все животные, регулярно, все звери и даже растения, которые опыляют друг друга посредством насекомых, которые тоже совокупляются, но по-своему, чтобы продолжалась жизнь, как, например, пчелы, которых порождает невидимая матка, которая предпочитает делать это в темноте, на темной глубине, за золотыми сотами, где ее не видит никто.

И тогда Егор нашел себе девочку-животное. И долго не мог обучить ее правильно ложиться с собою в постель. Он ложился в постель с девочкой-животным, и сам он был раздетый и голый, а девочка все не позволяла ему себя раздевать. Она лежала, как спрятавшись, а он корчился, корчилось его голое тело и содрогалось рядом с ней. Он мучительно хотел и терпел свое желание, а она лежала на животе, поджав под себя свои детские руки и прижимая к маленьким грудям маленький детский лифчик, который ей подарила на день рождения ее мать. И когда он все-таки расстегнул на лифчике крючки (а она все не отдавала), и когда он попытался стянуть с нее эти тугие упрямые трусики, раз уж ему не удалось вытащить из-под нее лифчик, и когда она каждый раз так ловко выбрасывала назад руку из-под своего живота и не давала его, Егора, руке, уже зацепившейся за резинку, стаскивать трусики назад, и как вся эта молчаливая и несильная животная борьба продолжалась и продолжалась ночь за ночью, и как каждый раз эта маленькая девочка-животное шептала Егору загадочное человеческое «не сразу», как она смеялась в подушку, и как она каждый раз говорила, оторвав от подушки голову, – «пожалуйста, не сегодня». И как Егор (как человек) оставался мучительно ждать, и как лежал голым и зажатым и окаменевшим остаток ночи, как какой-то каменный истукан, и как каждый раз ему было трудно переворачиваться с боку на бок, ему все время что-то мешало.

Однажды наутро девочка вымыла пол. Она двигалась, как маленькая пума – на четырех лапах. Передние втиснутые в старую байковую рубашку, вымоченную в тазу, а задние высились высоко на ягодицах, и, промывая пол, девочка вычерчивала ягодицами какие-то узкие зигзаги по ширине комнаты. Егор проснулся от наблюдательности, что он все также каменно страдает и почти уже раскалывается от своей твердости. Девочка ходила вправо-влево и влево-вправо, как на четырех длинных ногах. И тогда он сказал ей: «А давай станем мужем и женой?» И она насмешливо ответила: «Нет». Егор протянул было руку за ее ягодицами, хотел потрогать, но девочка отпрыгнула к полке, и от полки, хитро усмехаясь, к дивану. «Но почему?» – спросил он. И она хитро ответила: «Потому что я еще маленькая».

И теперь все это горело и разгоралось, все эти воспоминания, как будто Егор сидел не на бульваре, а у себя дома, в деревне, и топил печь. И пламя уже окаймляло поленья, а синий дым поднимался вверх и останавливался, как перевернутое озеро, накапливаясь под сводом печи, и тихо и быстро исходил наоборот со своей поверхности, соскальзывая как со стекла. И, изогнутый, устремлялся в дымоход.

Что в пламени есть быстрое розовое и быстрое золотое. И что об ослепительном и золотом не стоит вспоминать. Что ты, Егор, действительно хотел полюбить ту девочку-животное. Что ты хотел полюбить ее как свою вторую любовь. Что, может быть, ты ее и полюбил. Как животное.

Она как будто не умела говорить. Она приезжала к нему на квартиру и оставалась на ночь. И все никак не могла решиться.

И он, наконец, ее победил. И она стала у него первая, а он – у нее. Тогда она стала приезжать к нему чаще, а иногда и он сам приезжал к ней, чтобы делать это вместе с ней регулярно. Как это делают все животные. Как это делает и огонь плавный и славный. Сначала разгорается, как будто дует. Медленно раздувается и жарко горит.

Но судьба остается судьбой. Так однажды Егор встретил на улице и свою первую любовь, от которой так долго прятался в коридорах. Был дождь, и его первая любовь стояла под зонтиком. И, случайно столкнувшись с ним, она спросила его: «Ну, как?» Она знала, что у него появилась девочка, ей рассказали, и спросила с любопытством. Она заглядывала ему в глаза. Он думал – он так хотел – что для него она уже давно чужая, иностранная и чужая. Он давно не видел ее и ему казалось, он не думает о ней, для него она как будто жила уже где-то в Африке его памяти, где проживает всё, желающее рано или поздно умереть. И если Егор и вспоминал о своей первой любви сознательно, то с надеждой, что теперь, когда у него есть Пума, избавиться от своей первой любви ему будет легко. Разве только что непонятно, что это за будет. Что, похоже, он от нее так и не избавится. Что Пума не избавит его от его первой любви. Хотя можно, конечно, и обманывать себя. И теперь его первая и единственная любовь стояла перед ним. И он – а ведь его никто не принуждал – сказал ей, отвечая на ее «ну как?» откровенно.

«Это не то», – сказал он.

И быстро пошел в дождь. А первая любовь осталась на остановке, под зонтиком.

В тот вечер он снова вернулся к Пуме. И Пума радостно смеялась. Она смеялась, потому что Егор был весь мокрый насквозь, и это было смешно. Она прыгала по комнате и запрыгнула даже на диван. И тогда Егор улыбнулся – ведь у него было его животное, он даже как будто забыл, что встретил сегодня свою первую любовь. А Пума продолжала прыгать и веселиться. И тогда он подумал, что, быть может, он себя обманывает по-другому, и что на самом деле он действительно любит Пуму и просто не хочет в это поверить, отдаться целиком, как какой-то новой счастливой и животной жизни.

Теперь ему только осталось вспомнить, как он изменил ей в первый раз.

В лесу было тихо. Домики стояли друг от друга недалеко. В полумраке вечером их было уже не различить между деревьями. И сейчас Егор пробирался кустами к одному из них. Это все должно было случиться теперь как-то легко, как-то совсем без усилий, словно Егор овладел какой-то странной способностью, что теперь все должно происходить как-то само по себе, после того, как ему было так трудно достичь этого с Пумой. Он долго преследовал свое маленькое животное, заманивал в ловушки на ночь и терпеливо ждал, когда же, наконец, когда оно – разрешит. И тогда Егор пересечет границы, войдет, как солдат, купец или посланник, станет равным другим мужчинам, станет одним из них, для кого это теперь не запрет – посещать другую страну. Пума жила у него уже почти несколько месяцев, она была его девушкой, а он был ее парнем, и все было бы хорошо, разве только что поздно, как он жалел, что у него все всегда слишком поздно. И втайне он мечтал наверстать, попробовать с другими, как это будет так же хорошо, но в то же время, наверное, и по-другому, по-новому, а может быть, даже и еще лучше. Он знал, что Пума станет его женой, но ведь есть и другие женщины, на которых хочется смотреть, представлять себе, как это делается с ними, и вдруг догадаться, что теперь они все так странно доступны. Он почему-то совсем не называл это предательством. В конце концов, он почти решил, что женится именно на Пуме, раз уж она живет у него и спит вместе с ним на его маленьком полутораспальном диванчике, пока его мать плачет в соседней комнате. Но даже если это и будет предательством, то ведь все равно это ни о чем не говорит.

Так и эти домики в лесу, этот уикенд, на который он, в общем-то и ехать не хотел, и куда его отправляла именно Пума, как будто она уже была его жена, и советовала ему как мужу, а почему бы ему и в самом деле не съездить и не развеяться хотя бы на пару дней? Это была одна из тех поездок с коллегами, своего рода пикник. И Егор почему-то послушался, хотя и не хотел, ведь это была не его компания – он только устроился на работу и уже входил в роль аутсайдера, который никому не нужен. Ему все казалось, что для всех он – как ненужный приемный сын. Но, в конце концов, он решился, раз уж это оказалась такая веселая компания, что не пропускала случая выехать на природу непременно всем вместе, «всей семьей», и где никто никогда не бывал отступником.

И так Егор и пробирался теперь через кусты, стараясь остаться незамеченным, пробирался к одному из домиков, стоящих на отшибе.

Эта женщина появилась на пикнике внезапно, она приехала уже в субботу вечером, то ли кто-то ее позвал, то ли она оказалась чьей-то знакомой. Она появилась еще в ресторане, где на нее все оглядывались, она была необычная – с короткой стрижкой, рыжая, с серьгой, такая яркая, с большим улыбающимся ртом – как какая-то диковинная птица. И после ужина, уже казалось, все мужчины рассказывают свои истории, только чтобы ей понравиться. Но они, все эти рассказчики, были ей неинтересны. И дело, может быть, было даже и не в их историях, может быть, дело было, скорее, в их телах и лицах, последние были некрасивы, да и тела всё больше или сухие, или чересчур громоздкие, негнущиеся, жесткие. Правильные для службы, но совсем не для рассказов, и тем более не для любви. Женщина, конечно, не подавала виду, она слушала и даже смеялась, но почему-то – как птица – все чаще оглядывалась на Егора. Хотя он ничего и не рассказывал, и даже ничего не говорил. И теперь Егор в своих мягких движениях пробирался в темноте к ее домику, в котором уже зажегся свет, и было видно, как женщина ходит по комнате, как цапля, с платьем в руках, забыв задернуть занавески.

В ресторане Егор все же умудрился как-то оказаться рядом с ней и что-то такое ей сказать, намекнуть, что и у него тоже есть история, которую он мог бы ей рассказать. Только, увы, это история не для всех, вдобавок ее лучше рассказывать поздно вечером, когда уже становится совсем темно, когда на небо вдруг выходят разом и острый хитрый месяц и доверчивая добрая луна. И женщина тихо рассмеялась. И тогда многие, обернувшись, позавидовали Егору, что он там такое ей сказал, этой женщине, что она рассмеялась с таким нескрываемым удовольствием. И теперь Егор уже пробирался и уже выходил из-за деревьев, чтобы сдержать свое обещание, ведь в ресторане она сказала, что то, что происходит между месяцем и луной происходит на самом деле, если на небе нет любопытных ненужных туч. И как-то по-особенному посмотрела на него, что он догадался о ее желании, и – как бы случайно – коснулся ее руки.

4

Он все еще сидел на лавочке. Сидел все также, обхватив голову руками. Он оставался на бульваре по-прежнему, и словно бы видел где-то себя со стороны.

– Привет, – раздался над ним знакомый женский голос.

«Пума?»

Он почему-то ждал, что сейчас она коснется рукой его головы, что она скажет что-нибудь еще, чтобы он смог посметь взглянуть ей в глаза. Он был не в силах оторвать ладони от лица, он боялся, что она увидит его смятение. Но она все молчала. Он поднял голову.

Перед ним стояла англичанка.

Иссиня-фиолетовые тени, подведенные вокруг глаз, магнетический взгляд, в котором он прочел свой приговор. Та же короткая юбочка, узкие ножницы ног, от которых саднило желание.

– Иди со мной, – улыбнулась она.

– Почему?

– Ты скоро узнать.

– Я же хотел встретиться с Пумой?

Она покачала головой:

– Нет, со мной.

Она резко повернулась и зашагала, как цапля, на своих узких и каких-то острых медленных ногах, высоко, почти до нижнего белья, приоткрывавшихся из-под юбочки.

Она строго оглянулась, он покорно встал и пошел вслед за ней.

Она повернула к низкому белому зданию, одноэтажному, стоящему недалеко от аллеи.

Это была полупрозрачная дверь с отпечатанным силуэтом мужчины и белой широкой буквой «М». И почему-то совсем не удивляясь, Егор открыл эту дверь и вошел, как ему указала англичанка.

Пол был чисто вымыт, тускло поблескивали писсуары.

«Новые», – почему-то подумал Егор.

Щелчком закрылась полупрозрачная дверь, и Егор догадался, что англичанка повернула в замке ключ. И как будто он знал, что это так и должно было быть. Но все же спросил:

– Зачем?

– Сейчас ты узнать,– ласково улыбнулась она, пряча ключ в сумочку.

И тогда те двое вышли из-за перегородки, отделяющей кабинки от писсуаров. Владелец обезьяннего лица цинично и с удовольствием усмехался, словно бы только что удачно что-то купил. Коренастый шнырял глазками и, очевидно, нервничал.

– Ну, давай, – развязно подступил первый к Егору. – Ты же хотел, чтобы мы попробовали.

«Вы…», – хотел было выговорить Егор.

Но второй, крякнув, резко ударил его в подбородок, не дав ему сказать. Сверху обрушился еще удар, и еще один под дых…

И когда он, наконец, очнулся, когда ощущение, что он раздет до гола, совсем, целиком до гола, и неудобно подвязан к батарее, стало реальностью, когда сознание вернулось к нему окончательно, и в глаза бросился белый сияющий от белизны унитаз, и когда его вспухшие, саднящие от открытой крови, губы все же попытались снова проговорить это бессмысленное «вы», он вдруг догадался, что никакое «вы» уже невозможно.

Англичанка и оба мужчины стояли над ним, они внимательно разглядывали его наготу, смаковали его боль, получая удовлетворение от содеянного над ним надругательства. Что никакого возврата теперь нет, никакого «обратно» нет. И Егор вдруг понял, что это холодное, чистое, белое, в чем-то даже невинно элегантное, перед чем он был подвешен на туго затянутых веревках, и обо что ему, быть может, разобьют сейчас голову, что это безразличное и керамическое, наверное, и есть закон.

– Приступим? – сказал, ухмыльнувшись, первый.

Англичанка, словно бы какая-то черная гусеница, которая напитывается своим наслаждением, в упор разглядывала Егора, его боль, его наготу, его униженность. Безжалостно она как будто высасывала сейчас через свой магнетический взгляд его кровь и впрыскивала взамен яд, заставляя Егора страдать и приготавливая для еще больших страданий. И так же незаметно, как бывает незаметно в самом начале всякое зло, она приказала:

– Yes.

Крепенький спокойно, без напряжения, подошел к унитазу, быстро расстегнул себе, и, не обращая внимания на англичанку, словно она была его подругой, достал большой, темно-розовый член, и туго по-обычному упруго помочился струей.

– Извиняюсь, столько терпеть, – неожиданно вежливо проговорил он.

Первый, с удивлением глядя на его коренастую спину, вдруг рассмеялся детским фальцетом.

Раскрыв сумочку, англичанка достала пластмассовый раздвижной стек. Одна за другой она вытянула на длину все его секции, от самой толстой к самой тонкой, и резко взвила по воздуху, отчего свист стека уже был – как это почувствовал Егор – как надрез. Шагнув к Егору, она медленно веерно подвела стек, и коснулась кончиком его яичек.

– Повторять за мной.

Он поднял взгляд и прочел в ее безжалостных глазах то, что ему предназначено.

– Зачем?

– Я сказала – повторять!

– Что повторять? – тихо переспросил он.

Она откровенно усмехнулась и проговорила:

– Меня, пожалуйста, казнить.

– Пожа…

– Не так.

Она ударила его стеком.

– Повторять новый.

Превозмогая боль, он повторил:

– Пожалуй…

– Нет так! – сильно закричала она.

И опять со свистом изогнулся стек. И бил, бил…

5

Когда они, наконец, отвязали его, когда они выбросили его окровавленного, голого на асфальт, и безразличные электрические фонари равнодушно посмотрели, как он пытается подняться, когда перед ним, перед Егором, снова встало это бесконечное «никогда», как та странная догадка, другой план и горькое понимание необратимости, как один на один и лицом к лицу – а возможно ли возвращение? – и когда те двое, хохоча, уже садились в машину, и за ними вслед и англичанка, когда была уже поздняя ночь, час, когда все вещи делятся надвое, на самих себя и на свои тени, и когда уже так трудно отличить одно от другого, когда Егор все же снова постарался встать…

Его голое грязное иссеченное в кровь тело попыталось подняться на карачки. А он сам сквозь безразличный желтоватый свет фонарей вдруг увидел высокие звезды. Странное ощущение легко коснулось его, что свет звезд остается всегда. Тень гигантского дикого пса выросла перед ним. Собака возникла бесшумно и… исчезла также бесшумно.

«А теперь вспомни, как ты изменил Пуме во второй раз…»

Ей было четырнадцать лет, и ему было четырнадцать лет. И втайне она ему нравилась. Он сам не знал, почему делает вид, что он ее не замечает. А Настя плакала в коридоре, она призналась учительнице, и она плакала так, как плачут только в четырнадцать лет. И учительница даже как-то ласково попросила Егора, чтобы он был снисходительнее. У нее недавно умер муж, учительница сказала так, потому что у нее недавно умер муж.

