Павел Валерьевич Басинский

Леонид Андреев

Герцог Лоренцо

Он пугает, а мне не страшно.

Лев Толстой

Я не боюсь того, чем Андреев

меня пугает; но боюсь, чтоб

он сам не испугался, как дети,

которым однажды, во время

игры в черта, явился черт.

Дмитрий Мережковский

© Басинский П.В.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Предисловие

В начале 1990-х годов, уже перешагнув тридцатилетний рубеж жизни, я вдруг надумал креститься.

Но как прийти в церковь самому? К кому обратиться, что говорить? И тогда одна моя знакомая обратилась за помощью к Алле Александровне Андреевой, вдове поэта и мистика Даниила Андреева, автора трактата “Роза мира”, который в начале девяностых был впервые издан, пользовался огромным успехом и горячо обсуждался в среде интеллектуалов. Я этой “Розы мира” тогда еще не читал, а вот творчеством отца ее создателя, Леонида Андреева, как раз занимался вплотную, работая над кандидатской диссертацией на тему “Максим Горький и Леонид Андреев”.

Совпадение показалось мне знаковым. Я почувствовал, что в Церковь иду неслучайно.

Алла Александровна жила на улице Неждановой, ныне Брюсов переулок, идущий от Большой Никитской до Тверской улицы между Вознесенским и Газетным переулками. Встретились мы у входа в храм Воскресения Словущего, где она сдала меня в руки благообразного молодого священника с аккуратно постриженной бородой и в очках с изящной оправой (почему-то я подмечал эти мелочи).

Крестящихся было четверо: я, пожилой мужчина, девушка и младенец на руках крестной мамы. Младенец отчаянно кричал, когда его погружали в купель, а девушка один раз упала в обморок. Мы с мужчиной держали себя сурово и сдержанно, как, мы думали, и подобает моменту.

Не знаю – почему, но вдова Андреева назначила дату 2 января. В это время обычно отходят от новогоднего похмелья, но я, конечно, готовился и был в порядке. И вдруг в самом начале обряда священник радостно воскликнул:

– Вам невероятно повезло! Вы креститесь в день памяти великого святого и праведного отца Иоанна Кронштадтского!

По правде говоря, я не знал, кто это, но имя запомнил. Тогда мне и в голову не могло прийти, что спустя двадцать лет отец Иоанн станет героем моей книги “Святой против Льва” о духовном конфликте Льва Толстого и русской Церкви.

Потом мы сидели на кухне в уютной квартире Аллы Александровны, скромно отмечали мой праздник и говорили о Данииле Андрееве. Она рассказывала, как, выходя после посещений своего мужа из Владимирской тюрьмы, тайно частями выносила рукопись “Розы мира”. То есть писать ему разрешалось, а передавать рукопись на волю – нет. Честно говоря, тогда все это мне казалось какой-то сказкой. Может быть, под влиянием только что совершенного обряда, воздействие которого я чувствовал не только нравственно, но и физически.

Когда я уходил от Аллы Александровны, я вдруг подумал: а ведь я находился через одно рукопожатие со знаменитым теософом, через два – с Леонидом Андреевым и Горьким, который был крестным отцом Даниила, и через три – с Толстым и Чеховым, с которыми общались Горький и Андреев.

И разве это не чудо?

Диссертацию “Горький и Андреев” я так и не написал. Но о Горьком написал “Страсти по Максиму”, где есть большая глава об Андрееве. Толстым, кажется, занимаюсь всю жизнь. Об Иоанне Кронштадтском часто думаю, но боюсь, что никогда не смогу его понять.

Наверное, эта книга – дань памяти тому январскому дню, который я крепко запомнил. Наверное, однажды мне необходимо было написать книгу о Леониде Андрееве…

Без него мой личный список был бы неполным.

Эта книга не является исчерпывающей биографией Леонида Андреева. Я подробно исследую ранний период его жизни, примерно до того возраста, когда я познакомился с вдовой его сына. О дальнейшей его биографии сообщаю коротко, не потому что она мне неинтересна, а потому что в ней много такого, что я не вполне понимаю. Тех, кто хотел бы полностью ознакомиться с его судьбой, отсылаю к работам Людмилы Кен и Леонида Рогова “Жизнь Леонида Андреева, рассказанная им самим и его современниками” (СПб., 2010) и Натальи Скороход “Леонид Андреев” (М., 2013).

Я же написал о том Андрееве, которого люблю, хотя он меня и пугает, и мне, в отличие от Толстого, сказавшего о нем “он пугает, а мне не страшно”, – иногда страшно.

Глава первая

Коточка

Два Андреевых

В обстоятельствах рождения и первых лет жизни Леонида Николаевича Андреева (1871–1919) ничто не предвещало, что этот обычный мальчик, родившийся в орловской мещанской семье, в будущем станет автором рассказов “Бездна”, “Стена”, “Тьма”, “Жизнь Василия Фивейского”, “Красный смех”, незаконченного романа “Дневник Сатаны” и других ужасных текстов, о которых Лев Толстой в беседе с Максимом Горьким будто бы сказал: “Он пугает, а мне – не страшно”.

Современная Андрееву критика назовет его произведения “отравленной литературой”, будет именовать его “Великим инквизитором”, обвинять в аморальности и порнографии. Корней Чуковский соберет целый словарь критических определений его творчества и самой его личности, расположив их в алфавитном порядке. Приведем самые “яркие” из них: Абракадабра, Белиберда, Вызывает тошноту, Грязная лужа полового извращения, Дегенерат, Жалкий отщепенец, Загаживает человеческую душу, Изувер, Кощунство, Ложь, Мерзкий человек, Набор наигнуснейших слов, Осатанелость, Порнограф, Разбойник пера, Смрадное дыхание пошлости, Упадочная глупость, Фальшивые бриллианты, Хулиган, Циник, Шарлатан.

Можно смело утверждать, что ни один из русских писателей не удостоился такой роскошной коллекции критической брани. Но, возможно, и ни один русский автор не имеет такой сплоченной группы преданных поклонников, леонидандреевцев. Особенно в среде начинающих писателей, которые “аукаются” его именем как творческим паролем.

…Леонид Андреев родился в хорошей семье. И как во всех семьях, в ней были счастливые и несчастливые дни, светлые и мрачные периоды. Но что неизменно отличало эту семью, так это сердечное отношение ее членов друг к другу. Сошлемся на мнение относительно стороннего человека. “Глубокая привязанность сердца – родовая черта андреевской семьи”, – вспоминала невестка писателя, жена его брата Павла Анна Ивановна Андреева.

Эта привязанность сохранялась на всем протяжении жизни Андреевых, в бедности и богатстве, прозябании и славе. И сам Леонид Николаевич не был в этой дружной семье исключением. Мать, сестер, братьев он всегда нежно любил и заботился о них.

Вообще, Андреева, в отличие от многих творческих личностей, невозможно представить без семьи, без постоянного окружения родных людей. Рядом с ним почти всегда кто-то из близких родственников находился. Только однажды он оказался в одиночестве, без близости родни. Это было в начале девяностых годов в Петербурге во время учебы в университете. И этот короткий, чуть больше года, период его жизни стал для него мучительным. Он закончился бегством в Москву и воссоединением с семьей в одной городской квартире.

Как так случилось, что из орловско-московского домоседа, не мыслящего своих будней без самовара на общем столе (самовар его мама, Анастасия Николаевна, привезла ему даже на Капри, и можно вообразить, как этот пузатый тульский самовар путешествовал через половину Европы, а затем морем на экзотический остров), получился бунтарь и ненавистник мещанства во всех проявлениях… кроме, получается, самовара?

Андреев хорошо знал силу привычки. В письме литератору Е.Л.Бернштейну он признался: “Вы правы: я жестокий обыватель. Мне нужен хороший обед, и сон после обеда, и многое другое, без чего прекрасно обходится тот же Горький, отрицающий обывательщину не только мыслью, но и жизнью своею…”

“Было очень много Андреевых, и каждый был настоящий”, – писал Корней Чуковский.

Попробуем в них разобраться…

Турчонок

Ранние рассказы Леонида Андреева появляются в конце девяностых годов позапрошлого века, а первая слава приходит в начале 1900-х, на заре ХХ столетия. Это эпоха Серебряного века, или “рубежа веков”.

Но не стоит забывать, что детские годы писателя приходятся на начало семидесятых годов. Он родился в Орле 9 (21 нового стиля) августа 1871 года. Что такое 1871 год в русской и мировой истории?

В этом году из самых заметных соотечественников Андреева родились будущий религиозный философ Сергей Булгаков, будущий композитор Александр Скрябин и будущий фабрикант-миллионер Павел Рябушинский. Из иностранных писателей появились на свет Генрих Манн, Марсель Пруст, Теодор Драйзер и Поль Валери. Из скорбных российских дат: скончались декабристы Михаил Бестужев и Николай Тургенев, собиратель русских народных сказок Александр Афанасьев и писатель-народник Федор Решетников – автор повести “Подлиповцы”.

В мировой жизни 1871 год очень важен для Европы. В этом году окончательным разгромом французской армии и взятием Парижа закончилась двухлетняя франко-прусская война и появилась объединенная Германская империя. В этой войне погибло более 100 тысяч солдат и офицеров, были убиты почти 800 тысяч мирных жителей, в основном французов.

Выяснение отношений между императором Наполеоном III и королем Вильгельмом вылилось в чудовищную межнациональную резню.

В этом же году было официально провозглашено объединение Италии (Рисорджименто) в королевство со столицей в Риме.

Таким образом на карте Европы возникли сразу два новых государства.

А в средней полосе России царили тишь и гладь. Некоторые военные события происходили на самой дальней юго-восточной окраине империи, в Туркестане – поход генерал-лейтенанта Герасима Колпаковского и взятие Иллийского края, через десять лет поделенного между Россией и Китаем в пропорции 20 % – России, 80 % – Китаю.

Страной правил Александр II – освободитель и реформатор. Ко времени рождения будущего писателя основные реформы уже были объявлены – отмена крепостного права, земская, судебная и финансовая реформы и реформа высшего образования. Близилась к завершению и военная реформа, закончившаяся введением всеобщей воинской обязанности, уравнявшей все сословия Российской империи от крестьянских до дворянских сынов.

Итак, Андреев родился в Орле. С Орловским краем связаны имена Тургенева, Тютчева, Фета, Бунина, Пришвина… Но именно с Орловским краем, а не самим городом. Настоящими гражданами Орла могли считать себя только Николай Лесков и Леонид Андреев, детство, отрочество и ранняя молодость которых прошли в этом городе, основанном еще Иваном Грозным как крепость от набегов кочевников и в 1778 году по указу Екатерины Великой ставшем губернским центром.

Андреев любил родной город. Мыкаясь бедным студентом сначала в Петербурге, а затем в Москве, он на летние каникулы всегда приезжал в Орел, чтобы отдохнуть душой.

Орлу посвящены многие страницы андреевской прозы и драматургии. В качестве примера приведем один отрывок из фельетона, напечатанного в московской газете “Курьер” за 1900 год с выразительным заголовком “Когда мы, мертвые, пробуждаемся”, повторяющим название пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена:

Давно это было, давно. Я жил в городе, в котором есть природа, и отсюда понятно, что город этот не был Москвой. В том городе были широкие, безлюдные, тихие улицы, пустынные, как поле, площади и густые, как леса, сады. Летом город замирал от зноя и был тих, мечтателен и блаженно-недвижим, как отдыхающий турок; зимой его покрывала густая пелена снега, пушистого, белого, мертвенно-прекрасного. Он высокими белыми горами лежал на крышах, подходил к самым окнам низеньких домов и немой тишиной наполнял весь город. Точно с перелетными птицами улетали все звуки на юг, и, когда двое людей встречались и разговаривали на улице, голоса их звучали так одиноко и странно…

Мертвенно-тихо было в том городе, где лежал белый снег. Жизнь замирала в занесенных снегом домах, и, когда я утром выходил на улицу, мне чудилось, что весь мир окован безмолвием, и до самой дальней линии, где белое небо сходилось с белой землей, не встречал слух препятствий. Казалось, стоит вслушаться внимательнее, и ухо может уловить то, что говорится на другой стороне земного шара. И только раза три в день нарушалась эта мертвая тишина. Один за другим медленно и спокойно выплывали из белой дали звуки церковного колокола, одиноко проносились в немом пространстве и быстро угасали без отзвука, без тени. И я любил слушать их в вечерний сумеречный час, когда ночь тихо прокрадывалась в углы и с мягкой нежностью обнимала землю. Дерево, бывшее в двух шагах от меня, было видно еще отчетливее и яснее, чем днем, но уже тотчас за ним начиналась тьма, призраками делала следующие деревья, а в окне уже горел спокойный теплый огонь, и звуки один за другим одиноко падали на землю и быстро, без тени и содроганий, угасали. И я старался понять значение и смысл таинственных звуков, и мое ребячье сердце видело в них ответ на что-то такое, что еще не ясно было мне самому, что еще только зарождалось в глубинах души.

В этой нежной лирической прозе, кажется, невозможно угадать будущего автора провокационной “Бездны”, “экспрессионистской” “Стены” и “святотатственной” “Жизни Василия Фивейского”. Это какой-то другой Леонид Андреев, которого он сам в какой-то момент своей жизни потерял.

Но внимательный глаз заметит, что здесь трижды повторяется эпитет, связанный со смертью: Мертвенно-прекрасный, мертвенно-тихий, мертвая тишина. И белый снег вдруг оказывается саваном, а колокольный звон звучит совсем не радостно, как и разговор двух людей на улице, звучащий одиноко и странно, словно они встретились в мертвом городе…

Но за что точно должен зацепиться взгляд, так это за непонятно откуда взявшегося отдыхающего турка.

Что он забыл в Орле? И почему о нем вспоминает Андреев, никогда в своей жизни не бывавший в Турции и вообще нигде на Востоке?

После Русско-турецкой войны 1877–1878 годов в плену у русских находилось свыше 100 тысяч турецких солдат и офицеров. Часть из них размещали в лагерях на юге средней полосы России, в том числе в Тульской и Орловской губерниях.

В биографии Льва Толстого, написанной Павлом Бирюковым, рассказывается, как летом 1877 года писатель и бывший участник Крымской войны встречался с пленными турками: “В Тулу, как и в другие города, стали приходить пленные турки. Л.Н-ч ездил к пленным, помещавшимся на окраине Тулы, на бывшем сахарном заводе. Помещение и содержание их было сносно, но Л.Н-ча интересовало больше всего их душевное состояние, и он спросил, есть ли у них Коран и кто мулла, и тогда они окружили его, завязалась беседа, и оказалось, что у всякого есть Коран в сумочке. Л.Н-ча это очень поразило”.

И вот примерно в это же время с пленными турками встречался и Леонид Андреев.

Было мне тогда всего семь лет. Был я постоянно сосредоточен и важен, черен, как сапожное голенище, и дик, как волчонок. Повела меня мать раз в город, турок посмотреть. У одних ворот – я и посейчас помню эти ворота – стояла целая кучка их. Увидели они меня и, как рассказывает мать, пришли в великий восторг. Ухватили на руки, целуют, передают друг другу и лопочат что-то по-своему, один гладит по голове, другой стал передо мной на корточки, не налюбуется на меня; потом обратились к матери, говорят ей, должно быть, что вот и у них дома такие остались, и руками от земли показывают. Я в свою очередь нисколько не потерялся и, с самым важным и невозмутимым видом, принимал их ласки, как будто оно так и быть должно. Одним словом, никогда в жизни не имел я такого успеха у людей – и никогда не доставлял им столько счастья, как в тот момент, среди оторванных от семьи и всего родного, заброшенных на далекую чужбину турок. Дома потом смеялись над этим и называли меня турчонком.

Это цитата из дневника Андреева 1897 года. Об этой встрече он помнил целых двадцать лет и описал ее так, словно это происходило с ним вчера. В книге о Леониде Андрееве Василия Брусянина 1912 года также приводится его воспоминание о детстве: “Меня особенно любили пленные турки”.

Во внешности Андреева в зрелые годы, жгучего брюнета, черноглазого, с усами и крупным, с горбинкой носом, несомненно присутствовали восточные черты. Думается, окажись он в Турции, легко мог бы сойти за соплеменника. Недаром газетные и журнальные карикатуристы всегда изображали его с гипертрофированно восточными, “турецкими” чертами лица.

Древо жизни

Род Леонида Андреева не имел “ветвистого древа”. Родословная по линии отца обрывается уже на деде, личность которого, впрочем, вызывает много вопросов.

“В семье Андреевых всегда были убеждены в дворянском происхождении отца Леонида – Николая Ивановича”, – сообщает биограф писателя Наталья Скороход. Однако во всех официальных документах в графе о происхождении Андреев писал: “из мещан”.

По семейной легенде, его отец был незаконным сыном орловского помещика и предводителя дворянства Карпова. Этот Карпов, как утверждает Андреев в дневнике, “погиб от своей излишней склонности к женщинам, одной из которых, Барышниковой, своей брошенной любовницей, он был отравлен”.

История его связи с моей бабушкой проста: он был помещик, она крепостная девушка-красавица, она ему понравилась, и через девять месяцев на свет явился мой отец. Впрочем, как говорят, он очень любил бабушку, и даже собирался жениться, да судьба, как водится, помешала: ради поправления своих расстроенных финансов и поддержания дворянской чести ему пришлось жениться на каком-то уроде, всё достоинство которого состояло в ста тысячах приданого. Бабушку для очистки совести выдал за какого-то сапожника и, давши отцу кое-какое образование, умер.

В этой дневниковой записи смущают две вещи. Первое: этот дневник писался, когда молодой Андреев, красавец, но едва ли не нищий, сам имел “излишнюю склонность к женщинам” и пускался во все тяжкие. Получив отказ от Надежды Антоновой, он находился в активном поиске другой невесты. Среди множества девушек и женщин, которых он упоминает в своем дневнике, называются такие, что обладали приличным состоянием. “…Меня любит другая, очень достойная девица, предлагающая вместе с своей рукой 1 000 000 рублей денег”, – не без хвастовства пишет он. В другой записи фигурирует некая М.Шершакова: “возьми меня и 70 000 моего приданого”. “На кой черт мне она и ее 70 000?” – пишет он. Интересно: почему о браке по расчету своего “биологического” деда он вспоминает именно в это время?

Второе. Откуда он знал столько подробностей из жизни этого Карпова? Он не был с ним знаком, никогда не был в его доме. При этом о семье его официального деда, “какого-то сапожника”, в которой не только был воспитан, но родился его отец, мы не знаем почти ничего. И так же мы почти ничего не знаем о его жене – родной бабушке писателя. Мы знаем только, что она была крепостной и любовницей Карпова. Видимо, этими фактами и исчерпывались семейные предания. Некий Карпов и какой-то сапожник.

Скупо пишет об этой туманной истории Наталья Скороход: “Мать Николая – крепостную девку Глашу – якобы взял к себе в палаты богатый орловский помещик Карпов и, обрюхатив, выдал замуж за своего дворового Ивана Андреева, а после, как водится, отослал семью подальше от греха в город”.

Геркулес Пушкарской слободы

Зато об отце писателя мы знаем много интересного.

Это был очень живописный, истинно орловский характер.

Покойный отец мой был человеком ясного ума, сильной воли и огромного бесстрашия, но к художественному творчеству в какой бы то ни было форме склонности не имел. Книги, однако, любил и читал много, к природе же относился с глубочайшим вниманием и той проникновенной любовью, источник которой находился в его мужицко-помещичьей крови. Был хорошим садоводом, всю жизнь мечтал о деревне, но умер в городе.

Эти строки из “Автобиографии” Леонида Андреева подтверждаются воспоминаниями его брата Павла Николаевича, но с существенными дополнениями:

Это был человек ясного и трезвого ума, сильной воли, большой честности и прямоты; был смел и обладал большой физической силой. Был чужд каких-либо мистических или религиозных настроений, – одним словом, это был человек жизни, той реальной жизни, которая требует ясного ума, сильной воли, а когда надо, то и физической силы. В жизни увлекался строительством. Он всю жизнь строил, перестраивал, пристраивал. В начале своей самостоятельной жизни был беден, к концу жизни если и не богат, то обладал во всяком случае большим достатком.

В Орле имел большой дом с массой разного рода пристроек, как то: конюшен, амбаров, погребов для вин, птичников и пр. Жил он самой широкой и свободной жизнью, совершенно не считался с мнением общества. На своей Пушкарской улице был “царьком”. Его уважали за честный и прямой характер, в то же время сильно побаивались его физической силы, которую не один пушкарь испытал на себе. К тридцати годам он стал пить, пить запоем…

Строитель, любитель природы, страстный садовод, кулачный боец и запойный пьяница. Если к этому добавить, что по профессии Николай Иванович был скромным служащим орловского банка, то его личность представляется какой-то фантастической и скорее из мира литературы, а не реальной жизни. Между тем он вполне органично вписывался в нравы бывшей Пушкарской слободы, где со времен Иван Грозного селились “пушкари” – артиллеристы, защищавшие крепость в случае набега. От этой слободы, в какое-то время утратившей свое значение, пошли и названия двух Пушкарных улиц – 1-й и 2-й.

“Мы все, орловские, проломленные головы”, – говорит Цыганок в “Рассказе о семи повешенных”.

В рассказе “Баргамот и Гараська”, навеянном орловскими воспоминаниями, “проломленными головами” титулуются именно “пушкари”, обитатели Пушкарных улиц.

Леонид стал первым ребенком в семье Андреевых, когда она еще снимала скромный флигель во дворе “тарусской мещанки” Анастасии Николаевны Ганьшиной. В этом впоследствии сгоревшем флигеле и родилась будущая звезда литературы начала ХХ века. Но уже через три года его отец, тогда землемер-таксатор[1], закончивший курсы при Орловской гимназии (возможно, как раз на деньги помещика Карпова), поступил на службу в Орловский городской общественный банк.

И тогда дела семьи пошли в гору.

На 2-й Пушкарной улице Николай Иванович приобрел участок земли с ветхим строением. Старое здание снесли, а на месте его построили деревянный дом на высоком фундаменте, в десять комнат, с фасадом с четырьмя окнами. Позади дома был разбит прекрасный сад.

Но на какие средства обычный служащий городского банка возвел эти “хоромы” и, по свидетельству его сына Леонида, проживал несколько тысяч рублей в год, имея своих лошадей?

В статье В.В.Морозова о государственных банках России второй половины XIX века приводятся цифры ежегодных доходов их служащих на 1875 год[2]:

Управляющий банком – 6 000 руб. Товарищ (заместитель) управляющего —

4 500 руб.

Директор – 3 000 руб. Главный кассир, бухгалтер и контролер —

2 000 руб.

Управляющий конторой – 3 000 руб.

Директор конторы – 2 000 руб.

Старшие кассир, бухгалтер и контролер —

1 500 руб.

Это весьма приличные жалования для того времени, тем более в провинциальном городе. До поступления в банк Николай Иванович в качестве служащего на железной дороге получал 15 рублей в месяц. К тому же, как пишет автор статьи, эти зарплаты “были во многом условными, так как руководство филиалов банка имело возможность производить доплаты разным чиновникам”.

До середины восьмидесятых годов Орловский городской общественный банк процветал. Его вкладчиками были городская казна и крупнейшие орловские купцы. Но в середине восьмидесятых разразился скандал. По обвинению в подлогах и растратах оказались под судом и были сосланы в Сибирь некоторые члены правления банка. А вот его главный бухгалтер Николай Николаевич Пацковский, родной брат матери Андреева и шурин его отца, устроивший своего родственника в банк, был оправдан. Ни он, ни его протеже в финансовых преступлениях участия не принимали.

Наверное, еще и за это уважали Николая Ивановича простые жители Пушкарных улиц, или пушкари. За честность. И еще – за трудолюбие. Он вставал обычно в пять часов утра и все свободное от работы в банке время проводил в саду, ухаживая за многочисленными фруктовыми деревьями и ягодными кустарниками.

Эту любовь к садовому хозяйству он прививал и детям. Например, он делал им своеобразные подарки. “Так, когда созревали ягоды и фрукты в его саду, – вспоминал Павел Андреев, – он дарил каждому из нас то по кусту смородины со зрелыми ягодами, то по вишневому дереву. Леониду же всегда дарил, как старшему, целое фруктовое дерево, с самыми лучшими и вкусными плодами. И с того дня уже никто не имел права пользоваться ягодами или фруктами с подаренного куста или дерева, кроме собственника”.

В его поведении и привычках было немало эксцентрического и в то же время провинциального. “Во время дождя раздевался, уходил в сад, где и прогуливался по дорожкам полчаса, час, таким образом принимая дождевую ванну. Ходил всегда в красной рубашке, в черных, в сапоги, шароварах, а поверх – поддевка. На голове – картуз”.

В красной рубашке изображен и Леонид Андреев на известном портрете кисти Ильи Репина 1905 года. А картуз на голове, сменяемый на зиму барашковой шапкой, был неизменным головным убором его молодости.

Второй страстью отца было строительство. В своем доме и на участке он что-то постоянно достраивал и переделывал и говорил, что когда прекратит строить, то умрет. “И действительно, так и случилось, – вспоминал Павел Андреев. – В тот год, когда он почему-то прекратил всякого рода стройки, – он умер”.

Но главным образом Николая Ивановича уважали за его физическую силу, которая особенно ценилась среди пушкарей. О его геркулесовой мощи в Пушкарской слободе ходили легенды. “Силач был первый на всю слободу, – вспоминала его жена, мать Леонида, Анастасия Николаевна. – Когда мы только что поженились, накинула я шаль, иду по мосту, а я была недурненькая, ко мне и пристали двое каких-то… в военном. Николай Иванович увидел это, подошел неспешно, взял одного за шиворот, перекинул через мост и держит над водою… Тот барахтается, Николай Иванович никакого внимания. А я стою и апельцыны кушаю”.

Одной из забав пушкарей были кулачные бои. “В драке принимали участие до 100 человек, а то и более, – вспоминала сестра писателя Римма Андреева. – Драку обычно начинали мальчишки, и заканчивали ее уже взрослые. Отец из окон нашего дома любил смотреть на эти “турниры”, и часто, стоя вместе с ним, я взглядывала то на дерущихся, то на лицо отца. Постепенно его веселое лицо становилось все суровее.

Наконец, он не выдерживал, отстранял меня и выходил на крыльцо. Иногда его появление прекращало бой, когда же это не оказывало должного впечатления, он врезывался в толпу дерущихся и своим личным вмешательством прекращал драку”.

Леонид в этих драках не участвовал и вместе с отцом за ними не наблюдал. У него были другие игры, о чем расскажем позже. Но храбрость отца в кулачных переделках явно запечатлелась в его душе. Уже в зрелом возрасте Леонид в пьяном виде нередко лез драться, и даже с городовыми, за что попадал в участок. А его потасовка с Александром Куприным на литературном вечере стала одним из самых громких публичных скандалов начала ХХ века. Он закончился “третейским судом” и бурно обсуждался в печати.

Пьянство отца… Как ни тяжела эта тема, не коснуться ее нельзя. Пьянство стало лейтмотивом жизни самого Леонида Андреева.

Современная научная медицина отрицает наследственный алкоголизм. Но как следует из воспоминаний Горького, Андреев верил в свою генетическую предрасположенность к выпивке. “Ты вообще нехороший человек, – говорил он Горькому, – пьешь много, а не пьянеешь, от этого дети твои будут алкоголиками. Мой отец тоже много пил и не пьянел, а я – алкоголик”.

По воспоминаниям Павла Андреева, Николай Иванович пил запоями. “Тогда всё в доме становилось вверх дном. Тащились из погребов вина, ведрами пиво, и весь дом наполнялся гостями, проводившими с ним пьяные и бессонные ночи”.

В трезвом виде Николай Иванович был человеком добрым. Отправляясь в город, мог накупить слободским детям игрушки и раздавать их прямо на улице. Но когда глава семейства уходил в запой, в доме его все боялись. В том числе и Леонид. “Леонид его очень боялся”, – вспоминала тетушка писателя Зоя Николаевна Пацковская.

В пьяных выходках отца все же присутствовал какой-то народный юмор – смеховая, или “карнавальная”, культура, о которой пишет в книге о Франсуа Рабле Михаил Бахтин, родившийся в Орле четверть века спустя после Леонида Андреева[3]. Ночью он мог зайти в комнату, где мертвецки спали пьяные гости, и пришить их одежды к тюфякам или связать ноги веревками, потом разбудить каким-нибудь резким звуком и хохотать, глядя, как они убегают с тюфяками на спине или валятся на пол со связанными ногами.

Кстати, по воспоминаниям Риммы Андреевой, сообщником в этой забаве был и его старший сын Леонид.

Но пьяные выходки отца не всегда были шуточные, и за это его пытались наказать. “Случилось это так, – вспоминал Павел Андреев. – Сидел он у себя в конторе за работой, когда кто-то вызвал его во двор. А когда отец вышел, на него разом набросилось около 10 человек, связали его веревками, отнесли в большую пустую комнату в том же доме, где и бросили, предварительно избив, – избив так сильно, что нижняя челюсть оказалась у него вывихнутой. Не знаю, сколько времени он там пролежал, но кончилось тем, что он выпутался из веревок, выломал дверь и наказал всех, так или иначе принимавших участие в его избиении. А вечером он был пьян и со смехом рассказывал, с каким ужасом все принимавшие и не принимавшие участие в его избиении бегали по темным закоулкам от него и прятались”.

Отец умер рано, в 41 год, когда Леонид был в 6-м классе гимназии. Возможно, пьянство и было главной тому причиной. “И здесь он проявил высшую степень хладнокровия, – вспоминал Павел Андреев. – Случилось это во время работы в конторе. У него вдруг отнялась рука. Тогда другой, еще здоровой рукой он кладет больную на стол и просит всех присутствующих бить по ней. Бьют, щиплют, колят булавками – он не чувствует. Спокойно говорит: “Очевидно, пришел Кондратий” (кондрашка). А через полчаса уже был без сознания – удар поразил его всего. Все же успели вызвать мать и Леонида, которому отец сказал, что так как теперь он остается старшим в семье, то все заботы о матери и всех нас он оставляет на него”.

“По словам орловского старожила А.Г.Шиллера, – пишет биограф молодого Андреева Николай Фатов, – незадолго перед смертью Н.И.Андреев вышел на балкон и, протянув к себе ветвь вяза, свил ее наподобие венка. «Когда умру, положите мне этот венок на гроб», – сказал он жене. Через несколько дней он умер. Жена спилила эту ветвь и положила ему на гроб в виде громадного венка”.

Святое беспокойство

Мать писателя Анастасия Николаевна Андреева (в девичестве Пацковская) представляла собой полную противоположность его отцу. Возможно, поэтому личность Леонида словно распадается на две части. Человек недюжинной работоспособности, расчетливый в издательских делах, но склонный к запоям и скандалам, он в то же время вспоминался современниками как человек исключительно мягкий и добросердечный, отзывчивый на дружбу и к тому же природный фантазер, любитель схватывать на лету разные “истории” и талантливо развивать их.

Первая личность была от отца, вторая – от матери.

В семье ее называли Рыжиком, хотя рыжей она не была, обычная шатенка. Были и другие домашние прозвища: “Топтун-Шептун”, “Рыжий дьявол”, “Соломон с Горбатого моста”. Они появлялись в зависимости от причуд ее поведения и менялись на протяжении всей ее жизни, неотделимой от жизни ее старшего сына. Сам Андреев говорил о ней: “святое беспокойство”.

Мать сыграла в жизни писателя огромную и продолжительную роль. Причем роль исключительно благотворную.

Ее видели рядом с ним всегда. И когда они жили в бедности, и когда – в богатстве. В Орле, в Москве, в Петербурге, за границей. На Капри и в Финляндии.

И сама она пережила его всего на два года, потому что без сына жизнь лишилась для нее смысла.

О происхождении Анастасии Николаевны мы знаем чуть больше, чем о родословной отца, но тоже мало и тоже в основном по семейным преданиям. В семье считалось, что она из обедневшего польского дворянского рода. Чуть ли не графского. Старший сын Андреева Вадим в своих воспоминаниях пишет, что брат бабушки Николай Николаевич Пацковский подумывал хлопотать о восстановлении графского титула, но отказался по причине слишком дорогой цены за услугу – 4 000 рублей.

В семье ее почему-то называли “поповной”. Считалось, что она была дочерью православного священника. Что не очень вяжется с версией о польско-дворянской и, следовательно, католической родословной по отцу. Биографы Андреева Людмила Кен и Леонид Рогов предположили, что из семьи священника была мать Анастасии Николаевны. Ее отец-поляк женился на дочери русского попа, отсюда и пошло – “поповна”. Это согласуется с тем, что Анастасия Николаевна была малограмотна и училась только в церковно-приходской школе. Она писала с чудовищными грамматическими ошибками.