А потом Настя уехала в другой город. Так сказали в школе, что ее увезли родители, чтобы она больше не видела этого надменного мальчика из 8-а. Но на самом деле Настя не уезжала ни в какой город, она просто переехала в другой район. Но это была правда, что родители перевели ее в другую школу из-за Егора.

И когда через много-много лет, когда, кажется, что все уже забыто, что все рано или поздно забывается само, и когда слово «давно» уже почему-то звучит как «недавно»…

Егор был уже женат на Пуме, и он ни в чем себя не винил – как будто Пума отдельно, а его охота на женщин – это совсем другая история. Ему было хорошо и с Пумой, но просто он слишком поздно начал, и потому должен был наверстать. Ведь все женщины очень разные. Так зачем же отказываться от легкой добычи, когда она сама просится в силок? Что, конечно, в этот силок ее, подталкивает сама судьба.

Он узнал ее телефон и предложил встретиться. Но Настя отказалась. Так разгорелся его интерес. Через день он позвонил ей опять, и сказал, что он многое передумал, и что ему надо сказать ей что-то очень и очень важное. «Ты все врешь», – сказала Настя. И по ее дрогнувшему голосу он догадался, что она все еще любит его.

Это был кинотеатр, где они встретились. Экран и разворачивающаяся на экране история не помешали осторожно коснуться, и не убрать с колена руки. Она не хотела сопротивляться, или не смогла. Во второй раз он поцеловал ее уже в автобусе. «Следующая – “Больница”», – объявил водитель.

А сейчас был бульвар. И Егор как будто выбирал сам себя. Свет фонаря загородила черная тень.

– Это твоя одежда, – сказала Пума.

И, не оглядываясь, зашагала прочь.

6

…иссохшая жажда его пористо влагой напитывалась входила в жилы сухие несла жизнь на тонких стройных входил в воду ласково лаская животом охлаждая живот и чресла его текли плыли легко белые яйца исполненные могучей невыносимой

Датта да сказал гром выходя из-за леса на луг выезжая на белой березовой колеснице зачищенной и задраенной от коры тех берез что растут корнями или росли в самой глубине неба в зыбкой и зябкой дрожащей от тихого неслышного веяния ропота налетающих и приближающихся

И ты хорошо выбрал грозу которая тебя не выбирала которая как королева на ярких черных кружевах на фрегатах на высоких запряженных черными парусами уже выплывает яростно из-за леса обнажая лезвия уже торопящихся молний полоть да и пропалывать в алых чтобы реже да реже и чище да чище прорастали их семена

Он вскинул голову от воды и посмотрел на небо что его привязала та женщина вбила кол глубоко и нажала ввинчивая и поворачивая чтобы он не ушел в город где было много огней и где стояли или сидели или ходили за витринами манекены коротко остриженные и обнажающие гениталии свои и где медленно мимо витрин проплывали желтые такси с закупоренными в кабинах пассажирами от невозможности жить от отсутствия одного когда многое есть многого еще нет и всего становится все больше и больше и нет только одного

Он встал на задние на копыта напрягшиеся ленты длинных упругих эластичных мышц как будто он хотел плыть как будто хотел лететь как будто хотел бежать по воде чтобы достичь другого сухого берега где проходила дорога бесконечная по которой мчались бесконечные автомобили что они могли взять его с собой бесконечно посадить удивляясь в бесконечные кабины и везти мимо бесконечных бензоколонок и магазинов на переднем да на переднем пока он не скажет что довольно и что он может выйти наконец вот здесь около этой станции которая он не знает как называется но ведь в этом весь смысл в не-имени и в неимении и в незнании но цепь натянула цепь натягивала обратно и вбитый всаженный в землю кол потому что та женщина да та женщина

Датта сказал уже гром во второй третий или четвертый раз и прошелестела белая невидимая гроза для слепых как она уже не все ли равно как та молния после грома потому что уже выезжала королева насмешливый ферзь резной ослепительная вырезанная из грозы

Да сказал гром Датта я убью тебя если ты этого хочешь как будто ты этого хочешь Датта я приготовил для тебя на холме я берег тысячу лет я растил и сейчас да сейчас или немного погодя слушай поразить шуршащей по жилам вскипающей до самых до белых в ледяной воде чтобы тебе принадлежать на лезвии лесов и диких ласточек и полей краеугольных пачек с солью прачек брошенных в Ганг чтобы ты поджег их города чтобы плавились их города и манекены и дымились витрины и лопались от широкоглазого нестерпимого жара как шипит засучиваясь пластмасса что так мучительно задыхаешься в такси от безжалостной в такси с этими бесстрастными без лица в такси что не поворачивают руками и не дают открыть дверь выйти не дают чтобы остаться да видел как глаза словно припаяны к стеклу как до розовой да до розовой спячки как смотри как уже горят от вожделений их города

Часть 3

Изъян

1

Евгений Леонардович знал, что это было, конечно же, сновидение, навеянное недавним разговором с Бронкси о том злосчастном аспиранте. Ему снилось помещение морга с крупным просторным столом из металла под безразлично жужжащей кварцевой лампой. Для вскрытия было подготовлено уже почти все. Но – слабым усилием воли – Евгений Леонардович сделал так, что его самого на металлическом столе не оказалось.

В помещении было тихо – никого, кроме тех, кто уже не был живым и кто покоился в камерах, как отныне невозможные бесполезные вещи.

– Но я слышала, – сказала Бронкси.

– И я тоже, – Евгений Леонардович чихнул.

– Он здесь.

– Кто?

И Евгений Леонардович вытянул воротничок рубашки, поднимая широкие отвороты пиджака и зябко прикрывая ими шею.

– С чего ты вообще решила меня навестить? Признайся лучше, что этот Сергей был твоим любовником.

– Он хотел встретиться с тобой.

– Он был сумасшедший.

– С чего ты взял?

– Он нес бред.

– Он нес языковой слой…

– Чушь собачья.

Евгений Леонардович медленно плыл вдоль морозильных камер, и его все больше и больше настигало странное ощущение, что и сам он где-то в одной из них.

Дверцы были закрыты, сверху были нанесены номера. И только одна из камер… Евгению Леонардовичу очень не хотелось туда заглядывать. Потому что именно там, как он догадывался, и покоился он сам.

Волевым усилием профессор все же заставил себя проснуться.

В комнате было тихо, из-за штор сочился уличный свет. Проехал автомобиль, все стихло опять.

«Наверное, уже поздняя ночь, – подумал Евгений Леонардович. – Часа три».

Из головы все не шел вчерашний разговор про погибшего Сергея.

«Знал я таких фанатичных изобретателей вечности, цитирующих целыми абзацами наизусть, что, собственно, и было доказательством их безумия, ведь нормальный человек, если, конечно, он не актер, не в состоянии запоминать такие длинные тексты, даже из любимых книг. Достаточно уловить неясное нечто, что можно было бы назвать сутью, и потом дать развиваться теме самой, как в диалоге с учителем, как, например, в «Тимее», что, собственно, и называется философствованием».

И вот здесь этот противный аспирант почему-то вмешивался, напирал на нелюбимого профессором немецкого классика, и даже имел наглость утверждать, что раз все всегда должны найти именно свои слова, чтобы говорить о том же самом, что только тогда это вновь окажется иным, то, следовательно, язык – это и есть то самое второе начало философии.

И «проклятый аспирант» улыбался Евгению Леонардовичу своей сухой солдатской улыбкой, словно бы гипнотизируя, и все глубже и глубже погружая его в прерванный сон.

– Меня здесь нет, – сказал профессор, резко отворачиваясь от раскрытой дверцы.

– А что мы им скажем?

– Кому?

– Им.

– Какая разница. Скажем, что никого не оказалось.

– А голос?

– Это было радио.

– В морге?

– Послышалось?

– Но голос сказал, что ты нас встретишь.

– Стол оказался пуст.

– Какая-то лишняя возможность.

– Что?

– Но ведь во всем должен быть хоть какой-то смысл.

– Я говорил тебе, что красота – это сияние истины.

– Это Платон говорил.

– Девочка моя.

И ему дико захотелось, как бы это ни было неуместно, что ему хочется этого именно здесь. Впиться в эти ее напомаженные, мягкие губы, провалиться слепо в поцелуй, с закрытыми глазами, увидеть ее всю, до той глубины, где даже она сама себя не знает…

«А ведь это стыдно, друг мой, – сказал тогда он сам в себе, в своем сне, и повторил еще настойчивее, – Стыдно!»

Усилием воли Евгений Леонардович подавил в себе неуместное желание и сделал неумолимый обратный шаг к двери, возвращаясь к тому, что было вокруг и что не подлежало сомнению, на что можно было опереться, как на правильные представления, в том смысле, что они с Бронкси находятся именно в таком месте, где определенного рода желания невозможны.

И тогда уже он окончательно проснулся.

2

– Ты что-то хотел? – усмехнулась Бронкси.

Не так давно они зарегистрировали брак.

– Я… я – ничего, – ответил Евгений Леонардович, снимая очки и пряча в карман. – Я готовился к лекции.

– Пошли.

– Коша-а.

Он снова достал и надел очки, всем своим видом показывая, что он занят. Дома он называл ее Коша, но сейчас это прозвучало с легкой укоризной, как будто он был ее отцом, отцом расшалившегося ребенка.

– Я говорю тебе, пошли, – повторила она настойчиво.

И в глазах ее он заметил неподвижный масляный блеск. Евгений Леонардович знал, что это означает.

Она взяла его за руку и потянула с кушетки. На ней был всего лишь легкий халатик.

– Ты же знаешь, что завтра лекция. А я еще не просмотрел «Тимея».

Он захотел отделаться легким поглаживанием.

– Одиннадцать часов, – строго сказала она.

– Я…

– Ты боишься, что у тебя не получится?

– Был ученый совет. Я устал.

И подумал мучительно:

«Почему не помогает спорт? Я же здоровый мужчина».

– Надо чаще заниматься, – откровенно усмехнулась Бронкси и опять потянула его за руку:

– Или ты не хочешь?

Некрасивая гримаса исказила ее красивое лицо. И, закрывая книгу, Евгений Леонардович поспешно сказал:

– Конечно, конечно, хочу.

Она повела его за руку, по длинному коридору, как большое, приговоренное к наказанию, животное. И он уже знал, что и в этот раз у него не получится. И разрушал себя этим знанием все глубже и глубже.

– Раздевайся быстрее, – сказала она, строго, как будто он и в самом деле был животным.

И резко расстегнула ему ворот рубашки:

– Сейчас у тебя будет сэкс.

Евгений Леонардович стал неуверенно раздеваться, стягивая футболку через голову. Стягивая и трусы, призывал всю свою обмякшую волю. Мышцы рук, ног было по-прежнему напрячь легко, – но там, внизу, напрячь почему-то никак не получалось. Внизу не было никакого, даже легкого, подрагивания. Гальванического, как усмехнулся однажды один из боксеров, лукаво поглядывая на профессора.

– Коша.

– Прими виагру.

– Я сегодня не купил.

Она посмотрела на него – голого, мускулистого, с большим, безвольно обвисшим членом; старое, виноватое, натянутое, как на горшок, лицо с плотными, крупными усами – и тихо приказала:

– Ложись.

Он покорно лег, как ребенок, оглядываясь с каким-то удивлением на нее, как на медсестру.

– На живот, – холодно сказала она.

Евгений Леонардович покорно перевернулся, краем глаза замечая, как она достает из шкафа какой-то длинный узкий блестящий предмет.

– Что ты собираешься делать?

– Закрой глаза.

– Ты, что, с ума сошла?

Евгений Леонардович хотел было уже подняться на четвереньки. Но Бронкси ласково и фальшиво заулыбалась, пряча предмет за спиной.

– Не бойся. Ложись, ложись на животик. Это будет приятно.

Он вздохнул и, опуская голову на подушку, закрыл глаза. И – как ошпарило – по ягодицам.

– Бронкси!

– Всего навсего порка.

И она снова со свистом опустила розгу.

– Говорят, помогает.

Он сжал зубы, уткнулся в подушку и теперь лишь сладко слюнявил наволочку в ожидании каждого следующего удара.

«Гальваническое», – пронеслась мысль.

Она секла его все откровеннее.

– Хватит, – запросил он.

Но она как будто и не слышала. Ее лицо раскраснелось. И она продолжала.

– Пожалуйста, всё, – снова попросил он.

Картинка, как будто вся кафедра присутствует при порке, встала перед его глазами.

Но Евгений Леонардович позволил своей Коше продолжать. И стыд был почему-то теперь гораздо слаще, чем боль.

– Всё, Коша, всё.

Как в каком-то сахарном дурмане, он все же попробовал приподняться, бессознательно вспоминая, как года три назад, тренер попал ему под дых. Теперь он уже хотел ласково опрокинуть Бронкси, и властно в нее войти. Войти целиком. И резкими глубокими рывками мстить, мстить, теперь мстить за свой сладкий позор. Делать это намеренно строго и для нее трудно, чтобы теперь терпела она, что теперь он будет ее наказывать, а она будет терпеть, пока он не накажет ее сполна, заботясь о себе и только о себе.

– Нет, – сказала она, – перевернись на спину.

– Что ты хочешь делать?

– Раскинь, руки.

Он покорно перевернулся на спину и раскинул руки, ловя себя на мысли, что чем-то это похоже на распятие. Он лежал голый, с отчаянно напрягшимся теперь членом, и ему казалось, что Бронкси парит над его животом, как какая-то чудовищная гарпия. Нависает и как будто примеривается, во что вонзиться.

Она резко насела на его член. Насадилась с какой-то, как ему показалось, ненавистью. Слабой силой своих упругих рук она прижала ему запястья, и он не посмел сопротивляться.

Бронкси смотрела глаза в глаза.

– Не надо, – попросил он.

– Терпеть, – приказала она.

3

Собака играла резиновой костью. Подбрасывала и ловила. Собака была белая крупная и мохнатая. Подпрыгивая, падала обратно – трудно и тяжело. Для собаки это был всего лишь пол, и она и не думала, что для кого-то это может быть и потолок. Скорее всего, она даже и не догадывалась, что кто-то может жить ниже. И собака носилась по комнатам, играла с резиновой костью, грызла, ловила и наслаждалась ее упругостью и облизывала. Очевидно, в этом была какая-то собачья страсть.

А Бронкси лежала голая на кушетке и ждала, когда же это все, наконец, кончится. Жизнь с профессором не задалась, и она переехала к себе.

Но когда же кончится эта черная полоса понятно что никогда и начнется белая которая никогда не начнется? Почему женщины которые никогда не кончают смоубийством а как же Вирджиния Вулф? Что сквозь бред мы бредем как будто кто-то бредет нас именно так мою судьбу вор

И она вдруг вспомнила о Сергее, что он уже умер, и позавидовала, что ему хорошо. Только с чего она взяла, что он ее любил? Как всегда нафантазировала. Просто потому, что неправильно выбрала факультет.

Она посмотрела на силиконовый имитатор, тот по-прежнему победно стоял. Купленный с невыразимым стыдом, с отвратительно бьющимся сердцем. Она стояла, как дура, перед продавщицей, с невинной глянцевой улыбкой, как будто она покупает игрушку для собаки.

– Смазку дать?

– Дать.

Как будто собаке бывает трудно, а со смазкой будет легко.

Умереть мне голой плыть по реке как Офелия плыть вместе со звездами снами осенними листьями и вены мои будут разрезаны глубоко оскверненная с силиконом который забудут во мне что и дорогой мой муж профессор будет плакать нести мой гроб украшенный розами и Гамлет с которым я почему-то так глупо молчала и который никогда теперь не придет на рыбалку блядь сука

Она не выдержала и заплакала, схватила чашку, стоявшую в изголовье, и – что есть силы – швырнула. И чашка была как железная, и не разбилась. И тогда Бронкси голая сама бросилась на пол и стала искать эту чертову чашку, куда же она закатилась, и нашла, и схватила ее и швырнула теперь со всей силы в стену. И тогда чашка разбилась, и разлетелась вдребезги, как будто это был выстрел, как будто выстрелили в лицо.

И собака на верхнем затихла. Изумленная, она, наверное, прислушалась к странным, нечеловеческим каким-то звукам, доносящимся снизу из-под паркета, как будто бы там кто-то плыл по реке под звездами в венке из роз, как будто бы там кто-то был заживо зарыт в реке, в ее пурпурных строгих водах и просился выйти из-под желтых плотно пригнанных друг к другу прямоугольных волн. И тогда собака бросилась рыть и скрести отчаянно, и разрывать когтями в том месте паркет, ближе к стене, где, как она слышала своими чуткими ушами, что-то рыдало и билось о стену, и плакало.

И как муж мой скоро появится из-за чистого горизонта в чистой свежей рубашке и с чистым галстуком и молодцевато бодро будет рассказывать о благе о ясном солнечном пурпурном свете что идеи по-прежнему видны что Бунюэль некий разрезал напрасно глаз красавице и что пес андалузский не пожалеет его что искусство конечно же проклято богом а художники уродуют нас от незнания истины которая связана с удивлением что не было ничего и вдруг появляется нечто выходит появляется из неизвестности из темноты из земли поднимается из воды как лилия и раскрывается И что во имя истины сильные должны быть сильнее и что слабые должны быть побеждены что работать должны рабы потому что отец вещей как говорил еще Гераклит война и что Гераклит говорил не про бровь а про глаз что бить надо в глаз – и – хохот раздастся –расхохочется муж мой белый воротничок рубашки накрахмаленный в прачечной будет тереть ему шею что будет натираться и красная полоска путь зари про которую говорили всегда что она у него как брусника как засос любимой женщины как велосипедные бриджи странсгуляционная борозда как стыдливо поддакивал в раздевалке ему один боксер виновато опустив свою бритую голову что все вместе они уже были давно спаяны по рукам и многого очень многого добились как возможно думал и тот андалузский пес та андалузская собака с верхнего этажа а кто же знает о чем думают собаки бессловесные скоты киты в морях скалы камни и пурпурные водоросли и какие-то странные ярко расплавленные раздирающие себе сердце кометы которые незримо пролетают в ночных починенных небесах и для которых Земля – ничто сор прах и пылинка и бокс синеглазый и медноглавая борьба потому что давно бы уже должен проснуться Сергей он встретился в своем узком гробу с бессмертием глубоко под землей но ему пора бы напрячь тело свое чтобы взломать границы Сергей что не умер не погиб на дугах троллейбуса что он же мог бы им всем доказать что боюсь что… нет означает боюсь что… да

4

Бронкси еще спала, разметавшись по подушкам. Выпростанная из-под одеяла нога ее была закинута на бедро Евгения Леонардовича. Солнце струями протекало через оконные стекла, влажно играло на спине Бронкси. Осторожно выбравшись из-под ее божественной ноги, Евгений Леонардович наклонился и благоговейно поцеловал жену между лопатками, и еще, чуть ниже, в маленькую поясничную ямку. Он тихо радовался, глядя, как она – его Бронкси – спит, разметавшись во сне, как она мерно дышит, словно бы плывет в своем коралловом сновидении, как разметались, расслоились ее золотистые волосы, словно бы на невидимом течении. О, он, конечно же, знал, что она вернется. Она не могла не вернуться, потому что. И сейчас ему казалось, что она, Бронкси, принадлежит ему, как сокровище, которое он может еще раз тихо поцеловать, как перед богами. Она вздрогнула от его прикосновений, она улыбнулась в своем легком, уже близком к пробуждению, сне. И здесь, из своего бодрствования, он подумал, что он не случайно так боготворит солнце, и что никогда никакой тьме он не позволит теперь опуститься на утренний берег подоконника.

Он был по-прежнему счастлив, хотя и пил чай все еще один, сидя на кухне, на табуретке, перед большой белой электрической плитой, которую вчера, вернувшись из добровольного своего изгнания, Бронкси приказала ему помыть, и он покорно, с усердием драил ее жестяной щеточкой, и отдраил эту чертову плиту так, что бедняжка заблистала к полночи невыносимо, и оттого им, отныне супругам в согласии, так сладко спалось потом всю ночь под огромными жаркими одеялами и даже без виагры. И что новый опыт, что надо иногда переждать, когда будто бы уже вот-вот, а здесь как раз надо и помедлить, отвлекая себя, снимая сладкое, взбитое почти, как в кремах, а потом уже и продолжить, и подойти еще ближе к заветной черте, и опять в мерной истоме повременить, а затем опять начинать осторожно, почти без дыхания, и так одиннадцать раз, чтобы на двенадцатый, когда уже невмоготу, когда уже и лестница под тобой закачалась, и как в беспамятной жаре, что и все прошлые века, и все человечество сразу, конечно же, здесь, что оно, человечество всегда здесь и было, что оно и возвращалось так к своему началу, осязало кожей и с трением, с наслаждением, пылало нутром, поджидая и поджидая, когда обрушится, когда полетит вниз ангельский сбор, и брызнет легкий бриз новых возможностей, и нестерпимое пронизывание, что на двенадцатый раз Евгений Леонардович уже отпустил наконец в себе, как коней, бросил золотые вожжи и, упершись пяткой в спинку кровати, задрожал и глухо заурчал, как ворвавшийся в свою добычу мраморный лев, дергающийся и… уже расслабляющийся, теплеющий, как окровавленная антилопа… И теперь, прихлебывая чай, он с благодарностью смотрел на эту отдраенную вчера плиту. О, сколько она дала ему, да, одиннадцать раз, это ж надо, не считая последнего и окончательного.

И вдруг Евгений Леонардович осознал до самых глубин своих так сказочно опустошенных чресел, что он забыл, забылся, теряя золотые вожжи, как будто дышла помутили и затемнили ярко разум его, что даже забыл он вынуть и не вынул, и так и кончил, не вынимая… и что не пройдет и года, как на этой кухне перед этой плитой раздастся радостный детский крик.

«Все будет хорошо, – заплакал он. – И теперь она никогда, никогда теперь меня не бросит».

5

Бронкси все никак не могла проснуться, как будто она не могла всплыть. Голубые диковинные рыбы с человечьими глазами заглядывали в лицо ей, как она глотает. И скат, да, огромный электрический загораживал тенью преломление жидкого солнца, играющего на ее лице. И волосы ее теперь плыли золотистыми, в струях рядом с ней, вместе с ней, и что кто-то маленький и очень-очень добрый, как икринка красной икры, держал из-под камня, как на длинной тонкой солнечной нитке, а она глотала ртом и смотрела под водой, как рыба, как там, на поверхности, плескалась золотая чешуя. И никто-никто не знал про такую маленькую черненькую машинку, в пещерке работающую, а только собака на коньках скакала по льду, собака скользила, разъезжаясь лапами, и прислонялась лицом собачьим к ледяной поверхности катка и лизала языком приятно-приятно до полыньи, чтобы ее, Бронкси, уже можно было вынимать, что она там голая вся-вся видна, и что ее нигде нет на суше, и что лишь только показалась на поверхности ее коралловая устрица, как для красного крапленого жемчуга…

«Но я, где же тогда я, и кто же тогда я?»

Она проснулась, как на какой-то твердой комнате вокруг с твердой подушкой под твердой головой, с половиной тяжелого твердого одеяла, прикрывающего наискось ее наготу.

«Как неприкрытая дверь», – появилась мысль, как будто выходя на сушу, как будто обозначая присутствие одеяла, как и оно, одеяло, проснулось вместе с Бронкси, теплое и ватное, как ее жизнь, чтобы сковать заново в своей озабоченности, в наведении белизны на нестерпимо грязной кухне, в выметании сора, что она все же вернулась, и что от невыносимости возвращения приказывала мужу, чтобы муж чистил до блеска. Так ей было разрешено наказать свое возвращение, если нельзя теперь по-другому и сверху, как будто неумолимый закон приводился в действие теперь другими причинами, причинами возвращения, что муж крупно и совокупно получил, наконец, свое под ватным одеялом. И что Бронкси, снова была теперь лишь как какая-то посылка, получаемая по почте, как какой-то твердый, залежавшийся в почтовом ящике имейл, посредством которого ее скрипучий получил, наконец, удовлетворение, что это была, конечно, не она. Да, с ней, как в аптеке, происходило удовлетворение, что и она сама удовлетворялась, как опорожняемая микстура, чтобы не сойти с ума от пустоты, чтобы было, да, хотя бы, как у собаки, и что-то великое, что как будто уже раскрывалось, близко или так только показалось, и что она, когда Егор предложил ей встретиться, то как будто какой-то злой рок, мельчайшая причина, и она почему-то сказала совсем не то, что думала и что-то не давало ей говорить, и она так по-идиотски молчала, и вот теперь – ее бессмысленный побег, возвращение к себе в однокомнатную, и бессмысленность одиночества, на которое нельзя опереться, что никакое возвращение невозможно… И лишь вечное сейчас, когда она, как устрица, которая теперь может только мстить за свою никчемность, за это свое раскрывание, за это свое расковыривание себя. И что розги, увы, поломаны. И никогда, никогда она теперь не сможет с таким наслаждением выпороть своего Евгения Ленардовича, как тогда. И как будто теперь это какой-то странный встречный товарняк, что помогает ему держать вагонами свое достоинство, свой мясистый, неумолимый и твердый.

И что ей надо выжать лимон, да, выжать себе лимон, пока не поздно, что он кончил в нее, а они договаривались, что она не хочет. Что она еще ждет кого-то другого. Потому что ее призвание – беда, потому что она – неудача и неуверенность. Зачем? Чтобы разрушить солнечное счастье?

Наказать, наказать маленький коралл, наказать маленькую икринку, что на тоненькой солнечной нитке тянет ее вниз, хочет всплыть вместо нее, что она, Бронкси, навсегда останется под водой.

– А вот и кофе! – вскрикнул в раскрытых дверях Евгений Леонардович.

Он был в темно-синем шикарном халате, который она подарила ему на Рождество, в белых тапочках на босу ногу, и в желтых старых руках своих держал огромный серебряный, подаренный им на свадьбу, поднос, на котором блестела чашечка.

«Надо было отдаться Сергею… Егору…»

– Очень горячий, осторожно, очень, – Евгений Леонардович уже религиозно протягивал чашечку, топорщился халат, открывая седую волосатую грудь, и спортивная старая желтая рука с маленькой чашечкой приближалась в пространстве, все ближе и ближе.

6

– Твое дело.

– Мое дело?

– Читай себе свои лекции!

– При чем здесь мои лекции?

– Есть лекции, и есть жизнь!

– Коша!

– Руки убери.

– Я знаю, тебе неприятно, но ты же… но мы же…

– Иди к черту!

– У нас будут дети…

– Какие дети? Я не хочу от тебя никаких детей!

– А от кого ты хочешь детей?

– От солнца, о котором ты так любишь разглагольствовать.

– Причем здесь солнце?

– Знаешь, я бы рассказала тебе про тех птиц, которых тебе никогда не поймать, но ты же ничего не поймешь.

– Чего я не пойму?

– Разглагольствуй, сколько тебе угодно, пиши себе статьи, посещай выставки, на которых ты тоже ни черта не понимаешь. «Художник нам изобразил…» Да ты просто смешон со своими дурацкими интерпретациями! На тебя студентки смотрят, как на идиота!

– Бронкси!

– Ты своими философствованиями об искусстве просто замусориваешь и мысль и язык.

– Бронкси!!

– Ты часто подделываешь и философию, что это ты сам догадался. А на самом деле нагло врешь. Ты же просто переиначиваешь чужие мысли на свой манер.

– Я не понимаю, о чем речь?!

– О речи, которую ты презираешь, предпочитая ей смыслы!

Значит, сегодня она снова уйдет, так он думал теперь, глядя, как вызывающе, как легко она просовывает свои длинные красивые ноги в почти незаметные трусики, как будто пронизывает копытцами ажурную кожуру, и как уже быстро, зигзагом заламывая себе назад руки, застегивает бюстгальтер с отчеканенными звездочками на вершинках и как потом долго разглядывает в зеркало свое лицо, как будто стараясь познакомиться поближе с какой-то другой собой, с каким-то своим другим «я», которому в отличие от «я» жены профессора все разрешено. И Евгений Леонардович догадывался – что именно. Глядя, как она рисует карандашом роковые черты, накладывает маленькой кисточкой порочные тени и вызывающе ярко красит губы, он с горечью осознавал свое поражение. Глядя, как шикарно она, как за какими-то невиданными шоколадами выскальзывает за дверь… Ее отказ иметь детей, а в последние дни и ее отказ от близости, что только обостряло до невыносимости его желание, что он уже готов был сдаться и разрешить ей, чтобы снова доставить ей это порочное наслаждение, от которого, он знал, она не откажется – опять порка – и которым тогда он смог бы воспользоваться и сам… все это повергало его в уныние. И лишь только гордость, извечная гордость идеи, до сих пор удерживала его от разрешения на экзекуции, потому что пороть боксера, чтобы у него, как говорится, встал… Просто немыслимо! На ринг он и так выходит в форме, хотя и виду не подает, управляя руками своими лишь после гонга и разрешающего движения рефери. Но теперь она еще отказалась и сходить с ним на выставку Ван Гога, а ведь он так любил поиздеваться над современным искусством, о, он обожал, когда его слушают…

Уже легко звеня, как серебристая обертка от шоколада, Бронкси выскальзывала за дверь. И все, что ему оставалось, это только скользить вслед за нею.

Вездесущая ранняя мартовская пыль, раздавленные тополиные бутоны. Бронкси уже устремлялась на бульвар. Навстречу выскочила огромная собака. Собак Бронкси боялась с детства, как и мужчин, она знала, чего хотят и те, и другие – рвать, рвать. Но иногда этого так хочется, чтобы кто-то разорвал тебя на части. И сейчас она не могла отвести взгляда от этого дикого грязного пса. Пес медленно приближался, злобно прижимая уши, заглядывал в глаза, мускулисто покачиваясь торсом. Пес был уже совсем близко, шел, надвигался, переваливаясь с лапы на лапу, подрагивая могучими яйцами, и все ниже и ниже наклонял голову, уже принюхиваясь к ее щиколоткам. Бронкси замерла. Пес осторожно подошел, поднял морду, жадно обнюхивая теперь и ее дрожащие коленки и – выше, выше, задирая своим крупным квадратным носом ей юбку…

– Пшел! – закричал тут Евгений Леонардович, подбегая.

Кобель отпрыгнул назад, глухо зарычал и попятился.

– Скотина! – замахнулся Евгений Леонардович.

Бронкси с неприязнью смотрела на мужа.

– Ты за мной следил?

Он неловко улыбнулся.

– Ты забыла телефон.

И протянул.

– У меня есть другой.

– Я… вовремя же?

– Ты идиот.

– Коша, я… – профессор беспомощно замотал головой. – Меня вызвали на работу… сразу после твоего ухода. Я просто пошел через бульвар.

– Ты просто идиот, – сквозь зубы повторила она.

Весна, то невыносимо сухая и пыльная, а то вдруг опять слякотная от косо вброшенного, тающего на глазах снега, как будто раскрыла в Бронкси и какое-то новое знание. Именно в марте Бронкси решила себя наказать. Ее боюсь, что нет, брак ради какой-то вымученной идеи, а если откровенно, то чтобы хоть как-то защититься от жизни, которая всегда готова разорвать слабого на куски. И единственный закон, который мог бы этому противостоять. И то, что она побоялась поверить…

Теперь она никогда его не найдет. Теперь только бежать, куда глаза глядят, грызть, как собака, паркет своей одинокой комнаты, плыть Офелией по реке, быть лишь водяной лилией. Неужели Егор и был тот самый – единственный?

Ветер швырнул в глаза ей сухую пыль, она закусила губу и заплакала. И только странное наваждение гнало ее все дальше и дальше. И она уже знала, кого она теперь должна найти. Того, кто был так странно схож лицом с Егором. Больная и несчастная копия, вывернутая наизнанку мечта, фарс, разыгранный в театре.

Чтобы что-то изменить в себе… Как будто это было будет… Чтобы допытаться как Бога… Отдаться хотя бы идиоту… Вот что должно быть моим наказанием

Ее брак был браком во имя истины, которую она не смогла удержать. Ее истина должна была сломаться, чтобы остаться истиной. И Бронкси вдруг подумала, что она мстит себе и соблазняет саму себя. Она знала, что она обманывает себя от слабости. Но разве не все обманывают себя? Брак – это двусмысленное странное слово разрасталось в ней, было прочным, как плот. Обрастало реальностью, несло, отгораживая от живой смерти.