Вот отрывок из ее позднего письма из Финляндии своей родственнице Софье Дмитриевне Пановой:

Милоя моя Соничка прасти что долга тебя неписола приехоли мы хорошо дома всех зостоли здоровыми неделя прашла не зометна а потом была горя Ленуша очень сильна прастудился так что боялись что б небола восполенья легких бронхит уже ночолся неделю была температура 39 и 4 деся и утром и вечером сночола его лечил доктор здешнй и потом привизли с петербурга которой ночевол у нос успокойл что восполенья легких нет и не будить но конечно радости нашой конца не бола но выздоровления его идеть очень скверно вот уже больши недели кок он встол чувствуйть себя очень не хорошо нервы слобость опять был Доктор теперь он сейчос в петербурги только что он встол это была понедельник как наша Анно ильйнешна обявила что она чувствуйть себя не хорошо…

Замечательно, что в этом письме, где нет почти ни одного грамотно написанного слова, ни одного знака препинания и ни одной прописной буквы в начале предложения, прекрасно передана атмосфера дома, где все вдруг разболелись.

Этот талант матери не без юмора признавал и ее старший сын. В письмах к ней он любил подшучивать над ее неграмотностью, но в то же время ценил литературное своеобразие ее “крючочек”.

Вот его письмо матери из Вамельсуу во время одной из нечастых разлук с ней:

Светлейший мой рыжикончик!

Твои письма – образец вместительности. При полном отсутствии знаков препинания слог твой краток, силен и в то же время богат подробностями и чисто стилистическими украшениями. Минутами ты напоминаешь Шекспира в лучшие его минуты, но чаще уподобляешься Гомеру в его величавом эпическом спокойствии. По содержанию же – каждое письмо твое неисчерпаемо и разнообразно, как энциклопедический словарь Эфрона. Все, что волнует мир, находит для себя богатое отражение в твоих трудах, вмещаясь иногда только в одной или двух каракулях.

Анастасия Николаевна писала неграмотно, но читала много, как и отец Андреева. Вообще в провинциальной среде чтение было чуть ли не единственным развлечением для домохозяек, заменяя им карты и биллиард, которыми после службы увлекались их мужья.

“Насколько отец смотрел на жизнь ясными и трезвыми глазами, настолько для матери жизнь была полна загадок и чудес, – утверждает Павел Андреев. – Она любила всякого рода сказки, фантастические рассказы, небылицы и в конце жизни зачитывалась такими писателями, как Конан Дойл и Понсон дю Террайль…”

Забытый ныне французский писатель XIX века Понсон дю Террайль был создателем персонажа-авантюриста по имени Рокамболь. “Рокамболь” на французском означает “чесночный лук”. Это имя стало нарицательным для любого разбойника и мошенника. В то же время “рокамболь” – одна из старинных карточных игр и один из самых сложных приемов игры в бильярд – рикошетом шара по нескольким бортам.

В России серия романов о Рокамболе была невероятно популярна во второй половине XIX и начале ХХ века. Чтение этих переводных книг среди людей высокообразованных считалось признаком дурного вкуса, но увлечение ими в провинциальной среде было легко объяснимым.

Впрочем, в любви к романам Понсона дю Террайля признавались и некоторые известные писатели – Валерий Брюсов, Максим Горький, Самуил Маршак и Варлам Шаламов. В “Рассказах о детстве” Шаламов вспоминал, как был наказан своим отцом-священником за чтение “Похождений Рокамболя”: “Я был тут же выдран за уши. Мне было запрещено приносить Рокамболя в квартиру, квартиру – где, подобно Рокамболю, изгонялся Пинкертон[4] и Ник Картер[5] и пользовался почетом Конан Дойль. Конан Дойль, конечно, был получше Понсон дю Террайля, но и Понсон дю Террайль был неплох. Рокамболя же мне пришлось дочитывать у кого-то из товарищей”.

Герой-авантюрист прочно поселится в произведениях самого Андреева: “Тьма”, “Савва”, “Иуда Искариот”, “Сашка Жигулев”… Другое дело, что его герои пускаются в приключения не ради наживы или самой игры, а движимые “горячей” идеей, подобно персонажам Достоевского. Они авантюристы не столько по своим поступкам, сколько по своему протестному отношению к миру. Их задача не обмануть мир, а “взорвать” его. Иногда – в буквальном смысле, как в пьесе “Савва” с ее героем-“бомбистом”.

Прозаик Викентий Вересаев описал Анастасию Николаевну так: “Мать – типичнейшая провинциальная мелкая чиновница. В кофте. Говорит: «куфня», «колдовая», «огромадный»; «Миунхен» вместо «Мюнхен». На Капри томится”.

Иначе писал о ней ее сын Павел: “По природе была веселая, живая, но иногда в недоумении и страхе останавливалась перед картинами, созданными ее же фантазиями. А к концу жизни – жизнь стала для нее сплошной загадкой, полной всяческих ужасов и страхов”.

Интересно, что, если в этом описании поменять женской род на мужской, мы получим психологический портрет… Леонида Андреева. Именно таким его вспоминали Максим Горький и Борис Зайцев – как веселого и жизнерадостного по природе человека, но испуганного собственными мрачными фантазиями.

Павел Андреев утверждал, что мать была талантливой рассказчицей: “Рассказывала изумительно красочно, образно, ярко. Рассказ любила прикрашивать и к былям прибавляла несчетное число небылиц. Правда в ее рассказах так переплеталась с выдумкой, фантазией, что невозможно было отделить одно от другого. И это сплетение правды с фантазией и было ее действительной реальной жизнью”.

В биографической справке 1910 года Леонид Андреев писал:

Я плохо знаю моих восходящих родных: большинство из них умерло, либо безвестно затерялось в жизни, когда я был еще маленьким. Но насколько могу судить по тем немногим данным, которые дало мне наблюдение, мое влечение к художественной деятельности наследственно опирается на линию материнскую. Именно в этой стороне я нахожу наибольшее количество людей одаренных, хотя одаренность их никогда не поднималась значительно выше среднего уровня и часто, под неблагоприятными влияниями жизни, принимала уродливые формы. Бескорыстная любовь к вранью и житейскому вредному сочинительству, которой иногда страдают обитатели наших медвежьих углов, часто бывает неразвивавшимся зародышем того же литературного дарования.

Анастасия Николаевна что-то предчувствовала в судьбе ее первенца. Леонида она любила гораздо больше остальных детей – Павла, Риммы, Всеволода, Зинаиды и Андрея. После Леонида она родила девятерых, но половина ушли из жизни младенцами.

В то же время в этой любви было что-то ненормальное. Например, она панически боялась за его жизнь. Павел Андреев вспоминал, что, когда Леонид с другими детьми шел купаться на реку, мать отправлялась с ним, “веревкой привязывала его за ногу или за талию, как поросенка, и тогда только пускала его в воду; но тотчас же тянула обратно за веревку, когда Леонид, как ей казалось, уходил очень далеко. А река-то в том месте была что ручеек, и все мальчишки вброд, по щиколотку переходили ее”.

В этой веревке есть что-то символическое. Какая-то незримая связь, как пуповина, связывала Андреева с его матерью на протяжении всей жизни, даже когда ее не оказывалось рядом. Порой она спасала его от смерти. Во время учебы в Петербурге Андреев всерьез думал о самоубийстве. И вот его запись в дневнике в ночь с 21 на 22 октября 1891 года:

Одна только мать удерживает от самоубийства… Жалко мне маму. Бедная она бедная. Ждет меня не дождется, одна, небось, меня теперь во сне видит. Ну, как убить себя? Дождалась, – привезли сына холодного, мертвого. Нет больше сына. Нет больше и жизни. И ради кого убью я эту бедную несчастную, больную маму? Я не могу, не могу.

Сестра Римма приводит рассказ брата о том, как в Петербурге, устав от безденежья, голодный, он пошел к Неве, чтобы утопиться, но вспомнил, что ждет письмо от матери. Вернувшись он увидел конверт, в который было вложено три рубля.

Тема потери любимого сына станет ключевой в творчестве Андреева. Она появится в двух его главных произведениях – “Жизни Василия Фивейского” и пьесе “Жизнь Человека”, а также в пронзительном по трагизму рассказе “Великан”.

В его обширном эпистолярном наследии письма к матери занимают особое место.

Пятьдесят лет, знаешь, это немало, а мы с тобой почти 50 лет вернейшие друзья, начиная с Пушкарной и кончая холодными финскими скалами. На твоих глазах я из Кота в сапогах и узляка[6] превратился в российского писателя, пройдя через пьянство, нищету, страдание; на моих глазах ты из молоденькой женщины стала “бабушкой”, также пройдя сквозь страдания, нищету и проч. И что бы не было с нами, куда бы ни заносила нас судьба, высоко или низко – никогда мы не теряли с тобой самой близкой душевной связи. Приходили и уходили люди, а ты всегда со мной оставалась, всё та же – верная, неизменная, единственная. Я знаю хорошие семьи, где существуют хорошие отношения между родителями и детьми, матерью и сыновьями, но таких отношений, как у нас с тобою, я, по правде, не встречал.

Конец жизни Анастасии Николаевы сложился трагически. Она пережила большинство своих детей.

В 1905 году умерла дочь Зинаида, в 1915-м ушел из жизни сын Всеволод, а в годы Гражданской войны пропал без вести самый младший Андрей. Но ни одно из этих печальных событий не отразилось на ней так, как смерть ее любимого сына Леонида. Так случилось, что именно в этот момент ее не было рядом с ним…

Когда она узнала о его смерти, она сказала: “А я думала, что он бессмертный”.

Любимчик

Детство Андреева до смерти его отца было абсолютно счастливым. Но в его произведениях мы почти не найдем картин счастливого детства, как находим их в творчестве С.Т.Аксакова (“Детские годы Багрова-внука”), Л.Н.Толстого (“Детство”), И.С.Шмелева (“Лето Господне”), А.Н.Толстого (“Детство Никиты”). И даже развернутых картин ранних лет жизни, пусть и тяжелых, как в повести Горького “Детство”, мы не найдем. То ли они не оставили в его памяти ярких воспоминаний, то ли сама его творческая природа противилась тому, чтобы переносить их на бумагу.

Но может быть и третье объяснение, которое представляется наиболее вероятным. После смерти отца и обнищания семьи жизнь Леонида, на которого упала главная забота о близких, была столь горька, что раннее детство виделось ему только прелюдией к этой жизни. В этих счастливых годах было что-то заведомо роковое.

В рассказах Андреева дети – не обеспеченные мальчики, баловни родителей, каким он сам был до шестого класса гимназии. Это забитые нуждой, несчастные существа. Если им и перепадает радость, как в рассказах “Ангелочек” или “Петька на даче”, то очень ненадолго, и заканчивается это всегда плохо. Восковой ангелочек с новогодней елки растает на печке, а кухаркиного сына Петьку заберут с чудесной дачи и вернут в парикмахерскую, где его опять будут бить и заставлять работать, где он будет ночевать в темном углу с таким же, как он, мальчишкой из бедной семьи.

Если и появляется в прозе Андреева барчук, которому ни в чем не отказывают родители, как в рассказе “Алеша дурачок”, то и он не будет счастливым. Перед его глазами вечным укором будет стоять этот Алеша, а Алешу опять-таки все бьют, отнимают у него деньги и тому подобное. В рассказе “Валя” ребенок живет в обеспеченной семье, но у приемных родителей. Родная мать бросила его ради любовника. В конце концов она заберет его, но это будет насилием по отношению к сыну, и совсем, совсем не в радость…

А в более позднем рассказе “Жизнь Василия Фивейского” один ребенок утонет в реке, а второй родится уродом и ничего кроме несчастья родителям не принесет…

Почему же писатель, чуткий к детской психологии и умевший прекрасно ее отображать, не позволял своим маленьким героям радоваться жизни, любить родителей и быть любимым, как было в раннем детстве самого Андреева? Это остается загадкой его творчества.

Леонида в семье любили решительно все.

Самое удивительное – отношение к нему отца, который успел застать его только ребенком и подростком. Брат Андрей вспоминал:

Как-то я сказал Леониду: – Как мне обидно за отцов, которые умерли, когда их сыновья – будущие писатели – еще дети. Отец Толстого умер, когда Левочке было всего 9 лет. И он даже не подозревал… Как жалко, что наш отец умер так рано.

Леонид ответил так:

– Не совсем так. Отец будущность мою предвидел настолько, что я считаю его первым поклонником своего таланта. Не могу сказать, в чем это выражалось явно, но отец как-то выделял меня среди других, и не только одною любовью. Обычно самовластный, резкий, он был со мною уступчив, почти вежлив; какая-то тень почтительности и уважения проскальзывала в его ко мне отношениях…

И если бы он сейчас воскрес и увидал бы, что есть, он нисколько не удивился бы. Скорее даже, что он отнесся бы так: только-то? – я ожидал большего.

Но молодой Андреев однажды задумался, насколько это семейное обожание было благотворным для его воспитания. Вот запись в его раннем дневнике:

Из меня всеми возможными способами готовили барича, удовлетворяя мои самые вздорные желания и отнимая всякий повод к самостоятельному достижению чего бы там ни было. Мой характер проявлялся в капризах. И теперь капризы заменяют характер. Не встречая никогда отпора в своих желаниях, я при первом же мало-мальски серьезном препятствии, не имея ни малейшей подготовки к нему, должен был позорно сложить оружие, которым оделила меня природа. Все вело меня к этому: репетиторы, без которых я не мог и шагу сделать, и удача, сопровождавшая мои первые шаги на жизненной арене.

Все меня любили, и родители гордились и восхищались мною, показывали меня для той же цели знакомым, заставляя или распевать Пушкарские песни, которые я, восьмилетний мальчуган, знал в невероятном количестве, или показывать свои рисунки, действительно порядочные для моего возраста. Моя изумительная страсть к чтению, благодаря которой я восьми лет стоил пятнадцатилетнего, удовлетворялась самым беспорядочным и вредным образом.

Возмужавши раньше времени умственно, я узнал потребности, которых не мог удовлетворять, будучи еще ребенком, и должен был всецело положиться на взрослых… Выйдя из детства и вступив в жизнь совершенно не подготовленным к той борьбе, которая составляет самое ядро, самую квинтэссенцию жизни, я на первых же порах должен был упасть духом, не имея силы для преодоления самого паршивого препятствия, а вместе с тем обладая привычкой к скорейшему и обязательному исполнению всех своих желаний.

Вождь краснокожих

Но вернемся в его ранние годы. О характере маленького Андреева остались противоречивые свидетельства. Сам он в разговоре с писателем и критиком Василием Брусяниным говорил, что был “оптимистом до 10 лет”. Но с детского портрета на нас смотрит мальчик с очень серьезным и печальным взглядом. По словам матери, Леонид “уже в детстве был очень серьезным”.

“С детских лет характер Андреева поражал неровностью”, – пишет Николай Фатов. А двоюродная сестра писателя Зоя Пацковская вспоминала:

“Помню его лет с 5-ти, с того времени, как помню и себя. Ребенком он или шалил так, что “хоть святых вон выноси”, или же сидел и читал, читал все подряд, что ни попадется, но особенно любил приключения и путешествия – Майн Рида, Жюля Верна и т. п. Увлекался необычайно индейцами…”

Именно из-за его любви к индейцам дети Андреевых и Пацковских часто играли “в краснокожих”. Вождем племени был, разумеется, Леонид.

“Однажды собрал всю нашу компанию, было нам всем лет по 8–10, велел всем раздеться догола, вымазал нас всех глиной, вывалял в перьях, которые повыдергал из кур, и стал подготовлять нападение. Сказал, что белые близко, что мы должны напасть на них, и тогда, говорит, «попируем». У нас в это время были гости, очень много народу, и все сидели в беседке, пили чай. Леонид велел нам тихо подползать; мы ползли, ползли, не дышали, боялись его ослушаться – что бы он ни велел, мы всё беспрекословно исполняли, – окружили беседку. Наконец, Леонид с гиками бросается на гостей, и мы все за ним. Среди гостей была одна дама в интересном положении, с которой сделался обморок от страха, да и все гости от неожиданности сильно перепугались. Леонид был очень доволен произведенным эффектом, но отец на него страшно рассердился и хотел его высечь. Тогда Леонид убежал и залез на дерево. И никакие уговоры не могли заставить его сойти. Говорил: «скорее умру с голоду, чем сдамся». Он считал себя предводителем шайки краснокожих, и всякое малодушие для себя считал позором. Так его и простили”.

В этой, на первый взгляд, забавной детской шалости останавливают внимание три момента. Первый – с каким хладнокровием 8–10-летний мальчуган вырывает перья у живых кур. Второй – до какой же степени он был избалован своими родителями, если мог вовлечь других детей в такую шалость и не бояться при этом сурового наказания. И наконец, так мог вести себя не просто баловень, но прирожденный подростковый лидер, уверенный в том, что его сверстники будут беспрекословно исполнять его волю.

“В другой раз, – вспоминала Зоя Пацковская, – помню, увел он нас на богомолье, в Киев. Мы жили на даче, недалеко от Орла, и около нас по большой дороге часто проходили богомольцы с котомками в Киев. И вот нарядил Леонид всю нашу братию богомольцами, заставил разуться, взял палки, узелки и повел, но… вместо Киева привел нас в Орел, и мы явились к Андреевым; никто нас, конечно, не ждал, тем более в таком виде, все тоже пришли в ужас, и ему опять за это сильно попало”.

Судя по этим воспоминаниям, Андреев в детстве отличался бойким и веселым характером. Заводила во всевозможных играх, выдумщик, он уже тогда имел склонность к “театральности”, в чем угадывается представитель нового театра начала ХХ века.

О любви брата ко всякого рода “представлениям” вспоминал и Павел Андреев. Он видел в этом влияние матери:

“Обладая большой творческой фантазией, красочностью рассказа, она и детскую жизнь Леонида наполнила самым фантастическим миром, миром сказок, подвигов героев. Поэтому детская, когда Леониду исполнилось 4–5 лет, уже перестала удовлетворять его – ему было в ней тесно; игрушки мертвы и неинтересны. Вся квартира стала его полем действия. Не было ни одного предмета во всех комнатах, который он оставил бы в покое, кроме разве тех, которые он сам не в состоянии был сдвинуть с места, да и тем отводил место в своих играх. А в летние дни он имел целые армии рыцарей из мальчишек с улицы, с которыми и совершал разные героические подвиги. Играми же всегда руководил сам и на груди всегда имел знаки отличия. И костюмы его были самые фантастические. Были рыцарские костюмы, с латами и шлемами, с кавказскими кинжалами и серебряным поясом. Были зеленые, синие, красные и шитые серебром и золотом всякого рода шапки, маски, пики”.

В то же время, вспоминала Зоя Пацковская, “иногда, даже на маленького, на него находило мрачное настроение, тогда – лучше не подходи! То же было и когда вырос. В хорошем настроении он бывал весел, что называется, душа общества, постоянно шутил, веселил всех, выдумывал разные истории, но вдруг становился мрачным, и тогда уже уныние на всех напускал, так что становилось прямо неприятно. Иногда он и уходил в таком состоянии из общества, чувствуя, что становится всем в тягость. А когда весел, – то остроумен, интереснейший собеседник. И любил компанию. Любил также всякий спорт – кататься на коньках, на лодке, на лыжах”.

Вместе с унаследованными от матери творческими способностями он, как и его отец, отличался физической силой и ловкостью, что было важно для мальчика, росшего в Пушкарской слободе среди “проломленных голов”. Слобода считалась не самым захудалым районом Орла, но нравы здесь царили самые простые. В воспоминаниях Павла Андреева подробно описывается жизнь 2-й Пушкарной улицы:

“Улица эта находилась на самом краю города и трудно была проходимой от сугробов снега зимой, осенью – от грязи. Зато весной она покрывалась вся зеленым ковром, по которому в большом количестве бродили куры, гуси, свиньи. И с этого же времени вплоть до глубокой осени жители этой улицы все свое свободное время проводили на ней. Это было горячее и живое время года, длившееся ровно шесть месяцев. Здесь можно было видеть похоронные и свадебные процессии, драки, набеги на чужие огороды и сады. Бунты «гожих»[7] и всякие непристойные сцены. Народные праздники, как например, «Мокрый спас», когда все поливали друг друга водою, опускали на веревках в колодцы, когда парни загоняли в костюмах целые партии девушек в реку. Разные семейные сцены, любовные и нелюбовные, вплоть до ссор и драк между супругами. А вечерами игра на гармониках, хороводы”.

В Пушкарской слободе была и своя этика. Здесь презиралась трусость, нельзя было бить лежачего, и здесь не любили богатых. При этом сами Андреевы, как и их родственники Пацковские, бедными не были, но и богатыми их считать тоже нельзя. Все немалое жалование Николая Ивановича тратилось на нужны многочисленной семьи, и никаких сбережений на “черный день” не оставалось. Когда глава семьи неожиданно умер, у Андреевых не было ничего, кроме заложенного дома.

Презрение пушкарей к богатым проявлялось своеобразно. Их определяли по внешнему виду, а не по реальному содержимому их кошельков. Судя по воспоминаниям Павла Андреева, это была скорее нелюбовь к городским щеголям, случайно забредшим в Пушкарскую слободу. Как если бы житель центральной части Москвы XIX века забрел в Замоскворечье.

“Между прочим, – пишет Павел, – нелюбовь к «барину», к его пиджаку, белым перчаткам, к белому, накрахмаленному, с галстуком, воротничку доводила ребят этой улицы до неистовства. Попробуй пройти в то время по этой улице такой «барин»! Да его запылят, забросают камнями, засмеют. И странно, этот пиджак с его обязательным белым накрахмаленным воротничком так и не пристал в будущем к Леониду. Брюки, рубашка темная с отложным воротником – вот обычный костюм его, которому он не изменял никогда”.

Это не совсем верно. Вторым “имиджем” Андреева, когда он уже был известным писателем, стала темная бархатная куртка. Но есть его фотографии и в костюме с белой сорочкой, и с накрахмаленным воротничком. Правда в том, что классический Андреев, как мы его обычно представляем, действительно не похож на “барина” и “интеллигента”. Народная рубашка, белая, расшитая на украинский манер, или красная, подпоясанная ремешком, или бархатная куртка “художника” – вот его привычный внешний облик. А насколько это можно считать подлинно народной чертой – такой же спорный вопрос, как народность “толстовки” Льва Толстого.

Купер и Молешотт

И все-таки главной его страстью были книги. Читать он начал рано, с шестилетнего возраста, и, как только это стало возможным, записался в городскую библиотеку. По словам его брата Андрея, книги выбирал такие, которые отвечали двум условиям: “если у них было пылкое название и если цена книги не была меньше рубля. Тонких книжонок терпеть не мог. Часто, увлеченный необычайной ценою книги, он выписывал какие-то научные труды, непосильные и взрослому”.

Вероятно, именно так в раннем возрасте он прочитал популярную в России книгу голландского физиолога и представителя “вульгарного материализма” Якоба Молешотта “Учение о пище”. Молешотт напрямую связывал социальную, умственную и даже духовную деятельность человека с той пищей, которую он принимает, по принципу “мы то, что едим”, известному еще с античных времен. Но Молешотта явно заносило, когда “учением о пище” он объяснял особенности национального характера.

“Овощи, – утверждал Молешотт, – будучи употребляемы в пищу одни, весьма недостаточно вознаграждают вещества, израсходованные кровью, чем и объясняется недостаточное питание тканей при исключительном употреблении растительной пищи. От такого рода пищи не только обессиливают мускулы, но терпит и мозг, получая скудное вознаграждение. Этим объясняется нерешительность и малодушие индусов и других тропических народов, питающихся исключительно одними овощами”[8].

Но главное направление его интересов в это время – приключенческая и фантастическая литература. Джеймс Фенимор Купер, Майн Рид, Жюль Верн… Эти книги он читал не просто так. В манере его чтения также отразились театральные наклонности мальчика, тоже привитые его матерью, заядлой орловской театралкой, не пропускавшей ни одной премьеры знаменитого Орловского драматического театра, учрежденного графом Сергеем Михайловичем Каменским в 1815 году. На эти представления Анастасия Николаевна всегда брала с собой Леонида.

“Книга была для Леонида самою жизнью и при чтении требовала определенных декораций, поз… – вспоминал брат Андрей. – Голый и вымазанный в сажу, Коточка разваливался на полу среди развешенных на стульях одеял и вздыбленных подушек, с копьем в руке, с пером в волосах… В таком «вигваме» он ждал обычно Купера. И читал его здесь же, лежа: ведь нигде не сказано, чтобы индейцы сиживали за столом, покрытым скатертью”.

К этой особенности детского чтения, как и к тому, что излюбленным местом для поглощения книжных страниц была крыша их дома, откуда открывался прекрасный вид на окрестные сады и речку Орлик, не стоит относиться снисходительно. Стирание границ между реальностью и сумасшедшей фантазией станет едва ли не главной особенностью творчества Леонида Андреева. Наиболее зримые образы в его прозе именно самые фантастические. Он признавался брату Андрею:

Сижу, читаю, и вдруг, без всякого основания, по-видимому, перед глазами у меня – так ярко представление, что кажется реальным, – листок неведомого мне тропического дерева: и я не ошибаюсь – по двум-трем лучам солнца – по нескольким смутным очертаниям дерева я ясно сознаю, что листок тропический… Или вот то странное чувство, которое я испытываю постоянно: это чувство всей земли. Я стою вот здесь, в кабинете, а помню и ощущаю вокруг все земли: Европу, Азию, Америку…

Он никогда не бывал ни в Азии, ни в Америке. Его зримое ощущение этих земель могло быть только результатом книжного опыта или подсознательных импульсов. Но такова уж была природа его писательского дара. Наиболее убедителен он был именно в тех картинах, которые рисовало его свободное воображение, а не привязанность к настоящей реальности.

Но однажды реальность грубо напомнила о себе. Это случилось, когда умер его отец и семья вдруг оказалась на грани нищеты. В тот год и закончилось детство…

Глава вторая

Орловский герцог

Первоклашка

Летом 1882 года служащий Орловского городского банка Николай Иванович Андреев подает директору единственной в Орле классической гимназии прошение с просьбой о зачисление в нее своего сына Леонида.

Вот текст этого документа, который приводит в книге “Молодые годы Леонида Андреева” Николай Фатов:

Его превосходительству

Господину директору Орловской Гимназии

Частного землемера Николая

Ивановича Андреева

ПРОШЕНИЕ

Желая дать образование сыну своему, Леониду Андрееву, во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтоб он был подвергнут надлежащему испытанию и медицинскому освидетельствованию и помещен в том классе, в который он, по своим познаниям и возрасту, может поступить, при чем имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в 1-й класс и до сего времени обучался дома; желаю, чтобы сын мой, Леонид, в случае принятия его в заведение, обучался в назначенных для того классах обоим новым иностранным языкам, буде окажет достаточные успехи в обязательных для всех предметах, в противном же случае одному. 1882 года 17 июля.

При сем прилагаю метрическое свидетельство своего сына и свое свидетельство об образовании в таксаторских классах при вверенной ВАШЕМУ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ гимназии. Николай Иванов Андреев.

Адрес: Пушкарная улица, Собственный дом.

Напечатано на типовом бланке, отмеченное курсивом вписано от руки. На первой странице стоит резолюция: “Допустить к испытанию, но, в случае успешности последнего, в список учеников внести только тогда, когда доставлен будет документ о звании”.

Итак, единственная заминка возникла не с мальчиком, а с отцом: он не предоставил свидетельства о своем гражданском чине. Почему? Неизвестно.

С 1803 года в гимназии принимали детей всех сословий, если они выдерживали вступительные испытания и родители могли своевременно вносить плату за обучение. К 1882 году она составляла от 15 до 60 рублей в год.

Эту сумму семья Андреевых вполне могла себе позволить. 10 % учеников при особой успеваемости могли освобождаться от платы за обучение. Но Леонид, как мы увидим дальше, большими успехами в гимназии не отличался.

Параграф № 26 Устава классических гимназий 1871 года гласил: “Для поступления в 1 класс гимназии и прогимназии[9] требуется: а) знание главнейших утренних и вечерних молитв и важнейших событий Священной истории Ветхого и Нового завета; б) умение бегло и со смыслом читать по-русски напечатанное гражданским шрифтом и пересказывать, по предложенным вопросам, легкие прочитанные рассказы, а также писать по-русски под диктовку, без искажения слов, крупным и средним шрифтами, и читать по церковно-славянски и в) знание первых четырех арифметических действий над целыми отвлеченными числами[10]. При сем наблюдается, чтобы в 1-й класс поступали дети не моложе 10-ти лет. В следующие классы гимназии и прогимназии принимаются имеющие соответственные классу познания и возраст”.

Итак, при выяснении уровня подготовки будущего гимназиста знание молитв и Ветхого и Нового Заветов стояло на первом месте. При этом в гимназии принимали детей не только всех сословий, но и всех вероисповеданий. Наряду с христианами могли поступать дети лютеран, католиков, мусульман и иудеев. В связи с этим к параграфу 26 гимназического Устава было Примечание: “Дети нехристианского исповедания при поступлении своем в гимназию или прогимназию, или в приготовительный класс при оных не подвергаются испытанию из закона своей веры”. От уроков Закона Божия, которые вели православные батюшки, инославных детей также освобождали. Художник Евгений Спасский, учившийся в тифлисской гимназии, вспоминал, что это было предметом зависти православных школьников: “Когда шел урок Закона Божия, мы оставались в своем классе, так как нас было больше, а остальные уходили в другие помещения, так я не раз видел, как в гимназическом зале на ковре, на полу сидели мои товарищи, поджав под себя ноги, по кругу, и в центре их мулла. И больше всего мы завидовали католикам и евреям, которые в это время весело носились по двору”.

В гимназиях была своя утвержденная форма. На протяжении девятнадцатого века она не раз менялась, но не радикально, оставаясь одеждой по военному образцу. В октябре 1881 года в гимназическую форму было внесено только одно изменение: вместо шапки-кепи введена фуражка пехотного гвардейского образца. Она была синяя с черным козырьком, белым кантом по тулье и жестяной эмблемой с двумя скрещенными лавровыми ветвями, а между ними инициалы города и номер гимназии. Эти фуражки, вспоминал писатель Константин Паустовский, были объектом особого внимания гимназистов:

“Когда осенью 1902 года я впервые надел длинные брюки и гимназическую курточку, мне было неловко, неудобно, и я на время перестал чувствовать себя самим собой. Я стал для себя чужим мальчиком с тяжелой фуражкой на голове. Я невзлюбил эти твердые синие фуражки с огромным гербом… Поэтому, как только мама купила мне фуражку, я, подражая старшим братьям, вытащил из нее маленький железный обруч и вырвал атласную подкладку. Такова была традиция – чем больше потрепана фуражка, тем выше гимназическая доблесть. «Только зубрилы и подлизы ходят в новых фуражках», – говорили братья. На фуражке полагалось сидеть, носить ее в кармане и сбивать ею созревшие каштаны. После этого она приобретала тот боевой вид, который был гордостью настоящего гимназиста”.

Специальные зимние головные уборы гимназистам не полагались, но в морозы на фуражку надевали башлык из натуральной верблюжьей шерсти.

Верхняя одежда также была полувоенного образца: мундир в виде полукафтана (выше колен) с девятью посеребренными пуговицами, с четырьмя такими же сзади на концах клапанов и двумя на обшлагах; скошенный воротник одного сукна с мундиром, обшитый по верхнему краю серебряным галуном; шаровары темно-серого цвета.

В холодное время носили серое двубортное пальто по типу офицерского с мундирными пуговицами и синими петлицами в цвет мундира или шинель армейского образца, застегнутую на крючках и без петлиц.

В жаркое время – парусиновые штаны и длинные рубахи, подпоясанные ремнем.

Примерно так выглядел Андреев-гимназист в одиннадцатилетнем возрасте, когда впервые переступил порог орловской гимназии. Впрочем, он и сам запечатлел свой образ в рассказе “Алеша-дурачок”, вспоминая гимназическое пальто, которое ему сшили, как водится, “на вырост”:

По толкованию изобретателей этой адской машины выходило так, что когда года через четыре мне станет пятнадцать лет, эта вещь будет как раз мне впору. Нельзя сказать, чтобы это было большим утешением, особенно если принять во внимание необыкновенную тяжесть этой вещи и длину ее пол, которые мне приходилось каждый раз с усилием разбрасывать ногами. Если добавить к этому величайшую, с широчайшими полями, ватную гимназическую фуражку, имевшую очевидную и злобную тенденцию навек сокрыть от меня свет Божий и похоронить мою бедную голову в своих теплых и могучих недрах, чему единственно препятствовали мои уши, да обширнейший ранец, вплотную набитый толстейшими книжками – и все в переплетах, – то, без всякого риска солгать, меня можно было уподобить путешественнику в Альпийских горах, придавленному обвалом и, кроме того, поставленному в грустную необходимость весь этот обвал тащить на себе. При этих условиях требовать от меня жизнерадостного настроения было бы нелепостью.

Зеленые стены

Биограф Андреева Николай Фатов увидел здание гимназии в двадцатые годы ХХ века, когда здесь, по иронии судьбы, располагался техникум Губпрофобра, то есть “реальное училище” советского образца. Он описал его так:

“Типичное казарменное двухэтажное здание… Чугунные лестницы, узкие окна в рекреационном зале[11], смотрящие в палисадник с тополями. Зеленая масляная краска стен. Мрачные коридоры с выходящими в них топками голландских печей. Старый, неровный, избитый тысячами ног пол. Кажется, еще витает в этих стенах дух толстовского классицизма”.