И Бронкси цеплялась за свой брак, глядя по сторонам и ужасаясь обломкам чужих жизней, выброшенным на берег без надежды. Иссыхающим вблизи воды от беспощадных лучей солнца. Опять солнце, о котором ее муж знал так много, которое любил и во имя которого, как старый легионер, он все еще держался. В ее муже было многое, что она должна была бы научиться ему прощать. Она знала, что сделала ему много зла – издевалась над ним, оскорбляла… И даже та стиральная машина, которую она заставила его тащить на третий этаж без лифта в доказательство его покорности и как условие того, что она ему даст. Но она не могла не знать, что ее тайным наслаждением было превосходство. Даже когда она ему отдавалась, это не было наслаждение само по себе, это было наслаждение всадницы. Он, вознесшийся так высоко над другими, и не только на кафедре, но и на ринге (как он любил рассказывать тихим очкастым доцентам за кафедральным столом), он, с его знаниями и с его умом представлял для нее подчас всего-навсего умное животное, которое во все времена называли лошадью. Но сейчас она вдруг подумала, что все это, может быть, и оттого, что она никогда не понимала его мужского мира, что она напрасно решилась искать истины, как на это решаются мужчины. Но зачем ей, Бронкси, истина? Чтобы не провалить экзамена жизни? Объяснять себе и другим мир, чтобы так, этим объяснением, что-то такое постоянно сдерживать, и чего-то такого все время избегать, лишь бы не сгинуть, как какая-нибудь курица, место которой в борще?

«Так вот в чем изъян», – горько усмехнулась она, теперь уже от себя не скрывая, какими странными, какими нечистыми путями она решила смириться со своим браком.

Я же ни разу ему не изменяла… А теперь изменить… чтобы остаться с ним навсегда… И если я не смогла изменить ему с Егором… То изменить ему с копией Егора.

Как гром прозвучавший – Датта, да – раскатилось по небу.

Она спохватилась, что вышла без зонтика. Она оглянулась, не следует ли за ней с зонтиком ее муж, и, проклиная себя, попросила Бога дать ей двоих детей, мальчика и девочку, в награду за предательство. Что Бог даст своей предательнице мальчика и девочку, чтобы мальчик стал такой же сильный и храбрый, как и его отец, победитель, сотканный из солнца и его истины. И девочка, чтобы она стала принцессой, похожей на свою мать, и пела, и танцевала, и смеялась, и прыгала по комнате, и была так счастлива, как будто она и есть та самая, настоящая,и никакая не Бронкси, а Ксения. И что ради этого она, Ксения-мать, и должна так странно «искупить» свою вину. Как будто какая-то невидимая звезда указывала ей ее странный путь, что она должна преступить закон во имя закона. И она спешила, оглядываясь на силуэты прохожих, словно бы прячущихся от самих себя в дожде, различая или придумывая себя в потоках низвергающихся струй, она боялась разглядеть в дожде фигуру преследующего ее Евгения Леонардовича, вчера она так оскорбила его, унизила, и потом она слышала, как он рыдал на кухне, как будто кого-то похоронил, самого любимого из своих друзей – самого себя. Он, взрослый мужчина, рыдал на кухне, как ребенок. Это его жалкое, искаженное гримасой, лицо – она подглядывала через занавеску и от отвращения бессознательно пожелала ему скорой смерти. И сейчас, действительно замечая его в дожде, раскаивалась. Она гнала себя все дальше и дальше в стену ливня, которая теперь как будто не хотела ее впускать. Фары слепили сквозь поток, и ей открывалось, что она себя не понимает, что в душе ее есть какая-то темная непознаваемая часть, что, может быть, – это и есть тень других людей, тень городов, государств, тень самого насилия. И никакое знание и никакая доброта никогда ничего не смогут изменить в этой темной непознаваемой глубине.

Она остановилась за киоском. Как будто все повторялось… Молния полоснула поверх стекла, где киоскер, старая женщина, какой Ксюша всегда так боялась проснуться в детстве, уже наскоро закрывала прилавочное окно, и – Датта, да… – снова и снова раскатывался гром. В обрушившейся водяной толще уже было не различить шедшего за ней по пятам, и Бронкси бросилась дальше в темную глубину струй, теперь, как будто хотела утонуть, как Офелия, пока никто не сможет помешать ей, и цветы и венки из белых водяных лилий уже, как будто, плыли рядом.

что молила молиться должна Люцифер в сердце и Иисус что я должна себя наказать зачем переспать с дауном да у меня крыша поехала я идиотка я схожу с ума господи если бы Сергей был жив я бы узнала телефон ведь где-то есть настоящий Ег-го-о-ор-рр хорошо что ударил гром тогда когда я подумала его имя если бы меня поразила молния я была бы рада сейчас она бы испепелила меня и я стала бы горсткой пепла уносимой в ручье вот и вся Офелия возвращающаяся к своему возлюбленному так что же я скажу этой копии что я хочу с ним переспать я должна придумать какую-то ложь что я тоже идиотка и что я тоже копия чего-то что я так и не нашла оригинал какой-то бред а я же действительно иду в театр одна под дождем и в мыслях у меня о господи переспать с идиотом и это я конечно я сошла с ума но ведь это здорово если я еще на такое способна человек освобождается в авантюристическом акте как сказано у Хайдеггера Майдеггера Гейдеггера Бейдеггера что тот черный бородатый господин когда я забыла книгу Платона вот с кем еще ты забыла переспать а заодно и с Тимеем что у меня просто разъезжаются мозги и я не могу себя контролировать зато я могу контролировать других и это хорошо это классно контролировать да королева чего я хочу от себя все кружу какими-то кругами все играю с собой в какие-то игры все обманываю себя и других как будто это и есть способ придавать значение своей жизни или это она сама так придает значение себе лишь бы нас всех чем-то наделить чем-то неистинным пока мы не умрем

Часть 4

Копия

1

Огромный железный поезд проходил через железный с фермами мост. Высившийся в горах, угадывавшийся слегка в тумане, и вот уже близкий, неумолимо, железно налезающий, гремящий, мелькающий стальными фермами и тросами.

У окна сидел высокий, даже скорее длинный, хотя бы и сложенный сейчас, как складной метр, молодой человек, с непропорционально длинными руками. Нервическое лицо его выдавало какое-то природное, по-видимому, нездоровье, и даже и непредвзятому наблюдателю могло показаться, что молодой человек возвращается из какого-то лечебного заведения, где с ним обращались не очень-то и хорошо, и что он, по-видимому, был бы рад обрести себя в другой жизни, о которой мечтал, пока находился в заведении. Но эта другая жизнь, похоже, оказалась для него гораздо более утомительной, чем она представляется в мечтах.

Этот гремящий, ненужный, неудобный мост раскрывал сейчас за своими фермами не только горный пейзаж – озеро, облако, башню, – но также и серый, с липкими клочьями тяжелый масляный туман, через который поезд прорывался с каким-то натужным, желтым (как почему-то захотелось сказать вслух) свистком.

И он так и сказал:

– Свистком.

Сказал с каким-то отчаянием, глядя в окно, за которым проплывала грязно-розовая ферма.

– Что? – переспросила пожилая дама, с которой он путешествовал.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Мне хорошо.

– Ты сказал «свистком».

– А потом сказал «хорошо».

– Между прочим, – она покосилась на маленького, вжавшегося в угол, человечка, поспешно прикрывшего лицо газетой, – уже одиннадцать часов. Так что пора завтракать.

И она стала доставать из сумки, что обычно достают в поезде, берут для еды, может быть, и больше, чем надо, но на всякий случай, и что всегда потом остается, что жалко выбрасывать.

Ивзбинцев – такова была фамилия молодого человека, игравшего в театре даунов главную роль – тихо взял из рук матери сыр.

– Ешь больше, нам ехать еще далеко, – сказала она.

Ровно через два часа они сошли на высокогорной станции, расположившейся нарядно у живописного склона, вдруг как бы ожившего, задвигавшегося под брызнувшим в разрыве облаков солнцем. А поезд тронулся дальше, унося вместе с окном и высунувшегося из-за газеты любопытного пассажира, с невыносимо острыми красными ушами.

– Как у летучей мыши, – сказал Ивзбинцев, провожая взглядом ушастого пассажира.

– Что? – переспросила мать.

– Я про наблюдателя.

Она приподняла маленький чемодан, он – маленькую сумку, и они гулко зашагали по пустынной платформе.

– Вот я и здесь, – тихо сказал Ивзбинцев.

– Что ты там все время бубнишь?

– Я разговариваю с самим собой, – тихо проговорил он, глядя на острый ледяной пик, засиявший почти над самыми их головами. Облака исчезали на глазах.

– Почему-то почти людей никого нет? – сказала она.

– Не сезон, – пожал плечами полицейский.

Ивзбинцев оглянулся на неподвижные, реющие на солнце, вершины. Какое-то странное новое чувство поднималось в его душе. Он подумал, что раньше, наверное, он бы не выдержал и заплакал, не в силах стать по ту сторону своего отчаяния. Он всегда всего лишь играл в свою жизнь, принимая, как временное лекарство, свои иллюзии, рассеивающиеся каждый раз, когда его отвозили обратно в палату. Но сейчас, словно бы это он сам стоял перед собой как эта сияющая вершина. И он знал, что должен не отступить, принять себя как свое последнее выздоровление.

Я хотел выйти в тамбур броситься на рельсы А здесь среди этих безумных ждущих меня уже давно льдов ослепительных и гордых в своей самодостаточности я должен выздороветь именно среди них – просто поверить что и я такой же Для других я зрим в своем уродстве Но мне самому дан прежде всего дух… Мои братья-ангелы… Если мы не смогли покончить с собой тогда… Если бы мы не позволили сделать из нас театр – отравиться аплодисментами и тщеславием

Он поймал себя на подступающих к горлу судорогах. Так что же, опять низвержение? И он не сможет спасти самого себя, спасти, отдавшись силе этих гор, как им отдается смертельно рискующий альпинист? Он должен удержаться в этой безмерной ясности последнего и предельного присутствия.

Да и зачем здесь сейчас где только эти сверкающие пронзительные в голубом небе льды зачем я вспоминаю здесь о театре? И разве я еще не избавился от театра самого себя?

2

Канатная дорога проходила за спиной, гудело колесо ротора, кабинки разворачивались и устремлялись к вершине. Внизу по склонам струились горнолыжники, яркие, разноцветные. Смешно, как ручейки, перескакивали они слева направо и справа налево. Где-то глубоко внизу, в отеле осталась мать. Вероятно сейчас, после завтрака, она плавала в бассейне, где еще вчера вместе с ней плавал и он, где она снимала его на камеру. Он знал – для нее его тело было всего лишь как тело длинной неуклюжей лягушки. Ему было и стыдно, и больно, что она, его мать, видит в нем только болезнь. Но теперь здесь, высоко, он был один.

Раскаленный, немыслимо белый, ослепительный – что невозможно смотреть без рези в глазах – снег. Громадные и живые горы. И он – среди них. Один.

– Да, – сказал он себе.

И повторил:

– Да.

И засмеялся, взглядывая на безжалостное солнце. Белый снежный жар полыхнул в лицо. Жгучая фиолетовая резь заставила прикрыть глаза. Но через минуту горы уже снова явились ему из фиолетовой тьмы, и он весело заковылял на пересадочную станцию.

– Какое дело Заратустре?

Его смех был такой же синий, как небо, такой же ослепительный, как снег, и такой же глубоко радостный, как солнце, на которое невозможно смотреть. Его смех был как последнее из возвращений.

Да, он поднялся высоко, нелепо побежав вслед за девушкой в бирюзовом комбинезоне. Зеркальные очки закрывали ее лицо. А он хотел увидеть – какая она. Он пообещал матери – дойти только до обезьянника, чтобы успеть на уколы. Но в горах его внезапное желание оказалось сильнее его болезни.

Он преследовал эту девушку, поднялся вслед за ней до канатной дороги, и даже сел в следующую кабинку. «Олимпия» – так называлась эта линия канатки. Он дал это имя и девушке, как будто она была стрекозой, в этих своих огромных зеркальных очках. Когда она оборачивалась, он почему-то снова вспоминал всю эту историю с его изгнанием из театра. Припадок, который разыгрался тогда с ним в фойе…

– Вам плохо?

Она окликнула его, и он… удержался от воспоминаний. Она приподняла очки, Ивзбинцев вглядывался в лицо девушки.

«Совсем не такая, как я придумал…»

– Нет, – ответил он, – мне хорошо.

Она улыбнулась:

– Извините.

И зашагала к ресторану на тяжелых горнолыжных ботинках, ставя на задники. Ее отражения устремлялись навстречу с трех или четырех сторон из глубины темных зеркал.

Сидящие на открытой веранде молодые люди глубокомысленно посасывали глинтвейн. Они сидели на низких скамеечках, выставив в проход свои ноги с расстегнутыми на ботинках клипсами, и, посасывая через соломинки, с любопытством разглядывали девушку.

– Не хочешь ли ты слегка выпить? – спросил ее белокурый парень с румяным, как у Буратино, лицом.

Он чем-то напомнил Ивзбинцеву главного героя фильма «Заводной апельсин».

Парень не убирал свои длинные ноги с прохода, и нагло рассматривал девушку.

– Пропусти, – сказала она.

– Будешь глинтвейн?

Его голубые ясные глаза смотрели с каким-то наглым детским удивлением. Но она вдруг дружелюбно рассмеялась:

– А тебе не хватит?

Ивзбинцев поморщился.

– Или ты решил сразу в морг? – продолжала она.

– Ради тебя…

Не обращая на него внимания, она переступила через каждую из его ног, нарочно задевая их лыжами, которые волочила за собой. И так, перейдя через его ноги, устремилась в свои отражения.

«Кино», – вдруг подумал Ивзбинцев и вызывающе рассмеялся.

Вокруг ослепительно сияли льды. Ярко и зло полыхал снег. Звенело над вершинами неизмеримо синее небо.

«И какая разница, что для других я идиот».

Парень пристально посмотрел на Ивзбинцева и поманил его пальцем. Молодые люди замерли в ожидании. Нелепо подтягивая одну ногу к другой и отставляя в сторону непропорционально длинную руку, Ивзбинцев подошел.

– Хочешь выпить? – спросил парень, глядя в упор.

– Хочу.

– Глинтвейн или коньяк?

– Коньяк.

Компания раскололась дружным хохотом. Парень щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– Два коньяка.

«Они думают, что это спектакль, и не догадываются, что это кино».

Ивзбинцев взял поднесенную официантом рюмку и выпил залпом. Молодые люди замерли.

– А ты действительно молодец, – сказал парень. – Но коньяк так не пьют.

– А как? – спросил, улыбаясь, Ивзбинцев.

– Медленно.

И слегка прикоснулся к рюмке, впиваясь взглядом во взгляд Ивзбинцева и делая маленький глоток.

– А впрочем, братишка, ты прав, иногда можно и быстро.

И, допив залпом, вдруг небрежно протянул руку к самому лицу Ивзбинцева, и почесал его под подбородком, как собаку.

Компания издевательски засмеялась. Парень встал.

– На черную!

– Может, не стоит? – сказал кто-то.

– Нет, стоит, – отрезал он.

– Четыре глинтвейна плюс два коньяка и на черную?

– Ерунда, – невозмутимо ответил он. – Я трезв, как стеклышко.

Ивзбинцев стоял с белым лицом, щека его дергалась.

Обидчик взглянул на него и расплылся в улыбке:

– Прости, но я ведь тоже идиот.

Он обернулся на остальных и крикнул:

– На черную!

– Ты умрешь сегодня, – медленно проговорил, глядя ему в глаза, Ивзбинцев.

3

Мать давно уже приготовила иглы и нервничала. Он обещал прогуляться до питомника и все не возвращался. Она делала уколы и ему, и себе, как будто это была одна и та же болезнь. Но болезни были разные, так же, как и ампулы, которые она тоже уже приготовила. Она никогда не стеснялась сына, обнажая свои большие молочные ягодицы для укола. Он был для нее всего лишь милым монстром, болезненно вылупившимся из ее плоти, гадким и любимым птенцом. Подобно тем, кто, зная о своих пороках, испытывая и унижение, и стыд, тайно и двусмысленно позорят себя на людях, принимая свои пороки как знак своей избранности, так и она, зная, что ее сын идиот навеки, заставляла его мучиться вместе с ней. Она долго не хотела отпускать его от себя, чтобы, как и ее собственная болезнь, он был всегда при ней – таково было это тайное для нее наслаждение «добродетелью порока».