Сегодня этот памятник архитектуры конца XVIII века, возведенный по проекту Антона Клевера, считается украшением и гордостью Орла. Возле него установлены бюсты выдающихся выпускников орловской гимназии. Среди них, кроме Николая Лескова и Леонида Андреева, митрополит Флавиан (Городецкий), математик Андрей Киселев, астроном Павел Штернберг, первый исследователь Арктики Владимир Русанов, художник Григорий Мясоедов, государственный деятель Петр Столыпин.

Андреев вспоминал об учебе в гимназии с иронией. Лучшее время – когда выгоняли из класса:

В пустых и длинных коридорах тишина, играющая одиноким звуком шагов. По бокам запертые двери, а за ними полные народа классы. Луч солнца – свободный луч, прорывающийся в какую-то щель и играющий приподнятой на перемене и еще не осевшей пылью, – все так таинственно, интересно и полно сокровенным смыслом…

Сама атмосфера казенного дома действовала угнетающе на маленького жителя вольной Пушкарской слободы, где он с мальчишками устраивал рыцарские турниры и наблюдал языческие игрища взрослых. “Жестокая прямизна линий, свирепая унылость красок и отчаянная бедность в обстановке того, что в общем составляет понятие класса”, – такой гимназия запомнилась ему и отразилась в фельетоне “Мой герой”.

И еще Андреев не мог простить школе, что она лишила его общения с природой. Причем в самое благодатное время года – весной, когда еще нет изнуряющей жары, когда все вокруг оживает и расцветает, поют птицы и люди собираются на улице, а он, несчастный школяр, должен готовиться к ежегодным экзаменам для перевода в следующий класс.

От гимназической “казенщины” он спасался рыбалкой, хотя и не был заядлым рыбаком.

Гимназические правила не допускали для нас употребления табаку или вина, которыми можно заглушить угрызения совести, и я должен был прибегнуть к другим средствам. Рано утром, а иногда и на ночь я уходил с ребятами ловить рыбу, сидел на плотине и следил за небом, в котором с божественным покоем и красотой сменялись нежные краски, а зеркальная река отражала их и становилась то нежно-голубой, то розовой, а поперек ее проходили блестящие полосы расплавленного золота и серебра. Прибрежная ракита купала в воде свои узенькие листочки; сбоку меня, в затворе, тихо журчала и плескалась вода; взошедшее солнце мягко нагревало мою непокрытую голову, и, когда я закрывал глаза, оно погружалось не в густой мрак, как ночью, а в красноватый теплый свет. Забыв о поплавках, я следил за маленькими паучками, легко скользившими по гладкой воде, и воображал себя таким паучком, а узенькую реку – необъятным морем. И совершал по морю далекие путешествия, заходил в шумные приморские города и вступал в схватки с хищными малайцами, нападавшими на мой корабль.

“Лето”

Какая уж тут гимназия, когда в голове одни малайцы?

Протестующий элемент

Павел Андреев вспоминал, что в гимназии его старший брат слыл за способного ученика, но крайне ленивого. Вероятно поэтому, как пишет сам Андреев в автобиографии, он “учился скверно; в седьмом классе носил звание последнего ученика и за поведение имел не свыше четырех, а иногда и три”. Между тем оценка за поведение была очень важна, так как прямо влияла на поступление в университет. Наступила эпоха Александра III, и “вольнодумцев” в высшие учебные заведения старались не допускать.

В гимназиях того времени существовала система классных наставников, которые строго следили за поведением своих подопечных и могли подвергать их наказаниям. Конечно, о розгах речь уже не шла. Телесные наказания были отменены даже в армии. Но карцера – этой своеобразной школьной тюрьмы – никто не отменял.

Единственный из орловских учителей, которого Николай Фатов в двадцатые годы застал в живых, Иосиф Францевич Шадек утверждал, что в карцере Леонид никогда не сидел, но по воскресеньям его оставляли “писать работы”. Леонид запомнился ему как юноша “скромный и приятный”, “веселый всегда”. Это не совпадает с отзывами об Андрееве его одноклассников. Возможно, престарелый учитель что-то запамятовал или на него уже оказывала влияние мировая слава Андреева. Но и Шадек вспоминал, что в гимназии Леонид сильно выделялся на фоне своих товарищей. Он принципиально носил длинные волосы, хотя это запрещалось, и ходил на молитвы в школьную церковь не в паре, а один, и не в первом ряду, как требовалось по алфавиту, а в последнем.

К числу нарушений школьного устава нужно отнести и то, что в гимназии он начал курить (привычка, сохранившаяся на всю жизнь) и употреблять алкоголь. Но курение для гимназистов конца XIX века было почти нормой, бороться с ним школьным надзирателям было бесполезно. Павел Андреев вспоминал, что уже с 5-го класса, то есть с пятнадцатилетнего возраста, его брат не скрывал от родителей этой вредной привычки. Он так описывает поведение Леонида в этом возрасте: “Он уже курит и пользуется полной свободой. Ведет длинные и частые беседы с отцом”.

Среди однокашников Андреев, что называется, “ходил в авторитетах”. По воспоминаниям Зои Пацковской, “громадный успех имел у гимназисток. Романы бывали бесконечные. Он, правда, был очень красивым, стройным”.

За гордый и сумрачный вид его прозвали Герцогом. Впоследствии один из его одноклассников И.Н.Севостянов вспоминал:

“Всем нам хорошо известно, что при воспоминании о наших гимназических годах наши впечатления сосредоточиваются не на всей той серой гимназической массе, которая наполняла гимназические стены, а на некоторых выдающихся ее представителях. И вот среди таких выдающихся личностей гимназической среды, несомненно, видное место занимал Л.Андреев.

Он отличался уже своею внешностью, и на общем фоне юношей, понурых и забитых гимназической муштрой, Андреев бросался в глаза своим необыкновенно независимым видом, с каким он ходил, держался в гимназии как в отношении других учеников, так и в отношении гимназического начальства… В отношении «поведения» он был ходячим протестующим элементом. Начиная с ношения книг (таковые полагалось носить в ранцах и обязательно за плечами) и кончая исполнением заданных уроков и задач – все это находило в Андрееве постоянного протестанта. Можно сказать, что он не исполнял никаких гимназических правил и постановлений, и на этой почве были бесконечные конфликты между ним и инспекцией гимназии”.

Обыкновенный герой

О своем школьном периоде Андреев написал пьесу “Младость”, прототипами героев которой стали он сам, его отец и мать, близкие родственники, орловские гимназисты и гимназистки. Но местом ее действия является не гимназия, а Пушкарская слобода. Она оставила неизгладимый след в памяти Андреева. С ее описания начинается его первый художественный шедевр – “Баргамот и Гараська”.

А вот гимназия – нет, не оставила… Она стала объектом иронии в его газетных фельетонах, написанных скорее из-за материальной нужды, а не по творческому вдохновению.

К гимназическому периоду относится история в одном из самых его известных и скандальных рассказов – “Бездна”. Но и там нет ни слова о самой гимназии, как и в другом произведении – “В тумане”, где рассказывается история убийства гимназистом проститутки.

Проще всего объяснить это “муштрой” и “казенщиной”. Но “муштра” и “казенщина” были во всех средних учебных заведениях дореволюционной России. Тем не менее о них написано немало литературных шедевров. Это “Кондуит и Швамбрания” Льва Кассиля (классическая гимназия), “Очерки бурсы” Николая Помяловского (духовная семинария), “Юнкера” Александра Куприна (военное училище).

Значит, дело было не только в объективной реальности, но и в личном отношении Андреева к гимназии. Но самое главное – к самому себе в это время.

Читая воспоминания о его гимназических годах, приходишь к парадоксальному выводу. Да – он был героем. Но самым обыкновенным. Красивая внешность, обеспеченность родителей до 7-го класса и то обожание, которым его окружали в семье, сыграли с ним злую шутку. Этот героизм не требовал усилий в преодолении той среды, в которой он учился, а именно преодоление заданных условий существования формирует сильную и независимую личность.

Да, в поведении Андреева-гимназиста была какая-то дерзость. Но длинные волосы и отсутствие ранца – всего лишь стиль. Поход на школьную молитву в одиночку и в задних рядах – просто поза.

Впрочем, Павел Андреев вспоминал, как в 6-м классе его брат дал пощечину однокласснику, который будто бы выдал своих товарищей директору школы.

Леонид заявил ему, что если он не извинится перед выданными им товарищами, а также и перед всем классом, то он даст ему пощечину. Разговор этот происходил на перемене. Начался урок, который прошел в большом напряжении. Надо сказать, что мнение класса в этом вопросе разделилось, и многие даже и мысли не допускали, чтобы этот товарищ, такой тихий, скромный и такой застенчивый, мог выдать. Когда позвонил звонок на перемену и преподаватель вышел из класса, все, не сходя с места, устремили взоры на обвиняемого и Леонида, который в это время подходил к нему. На вопрос Леонида, согласится ли он извиниться, тот ответил отказом, заявив, что он этого поступка не совершал. Тогда Леонид дал ему пощечину. В этот день Леонид поздно вернулся домой, пробродивши где-то один на полотне железной дороги. Как потом выяснилось, этот товарищ не был повинен в приписываемом ему поступке.

Эта история в измененном виде стала сюжетом рассказа “Молодежь”. Видимо, она глубоко врезалась в память Андреева и повлияла на него нравственно. Беззащитность слабого перед сильным, униженного перед торжествующим станет темой и других его рассказов, начиная с дебютного “В холоде и золоте”.

Еще один случай.

Однажды, катаясь на коньках в темное время, он упал на осколки разбитой бутылки и перерезал себе сухожилия на правой кисти. Операцию проводили дома и без хлороформа. Мать Леонида была не в силах смотреть на это и находилась в соседней комнате. За время операции, чтобы не тревожить мать, он не издал ни звука, но изгрыз зубами наволочку от подушки. Потом правая рука его сильно мучила, особенно когда приходилось ежедневно писать в газеты. И всю жизнь Андреев держал ручку между указательным и средним пальцами, другие были скрючены.

Еще он спас двоюродного братишку, когда тот тонул в реке.

Любил проводить время на старообрядческом кладбище, развалясь на могильных плитах и о чем-то размышляя.

Лучше всех в классе писал сочинения по литературе – залог будущего литературного творчества. Был щедр и писал сочинения за своих товарищей, причем за них – в первую очередь. В результате свои получались хуже – фантазия истощалась.

Эти и другие эпизоды его ранней биографии, рассеянные в воспоминаниях его родных и близких, дают нам некоторое представление об Андрееве-гимназисте. Но в цельный образ его личности они не складываются.

В чем его вера?

Другое дело – круг чтения. Выбор книг был хаотичным, но все же в нем прослеживаются внутренние запросы этого мальчика.

Читать я начал шести лет и читал чрезвычайно много, все, что попадалось под руку; лет с семи уже абонировался в библиотеке. С годами страсть к чтению становилась все сильнее, и уже с десяти-двенадцати лет я начал ощущать то известное провинциальному читателю чувство, которое могу назвать тоскою о книге. Моментом сознательного отношения к книге считаю тот, когда впервые прочел Писарева, а вскоре затем “В чем моя вера?” Толстого. Это было в классе четвертом или пятом гимназии; и тут я сделался одновременно социологом, философом, естественником и всем остальным. Вгрызался в Гартмана и Шопенгауэра… К двадцати годам я был хорошо знаком со всею русскою и иностранною (переводною) литературою; были авторы, как, например, Диккенс, которых я перечитывал десятки раз.

“Автобиографическая справка”

Нельзя сказать, что в этом списке было что-то необычное для гимназиста конца XIX столетия. И “нигилист” Писарев, и “запрещенный” Толстой, и модные тогда немецкие пессимисты Гартман и Шопенгауэр были популярным чтением развитых молодых людей того времени. Особенность была только в том, что Андреев стал читать это слишком рано для своего возраста. И еще любопытно, что эти имена он вспомнил через тридцать лет.

Его тянуло к отрицателям и разрушителям.

Писарев, ниспровергающий идеализм. Толстой, восставший против Церкви. Шопенгауэр, который, по выражению критика Н.Н.Страхова, “закрывает последние пути для оптимизма”. И для заправки этого интеллектуального блюда – Молешотт, объясняющий все проявления человеческой жизни вплоть до духовных через желудок. И рядом с ним – Диккенс, с его невидимыми миру слезами, острым переживанием несправедливости по отношению к униженным и оскорбленным, особенно детям, и беспощадным юмором.

Из такой гремучей смеси рождалось самосознание молодого Леонида Андреева.

Писарев:

Что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет.

“Схоластика XIX века”

Толстой: Пять лет тому назад я поверил в учение Христа – и жизнь моя вдруг переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало хотеться того, чего прежде не хотелось. То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо.

“В чем моя вера?”

Шопенгауэр: “Мир – мое представление”: вот истина, которая имеет силу для каждого живого и познающего существа… Для него становится тогда ясным и несомненным, что он не знает ни солнца, ни земли, а знает только глаз, который видит солнце, руку, которая осязает землю; что окружающий его мир существует лишь как представление, т. е. исключительно по отношению к другому, к представляющему, которым является сам человек.

“Мир как воля и представление”

Поместите это в голову школьника, который читает это после уроков Закона Божия, вернувшись в Пушкарскую слободу, где мать рассказывает ему про Бову-королевича, а пьяный отец пришивает к тюфякам спящих гостей.

Взрыв мозга неизбежен.

“Еще гимназистом, классе в 6-м, начитался он Шопенгауэра, – вспоминала Зоя Пацковская. – И нас замучил прямо. Ты, говорит, думаешь, что вся вселенная существует, а ведь это только твое представление, да и сама-то ты, может, не существуешь, потому что ты – тоже только мое представление”.

Конечно, в этом чувствуется обычный подростковый нигилизм, желание попугать окружающих, причем, разумеется, самых близких. Но под всем этим уже лежит некая “база”, “литература”, труды действительно выдающихся критиков и мыслителей, в которых он ищет оправдания своего нигилизма и одновременно подпитывается ими.

После смерти отца Леонид начинает вести дневник и однажды записывает слова, которые уже в зрелом возрасте его самого удивят своей недетской серьезностью:

Я хочу быть апостолом самоуничтожения. Я хочу в своей книге подействовать на разум, на чувства, на нервы человека, на всю его животную природу. Я хотел бы, чтоб человек бледнел от ужаса, читая мою книгу, чтоб она действовала на него как дурман, как страшный сон, чтоб она сводила людей с ума, чтоб они проклинали, ненавидели меня, но все-таки читали ее… и убивали себя. Мне хочется потешиться над человечеством, хочется вволю посмеяться над его глупостью, эгоизмом, над его легковерием. И когда хоть один человек, прочитавший мою книгу, убьет себя – я сочту себя удовлетворенным – и могу тогда сам умереть спокойно.

Но пока он сам совершает попытку еще не самоубийства, но испытания себя на возможность добровольной смерти. И что удивительно, толчком к этому стали не германские пессимисты, а веровавший в Бога Лев Толстой.

Николай Фатов пишет, что “в религиозном отношении Андреев-гимназист проявлял полный индифферентизм, хотя, разумеется, исполнял все требуемые начальством обряды… Своим подругам, Пацковским, говорил, что «бога нет», чем приводил их в священный трепет и ужас”.

Но это на поверхности. А в глубине души запрещенное церковной цензурой сочинение Льва Толстого “В чем моя вера?” подействовало на него не меньше, чем роман “Что делать?” Николая Чернышевского на симбирского гимназиста и почти ровесника – Володю Ульянова.

О том, что с ним произошло после чтения Толстого, Андреев рассказал Василию Брусянину:

Увлекся я произведением Толстого “В чем моя вера”, увлекся и проштудировал книгу великих исканий… Прочел, но веры толстовской целиком не воспринял. Положительную часть учения – веру в Бога, совершенствование личной жизни ради одной цели – Бог, – не воспринял и отбросил как нечто чуждое мне, и осталось только то, что отрицалось Толстым до пределов его положительного учения. И я спрашивал себя: какая цель моей жизни, если во мне нет стремле ния к Богу по существу толкований “великого писателя земли русской”? И вот однажды, в ясную майскую ночь я был в компании молодежи. Было весело, шумно и интересно. Возвращались мы по полотну железной дороги. Кто-то в толпе еще спорил, не имея сил покончить с темой, затронутой еще на пикнике. Кто-то пел, другие мальчишествовали, толкались, играли в чехарду. А я отстал от остальных, шел сзади и был мрачен в своем одиночестве. И спрашивал я себя: с какой целью те спорят, с какой целью эти поют? Почему, зачем они это делают? Почему и зачем мы идем по полотну дороги? Для чего строилась эта дорога? Для чего они, мои товарищи, веселятся и живут? И вдруг, на виду у поезда, во мне обострилась мысль о самоубийстве, и я лег между рельс, задавшись вопросом: если останусь жив, значит, есть смысл в моей жизни, если же поезд раздавит меня, стало быть, в этом воля Провидения… Мне зашибло грудь и голову, расцарапало лицо, сорвало с меня куртку, разодрало в клочья, но я все же остался невредим… Тогда мне было 16 лет.