Но сейчас, в первый раз за многие годы, Ивзбинцева решилась колоть себе сама, чтобы наказать сына (хотя и знала, что ведь он, наверняка, вот-вот вернется). Высказать ему с укором про его опоздание, чтобы стало еще мучительнее им обоим. Потому что «добродетель порока» – в мучительности. Да, она должна наказать его за его опоздание, вот почему она сделает укол себе сама. Она вспомнила, как когда-то он, еще несмышленым лупоглазым дракончиком, смотрел на эту ее молочную белую ягодицу, когда она прокалывала иглой до розовой, алеющей капельки. Потом она колола и его, в худую «мягкую ткань». И как будто и то, и другое было причастием. Когда мальчику исполнилось десять, она сказала, что теперь он должен колоть и себя, и ее сам. Она не сказала, что так он будет искупать свою вину перед ней за свое рождение. Но она так подумала. И теперь он колол свою мать, каждый раз со страхом нажимая на поршень. «Не так! – кричала она. – Я же сто раз учила тебя!». И все равно каждый раз он нажимал чуть быстрее, чем надо. То, чего он всегда так боялся, чего он никогда не понимал, и что повергало его в какой-то первобытный ужас. Ее белая женская плоть – уже тогда он как будто догадывался, что здесь скрыто что-то, что с годами будет мучить его все больше и больше, что как-то связано и с тайной его рождения, а также и с его маленькой бесполезной борьбой, которой он никак не хотел давать имя, словно бы прячась от самого себя под одеялом. «Мое маленькое святое животное», – как она иногда его ласково называла. Теперь он должен был вводить и ей. Вонзать глубоко и нажимать упруго, ведь именно так вводят магнезию, что всегда болезненно, если это делать быстро, и, тем не менее, надо спешить, чтобы поскорее избавиться, забыть, не думая, что предстоит делать это еще и еще раз, день за днем.

Она взглянула в овальное зеркало, что висело над белоснежной раковиной, она умещалась в нем не целиком, была как бы обрезана по пояс, и эта огромная белая раковина словно бы служила продолжением ее тела, как у кентавра. Она сделала шаг назад – в овале уместилась и ягодица. И из зеркала на нее посмотрела большая белая женщина без ног. Она подумала, что так будет легче попасть, что следовать надо тому, что отражается в зеркале.

Вынув из футлярчика иглу покороче и другую, подлиннее – для «своего маленького зверька», – она надломила по очереди обе ампулы и наполнила оба шприца, торопясь, пока он не вошел, она решила сделать ему также больно, как и себе, ввести под нажимом, чтобы он даже вскрикнул, сжал от боли зубы, что она сегодня будет наказывать его быстрым введением, что это должно быть очень мучительно, и что он должен будет терпеть, как будет терпеть сейчас и она, как будто это и есть то самое наказание. Она хотела прочитать молитву, чтобы получить надежду быть хоть когда-то услышанной, но лишь вздохнула и нажала на поршень. Пузырек воздуха выдавить оказалось легко. Теперь это было, как ритуал перед последней полезной пыткой, когда сознание уже знает, а тело еще не знает. Когда душа уже содрогается, а тело пока по-прежнему нет.

«Не время рефлексиям», – усмехнулась Ивзбинцева.

Она должна успеть наказать себя, чтобы потом – и его. Больше, конечно, она его одного не отпустит. Даже до обезьянника.

И вдруг она забеспокоилась – а не случилось ли что? Но уже был перевернут пузырек со спиртом; в кончиках пальцев, держащих ватку, разливался холодок. Спирт быстро испарялся. И уже холодное проводило по ягодице. И уже она смотрела только на свое отражение в зеркале. И это было и странно, и легко.

«Кололи еще и в средние века», – самозабвенно и мрачно усмехнулась Ивзбинцева. Она представила себя на эшафоте – с большой белой ягодицей, что она по-прежнему красивая, хотя, быть может, и слегка грузная женщина, но зато у нее очень тонкие черты лица, – и теперь она представляла, как соблазнительна для палача, – ее белая, нежная, без единой прожилки кожа, а у некоторых, например, у Ольки, морщинистая и синяя, а она, Ивзбинцева, с такой кожей могла бы стать и певицей, выступать где-нибудь в Милане, где ценят контральто, где наслаждаются эротически. Если бы только не ее милый уродец, не ее последняя любовь, которой она будет предана до конца…

И когда она отвела шприц, и когда то, что было предназначено к свершению уже должно было свершиться, когда она уже собиралась вонзить глубоко, вонзить до самого основания и резко нажать на поршень, чтобы магнезия начала исторгаться в своей искрящейся слепоте в таинственную плоть ее тела, – кто-то громко застучал в дверь, кто-то опаздывающий, кто должен был сделать это вместо нее, кто именно к этому и был предназначен.

«Пощадить, сказать, что это в последний раз, чтобы это больше никогда не повторялось… Да пусть все же он…»

Она отложила шприц на раковину, опахнула блузу, закрывая ягодицы, и вышла к двери.

4

Он часто размышлял над своей болезнью. Синдром Дауна – лишняя хромосома. И все что он мог себе сказать до сих пор, это

«Копия чего?»

Горы вокруг были высоки, и сценарий гибели обидчика все еще разворачивался перед его глазами. Но разве не он, Ивзбинцев, придумал его? А ведь могло бы придуматься и что-нибудь повеселее. Например, бар в «Мариотте», где Олимпия сидела бы у парня на коленях, и пусть тот, по-прежнему, был бы также надменно счастлив. Но придумалось, увы, не так.

Трасса, обозначенная на картах черным, похоже, поджидала свою жертву с утра. В десять снег еще был легким, сноубордисты не нарыли бугры, и можно было скользить в свое удовольствие. Но к полудни снег потяжелел, размяк и стал мокрым. В такой каше поворачивать было все труднее. Но, если уж пообещал ей спуститься по черной именно сегодня, то не лучше ли было бы дождаться вечера или даже ночи – прожектора освещают склон. За это время успел бы выветриться и алкоголь. Раз уж он пообещал ей, а она пообещала ему, что если он выполнит свое обещание… Опытный охотник мог бы дождаться. К вечеру трассы обещали почистить. Но этот идиот, который зачем-то поднялся вместе с ними, не затем ли, чтобы его так унизительно дразнить? Призрак мужчины, с кем даже нельзя померяться по-мужски. Алкоголь скользил в голове, раздваивал внимание. И эти идиотские крики: «Хочешь, я сделаю это вместо тебя? Соглашайся, пока не поздно!» Усмешки его принцессы, смех друзей. Склон круто уходил вниз. Снег был чистый и белый до невозможности. Он опустил на лицо очки и оттолкнулся, как птица…

Когда спасатели, спустившие тело с трассы, расстегнули оранжевый чехол, то первое, что бросилось в глаза, были горнолыжные очки, они были почему-то, на удивление чистые и в них по-прежнему отражалось солнце. Белокурые волосы мертвеца были густо перемешаны с кровью, в разбитом виске тускло посвечивала проломленная черепная кость…

5

Поезд возвращался. И опять были и туннели и мосты. Ивзбинцев переходил из вагона в вагон, слегка касаясь пальцами стен, чтобы удержаться в случае чего, если его тело все же сдастся, отдавая себя судороге. Он чувствовал приближение припадка. Он замечал, как на него поглядывают. Для кого-то он был просто несчастный идиот, который убежал от санитаров, что уже идут за ним вслед, переходя из вагона в вагон, заглядывая в чужие купе, не бьется ли уже где бедняга в припадке.

Но все же он ощущал в себе сейчас и нечто другое. Свобода воли, да, именно она позволяла ему продолжать движение. А покалеченное тело, как будто оставалось далеко позади. И какая-то высшая хромосома вновь становилась самой собою, без ненужных удвоений.

Великий спектакль, в отличие от жизни, начинается с репетиций. Вот почему имеет смысл добраться до стрекозы. Да и как же обойтись без Олимпии, чтобы пьеса смогла закончиться сама, так, как она сама этого хочет? Если этот спектакль хочет оставаться живым, так, чтобы тот, кто его задумал…

– Кажется, Олимпия садилась в восьмой вагон, – засмеялся Ивзбинцев, открывая дверь в тамбур.

Под ногами загрохотало, в соединительном сочленении, как между фразами, заскакало что-то одно относительно другого, внизу, в просвете, неслось сливающееся в непрерывную ленту железнодорожное полотно, и хищно и весело блестели рельсы. Они как будто забегали вперед и оборачивались в своем беге, поджидая Ивзбинцева, когда он перейдет через качающиеся уровни, отделяющие одно слово от другого, как предыдущий вагон от последующего.

Поезд останавливался, тормозил, колеса замедляли свое вращение, замирали, замирали еще, и, наконец, испуская резкий железный скрип, тормозили окончательно. Звук стирающегося железа побежал, пробирая тело поезда, вперед.

Девушка взглянула в окно и похолодела. За окном на перроне стоял идиот. Стоял, приблизив свое лицо к стеклу, как будто знал, что она именно в этом купе.

«Маньяк!»

Идиот передвигал ладони по стеклу, ставя их домиком и прикрывая лицо от солнца, всматривался в темноту. Но это оказался совсем не тот идиот со склона, а какой-то другой, кто встречал кого-то, кто уже выходил с сумками из вагона и окликал его, что встречающий радостно отрывался от стекла. Девушка облегченно вздохнула. Вынув из сумочки марроканский с черной наклеечкой апельсин и, забираясь ноготками под его оранжевую кожу, она стала медленно его очищать. Брызги едва не попали в глаза ей, и она зажмурилась. Вагон качнуло, поезд тронулся, и уже снова набирал ход. В дверь осторожно постучали.

– Да, – сказала она.

В проеме стоял тот.

– Я угадал, – тихо Ивзбинцев.

Дыхание перехватило, и наконец, словно бы с трудом доставая что-то тяжелое, она выговорила:

– Зачем вы меня преследуете?

Ивзбинцев тяжело, молча, ее рассматривал.

– Это всего лишь случай.

– Случай?! Ты думаешь, что раз ты идиот, тебе все позволено? Врываться в чужое купе? Неужели ты думаешь, что приятно разговаривать с уродами?!

В сердцах она уже готова была ударить его, как собаку.

Поезд набирал ход, вытягивался, плавно выстилался в долину.

– Послушайте, – сказал вдруг со всей серьезностью Ивзбинцев, – то, что я вам сейчас расскажу.

Он помолчал, словно бы вглядываясь в какую-то открывающуюся перед ним пропасть.

Поезд уже несся на всей скорости, колеса стучали, проглатывая под полом стыки рельс. Его Олимпия не двигалась.

– Я преследовал вас еще с гостиницы, когда вы садились в автобус на канатную дорогу, – сказал Ивзбинцев. – И потом, уже на канатке, я сел в кабинку, поднимавшуюся вслед. Я знаю… я идиот… Ваше лицо было скрыто маской… Я хотел увидеть ваше лицо.

Он замолчал. В руках у нее по-прежнему был апельсин – беззащитный, с нелепыми белыми прожилками.

– Ваш друг…

– Не смей про него! – вдруг закричала она. – У него сломан позвоночник! А ты…

Она заплакала.

– Я… я ничего не знал об этом.

– Он будет прикован к кровати, – еле выговорила она, – если выживет…

– Я ничего не знал об этом, – повторил Ивзбинцев.

Он как-то нелепо медленно повернулся, собираясь выйти из купе. Вдруг она изменилась в лице, как будто что-то придумала.

– Подождите, – сказала вдруг ласково.

Ивзбинцев замер.

– Будете чаю?

Он покачал головой. Не отрывая взгляда от лица Олимпии, он ясно видел перемену. И догадался, что, наверное, кто-то другой – только не он – стоит сейчас перед ней.

– Я не могу задерживаться, – как-то нелепо проговорил Ивзбинцев.

Волнение уже подступало к его горлу. Он знал эти невыносимо счастливые мгновения. Как будто только ими и можно было оправдать то огромное, страшное, что поднималось вслед за ними и заставляло все его тело обрушиваться и корчиться в судорогах. Огромное и чудовищное, что только санитарка, если она была рядом, могла бы угадать и успеть прихватить его за язык, чтобы он не задохнулся от припадка.

Сейчас, когда станет совсем темно, с моей странной тоской, разделенной на счастье и несчастье… мне не надо, чтобы она это видела.

– Лучше вовремя попрощаться, – еле выговорил он. – Я знаю, вы боитесь меня. Вы видите во мне вестника несчастья. Но это не правда. Так совпало. Я, скорее, вестник самому себе.

Он взялся за ручку двери и хотел уже выйти. Но Олимпия неожиданно потянула его обратно.

– Подождите.

С ужасом он посмотрел на нее.

– Сядьте.

Ивзбинцев сел, ощущая в себе какое-то странное замирание. Как будто какие-то черные облака, черные тучи, уже неотвратимо устремлявшиеся из-за горизонта, вдруг остановились перед ослепительным солнцем. И солнце знало, что теперь они не скроют его. Что в своей высоте оно будет сиять неизменно. И, как будто тучи теперь не смогли двигаться, были не в силах надвигаться. Отныне, они могли только ждать, пока не подоспеют и не надвинутся из-за горизонта новые полчища туч, чтобы, уперевшись всем вместе, они смогли, наконец, закрыть это солнце.

Если начнется, упаду сразу и задохнусь намеренно. Она же не знает, что надо держать язык.

Он медленно опустился рядом с ней, со своей Олимпией.

– Что я могу для вас сделать? – тихо, совсем тихо сказала она, внимательно глядя ему в глаза.

– Ничего… Мне ничего не надо… Мне надо было только увидеть ваше лицо…

Легким движением она откинула прядь. Она смотрела теперь на него в упор, так, как смотрела на других мужчин.

Ивзбинцев совсем не двигался и замер, как в каком-то невообразимом столбняке. Он все же попытался сделать в себе незаметное неподвижное движение, чтобы ни в коем случае себя не наказать, не отказаться от переполняющего его света. Старшие тучи, пытавшиеся ядовито надавить из-за горизонта на этот странный разливающийся в нем свет, как будто хотели чернилами капнуть в прозрачную воду, капнуть неотвратимостью какой-то вины, но застыли в своих передних рядах и не двигались. И теперь, в этом тонком миге, в этом тончайшем из мгновений, Ивзбинцев мог, имел право замереть и остаться на этой звенящей от невесомости ноте какого-то странного неземного восторга. Но вдруг какие-то чужие слова сами выкатились из его горла, и он лишь ужаснулся, как они смогли опередить его.

– Не надо, – сказал он.

Но Олимпия как будто и не услышала. Рука ее уже скользила, уже расстегивала пуговицы его ширинки, и пальцы ее уже проникали. Взгляд – странный блестящий неподвижный – изучал дрожание его лица, пытался заглянуть ему глубже в глаза.

– Не бойся, – прошептала она совсем близко.

– Это… плохо, – задыхаясь, едва удерживаясь в этой странной звенящей ясности, выговорил он. – Это очень плохо, то, что вы делаете.

– Это очень хорошо, – сказала она.

Взгляд ее продолжал зорко следить и впитывать все эти тонкие мучения его лица, все эти мучительные восторги души его, в каких он сейчас так содрогался.

– Нет, нет… – он почти уже не выдерживал.

Слезы были на глазах его, но он уже оставил позади и отчаяние, и позор, и стыд.

Рука Олимпии обхватила его член. Голос Олимпии приказал:

– Не двигайся.

И – сначала слабо, потом сильнее… Не отрывая зоркости взгляда… Останавливаясь, ждала…

Он был уже на черте. Мягко сжав, она задерживала в его неподвижности, держала рукой, и, выждав, пока снова придет в себя, снова подталкивала и направляла, как будто бы к самому краю пропасти, где уже клубились в черной радости облака, что они все же незаметно просочились по ущельям, что ждали и затаились на дне, жили ночами и тайно передвигались без света, и что сейчас, наконец, поднимутся… Нет, не из-за горизонта, с которым он еще был бы в силах сражаться, и на котором он стоял, как на своей мечте, придут к нему черные тучи… Нет, они поднимутся через слепой взгляд земли.

– Все, все…

Вглядываясь в капли блаженного пота на лице его, как будто оно, лицо, стояло сейчас на какой-то подставке души, восторженной и измученной, Олимпия остановила в последний раз, окончательно и бесповоротно. Она разглядывала его лицо теперь с каким-то детским любопытством, как будто только теперь и обнаружила, что же она, собственно, делала. Сейчас этот идиот был для нее, как какая-то большая живая кукла, которая именно благодаря ее стараниям претерпевала эту странную метаморфозу, как будто превращаясь в человека. И, держа его за его большой член, Олимпия беззвучно засмеялась, словно бы она скользила в себе на салазках какого-то мрачного удовольствия и при этом боролась сама с собой, чтобы не испортить то, что она так неожиданно нашла.