Если он точно вспомнил свой возраст и месяц, когда это произошло, то это случилось ровно за два года до смерти отца, когда семья Андреевых еще жила сытно и обеспеченно[12]. И следовательно, это был исключительно “умственный” поступок, так сказать, теоретическое самоубийство, подобно теоретическому убийству, совершенному Раскольниковым в “Преступлении и наказании”. Подергать Бога за бороду. Испытать себя на прочность.

Зоя Пацковская вспоминала об этом событии несколько иначе, чем сам Андреев в беседе с Брусяниным:

“Под поезд бросился – мы все пошли гулять большой компанией, он был в хорошем настроении; пошли к ботаническому саду вдоль полотна Орловско-Витебской ж.д. Возвращались оттуда уже поздно вечером, часов в 12. Мы все возвращались веселые и довольные. Вдруг видим, что он что-то отбросил, потом оказалось, что пальто, – и побежал к рельсам на насыпь, – мы все окаменели. Когда прошел поезд, он встал бледный, с изорванной рубашкой, и, шатаясь, тихо ушел. Его это страшно потрясло. Он потом был болен, сильное было сердцебиение. Мать просила не рассказывать отцу. Мы боялись его расспрашивать. Потом он сам стал говорить и сказал, что сам не отдает себе отчета, зачем он это сделал; хотел, очевидно, испытать сильное ощущение и судьбу. Я, говорит, все присматривался и заметил, что можно пролежать невредимо, если идет паровоз с высокой топкой (но была большая опасность от крючка, висящего на сцепах вагонов). Я, говорит, старался прижаться как можно больше к земле и натягивал рубашку, чтобы крючок меня не задел. В этот момент, говорит, я все забыл, у меня была лишь неудержимая, страстная любовь к жизни”.

По свидетельству Софьи Пановой, со слов Андреева, он “плакал, когда лежал, – так хотелось жить”.

Это был единственный из ряда вон выходящий поступок для вполне еще благополучного гимназиста. Но очень скоро это благополучие закончилось катастрофой.

Смерть отца

Это случилось в мае 1889 года, когда он заканчивал шестой класс и должен был держать экзамены в седьмой. Седьмой класс был старшим, и в него переходили не все. Часть учеников на этом и заканчивали свое обучение. Еще часть, не выдержав строгих экзаменов, оставалась на второй год.

Так случилось и с Леонидом. Причиной тому, как пишет Павел, была именно смерть отца.

Свои переживания Андреев отразил в рассказе “Весной”. Главный герой, молодой человек по имени Павел, решает покончить с собой и ищет способ, как это лучше сделать. Но его упреждает смерть отца, после которой он становится главой семьи.

Везде, в кухне, столовой и спальне, был яркий свет, режущий глаза, и ходили люди. У няньки седые волосы выбились из-под платка, и она походила на ведьму, но глаза краснели от слез и голос был жалостливый и добрый. Павел оттолкнул ее, потом еще кого-то, кто цеплялся за него и мешал пройти, и сразу оказался в кабинете. Все стояло там как всегда, и голая женщина улыбалась со стены, а на полу посредине комнаты лежал отец в белой ночной сорочке, разорванной у ворота. Весь свет от лампы и свечей падал, казалось, только на него, и оттого он был большой и страшный, и лица его не мог узнать Павел. Оно желтело прозрачной и страшной желтизной, и глаза закатились, белки стали огромные и необыкновенные, как у слепого. Из-под простыни высунулась рука, и один толстый палец на ней, с большим золотым перстнем, слабо шевелился, сгибаясь и разгибаясь и точно пытаясь что-то сказать. Павел стал на колени, дрожащими губами поцеловал еще живой, шевелившийся палец и, всхлипнув, сказал:

– Зачем на полу? Зачем на полу?

Кто-то из темноты ответил:

– Вы не плачьте. Он еще останется жив. Он был в клубе, и с ним сделался удар, но он еще останется жив.

Из соседней комнаты послышался вопль, хриплый, клокочущий и неудержимый, как хлынувшая через плотину вода. Пронзительным звуком он пронесся по комнатам, наполнил их и перешел в жалобные слова:

– Го-лубчик мой… Сере-женька!..

Умирающий тихо шевелил пальцем, и хотя лицо было все-таки желто и неподвижно, казалось, что он слышит зовущий его голос, но не хочет почему-то отвечать. И Павел дико закричал:

– Папа! Да папа же!

Наверное, в этой сцене что-то присочинено. Едва ли в кабинете Николая Ивановича висела картина с голой женщиной. В остальном – все верно. Смерть была внезапной, от кровяного удара, и стала полной неожиданностью для семьи. Николаю Ивановичу был всего 41 год. Старшему Леониду – 17 лет. Младшему Андрею – 4 года. Павлу – 11 лет. Всеволоду – 15. Сестрам: Зинаиде – 5, Римме – 7. На руках матери осталось шестеро детей.

Старшего, умирая, отец успел назначить главой семьи.

Конец герцога

Римма Андреева вспоминала, что “через год после смерти отца матери сделал предложение богатый купец, но она отказала”. Возможно, это была ее ошибка.

Со смертью кормильца семья впала в бедность. Сначала пришлось потесниться. “После смерти отца, – вспоминала Римма Андреева, – семья наша занимала лишь меньшую половину большого дома; другую же половину так же, как и отдельную комнату, сдали. Пришлось сдать и флигель-особнячок”.

Но сдача половины дома приносила всего лишь 20 рублей в месяц. Учитывая, что до этого семья Андреевых проживала более тысячи в год, этих денег не хватало даже на пропитание.

В это время Леонид записывает в дневнике: “Наше положение становится окончательно скверным, ссуда из Управы, на которую мы рассчитывали для поправления своих обстоятельств, ухнула, так что нам приходится закладывать сегодня иконы, потому что больше нечего. Иначе завтра голодать придется”. На следующий день другая запись: “К этому нужно прибавить, что я вчера отобрал последние годные книги, для продажи, а то нам есть нечего”.

“Не прошло и двух лет со дня смерти отца, – вспоминал Павел Андреев, – как нами было продано все, за исключением дома, но и тот мы успели заложить. Быстрая ликвидация всего, что осталось нам от отца, объяснялась тем, что Леонид был тогда еще очень молод и не знал совсем жизни; что же касается матери, то она была так далека от суровой реальной действительности, так не приспособлена к ней, что мысли о страшном будущем пришли к ней тогда, когда мы стояли на пороге нищеты”.

На Леонида легли главные заботы о пропитании семьи, и он “с молодой горячностью заваливает себя уроками и всякого рода другой работой, главным образом, рисованием”.

Исключительное отношение к нему родителей вдруг оказалось оправданным его рано пробудившейся талантливостью во всем, что связано с творчеством. Благодаря матери, которая, как говорит Андреев в автобиографии, “держала карандаш в моих руках”, он уже в детском возрасте изрядно рисовал. Сам он об этом, впрочем, вспоминал с юмором:

Натуры я не любил и всегда рисовал из головы, впадая временами в комические ошибки: до сих пор вспоминаю лошадь, у которой по какой-то нелепой случайности оказалось всего три ноги. Всё уже кончил, оттушевал бока, похожие на колбасу, а четвертую позабыл. И только посторонний критический взгляд открыл мне мою позорную забывчивость. И до чего было обидно, прекрасно оттушеванной колбасы никто не заметил, а над ногою все смеялись. Фантазировал я бесконечно: был у меня огромный альбом “рож”, штук триста, и года два или три я провел в мучительных поисках “Демона”.

Но в будущем, не получив никакого художественного образования, он станет талантливым художником-самоучкой, работы которого оценил Валентин Серов.

Пока же рано проявившаяся способность к рисованию в буквальном смысле спасала семью от голода. Частные уроки приносили примерно 15 рублей в месяц за ученика. А вот портреты на заказ купцов, военных, чиновников и их домочадцев давали неплохую прибыль. “Условия мои таковы, – пишет он в дневнике, правда, уже московского периода. – Портрет поясной, почти в натуральную величину. Цена 10 р. Если же дама, и платье у нее с финтифлюшками, то дороже рубля на 2–3”.

Интересно, сколько сохранилось таких “произведений” раннего творчества Леонида Андреева? И сохранилось ли хотя бы одно? Впрочем, едва ли он их подписывал.

Сам он вспоминал об этом с юмором, но на самом деле это была каторжная работа, которую приходилось сочетать с учебой в гимназии.

“Ложился он тогда часа в два-три ночи, – вспоминал Павел Андреев, – не имея ни одного свободного часа. Это была какая-то гонка за все большим и большим заработком, но чтение все же не забрасывал. Вообще, должен сказать, что без книги он никогда не садился за стол, равно как без книги никогда и не ложился спать”.

На этом закончилась жизнь “орловского герцога”. “Не было уже более ни проклятых вопросов, ни мыслей о самоубийстве, которым он так часто тогда предавался”, – пишет Павел Андреев.

И еще с этого времени в душе Леонида поселился страх бедности, который останется в нем навсегда и будет соперничать только со страхом смерти.

Аттестат, ура!

Восьмого июня 1891 года Леонид Андреев из рук директора гимназии Ивана Михайловича Белоруссова получает аттестат зрелости, дающий ему право на поступление в университет. Это открывало дорогу в будущее и возможность вырваться из хотя и милого его сердцу, но все-таки провинциального Орла в одну из столиц – Москву или Петербург.

“Аттестат, ура!” – пишет он в этот знаменательный день своей подруге и первой серьезной любви Зинаиде Сибилевой, тоже выпускнице Орловской гимназии, только женской. Она уже живет в Петербурге и учится на женских курсах.

В целом оценки в его аттестате были не выдающиеся. Но – вполне сносные и для поступления в университет достаточные. Закон Божий – 4, логика – 4, русский язык и словесность – 5, латинский и греческий языки – 3, немецкий язык – 3, физика и математика – 3, история и география – 3. Экзамена по французскому языку он не держал, видимо, не будучи подготовленным.

Но в аттестате была одна дисциплина, не имея отличной оценки по которой о поступлении в Петербургский университет можно было забыть. В Московский – еще можно, а в Петербургский – уже нет. Это была оценка за поведение.

Незадолго до экзаменов он в пьяном виде ночью разбил окна в доме орловца Кутепова[13], который прилюдно злословил о его отце и самом Леониде. История была местная, “пушкарская”, и могла бы закончиться обоюдным примирением и выплатой денег за нанесенный ущерб. Но Кутепов и его жена подали в суд. Хулигану вменялись не только разбитые стекла, но и буйство с угрозой для жизни, а это уже была серьезная статья. Соответствующая жалоба от Кутеповых поступила и в гимназию, причем как раз накануне экзаменов. Андрееву грозил не только сниженный балл за поведение. Его могли просто исключить из школы перед самым выпуском.

Спас директор гимназии и он же учитель-словесник И.М.Белоруссов. Он выведен Андреевым в рассказе “Молодежь”. Эдакий сухарь и педант, но – добрый человек.

На самом деле этому человеку Андреев обязан своим высшим образованием и возможностью перебраться из Орла в Петербург, а потом – в Москву, где начался его сначала журналистский, а затем литературный путь.

К тому же именно Белоруссов первым отметил писательские способности Леонида. Он неизменно выделял его сочинения среди работ других учеников, что для самолюбивого, но неуверенного в себе юноши было важно.

В книге Николая Фатова И.М.Белоруссову посвящено несколько страниц отзывов о нем его бывших учеников. Так, И.Н.Севостьянов вспоминал: “Его преподавание дальше пересказов своими словами учебников не шло. От учеников он требовал точности, аккуратности, а в сочинениях ставил в первую голову план; на самую мысль и даже на слог обращалось мало внимания; поэтому подаваемые ему сочинения не превышали посредственности, а это и требовалось, главным образом, Белоруссовым”.

Другой бывший ученик В.А.Еловский отзывался о нем тепло, но тоже без восторга: “Человек не злой, он при управлении гимназией заботился только о своих интересах и никогда не раздувал, а всегда старался затушить всякие «истории»”.

Неизвестно, по каким причинам директор постарался “затушить” историю с битьем стекол у Кутеповых. Сначала, как пишет Леонид Сибилевой, он как раз предлагал ему “выйти из гимназии”. Это было бы катастрофой для семьи. После смерти Николая Ивановича она могла рассчитывать только на Леонида, на то, что он закончит университет и найдет работу с приличным заработком. И если бы, как пишет Андреев в письме к своей возлюбленной, было бы доказано, что буйство он совершил в пьяном виде, из гимназии его бы непременно “выперли”.

Обошлось! Суд приговорил к 20 рублям штрафа. А то, что в аттестате за поведение он получил 5, это уже было доброй волей директора гимназии.

Письмо к Сибилевой он, предвосхищая будущее, гордо подписывает: “Твой студент Петербургского Императорского Университета, Леонид Андреев”.

На этом можно было бы закончить историю с учебой Андреева в гимназии. Но обратимся к судьбе его спасителя – Ивана Михайловича Белоруссова.

Судьба человека

Сегодня это почти забытое имя в истории российской педагогики. Но когда-то оно было весьма известным. Статью о нем можно прочитать в “Вестнике Череповецкого государственного университета” за 2020 год (№ 2). Ее автор – профессор Вологодского государственного университета Г.В.Судаков.

Иван Михайлович Белоруссов родился 1 июня 1850 года в многодетной семье сельского дьякона. Сведения о месте его рождения расходятся, но со слов его самого, переданных его знакомым писателем Иваном Шмелевым, он родился в Усть-Сысольском[14] уезде Вологодской губернии.

Закончил духовную семинарию. Чтобы поддержать многочисленную семью, уже на четвертом курсе преподавал арифметику и Закон Божий в народном училище у себя на родине. Затем учился в Санкт-Петербургском историко-филологическом институте, основанном в 1867 году для подготовки учителей древних и новых языков, истории, географии и словесности. В 1875 году был назначен преподавателем русской словесности и латинского языка в Архангельской мужской гимназии и одновременно работал редактором неофициальной части газеты “Архангельские губернские ведомости”. В Архангельске же начинается его научно-педагогическая работа и выходит первая книга – “Учебник теории поэзии”.

В 1878 году в Архангельск приехал министр народного просвещения граф Д.А.Толстой. Он оценил молодого учителя и назначил его наставником-руководителем в историко-филологический институт в Нежине (ныне Украина). Затем он был переведен в Орел, где с 1884 по 1897 год служил директором той самой гимназии, которую закончил Леонид Андреев. Был членом Орловской ученой архивной комиссии и товарищем председателя Орловского церковно-историко-археологического общества, в сборниках которого выступал как автор и редактор.

Выйдя в отставку, до 1911 года жил в Орле, продолжая участвовать в его школьной жизни. Был председателем педагогических советов двух женских гимназий, руководил преподаванием русского и церковнославянского языков для учителей церковно-приходских школ.

Он был автором классического “Учебника по русской грамматике”, который впервые вышел в Нежине в 1883-м, а затем выдержал множество переизданий.

Ему принадлежали “Учебник теории словесности” (1880) и пособие “Чтение и разбор литературных образцов в средних учебных заведениях”, а также книги для учителей “Учебно-педагогические заметки” и “К литературе о Пушкине”. Его статьи выходили в специальных изданиях, в том числе – в “Журнале министерства народного просвещения”.

Как общественный деятель он исповедовал монархические взгляды и состоял членом орловского “Союза законности и порядка”, который был создан при поддержке властей и Церкви. Это аукнется ему после революции.

В 1909 году приобрел дачу в Крыму, в Алуште, где собирался завершить главный труд своей жизни – создание Словаря языка М.В.Ломоносова. За предварительную работу, а это было 7 000 готовых карточек и 2 500 незаконченных (одна карточка равнялась примерно одной словарной статье), он получил премию Академии наук в размере 1 000 рублей.