Как будто, она от чего-то откупалась. Как будто она выкупила сейчас чью-то жизнь.

Радужно брызнувшее словно бы пронеслось в туннеле – как пассажирский состав какой-то невыносимой радости, что он должен был, наконец, вырваться на свет, восторжествовать на листьях, на плодах, на медоносных горных окончаниях, тонущих в предвечерней радуге, в нарождающихся криках птиц, взлетающих от крон, раздаривающих на счастье касательных, отрывающихся на счастье земли, что нет опоры в кривизне мира, и каждый, кто ждет порыва, как ветер, как дождь, как срывающие птиц и листву с самого счастливого из солнц, самого яркого и самого смелого, самого ослепительного.

Ивзбинцев не помнил, как вышел из купе. Не помнил, почему дверь в тамбур оказалась открыта. И почему он быстро закрыл ее за собой.

В тамбуре оказалось мучительно, невыносимо тесно. Давили грязные стены, давил потолок. Но Ивзбинцев уже открывал наружную дверь вагона. Ворвался грохот колес. В лицо ударил ветер, горло захватило. Жадные длинные рельсы жадно смотрели.

«Копия чего?»

«Давай!»

«Зачем?»

«Никто!»

Он грузно оттолкнулся всем телом, как будто не было ни рук, ни ног. И полетел боком и наискось, навстречу двойному длинному блеску.

Часть 5

Театр

1

Бронкси уже входила в здание, в его лабиринт, складывая мокрый цветок зонта под яркими лампами вестибюля. И ее оглядывал удивленный вахтер, что кому-то не сидится дома в такой дикий ливень, да, не повезло, промокла до нитки бедняжка, а я вот совсем сухой, как интересно, а она мокрая, и ей, наверно, тело холодит, а мне жарко.

– Вы к кому, барышня? – спросил он, оглядывая ее всю, что она в своем облипшем платьице стояла, как голая.

Она назвала режиссера по имени, наврала про договоренность, чувствуя, как тяжело, подло врать и что, конечно же, этот лупоглазый в сталинских очках пенсионер видит ее насквозь, и что сейчас он ее накажет.

– В пятую комнату, – сказал он, удовлетворенно ее разглядев, как она врет. – Мы репетируем сегодня на втором этаже.

– Спасибо, – сказала она, чувствуя стыд, страх и облегчение, что ее пропустили на ее выдуманное себе самой мучение, и что теперь дороги назад нет.

– Кто-то другой.

– Кто?

– Я не знаю.

– Где он?

– В нигде.

– Ему можно позвонить?

– Ты хочешь позвонить на тот свет?

– Я хочу встретиться с тобой.

– А ты уверена?

– Боюсь, что да.

– Теперь нет, невозможно.

– Почему?

– Потому что он мертв.

– А разве мертвые не воскресают?

– Только на спектаклях.

– Значит, это спектакль про воскресение?

– Про воскресение и про субботу.

– Слова, слова, слова…

– Но я тебя уже встретила.

– Как?

– Вот же.

– Я не чувствую.

– Тебя нет.

– Но тогда и тебя нет.

– Может быть, нас никогда и не было?

– Потому что мы были всегда.

– Ты уверен?

– Конечно.

– Значит, мы все же встретимся?

– Если не уверена.

– А ты сам-то не боишься?

– С чего ты взяла?

– Не знаю, мне так кажется.

– А кого же мне бояться?

– Себя.

– Что ничего не получится.

– Но что если бы ты действительно встретил меня?

– Я… я не знаю.

– Так хочешь ты или не хочешь?

– Я и хочу и боюсь.

– Ты не веришь.

– А ты?

– Мы всё придумываем себе.

– Это и есть жизнь.

– Но должно же быть и что-то еще.

– Что?

– Что-то другое.

– Какое?

– Какое-то… настоящее.

2

На небе было небо. С утра тихое и открытое. Оно было само по себе. Скоро зазвенит день, приведет в действие свои причины и начнет сам себя обманывать, считаясь лишь с самим собой. Водители будут злиться и спешить. Машины, чтобы не наехать на пешеходов, будут сигналить. А пешеходы – убегать. Откроются магазины, начнется великая торговля товарами. Покупатели и продавцы вступят в неизбежный обмен. И лишь некоторые останутся грезить в постели. Но потом поднимутся и они. Воскреснут и пенсионеры, чтобы принять лекарство. Но про небо, что оно, по-прежнему, тихое и открытое, будут помнить немногие. Что оно – небо. Как перистые облака, пробежит рябь событий; и случится все, что случится. И тогда уже удивлению не будет конца. Начнут нырять в толщу прошедшего времени, как с подводными ружьями, и разыскивать причины, чтобы их, причины подстрелить как диковинных рыб и вытащить наружу. Ага, попались лупоглазые! А ну – почему, как? А небо будет только усмехаться в усы перистых облаков, как будто оно, небо, и есть одно большое лицо, что, конечно, совсем не так, а так только для маленьких, совсем маленьких детей. А потом растают и усы.

На земле же будет толчея и еще раз толчея. Народившиеся дети, ставшие давно уже взрослыми, будут толкаться на улицах и в магазинах, а также и в подземных залах подземного транспорта. Но, даже будучи сжаты другими пассажирами, некоторые все равно не смогут избавиться от странного ощущения, что где-то глубоко-в-себе остается свободное пространство, где может произойти все, что угодно, совсем отличное от того, что происходит снаружи. Где, собственно, и должно происходить что-то важное. Но здесь уже начинается философия, которая нащупывает себя, чтобы определиться как философия. Потому что она не может остаться как неопределенная мысль. Она боится темноты и потому редко терпит и саму себя. И, говоря на языке, не терпит часто и самого языка, выдавая себя за что-то другое, и даже за привилегию над языком. И потому так часто ошибается, что ей приходится повсеместно спорить и отстаивать себя в споре с другими философиями, как будто отстаивает она свою последнюю пядь земли. Но, может быть, она и есть действительно пядь последней земли? И только небо остается на небе, без причины и следствия. И только ничто ничтожит ничто свое и играет словами. Хотя и это, скорее всего, лишь фантазии оставшихся дома, тех, кому только бы на работу не ходить, – и с высоты этажа наблюдающих на снующих внизу в озабоченности своих собратьев. Но все же есть еще и такие, что по следам неба, они еще и говорят сами себе – все ерунда. И тогда их посещают видения счастливой жизни, что все могло бы случиться совсем иначе. Если только найти для таких видений то странное место, где бы они могли бы осуществиться. Как, когда раздается один звонок, потом второй, третий, и на пустой сцене уже происходит что-то само по себе. И тогда, оставив все заботы сцене, потрудившись с нею и на ней, можно будет и заснуть счастливо, без сновидений.

Что все подбирается незаметно и часто без необходимых причин. Так иногда сидишь в саду после обеда и слышишь стук яблока, созревшего не по закону больших чисел, как когда уже начнут падать одинаково все подряд, что только собирай, да закручивай в компоты, невзирая на прошлогодние заначки, которых и так наворотили о-го-го сколько, что и забыли употребить. Но если яблоко упало одно, то, что с него взять? Разве только что подивиться, что созрело оно до поры, да и отнести его детям, а то и вовсе не заметить, не наклониться, пусть себе лежит на радость жучкам да червячкам, да и ежичкам, что выбегают по ночам из своих норок, и такие блестящие у них глазки пустые, и так славно отражаются в них звезды, что Датта, да, скажет вдруг гром Элиота из нежданно явившихся туч, и прольются на ресницы дожди, и покажут, а не исказят, как оно все на самом деле, а не как принято почему-то считать.

– Вот здесь, – сказал Егор и таксист остановил машину.

– Ливень какой.

– Я добегу.

И почему-то подумал, почему он всегда хотел оставаться один? Неудачный брак его, и родители, родившие его в раздоре, и женщины, которые так и не принесли ему счастья… Датта, да, сказал гром, как будто где-то внутри, как будто раскалывая его самого на части, что он был в каждой из них, где – Егор, где – кто-то еще, даже какой-то Дабык, и что было, как сверкнуло, и что-то еще, что раскрылось в сверкании своем какой-то раскрытостью, в каком-то странном промежутке между частями своими, словно бы какое-то непонятно где вмещающееся пространство, которого раньше как бы и не было, и где были призваны сейчас части его «я», что они, как актеры, как будто оказались между. И тогда и Элиот, и Дабык, которого привязала женщина, посадила на цепь, старый гром, раскалывающий несправедливость желаний, неизбывность тоски, пороки человеческие и изгнание, выздоровление в болезнях, – что вот уже лает и мокрый пес, и мокрые гуси идут под дождем, Датта, да, скажет гром, как последние э, ю, я алфавита белой рубашки, что я ждал тебя тысячу лет, дал козам молоко, Аяксу синий лай, как на старых-старых морях, как на долгом-долгом закате, как высоко-высоко в горах.

Он выскочил из машины и побежал. Он вернулся сюда, потому что захотел увидеть актера, который так схож с ним лицом, который играл в том спектакле, даже если это была и не его роль. Егор как будто решил спросить актера – а хочет ли тот вечного возвращения, о каком догадывается Егор, и только не знает, как назвать? И это было бледно-желтое такси, в котором он проехал через весь город и город оставался неподвижен. И когда такси проплывало мимо витрин, Егор видел манекены. Как люди, они стояли за стеклом своей жизни, как те, на кого лишь примеривают одежды. И как будто он их всех уже когда-то видел и даже знает по именам, что когда-то хотел разрушить их города. И об этом он тоже хотел поговорить с актером, который играл его на сцене, тогда как он сам сидел в зале и думал, почему же он сам не может сыграть себя в жизни? Что словно бы он всегда искал место, с которого начинается присутствие, и почему-то часто представлял, что он сидит с той женщиной в кафе и рассказывает ей о своем путешествии в Индию. Как будто прошло много лет, но то, что должно случиться, никуда не исчезло. Как событие, хранимое среди других событий. И что оно возникает вновь.

И тогда он спросил сам себя:

«С каких это пор ты, Егор, произносишь в себе это странное слово? Ты снова хочешь этой встречи с Бронкси?»

Что кто-то не ты неправда жив мрамор ступеней излупленный струями как он яростно бьет разбивая вдребезги дождь как сила вдруг осознавать в себе я Егор спрашивая у отражений спрашивая у ветра кто жадно ждет спрашивая у языка с одного на другое кто приходил к тебе когда ты Егор спал ехал в такси пил коньяк к чему ты стремишься тот кто знал ее телефон если бы он воскрес как Иисус Христос из воскресений звонкое имя солнца в театре даунов и этот гром как еще я должен спросить где в какой комнате они репетируют спят этот странный актер эти странные звери и ангелы что и я Егор в лабиринте что он спрячет актера не даст увидеть не даст спросить да и что спрашивать если я должен бы быть здесь с ней что я должен все знать как знают пчелы в безошибочности инстинкта отличающие копию от первоначала что тогда я все знал бы и сам…

Так он, Егор, уже поднимался по мраморным ступеням, так раскалывался гром и низвергались дождевые потоки, и так он входил в стеклянную дверь и его не спрашивал вахтер, узнавая в лицо, оглядывая мокрые космы и насквозь промокший пиджак, и удивляясь, что неужели же выздоровел, походка, как у настоящего человека, и Егор уже проходил внутрь театра, как в последний лабиринт, где он все еще хотел найти свое отражение, чтобы воскреснуть в каком-то знании, что ни у какой копии ничего спрашивать не стоит, потому что оригинал все должен знать и сам.

– Ивзбинцев! – крикнул вдогонку вахтер. – Репетиция на втором. Сегодня в пятой комнате!

Через несколько минут в здание театра входил и еще один идиот (как выразился про себя вахтер). Он описал словесно свою жену и предъявил удостоверение профессора, он сказал, что она должна быть здесь и что ему надо ее срочно увидеть.

Поднимаясь на второй этаж, думая о наличном и о возможном, Евгений Леонардович знал, что он сейчас сделает. Он знал, что он откроет дверь этой комнаты два ноль пять и скажет Бронкси, что так больше не может продолжаться. Он вспомнил, как он стоял на ступеньках нового здания университета. Воробьевы горы накрывала черная туча. И как будто что-то, не он сам, подумало в нем: «Рушится мир передо мной». И странный развернуло образ – обрыв громадный только и есть, а дальше ничего. «Как же так?» – спросил он. «А так…» – как будто зевая, что-то ответило ему, как будто это была речь той странной тени, которую уже давно отбрасывала его жизнь. Судорожно он стал набирать на планшете – определять координаты Бронкси. И словно бы это был какой-то другой Евгений Леонардович, еще прикидывающийся живым. «Как же это – а так?»

Теперь же он поднимался по ступенькам к комнате, о которой сказал вахтер.

Но комнаты с таким номером не оказалось.

«Два ноль четыре есть, и два ноль шесть тоже есть».

А в промежутке никакой комнаты не было. В растерянности профессор двинулся дальше по коридору. Его разум утверждал, что так быть не должно, что комната с номером два ноль пять, конечно же, где-то есть, что просто перепутана последовательность. Он завернул за угол и зачем-то поднялся на третий этаж, и вдруг в конце коридора увидел Бронкси.

Она стояла у окна и плакала, ее окружали карлики, и какой-то высокий даун с лицом инженера глубокомысленно подносил ей стакан воды. Другой зачем-то открывал окно, за которым гремело и сверкало, и отчаянно бил, колотил по жестяному наличнику ливень, а дальше – в каком-то страшном объеме – метался невидимыми глыбами ветер, сгибал почти до земли тела деревьев, ломал.

– Что вы делаете?! – закричал Евгений Эдуардович. – Там же ураган!

Но даун уже распахивал окно, и беспощадно упругий ветер беспощадно врывался, и бил как волна в пробоину корабельного борта, выбивая стакан из руки стоящего. Вслед за громадным порывом ветра в окно словно бы всаживался теперь и весь ураган, кряхтя ломаемыми рамами, как властелин в ливниевой сбруе, разбивающий, рассеивающий чепуху брызнувших стекол на мелкие острые капли. И огромное дерево уже вваливалось вслед за ним, вслед за злорадным порывом урагана в свежий обнаженный проем. Мокрые ветки полоснули обезумевшими от блеска листьями о пол, наглухо треснуло и раскатилось по небу. Дерево было – какой-то фосфоресцирующий шар влажного, сине-зеленого, чужеродного, непримиримого, с липкими листьями, с содранной на надломах кожурой. Как будто в здание театра ворвалась другая, дикая игра, как будто кто-то другой – неимоверный, квадратный, непредставимый и круглый, очный, слепой, наглый и ртутный, потный, подлый, холодный и добрый, горячий и дурной, взвивающийся, жужжащий, ввинчивающийся и мреющий на спиралях, бреющий и обожающий на занозах – вваливался, вторгался через распахнутое, разбитое окно в само сознание профессора, упорно отказывающегося верить в происходящее. Действительный собачий лай уже давно громко и заливисто озарял коридор, и настоящая влажная мокрая, вломившаяся в окно, обломленная половина дерева растерянно шевелила, как шевелюрой, и вздрагивала, как голая, от накатывающего в разбитый оконный проем шквала.

– Что-то огромное, что больше нас.

– Неясное.

– Бесконечное.

– Чего мы никогда не поймем.

– Чего и не нужно нам понимать.

– И почему.

– И как.

– Что мы встретимся.

– Истина.

– Ложь.

– Неизбежно.

– Естественно.

– Как в театре.

– Хотя, в каком смысле?

– Да, смотря в каком смысле.

– Слушая, в каком смысле.

– Говоря.

– Что хочешь сказать одно, а слышишь другое.

– Номер телефона?

– Что он был на С.

– Да что ты говоришь, что он был на С.

– Ну, и?

– Что, ну и?

– Бесконечно.

– А маленькая беленькая собачка уже обнюхивает твоего Евгения Леонардовича.

– Черт с ним.

– Ну же.

– Кто?

– Что?

– Где доказательство?