Но случилась Первая мировая война, а потом Октябрьская революция. Его дом в Орле с большой библиотекой и капитал в банке были конфискованы. Во время Гражданской войны в Крыму его едва не расстреляли. Потом он страшно бедствовал и голодал. Иван Шмелев, которому он помог найти дачу в Крыму, описал его жизнь в романе “Солнце мертвых”. Жительница Алушты говорит герою – автору романа:

Встретила вчера на базаре Ивана Михайлыча… бредет в своей соломенной широкополке, с корзиночкой, грязный, глаза гноятся… трясется весь. Гляжу – лари обходит и молча кланяется. Один положил раздавленный помидор, другой – горсточку соленой камсы. Увидал меня и говорит: “Вот, голубушка… Христовым именем побираюсь! Не стыдно мне это, старику, а хорошо… Господь сподобил принять подвиг: в людях Христа бужу!..” Еще силу находит, философствует… А когда-то Академия наук премию ему дала и золотую медаль за книгу о Ломоносове!

В январе 1922 года Иван Шмелев обратился к писателю Константину Треневу, который служил работником Крымского отдела народного образования: “Решительно заклинаю Вас! Спасите умирающего с голоду старика Ивана Михайловича Белоруссова… Позор!

Старика выгнали из Наробраза! Издевались! Старик побирается по базару. Собирает с пола булочные крошки с грязью и варит. Я не могу ему ничего дать. Завтра отнесу последнее. И заметьте, старик, ему 72 года, – он бывший учитель Л.Андреева, директор Орловской гимназии, когда-то богатый человек, не имеет ни клочка белья, не имеет платья!”

Но помощь была уже не нужна. Той же зимой Белоруссов скончался в Алуште.

Умер старик вчера – избили его кухарки! Черпаками по голове били в советской кухне. Надоел им старик своей миской, нытьём, дрожаньем: смертью от него пахло. Теперь лежит покойно – до будущего века. Аминь. Лежит профессор, строгий лицом, в белой бородке, с орлиным носом, в чесучовом форменном сюртуке, сбереженном для гроба, с погонами генеральскими, с серебряной звездочкой пушистой – на голубом просвете.

“Солнце мертвых”

Своего бывшего ученика Леонида Андреева, скончавшегося в финской эмиграции в сентябре 1919-го, старый учитель все-таки пережил на два с половиной года…

Глава третья

Он, она и водка[15]

Почему Петербург?

Осенью 1891 года Леонид Андреев поступает на юридический факультет Санкт-Петербургского Императорского университета. Почему? Казалось бы, орловцу было разумнее выбрать Московский университет. Это и ближе к родным, и жизнь в Москве дешевле. Наконец, в Москве существовало крепкое орловское землячество, всегда готовое оказать помощь студенту из родных мест.

Да и сам Андреев, судя по дневнику и письмам лета 1891 года, склонялся в сторону Москвы. Петербург пугал его своей холодной, чиновничьей атмосферой, которая ему, “пушкарю, проломленной голове”, была не по душе и не по темпераменту.

В беседе с Василием Брусяниным, состоявшейся еще при жизни писателя, его матушка отвечала на этот вопрос уклончиво. Она либо лукавила, либо основательно забыла о том, что тогда произошло на самом деле.

– Кончил Леонид гимназию, и задумалась я о дальнейшем… В университет хотела отдать во что бы то ни стало, а денег не было, да кроме того подрастали и учились еще три брата Леонида да две сестры. Заложила и дом, и землю и отправила его в Петербург…

– Почему же так?

– Трудно объяснить! Жил и только мечтал о Петербурге. Влекло его в шумную столицу, а тут орловцы, студенты и курсистки подогревали решимость. Поехал в Петербург и на первых порах поголодал изрядно. Знакомых в Петербурге – никого, а наши орловцы в большинстве тоже были все люди необеспеченные. Поступил он на юридический, поголодал и решил перекочевать в Москву.

Но какие такие орловцы, студенты и курсистки во множественном числе, подогревали его решимость отправиться в Петербург? Студентов мы не знаем, а вот курсистка была. Но только одна. Ее имя – Зинаида Сибилева.

Первая любовь

О ее жизни мало известно. Между тем в ранней судьбе Андреева она сыграла огромную роль. Она была одной из четырех женщин[16], без которых нельзя представить его жизнь. Зато из дневника Андреева мы точно знаем дату начала их романа – 14 августа 1889 года.

Это был тяжелый для семьи год. Напомним, в мае умирает Николай Иванович Андреев. Леонид не выдерживает переходные экзамены в седьмой класс и остается учиться на второй год. Отныне он – старший мужчина в доме и вынужден искать заработок, продолжая учебу в гимназии.

И в это самое время он серьезно влюбляется.

Год рождения Зинаиды точно неизвестен, но скорее всего она была полной ровесницей Леонида, если закончила гимназию на год раньше него, остававшегося на второй год.

Она воспитывалась в обеспеченной семье. Ее отец, Николай Евграфович Сибилев, был известным в Орле присяжным поверенным. У Зинаиды были три сестры и брат. Больше о ее происхождении ничего не известно.

В истории отношений Леонида и Зиночки (Зинурочки, как он называет ее в письмах) было много странного и до сих пор не проясненного.

Судя по воспоминаниям Зои Пацковской, Леонид считался в гимназии “донжуаном”. Однако не он, а она была опытнее его на любовном фронте. Уже в первом известном письме к ней Андреева упоминается некий И.И., с которым у Сибилевой уже был роман. Письмо написано через три дня после ее отъезда “на урок”. (Вероятно, поехала репетиторствовать в какое-то имение.) Начиная с этого послания и во всех следующих, написанных во время разлук с ней, он не скрывает ревности, связанной с ее бывшими и еще возможными любовными связями.

Вот запись в его раннем дневнике:

Зинаида сказала мне такую вещь, касающуюся своей прошлой жизни, что я просто не могу ей верить, не могу представить ее себе – а когда верю, страшно тяжело бывает. Как-то обидно становится за все свое прошлое…

Зинаиде в то время было не больше девятнадцати лет.

Во втором письме Андреева, написанном на следующий день после первого, упоминается еще и М.И.

Это – Михаил Иванович, их орловский знакомый, бывший студент, исключенный из университета, и политический ссыльный, пользовавшийся авторитетом среди орловской молодежи.

Ты мне говорила про И.И. и М.И; я хочу знать про них всё, а то эта полунеизвестность мучает меня страшно.

Конечно, молодого Андреева легко заподозрить в беспричинной ревности. Но что-то было еще, связанное не с ним, а с самой Зинаидой. В этих вопросах она была явно старше Леонида. На протяжении всего их романа он находился в ее психологическом подчинении. В том же дневнике 1892 года он признается:

И меня жизнь отдала силой любви во власть, не скажу пошлой, низкой женщины, но женщины посредственной, женщины, не имеющей ровно никакого продуманного и ясно сознанного идеала, живущей в смысле ума почти животной жизнью. Вся жизнь ее сплетена из одних побуждений чувства, в широком смысле этого слова, без малейшей примеси разума. И в этом заключается и сила Зинаиды, и гибельное влияние этой силы.

Важную роль в их отношениях сыграло и то обстоятельство, что, отстав от Зинаиды в учебе на один год, Андреев продолжал ходить в гимназию в Орле, когда она уже жила в Петербурге и посещала женские курсы, вливаясь в целую армию девушек из провинции, которые после окончания женских гимназий стремились к продолжению образования и обретению профессий, до этого доступных только мужчинам. Это была заря российского феминизма, главным достижением которого тогда стали женские Бестужевские курсы в Петербурге (среди их учениц Зинаиды Сибилевой не было).

Одной из первых русских феминисток (впрочем, такого понятия тогда еще не существовало) была княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932), уроженка Орловщины и первая в России женщина-хирург. В начале девяностых она посещала частные медицинские курсы Петра Лесгафта, проходившие на его квартире. Леонид и Зинаида были знакомы с ней еще по Орлу. В Петербурге Вера Гедройц открыла частный пансион для девиц. При этом пансионе и проживала Сибилева до приезда Андреева. Так что, вероятнее всего, именно эти курсы Лесгафта на Фонтанке, 18 она и посещала.

Письма Андреева к Сибилевой из Орла в Петербург оставляют трогательное, но жалкое впечатление. Он жалуется ей на одиночество, хотя живет в большой и дружной семье. Тут же просит у нее прощения за эти жалобы и снова жалуется, ища поддержки у девушки, которая находится за тысячу верст и непросто устраивает собственную судьбу в чужом городе.

Именно в это время Андреев начинает пить. В состоянии опьянения он сочиняет и посылает ей стихи, написанные верлибром. Это первый известный опыт его литературного творчества.

Мы оба и к правде и к свету стремимся, хорошие люди мы оба – но в иных условиях жизни родилась ты, иная среда воспитала тебя – и нет у нас ничего общего… (?) Я – плебей: весь многовековый вымученный опыт моих предков, рабов и холопей, передал мне одно лишь смиренье пред всем: пред жизнью, пред начальством во всех его видах, пред страстями… Я смерти боюся, свободы не знаю, скованный вечно наследьем отцовским – холопскою кровью…

Но почему он плебей? Он вырос в семье банковского служащего, уважаемого в Орле человека, на свои средства построившего лучший в Пушкарской слободе дом. Видимо, в семье Сибилевых это не было веским аргументом. Во всяком случае, отец Зинаиды выбора дочери не одобрил.

Действительно, одному лишь, пожалуй, хождению моему в дом Сибилевых можно приписать мое замечательно быстрое охлаждение и ту каторгу, а не жизнь, какую терпели оба мы с Зинаидой до самого ее отъезда на урок. Положительно враждебная мне атмосфера сибилевского дома с ее Николай Евграфовичем, сгорающим от бесплодного желания сбросить меня с лестницы, с сестрами, вечно иронизирующими…

Тем не менее это не мешает ему приударять за сестрами Зинаиды Натальей и Варварой, чтобы вызвать ее ответную ревность. Он ведет себя как абсолютный подросток. Например, в знак преданности Зинаиде и чтобы “пресечь себе все пути к измене”, он “совершенно остригся и обрился”. Результат был плачевный. “Мама, так та чуть не плачет, на меня глядя, а Андрюшка (младший брат. – П.Б.) совсем не узнает. В гимназии еще не видали; я и показываться боюсь; засмеют, подлецы”.

Ему тогда было уже 20 лет.

В это время Зинаида планирует приезд на каникулы и сообщает о намерении “жить на одной квартире”. Он отвечает: “Вашими бы устами, Зинаида Николаевна, да мед пить”.

Это написано еще до смерти отца Сибилевой. Она случится четыре месяца спустя и окажется такой же внезапной и скоропостижной, как смерть отца Леонида. Но к тому времени роман между влюбленными зайдет уже далеко.

Неизвестно, какие моральные устои царили в семье Сибилевых и что говорили об этих отношениях в семье Андреевых, но сексуальная связь между Леонидом и дочерью присяжного поверенного не была ни для кого секретом. Отцу Зинаиды не нравился Леонид, Анастасия Николаевна не любила подругу сына. Но гимназист и курсистка оставались ночевать друг с другом в обеих домах совершенно открыто.

С самого августа ни один вечер не проходил у нас без “акта любви”, и этот акт повторялся раз до трех-четырех. Вскоре провожание домой (да надобно заметить – я раза два или три ночевал у нее и тогда уж, конечно, почти всю ночь не спал) заменилось тем, что Зинаида стала оставаться ночевать у нас, и я тогда опять-таки не спал все ночи.

Вместе с учебой в гимназии, работой репетитором и рисованием на заказ (в том числе скабрезных рисунков, до которых были охочи орловские купцы и мещане), любовь “на износ” привела его к нервному истощению: “…нервная система моя пришла в окончательное расстройство: я говорил, почти не сознавая, что говорю, делал всё, ходил – как пружинный автомат”.

Родственница Андреева Софья Панова утверждала, что сексуальная связь между Леонидом и Зинаидой началась еще раньше, во время учебы в гимназии в старших классах, и что Сибилева тайно от своих родителей делала аборт.

Мы не знаем, как относилась к этому всему Зинаида. Но Леонид после ее отъезда в Петербург страдал серьезно.

Его брат Павел пишет:

“Любовь его, поскольку я знаю, ни в этот период его жизни, ни после никогда не была особенно радостной; в сущности она всегда носила драматический характер. В любви он был очень требователен и эгоистичен, как и вообще в жизни. От женщины, с которой его связывала любовь, требовал полного самоотвержения и подчинения своей личности…”

Но выходило ровно наоборот. Зинаида в столице живет насыщенной жизнью, на которую он, оставшись в Орле, никак не может повлиять. А ведь он уговаривал ее не ехать в Петербург! (Против этого был и ее отец.) Можно только догадываться, с каким выражением лица подруга Гедройц читала письмо своего орловского любовника, где он объяснял ей разницу между мужской и женской изменами:

Не забывай, деточка, что мы с тобой природой и жизнью поставлены в совершенно различные условия. Если изменяет мужчина, то он ровно ничего не теряет (не говорю о нравственности); даже его фонды поднимаются в глазах других, и он на 50 % выше ценится, тогда как женщина теряет и репутацию и свою цену, становясь вещью легко или даже общедоступною. Ведь ты знаешь, что всякий мужчина слегка презирает отдавшуюся ему женщину, хотя бы он и любил ее и хотя бы она также по любви отдалась ему.

И это пишет человек, который в других письмах слезно жалуется на невнимание с ее стороны и не может скрыть ревности к любому мужчине, оказавшемуся с ней рядом.

Гордый бедный

Но что больше всего угнетает Андреева и в чем он признается своей подруге – это бедность, из которой не видно выхода. Он не может привыкнуть к ней. Он, Герцог, красавец, баловень родителей, вынужден унижаться перед каждым работодателем, чтобы прокормить семью. А в ней, кроме матери, пятеро несовершеннолетних сестер и братьев.

Иногда у него нет денег на почтовую марку, чтобы отправить письмо возлюбленной, а пишет он ей гораздо чаще, чем она ему. Его “тянет к роскоши, к обществу, к жизни привольной, широкой”. А он задолжал сторожу 60 копеек за пирожки и теперь боится показаться в гимназии, потому что отдавать нечем.

Тяжело, Зиночка, быть бедным, ой как тяжело. Все тебе господа – и всем ты раб…

Пью оттого, что скучно и гадко. В умственном отношении совсем швах: ничего не читаю и поглупел. Стали удивительно часто появляться припадки бешенства, подобные тому, какой был на Рождество, когда я с Ильиным[17] поссорился. В общем, ужасно скверно. Не дождусь того времени, когда буду жить с тобой вместе, а то пропаду ни за грош.

Припадки бешенства станут проблемой на всю жизнь.

Об одном из таких припадков Андреев рассказывает в письме к Зинаиде. Он старается говорить об этом с юмором, но получается не очень весело.

Поехали на лодке; пили много, а я больше всех; часам к 11 я впал в бешенство… Картина 1-я. Я, освещенный заревом костра, стою с оскаленными зубами, с дикими глазами и говорю речь; красная рубашка с засученными рукавами и расстегнутым воротом и бутылка, которую я держу в руке и грожусь убить всякого, кто подойдет, – делает меня действительно страшным. Речь же произнесенная начинается так: “Вы все, подлецы, мать вашу… своей пошлостью и тупостью заели мою жизнь…” и так далее…

Картина 2-я. Я разношу всех; паника; Шлеммер[18], спасаясь от меня бегством, переплывает реку; Арбузов забирается в какой-то ров.

Добираюсь до лодки, в которой сидят Лещинский и Плотников, и топлю лодку купно с пассажирами. Антоныч кричит: “Спасите, спасите!..”, но, к счастью, оказывается мелко.

Он продолжает пить и во время экзаменов и сам удивляется, что получает за них “хорошо” и “удовлетворительно”.

После экзамена мы все опять пили в Городском саду. И вчера пили. И нынче пить будем.

Гартман и велосипед

На выходе из гимназии Андреев не похож на того “мажора”, каким он был в начале учебы. Внезапно свалившаяся бедность и нервный роман с Зинаидой сильно повлияли на него. Учеба, работа, бессонные ночи, пьянство с безобразными выходками и вместе с этим постоянная тревога за свое и своих родных будущее.

Все это и формировало мировоззрение будущего писателя, тот его “космический пессимизм”, который станет загадкой для критиков и исследователей его творчества.

Не столько книги формировали, сколько сама жизнь.

А я, деточка, опять начинаю в гартмановщину и шопенгауэровщину погружаться, хотя никого из сих славных философов и не читаю – так чтой-то от плохой жизни пессимизм обуревать начинает… Война всех против всех! – вот соль жизни, квинтэссенция соломоновской мудрости! К черту разум, к черту развитие с его дурацкими требованиями и претензиями. Будь животным, как и должно, ешь, пей, люби и веселись, пользуйся минутой и забывай о завтрашнем дне – вот философский камень, который я так глупо искал в книгах. И плюй на все!