Часть 6

Доказательство

1

Что отсутствовали где были как плыли переполненной пустоты были и небыли как пузыри дрожали лопались как корабли чайная ложка кислогорькой микстуры всполохи фар кашлем на шоссе шорохом в кустах как и все мы выдумываем себе что-то спим наяву бодрствуем во сне кто мы зачем куда и какие истории придумывают нас какие спектакли нас берут в актеры проклят человеческий род лишь ничто и воля пустота и бреда траектории зовутся существованием нелепые попытки заново начать и прожить проживание вместе со стулом и столом с цветком и троллейбусом в вагоне метро на поляне высоко в горах с кошкой и быком с собакой и зайцем на кровати пешком или опаздывая зевая оглядываясь разговаривая лишь бы с кем-то лишь бы о чем-то цепляясь за стены за потолки лишь бы куда-то что глаз не видит ничего кроме себя как велосипеды изобретаются в молчании колес в задумчивом вращении педалей далеко за полем с озимыми появляющимися из ничего, что сказали и не услышали замахали ушами и улетели как стройна бессвязная речь прорастает в поле как чья-то рожь как чья-то ложь колосился что кто-то уже и молил и где-то уже индевело глаголами голубых яблок глазных и носа в вицмундире что не узнали своей а обручились с нежностью морга с творожной улыбкой на устах с густыми ногами на пустых пирожных что вошел на кремовых своих да на шоколадных а вышел с галстуком варенья и облизал потому что было не было потому что было нигде и ничто а стало возможно да блин как пустого да бессвязного как густота так и брожения как выделения что и винного как пузыря да надувного глазастого опять в шесть или в пять

2

Что, где был уже холод жаркого озноба из печи, дым из трубы крематория, мыла, пенящегося из-под кожи, и что лежал-то Сергей на самом деле и впрямь в морге и тер он нос свой, и думал, что холодно, однако, туточки, на металлическом столе, и не дышал в дырочки, лишь бы не заметили и не сожгли.

А что работничек-то уже закусывал от микроволновки жареным яйцом с колбасой, да с луком, дабы подкрепиться и пойти вскрывать очередного, нафикстуаривать, румянить с торжественностью нос его непослушный, подрисовывать скорбность надбровных дуг и выделять тенями строгость губной линии.

«Как живой! Блин, скажет про меня Бронкси!» – встрепенулся Сергей.

И так он и лежал голый с голыми ногами на холодном металлическом столе, дрожа от страха и стыда, что вот сейчас вот-вот его раскусят и – ага-а, попался, гад! – проткнут ножом живого в живот. И тогда-то он уже точно ничего не сможет поделать на новом начале – ни Бронкси доказать, ни профессору доказать, ни даже Егору доказать. А Егор-то, похоже, запал на Бронкси, что микстура для всех кишащих тварей стара, как мир, из болота выскользнувший, что надо только постараться и ему, Сергею, спрыгнуть с этого стола и дальше, дальше, по кафелю до заветной дверцы, и тихо и незаметно, чтобы не успели ножичком. И уж тогда-то и доказать им всем.

А работник уже вытирал салфеткой сальные губы, брал нож и подавался из теплой светлой комнатенки в прохладный просторный зал, где в морозильных плоских камерах покоились тела разных бывших, кому по жизни уже повезло – по раковой ли болезни, аль по инфаркту с инсультом, ежеси по аварии несчастного случая, а то еще были и такие, которые и сами себя того – веревочкой, газом или таблеточками… И уже надо было поскорее вырезать пучащееся, быстропортящееся, насасывать в живот раствор, впрыскивать под надбровные дуги, наливать щеки яблочками наливными, то да сё, давать, типа, жизненный объем, чтобы для прощания предстало торжественно в надгробную речь и для прощения вся и всего в духе перед заколачиванием.

«Так буде и с этим, – подумал, – что счас спустили из реанимации. Ишь себе герой –дышать он, видите ли, не хочет… А вот я покажу тебе нос».

И работник чихнул, включил синие кварцевые жужжащие, фурыкнул, вытерся обложкой, отложил нож, взял маску, надел маску, взял перчатки, надел перчатки и, взяв опять нож, пошел уже на середину жужжащего зала, где приготовленный перед ужином, типа, на десерт, Сергей некий лежал уже голый на столе. А он, работник, любил «своих» бывших называть по именам и обычно спрашивал санитаров, а как зовут, например, такого-то, ну того, например, с синей ногой? И санитары, покрутив поначалу в усах, отвечали со всей серьезностью, что, мол, к сожалению не знают. А поскольку уже вопрошание повторялось из раза в раз, то узнавать стали санитары имена бывших у медсестер заранее и привозили уже работнику на именах готовых.

Так работничек и хотел попотчевать Сергея теперь ножичком, поковырять ему для начальца. И вдруг… на столе никого не оказалось.

Работник в изумлении присел на поясницу и заглянул под стол. Но и там тоже оказалось пусто, что даже крякнуло от удивления у работника в крестце.

Кварц синий световой злорадно жужжал и мигал под потолком в длинной лампе. А Сергей, съежившийся голый, лежал вместо стола на каком-то каменном углублении для слива внутренностей и дрожал от отвращения и от страха, как бы его не заметили.

Работник же почесал себе ножом голову и огляделся. Лампа по-прежнему вдумчиво жужжала и светила. И тогда работник увидел один бокс приоткрытым, а из бокса торчала синяя морозная нога. И тогда работник подумал по логике идеи, что если он сам не сумасшедший, то, значит, придаточным числом, наверное, он забыл достать Сергея из морозилки, и что он только подумал, что достал, и вообразил, будто даже и переложил на стол, что бывает такое, конечно, не часто, но случается по случаю чересчур холодной температуры, когда заламывает виски и не только у бывших, а иначе как доказать? Да и вообще, что было, а что не было? Вот, например, входил в лифт в четверг санитар Валерий в бронзовом шлеме или не входил? Даже если и не входил, найти его с главврачом и спросить, а вдруг он, типа, и не Валерий?

И, покрутив себе у себя перед собой ножичком внимательным, работник выдвинул на роликах из камеры лежалое тело с синей ногой и представил себе, как будто тело это и было телом Сергея, и переместил эту твердую телесную конструкцию на стол, и, крякнув, принялся ковырять ее мерзлый живот, не обращая даже и внимания на то, что тело это было, похоже, женское, а не мужское. «Да и что тут такого, а, может, этот Сергей был женщина? – успокоил он себя, работник, замечая, конечно, женские признаки между синими ногами. – Да и какая тут разница, кого сжигать, если имейлов от родственников не поступало? Недостачу пополним по бомжам». И со спокойной совестью работник представил себе бомбардировщик, как тот гудит, мигая прожектором, и, подлетая, обильно-обильно бомбит, так, что все сравнивается с землей.

Сергей же, с ужасом наблюдал из углубления, как работник, басом напевая, подцепляет мерзлое тело, ломает, вспарывает, перемешивает и перекладывает. И от невыносимости зрелища он воспользовался все же одним из моментов, когда работник отвернулся, и тихо выскользнул из помещения. Но едва он пробежал на цыпочках в соседнее, как в дверях загремели ключами, и вошла уборщица. И, чтобы не быть обнаруженным, как живой, он снова лег на первый попавшийся разделочный стол.

3

Выбравшись из морга наружу, Сергей уже быстро, как некий дух, несся до больничных ворот и уже перемахнул через ограду, что охранник, выскочив из своей будки с недоеденным куском колбасы в руке, едва успел ему крикнуть «Да ты что?!» – как уже и след Сергея простыл за углом. И когда уже простыл, в смысле стал стылым и холодным, след Сергея, то охранник, присев, наконец, на своих усах и не поверив усам своим, отставил в сторону на руке с мизинцем недоеденный кусок колбасы и только-только, что и догадался понюхать острым носом воздух, как собака, да только оно – воздух – уже практически ничем и не пахло.

Тут-то Сергей и очнулся от привидевшегося. По-прежнему, он лежал на столе, в соседнем помещении, до которого только и успел добежать. Но сейчас над ним наклонился не охранник с усами, а работник – и лицо его было перекошено от ужаса, а в руке занесенной дрожал нож.

Работник же все никак не мог прийти в себя над ожившим мертвецом, которого он, благодаря уборщице, обнаружил в соседнем зале. Он хотел было вонзить, как острый кол, в самую грудину вампира нож, и не мог, рука его как будто застыла и закаменела.

– Что же ты за мертвец за такой, бегающий из помещения в помещение? – зашептал работник. – Отпусти мою руку, и я отправлю тебя обратно.

«Он хочет, хочет от ужаса и не может от ужаса зарезать меня. Ему кажется, что это я не даю ему убить себя», – догадался Сергей.

– Куда же обратно? – зашептал он невинно в ответ.

– Откуда ты вышел.

– А откуда я вышел?

Тут работник не выдержал, и, задрожав от напряжения мысли, сказал:

– Из смерти ты вышел.

– Помилуй, я бы хотел еще немножко пожить.

– Как дух или как человек?

И вот тут-то Сергей вдруг и осознал окончательно, что не хочет он быть духом, а хочет жить просто как человек. И так же честно об этом работнику и сказал.

– Послушай, – заговорил вдруг как-то по-дружески Сергей; он внимательно следил за ножом, по-прежнему над ним занесенным. – Я, видишь ли, раньше все хотел что-то доказать. Я раньше все старался, карабкался в каком-то слепом и отчаянном делании, я был озабочен от знания, и знание я хотел использовать опять же для доказательств. Я все хотел додуматься, произвести на свет нечто, чем бы я мог заклясть весь этот мир, который был так труден для меня, который не хотел меня признавать за полноправного своего соучастника, потому что по его меркам я был слаб. И оттого я часто мечтал придумать какую-нибудь последовательность, может быть, жестов или, лучше, знаков, а может быть, даже и просто слов, что я смог бы, владея возможностью такой последовательности, не бояться находиться среди людей, что никто на меня не нападет, не начнет обижать, что никто не посмеет подумать, что я просто идиот несчастный, что я только играю, как ребенок, и прикрываюсь чем-то взрослым, лишь бы меня не разоблачили, а что сам-то я, по-прежнему, маленький, и что от того-то и хочу защититься, таким образом, от мира больших взрослых, которые если только и захотят пощадить, так только за то, что я маленький или за входящую смерть. Понимаешь, – Сергей говорил все быстрее, распалялся, словно бы находя, наконец, себя в словах, – если ты, находясь здесь и отталкиваясь от того, что тебя здесь окружает, видишь что-то другое, и если ты об этом говоришь, то, значит, ты как бы совершаешь усилие отхода, здесь вычитаешь из сейчас и заменяешь на что-то другое, а ведь присваивать себе такое знание, означает, позаботиться и о спасении. Так стоит ли отказываться от такого «я сам» – прямого, хитрого или кривого? Или, надо как зверь, который вынюхивает запросто, сам по себе, именно здесь, идет по следу своей добычи от голода своего, а не от своей пресыщенности? Он мог бы нести ее, добычу, закинув за плечо, и быть при этом с другими – смотрите, вот я загрыз еще одну овцу, ибо я тот, кто грызет овец. Но он должен накушаться и насладиться ею втайне, потому как голоден и должен есть для себя, а не для других, не ради славы, как какой-то…

И тут Сергей вдруг чихнул.

Впрочем, в морге, несмотря на его разгорячившееся лицо, было и вправду довольно холодно.

– Так вот ты какой, однако, – задумался работник, – что же ты это всем этим хочешь сказать? Что следует выдумывать себе жизнь?

– Лишь бы не помнить, лишь бы не представлять ни на каких представлениях, ни на каких спектаклях, что смогут простить тебе и не трогать только из-за роли, которую ты не перестаешь им играть, и только за это не запирают в сумасшедший дом, не кладут в больницу, где можно безнаказанно издеваться, что ты можешь только мычать, как собака, ползая на четвереньках в вонючем сортире, и вычищая зубной щеткой, – с жаром выговорился Сергей.

– А сам-то уверен? – спросил работник.

– Конечно, – вздохнул тот. – Но когда меня осенило, в чем может быть доказательство, а я переходил тогда Кольцо Садов в неположенном месте, то тут-то меня и сбил троллейбус…

– Женщина?

– Мне почему-то надо было доказать… и ей, да… и всем… что я достоин… А ведь ни ангелы, ни звери не доказывают. Они… становятся. А когда устают, то ложатся и спят. Не думай, даже ангелы ложатся на траву и подгребают под себя сухой валежник и устраиваются на нем и тихо урчат. И чуткая дрёма их жизни, чтобы чуть что, проснуться разъяренно и загрызть черную нахлынувшую явь, как будто во сне, всегда при них, вот почему у них светятся глаза, потому что в них никогда не спит их звериный свет, потому и мир виден им и ночью. А вот мы с тобой хоть и нацелены на солнце, чаще читаем под лампочкой.

Тут Сергей почувствовал вдруг, что ему как будто совсем нечем дышать, и догадался, что это и есть тот самый признак доказательства, с которым он отныне решил бороться.

– Ну, хорошо, – сказал работник, – похоже, ты меня убедил. И в самом деле, отпустить тебя, что ли, к чертям собачьим?

– Отпустить, – кротко улыбнулся Сергей. И нож дружелюбно опустился рядом.

4

Пустая коробка из-под обуви, и мрачный работник из морга, который, развеселившись, вывез Сергея в багажнике своего «пежо» на дачный поселок для сотрудников больницы, где когда-то и сам получил шесть соток, как на кладбище. Там он выстроил дом и огромный высокий курятник для яиц, чтобы продавать коллегам по работе насчет жизни. И работник запер Сергея в погребе, чтобы развлекаться с ним весело, что пусть тот что-то такое говорит, что работник будет с удивлением слушать, а там – посмотритца, может, как-то этого Сергея чудного все же и отпустить, ну, не в лес, конечно, в случае чего, лучше, конечно, зарезать (а то вскроется недостача) и обратно подложить.

Работник вспомнил тут, что у него была когда-то жена и ребенок, сама она умерла от рака, а ребенка он куда-то дел, к каким-то дальним родственникам, в Томск что ли, где они работали, как все в наше время, в торговле. А тоже ведь когда-то кормил ее, как он нес сейчас блюдце с молоком, крупное, жестяное, как будто для кур, чтобы чего не подумали, а сам нес поить Сергея розового, как он почему-то так его теперь называл – «а пойду-ка я поить розового» – может быть, потому что на его работе, все вокруг были бледненькие и желтенькие, некоторые даже с синевой, а Сергей теперь, когда на него падал луч солнца через отверстие люка откинутого, всегда улыбался с розовым радостным лицом, и даже не жаловался, что работник его до поры, до времени, пока все не устаканится, заставлял сидеть под курами, куда никто и сунуться никогда бы и не захотел по причине запаха и исторгаемых ими маленьких черненьких продолговатых котлеток.

«Ну, ты, чего этого, – приговаривал, бывалыча, работник, когда Сергей унывал уже и не улыбался, – потерпи еще маленько».

А сам думал, а может быть, и вправду зарезать, пока не поздно, и подложить в крематорий, в коридор, тот, справа, там есть одно такое темное местечко на куче угля, что, типа, я не виноват, это вы, типа, сами забыли, а если что, сказать и заложить их, что углем, гады, поджигают, а газ спускают налево, на заполнение баллонов, оттого и чад такой черный из трубы, что хлопьями летит, и жители микрорайона жалуются. Короче, работник разрабатывал в себе план мысли, как вывернуться в случае чего. И не мог все же себе не признаться, что резать не хочет, потому как приятны весьма были ему все же эти речи Сергея, что тот, попив молочка, закусив сырком да мясцом куриным, начинал тогда разговаривать работнику, что тот усаживался на корточки, как татарин, и слушал с удовольствием, опустив щеки к люку, и даже примурлыкивал в усы, отчего куры, не понимая человечьего языка, льющегося снизу вверх из невидимого отверстия, с удивлением и строго взглядывали на сидящего на корточках работника и, дергая взад-вперед головой, быстро, балетно, как на пуантах, удалялись, вспархивая для поддержки курьими крыльями своими, данными им, как будто, для ходьбы. Наверное, им мерещилось, что работник – и не работник совсем, а такой зеленый кот-котище с зеленющими глазами, что сидит-сидит да вдруг припрыгнет и схватит меховыми лапами и продерет острыми когтями до крови, что – куд-ку-дах! куд-ку-дах! – только пух да перья.

И так несколько месяцев и прошло.

5

Послушай же, работник, речь, что я хотел доказать, чтобы разыграли они, если бы смогли, жизнь свою заново, как в театре. Но тут надо бы мне, так дивно замолчать, сделать паузу, как будто бы и нет меня рассказчика, что это ты просто сам сидишь тут один, присев у края черного люка, что солнце через щели на твоем лице, и уже согревается лицо твое от лучей его, и не все ли равно, где настигают тебя лучи солнца, пусть даже и в курятнике. А что, жизнь – не курятник? Да, котлетки, да пар тепленький, жареный запах, но разве не близкие ли они нам куриные твари, что окружают нас, как родные? И если есть лишь пустота слов, а не только говорение, что вышли мы с тобой за их пределы и рассказали сами себе молчаливо, что и тишина, и незнания черная ночь – может быть, равны и самому солнцу. Не смогут не навестить тогда нас слова о несказанном, поплакать, как непонятна жизнь, что возрастают в слабости, что стремятся вверх, настигая низы.

Так говорил Сергей, что и куры застыли, каждая на своем месте, и даже гордый изумрудный петух замер на своей ноге, как на подставке, и уже разгорался его гребешок, как мочка детского уха, пронизанная в воскресное утро солнечными лучами, так и куры и петух, как будто слушали они начало ручья, что прислушивалась и коза смысла, что дует, как дальний бег без колокольчика, так говорил Сергей, что никто не сможет настичь, как бы не кричали: «Коза, где ты, коза?» – а тем временем по пригоркам, как птица, через высокие травы, не взирая на обусловленность, как будто не должна давать молока, потому что те, кто летят, не обусловлены жеванием, а значит и не терпят, что ты не тот, кто ты есть, что ты не тот, кто терпит, я не тот, кто терпит, и он. А летим мы с ветрами высокими поверх тучных стад, и дуем, где нам охота.

И, так говоря, он умолк опять, как будто продолжал говорить, что слова уже сами как будто играли с молчанием в представлении работника, словно бы и солнце уже погасло за сараем и луч солнечный затих и стушевался на его лице, потемнел, будто бы его, луча, и не было, и словно бы и не было и солнца самого. Что с лицом и глазами, блестящими в полутьме, уже так и сидел работник на корточках и куда-то смотрел, как будто спал, что театр слов уже распадался и намерений не имел, чтобы так серьезно относиться к спектаклям, построенным из букв, как к чему-то серьезному. Что серьезность оставалась в чем-то другом, потому что не слова не находят те роли, которых мы так хотим, а просто сами роли не могут найти нас, потому что им трудно отыскать нас, когда мы сами мешаем себе на солнце, где всё так видно, и где нет безмолвного имени, потому что оно только в самом себе.

Работник давно уже покачивался на корточках, уткнув лицо в колени. Он обхватил себя руками снизу за щиколотки, как будто поддерживая свое сновидение, что он был один из кур, плавно парящих над насестами, что он был им братом или сестрой, и никаким ни котом. Что как брат или сестра кур он парил в сновидении кур и не резал их, а напротив – раздувал в их спящих сердцах куриное сновидение, что не смерть им грозит, а жизнь.

6

И тогда, осторожно, чтобы не разбудить работника, Сергей благополучно выбрался из люка, и вышел из курятника под звезды. Был он теперь совершенно живой, в летних брюках работника и в его майке с черной звездой, а поверх надел еще и длинное приталенное пальто дедушки работника, что висело при входе. И так он и вышел за калитку в узком, зато длиннополом пальто, надетом прямо на майку, и пошел в город с небольшими по достоинству, но все же вполне достаточными для проезда денежными средствами, обнаруженными в кармане. «В оболочке моего пальто вы подобны птице в обличье козы», – подмигнул ему дедушка с фотографии. И Сергей весело засвистел, как козодой.

Из-за крыши домика выскочил любопытный месяц и нечаянно серебряно зазвенел на колодезном ведре, рассыпаясь на липах и тополях, а крыши другие как будто полил, что они так влажно заблестели, что месяц и сам испугался. И для пыли сухой уже и сам прикинулся сухим, и играл на ней уже, как сухой, что Сергей сделал вид, что он его не заметил. Во всяком случае, он ступал теперь мягко, как какой-то мягкий зверь, который теперь никому и ничего не хочет доказывать, а разве только показывать.

На дороге стояли зайцы. Огромные и изумрудные светились блюдца глаз. Сергей надвигался как брат. Но зайцы исчезли. И выходили кабаны с рогами. И Сергей тоже был им как брат. Из темноты выпорхнул настоящий козодой и удивленно запорхал перед лицом Сергея, что повеяло настоящим прохладным и ночным воздухом. Сергей тоже был, как козодой, и они померялись мизинцами. У Сергея оказался больше. Чудная ночь была легка и неслышна почти. Лишь засвистели озерами, что изредка просыпались в отражениях своих и снова на глубине своей засыпали, оставляя месяц и звезды покачиваться на своей тихой серебристой поверхности. Сергей вздохнул на отражение одной счастливой звезды, что вдруг проснулась в озере и глядела на него, как девушка. Она двигала тонкий неслышный мир на тонких нитях, настраивала на диезы, чтобы Сергей догадывался и о тончайшем, чтобы он двигался как на паутинках, едва касаясь неба и земли, и тогда откликнется эхом, что и доказательства тоже есть дороги неизбежных слов, лишь бы не были прямыми, а касались и терлись, как диезы, и как собаки верные о штанишки хозяев своих и бежали впереди по следам их назад, если можно так выразиться, а звезде позволялось так выражаться, потому что звезда была, как девушка и любила, как на каноэ, всех-всех-всех, кто попадал в ее тонкий садок как блестящие рыбы, лишенные воздуха и от наслаждения задыхающиеся, что и глаза их выпучены не зря. Так и Сергей, тайно обрученный с месяцем, доверился и ночной звезде, и ее отражению в ночном озере, что их – девушек – было как бы две, и выбрав между ними гипотенузу и тринадцать катетов, он пошел на Восток, хотя, может быть, и на Запад, потому что таково было пространство, усеянное из-за кустов изумрудными глазами любопытных зайцев, что они так полюбили Сергея за его ночной пыл, что даже потирали от удовольствия белыми мохнатыми лапками, и бархатное шуршание их тихо распространялось поверх спящих озер, что те, конечно, улыбались во сне от удовольствий, даже и не догадываясь, что так уже начинается одно из доказательств. Что уже возникает и указатель на длинной блестящей штанге с названием города, что Сергей даже застыдился и закашлялся, стесняясь в себе самом от начинающихся появляться гипотез. И похлопав от смущения по карманам дедушкиного пальто, он обнаружил в одном из потайных карманчиков дедушкин на сигаретках табачок, и вынул их палочки белые, он закурил их из коробочки, по очереди все, выпуская сигаретным дымом на воздух, что они теперь причудливо кружились вокруг да около его головы, что Сергей даже в самозабвении остановился, и, потеревшись спиной, как собака, об указатель, докурил сигаретки по очереди, задумавшись, что, как будто почему-то проснулась посмертная воля его, чтобы что-то такое все же произвести, хотя, может быть, и не совсем то, что хотелось бы. И, громко от неизбывности чихнув, что он все же человек, а не собака, Сергей вдруг догадался, что должен в доказательствах теперь придерживаться метода зверей и совсем не в смысле какого-то зверства, а в стиле знаков природной дикости. И вот именно здесь, в соответствии с одной из его гипотез, и вылетел из кустов тот, первый, козодой, настоящий, и стал моргать перед лицом Сергея быстрым, как у колибри морганием крыльев.

Часть 7

Хора

1

Круглый на квадратах, цилиндрический, как крик, на приталенных подвешенный, ураган набычившийся резал и топил в земле. Карликовый плач сыра поднимал окна, бил, чтобы смотреть, как разбивается. – …аунов теат… – …трд…

Аллотропическое солнце, вульгарное, курящееся, с раздвинутыми параводородными на ножных диванах, с профессорскими ляжками в умопомрачительных вахтера, с бантичными в губах хотело-хотело смысла – говорить педалями по рукам и ногам. Но четыре продвигаться в прериях к два ноль пять, скакать без седел на болеть. Ты ли, Егор, один из них? Лицо, которое последним. – Датта!

Спиздневице бегущих любовью, знающие несметность городов, блик на всполохе влажневеющего освободи.

Пусть же сверкнет Аякса синий лай и воскреснет ирга, любимая ягода. Так мокрые гуси пойдут на пламенеющий пруд, и Да-бык очистит метрополитенные нити. Так цилиндры реальности вожмутся в начало мотора.

2

Задохнувшись, Егор был словно бы вброшен внутрь синего. Догадавшись, он почувствовал, что завело. По коридорам шел огромный ливень, хлопал дверьми, бил в стены, срывая гардины, разбивал в грязь плазменные изображения телевизоров. Ливень как будто искал Егора, и Егор знал, что ливень ищет именно его. И что иначе никак нельзя.

Как Ивзбинцев Егор висел над рельсами. Он знал, что иначе никак нельзя.

Всполохи штор, взгляд молний, злорадная малая истина и мать. Поршень вдавливался туго, и с бесконечным почтением из сверкающей иглы извергалось в ягодицу священное лекарство. Вжаться в Миссисипи и Ганг, высморкаться в платок над Москвой – так гуляло много ясного и холодного, так много южного материнского овевало.

Как Ивзбинцев Егор – коромысл смыслов – лежал, как на паркетной воде, и скользил. Грязные ногти паркетин – выигрыш вброшенных в кристалл. Проигравшие игральные кости оборачивались. Ураган вдвигал поршни, до невыносимости вдувал. Колол лицо щетинистый ветер. И близко злорадно блестели рельсы.

– Копия чего? – произносилось в замороженных усах моржа.

Губы оттаявшие, влажные, с надбровными налезающими захотели подставить было под косящуюся тумбочку поцелуй, но упавшее дерево накатило и накадрило жаркой корой.

– Кто ты есть, блять?! – закричал, пугаясь в темноте, Евгений Леонардович.

И тогда залаяла белая собачка. Тендер натужно освобождался от шлака. Выздоравливающая люстра давала газ. Паровоз солнечный лунный дернулся и уже уходил вспять, как в аквариуме. На поршень еще и еще нажал ураган, и, раздвигая занавесы театра, поезд вылез на сцену. Это был тот самый, огромный и бетонный поезд от Владивостока до Москвы. И на болотном рукаве его липкой шинели сейчас висел Егор. Как Ивзбинцев Егор еще не оттолкнулся, еще не полетел в рельсовую ртуть, он висел на рукаве поезда как влажневеющий комар, как пламенеющий паук. Из бедного и прозрачного и пульсирующего должен был вот-вот вылупиться, как из личинки, свежий и новый Егор. Как на тридцать первое марта января. Планер жужжащий прожужжал над самолетом готовящегося и уже юркнул в дупло. Вахтер, окоченевший от ужаса, хотел было икнуть, но икота забила ему горло и искрилась, как белая и красная лососиная икра. Поезд с комаром на шинели, встав на западе, медленно прошествовал мимо вахтера к лестнице на восток.

– Они в два ноль пять, – проглотил икру вахтер, давясь носовыми гландовых.

– Я знаю, – спокойно ответил поезд.

– Я думал, что это будет дочь, – зарыдал тогда профессор с привкусом сестры на губах.

– А это будет ночь, – усмехнулся поезд.

Шприц, игла его, немецкая, уже длинно прокалывала животные ткани живота, шла, как слепая, под капилляры, забывая листья на своем пути, прокалывала траекторию аккуратными и родными, влажными, как антрацит, добываемый из самой высокой горнолыжной вершины, где в самой глубине черного, влажневеющего и пламенеющего вагонного болтался и скользил по паркету Егор, вспоминая имя. И вот здесь-то уже и настигало.

– Не выберешься, мерзавец, – заскрежетал железными усами Евгений Леонардович, и, близко целуя, захотел уколоть железными усами в глаза.

Но тумбочка вдруг опять выскользнула и поцелуй выслюнявился на паркет.

– Грязные ногти. Как всегда грязные ногти, – пробормотал профессор.

– Ты же сам мерзавец! – закричал тогда Егор. – Отстань от меня!

И вот тут снова залаяла та маленькая беленькая собачка.

Складка расправлялась. Ураган брил, бросил, как платок, вырвал из рук граненый стакан, поднесенный длинным дауном, единственным из оставшихся, разбросанных по углам. Ураган вдвигал в окно бледное газовое кольцо. «Потерпи, Бронкси», – успело шепнуть дерево. Чей мокрый шорох кожуры, пахнущей, содранной о подоконник? Миссисипи с хитрой улыбкой грозы в уголках губ, как будто тоже, была здесь, черная застежка Волги заражала московские небеса, прокатываясь, как мятежная царица. Следом в раскрытое, распахнутое окно входил Ганг. Мокрая маленькая и беленькая собачка ласково держала в зубах резиновую. «Прочь!» – заскользила к подоконнику Бронкси. Углерод, кальций, морская соль и водопроводная вода из граненого, летящего по-прежнему по дуге стакана, настигли, наконец, и собачку. Нажимало и дальше, расправляя, как на парусах. Бородатый господин с черными въедливыми глазами Вишну, с томиком Платона подмышкой хотел было подпрыгнуть и уцепиться за мачту паруса, но стеклянное кафе уже разрушалось, как ненужный водосбой. «Доверься мне, Бронкси, – прошептал ураган. – Ты не в поезде».

Из вагона в вагон шел по обратной траектории Егор. Но как длинный малярный комар он одновременно продолжал и висеть как Ивзбинцев снаружи на болотном рукаве налетающего поезда и прокрикивать в щель налетающего ветра извечный вопрос:

– Копия чего?

– Оригинала, – заплакал профессор.

– Нет, не оригинала, – мрачно сказал тогда один из даунов, расстегивая ширинку.

Ураган реальности задувал все дальше под пиджак, надетый почему-то уже на голое тело профессора, как будто из последней жалости к себе тот хотел спрятать и не простудить свое тело. В подвале капало, и капли разбивались о цоколь.

– Еще немножко, – прошептали в вагоне.

– Я искал жену, – плакал в такт раскачиваниям профессор.

– Какую жену?! – строго спрашивал, подлетая к самому лицу Евгения Леонардовича колибри-козодой. – Никакой жены у тебя никогда не было!

– А кто же был?

– Олимпия! – страшно закричал тогда колибри-козодой и задрожал крыльями над профессорскими усами.

Колесо выскочило из сустава колеи, и поезд уже дышал свободно. Поезд перестал мучиться и уже сбрасывал свою бетонную шубу. Маленький Егор солнечно садился за стол, мял и ел говядину. И ему больше не надо было сползать на пол и смотреть между вагонов в отверстие матери.

– Так вот кого я должна выпороть! – приподняла профессора за волосы мать

– На искомых смыслах, – глубокомысленно сказал в углу один из карликов.

Контральто уже готово было брызнуть из глаз, огромные груди напрягались рыданиями, готовясь выброситься из бюстгальтера.

– Давай! – закричал карлик.

И поезд уже влажно раскалывал орех, торопливо собираясь в самую сердцевину. Черно алмазный бур ослепительно пробивал паровое отопление, и трубы в театре горько и жадно лопались.

Как все со всеми, – пела хора. – Как все во всем. Как камень, ножницы, бумага, сама себя болтаю и трясу. Подобно ситу просеиваю. Подобно воску склеиваю. Их же страданиями и страдая, у просящих отнимаю. Их же радостями радуясь, дающим и даю. Дам же им, о становления кормилица.

Отложив два ноль пять, мать уже вынимала и разворачивала большую белую. Поезд на вершине солнечневел. Здесь задувало аз есмь сый. И шапки театра было не удержать.

– Херъ с ней, с шапкой, – сосмехачился комар живой, сидящий по-прежнему на рукаве.

Звенящий свист урагана, звон налетающих и замерзающих был с ним, с комаром. Глубоко внизу под верхом земли комар видел затопленные и разрушенные города. Мелькнуло разваленное здание театра. Застрявши в цилиндрах, оно на глазах покрывалось ржавчиной. Но сквозь прозрачность разбитых крыш, увеличивая размер оракула и расширяя возврат аорты, комар видел на полу. Дерево шевелило октябрьскими ветвями, и живые летние почки взрезывали его замерзшие январские листики. На каникулах качелей, простирающихся над ветками, раскачивалась над парусом белого платья Ксения. А внизу в легком алюминиевом кресле покоился, улыбаясь, Егор как Егор.

– Это так странно, – сказала она.

– Ага, – засмеялся он.

Примечания

1

Платон, «Тимей».

Content

Бычков А. С.
Переспать с идиотом

Часть 1 Рок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 2 Эллипс

1

2

3

4

5

6

Часть 3 Изъян

1

2

3

4

5

6

Часть 4 Копия

1

2

3

4

5

Часть 5 Театр

1

2

Часть 6 Доказательство

1

2

3

4

5

6

Часть 7 Хора

1

2

Примечания