“Величайшим актом мудрости”, пишет он Сибилевой, является самоубийство. Буквально по Фридриху Ницше: “если тебе не удалась жизнь, то удастся смерть”. И все-таки целью своей жизни он ставит не добровольный уход из нее, а свободу, “отчасти внешнюю, а преимущественно внутреннюю, ту свободу духа, которая дается изучением самого духа”. Поэтому “с усердием” читает “все, касающееся человека со всеми недостатками его психической и физической организации”.

“Свободу внутреннюю” ищет в книгах, а находит, увы, в водке. Она становится способом выхода из жизни, полной тягот и ограничений, в такое состояние, где нет тормозов. Однако внешне это выливается в пьяное безобразие. Воспоминание о нем мучает на следующий день и снова заставляет пить.

Это порочный круг.

Спасение он видит в Зинаиде, которую любит “как отца” или “как сорок тысяч братьев”. Но при этом орловский Гамлет еще не понимает, насколько его любовь эгоистична и не устраивает такую же, как он, эгоистку. Коса нашла на камень. Годовая разлука только отсрочила неизбежный разрыв.

А пока, чтобы отвлечься от забот о пропитании семьи, любовных терзаний и книжного пессимизма, он покупает себе… велосипед. Поступок эксцентрический по орловским меркам! И не только орловским. Примерно в это же время, в середине девяностых годов, на седьмом десятке лет велосипедом обзаводится его кумир Лев Толстой. Он раскатывает на нем по Ясной Поляне с седой развевающейся бородой, к изумлению своих крестьян.

Правда, велосипед Андреева не был похож на чудо современной техники, которое Толстой приобрел за 200 рублей у британской фирмы The Rover J.K.Starley & Co. Ltd. Заднеприводной, с цепью, каучуковыми шинами и специальным футляром для ремонта, этот велосипед отличался от нынешних двухколесников только наличием регистрационного номера под сиденьем, который полагался тогда для любых видов технического транспорта.

Велосипед же Андреева был старой конструкции.

Брат Павел вспоминал:

“Переднее колесо было очень большое, в рост почти человека, а заднее маленькое… Сколько он на нем передавил на улице кур, цыплят, а однажды наехал на пьяного мужика, которому сильно поранил лицо. Пришлось откупиться от него тремя рублями денег. Ребята разбегались в разные стороны, когда он сломя голову мчался на нем по улице, а старухи крестились и вслед посылали разные пожелания: «У, чтоб тебя леший взял, прости Господи!»”

Сам Андреев в дневнике утверждал, что откупился от пострадавшего двумя рублями. Но это была не самая тяжелая потеря. Несмотря на старую модель, велосипед стоил недешево, и прихоть Леонида была одной из причин, по которой Анастасии Николаевне пришлось заложить их дом.

Проклятый петербург!

Недаром он заранее ненавидел Санкт-Петербург. Чуяло его сердце, что там ему будет плохо, а скучный провинциальный Орел еще покажется потерянным раем.

Отправился он туда исключительно ради Сибилевой, душой вовсе не желая этого переезда. Буквально накануне он все еще колебался в своем выборе.

Ты, Зиночка, говоришь, что скоро мы с тобой будем жить в Петербурге. Едва ли, голубчик: ненавижу я твой Петербург страшно, и все симпатии мои на стороне Москвы, гостеприимной и радушной, Москвы, где все товарищи мои бывшие, где и побунтовать можно, и попить и погулять… И начальства в Москве меньше и не такое начальство, как в Питере, где студентов начеку держат.

Она одна была инициатором его переезда в город, который отнял у него больше года жизни и почти никак не отразился в его раннем творчестве, если не считать двух очень мрачных рассказов “Город” и “Молчание”.

В рассказе “Город” два персонажа. Служащий коммерческого банка по фамилии Петров и второй – без имени и фамилии. Они встречаются один раз в год на Пасху, когда приходят с визитом в дом господ Василевских. Они даже не представляются друг другу и при встречах обмениваются двумя-тремя словами. Оба без лиц и характеров. Просто служащие, жители огромного Города, у которого нет названия, но о нем несложно догадаться.

Петров боится Города, и больше всего – днем, “когда улицы полны народа”. Он гуляет по нему только ночью.

В основу рассказа “Молчание” лег реальный случай – самоубийство дочери орловского священника Андрея Казанского. Одиннадцатого августа 1871 года в церкви Михаила Архангела он крестил новорожденного Леонида Андреева.

В этом рассказе дочь провинциального попа Вера против воли отца уезжает в Петербург, переживает какое-то горе, а вернувшись, впадает в молчание и бросается под поезд. В разговоре с ней отец Игнатий во всем винит проклятый Петербург:

– Против моего желания поехала ты в Петербург – разве я проклял тебя, ослушницу? Или денег тебе не давал? Или, скажешь, не ласков был я? Ну, что же молчишь? Вот он, Петербург-то твой!

О. Игнатий умолк, и ему представилось что-то большое, гранитное, страшное, полное неведомых опасностей и чуждых, равнодушных людей. И там, одинокая, слабая, была его Вера, и там погубили ее. Злая ненависть к страшному и непонятному городу поднялась в душе о. Игнатия и гнев против дочери, которая молчит, упорно молчит.

Петербург не обманул его худших ожиданий. Сразу возникли проблемы с зачислением в университет. Орел был приписан к Московскому учебному округу. При поступлении в государственные гимназии и высшие учебные заведения родители поступающих подписывали свидетельство о благонадежности своих детей и обязательстве наблюдать за ними. Живущая в Орле мать Леонида сделать это не могла. На страницах дневника Андреева упоминается “какое-то поручительство”, которое помогло ему в этой ситуации.

Были вопросы и к аттестату зрелости. В архиве Петербургского университета Николай Фатов обнаружил “Дело” Леонида Андреева, где сказано (отпечатано на листе писчей бумаги, набранное курсивом вписано от руки):

Предъявитель сего, Леонид Николаевич Андреев, сын частного землемера, родившийся 9 августа 1871 года, православного вероисповедания, по окончании курса в Орловской гимназии с аттестатом зрелости, из которого видно, 1) что на основании наблюдений за все время обучения его в гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ удовлетворительная, прилежание удовлетворит., и любознательность удовлетворител. (далее оценки по всем предметам, где семь “троек”, две “четверки” и единственная “пятерка” по русскому языку и словесности. – П.Б.), поступил в число студентов ИМПЕРАТОРСКОГО С.-Петербургского Университета в августе месяце 1891 года.

Возможно, спасла отличная оценка за поведение.

Но разумеется, обучение было платным. Стоимость учебы в университетах того времени была невелика – порядка 50 рублей в год плюс взносы за специальные курсы отдельных преподавателей. По окончании пятилетнего обучения юрист с дипломом окупал эти затраты менее чем за полгода. Но до диплома надо было дожить. Иногороднему студенту нужно было снимать комнату, чем-то питаться, покупать одежду, платить прачке, извозчикам… Не говоря уже о тратах на разные “удовольствия”, что в случае Андреева, приехавшего жить с молодой женщиной, было неизбежно.

В 1898 году, через пять лет после разрыва с Зинаидой, Андреев напишет рассказ “Розочка”, который он не закончил и никогда не печатал при жизни. Персонажи этого рассказа – бедный студент и его девушка по имени Марочка. В Марочке легко узнать Сибилеву, тем более что в черновике автор в забывчивости не раз называет ее Зиной. Марочка – крайне легкомысленная особа с капризным характером. Она совершенно не умеет считать деньги. Полученные студентом “из дому” деньги она распределяет очень быстро.

Я прямо-таки поражен был той быстротой, легкостью и решительностью, с какой она в каких-нибудь четверть часа распределила сорок рублей. Мы сидели в ее комнатке, ели колбасу, пили крепкий чай с дорогими, шоколадными конфектами (а перед этим мы пили чай по-китайски – без сахару) и рассуждали. Т. е. рассуждала (?) собственно она, а я только удивлялся. Оказалось прежде всего, что сорок рублей – вовсе уже не такие большие деньги. Было решено (??) так: пять рублей мы кладем в фонд (следующая вероятная получка предстояла месяца через два), десять рублей употребляем на встречу праздника; на остальные двадцать (пять рублей уже куда-то исчезло) я покупаю летнюю шинель (подержанную, за 10 целковых), а она себе шляпку.

Но от кого он получал эти деньги? Когда Леонид переехал в Петербург, они с матерью поменялись ролями. Если раньше семья сидела на его шее, то теперь он вынужденно сел на шею матери. В Орле было нетрудно найти частные уроки, а его художественный талант ценился среди невзыскательной орловской публики. Но в Петербурге, переполненном такими же бедными студентами, на место репетитора была жестокая конкуренция, а в его любительских способностях рисовальщика никто не нуждался.

В Петербурге Леонид впервые оценил героизм матери. Об этом есть трогательная запись в его дневнике:

Самая скверная сторона бедности – это ежеминутная забота о хлебе насущном, постоянная мысль о том, как бы здесь вывернуться, как бы достать где-нибудь деньжонок, как бы ухитриться на 30 к. устроить обед на 7 душ – эта сторона была мне незнакома. Я трудился, получал деньги, отдавал их матери – остальное меня уж не касалось. Я свое дело сделал – а там пусть она как хочет. Был обед – я даже не замечал, что он есть, до того бывал уверен в нем; не было – я кипятился иной раз, иной раз смеялся и голодал с чувством даже некоторого удовольствия… Благодаря этому я находился в блаженном неведении по части жизненных продуктов, и нисколько, конечно, не думал интересоваться, 10 или 9 копеек стоит фунт говядины.

Вообще цены деньгам я совсем не знал. С каким, помню, жаром приходилось мне иногда доказывать матери, что эти 20 к., которые мне необходимы на какую-нибудь прихоть, и не деньги даже. Ну что такое на самом деле 20 коп.? Пустяки, ничтожные пустяки, о которых и говорить-то нечего! Да, и вот только теперь, в Петербурге, понял я, что стоят эти 20 коп.

Едва приехав в Петербург, Андреев начинает тосковать по жизни в Орле, на которую совсем недавно в письмах к Сибилевой горько жаловался. В Орле было скучно и голодно, но не холодно. Столица же повернулась к нему, во-первых, своей бюрократической, а во-вторых, полицейской стороной.

Вот уже полторы недели, как я в Петербурге…

Впечатления! Можно в Орле прожить год и не испытать их столько, сколько испытал я их здесь за немногие дни. И нечего греха таить – мало хорошего узнал я здесь. Университет, который в настоящее реакционное время можно назвать совершенствованной, поправленной и дополненной Гимназией; Университет, который сперва отказывает мне в приеме вследствие дурной характеристики, а затем так же резонно принимает меня благодаря какому-то поручительству; полиция, всем заведывающая, все пронюхивающая, ибо она свой нос сует повсюду; полиция, следящая не только за поступками человека, но и за его мыслями, и не за теми только мыслями, которые воплощаются в свою естественную форму – слово, но и за теми, которые еще не являлись на свет Божий. Боишься не только говорить, но и думать. Каждую минуту над тобой висит дамоклов меч в виде дворника, подозрительно оглядывающего твою комнату, в виде городового, с подозрением провожающего глазами всякого студента. Я ничем не гарантирован, что даже этот дневник, которого я не даю в руки и близким мне людям, не попадет в грязные лапы какого-нибудь околоточного или сыщика.

Проклятый Петербург!

Наверное, здесь многое преувеличено. Едва ли сыскной полиции было дело до никому неизвестного студента из Орла. Тем более что за год с небольшим учебы в Петербурге он политикой не занимался. В свидетельстве, выданном при отчислении, сказано: “ни в чем предосудительном в стенах Университета замешан не был”.

Но то, что ему на первых порах докучали дворники, – это правда. Дворники были значительными людьми. Они не только мели улицы и дворы, разносили дрова по квартирам, но и выполняли охранные и надзорные функции, действуя заодно с полицией. Поскольку Андреев из-за бюрократических проволочек не сразу получил в университете вид на жительство, он первое время подвергался “ежедневным нашествиям докучливого дворника”.

Андреев оказался в столице не в лучшие для студентов времена. Хотя со времени убийства Александра II прошло уже больше десяти лет, а до первой всероссийской забастовки студентов 1899 года было еще далеко, любой студент одним своим внешним видом внушал полиции подозрение. Опознать же студента было несложно – достаточно взглянуть на картину 1881 года Николая Ярошенко “Студент”. И Леонид Андреев не был исключением.

Лекции тоже не пришлись ему по вкусу. Он не увидел в них какого-то нового смысла, в сравнении с учебниками. Да и сами лекторы ему не понравились.

В Гимназии нам задавали уроки, а здесь читают лекции. Не в силах я именно понять, в чем преимущество чтения лекций перед задаванием уроков. Не в том, что я в одном случае вижу мертвые буквы, а в другом слышу живое слово? Но насколько я пока слыхал это живое слово, для меня много интересней и весомей мертвая буква. Прежде всего некоторые профессора представляют собой только говорильные машины и притом дурной системы, так как постоянно заикаются и хрипят. Другие же, наоборот, слишком показывают, что они люди, и так кривляются и гримасничают на своих кафедрах, что напоминают или шутов, или одержимых бесами.

Из всех преподавателей в дневнике упоминается только историк и социолог Николай Иванович Кареев (1850–1931), читавший курс по философии истории. Однако и на ней Андреевым “овладела такая сонливость, как будто неделю не спал”.

Но все эти стенания и жалобы молодого Андреева не стоит понимать буквально. Здесь важен не текст, а контекст. Он приехал в Петербург не ради университета. Он приехал ради жизни с Зинаидой. Он надеялся, что она выведет его из душевного и нравственного тупика, в котором он пребывал в последний год жизни на родине. И еще была надежда, что совместная жизнь и учеба в университете спасут его от пьянства.

Он ошибся и в первом, и во втором. Причем понял это чуть ли не с первых дней пребывания в Петербурге.

Болван

Андреев прибыл поездом на Николаевский вокзал в один из последних дней августа 1891 года и прямо с вокзала отправился к Зинаиде. Она жила в маленькой комнатке в мезонине на 6-й линии Васильевского острова, в доме, где находился пансион Веры Гедройц. Летом того же года Леонид и Зина гостили в имении ее родителей в Орловской губернии. Уже тогда, еще до переезда в Петербург, Андреев из разговоров с Зиной мог почувствовать силу влияния этой женщины на свою подругу.

Жилище, в котором временно оказался Андреев, он опишет в рассказе “Розочка”:

Помещалась Марочка в мезонинчике, составлявшем нашлепку на громадном трехэтажном доме, с окнами, выходившими на двор, где частенько начали появляться шарманщики и певицы, которых мы с ней слушали в приоткрытую фортку.

– Любила я, штрадала я, – А он, подлец, – забыл меня!

Сибилева вела уроки по математике с ученицами пансиона и получала за это бесплатное жилье и пропитание. Леонид же оказался здесь в качестве гостя не то чтобы незваного, но и не слишком желанного. Он сразу понял это. Жить молодому человеку среди девиц было не слишком уютно, и уже через неделю они переехали в съемную квартиру на Малом проспекте Васильевского острова. Она была дорогой и, как пишет Андреев в дневнике, “дрянь ужаснейшая”.

А уже через месяц они разъехались. Зинаида вернулась в пансион, а Леонид снял комнату на 4-й линии острова.

Вчера мы с Зинаидой разделились. Мы убедились и взаимно убедили друг друга, что наша совместная жизнь обходится очень дорого – в денежном отношении конечно, а я думал про себя, что и в моральном тоже… Разделом я доволен: мне слишком надоело мучиться из-за Зинаиды, и в этом разделе я вижу средство уменьшить количество этих мучений. Кроме того, я в нем вижу шаг к разрыву. Как бы ни хотела часто ходить ко мне Зинаида, связь, которая у нас главным образом состояла в сожительстве, будет порвана.

Между его приездом в Петербург и этой записью прошло чуть больше месяца.

Болван! Вот с нынешнего дня мое настоящее имя. Заслужил я его, тысячу раз заслужил, скажу без лести, и заслужил тем, что глупо, как 8-летний ребенок, поддался речам Зинаиды и поехал с ней и для нее в Петербург. Теперь я плачусь за это, сильно плачусь – и поделом, конечно. Пришлось мне испытать теперь то, что еще никогда не испытывал, пришлось ознакомиться с чувством человека, считающего себя лишним.

Вера Гедройц

Вставшая между Андреевым и Сибилевой Вера Гедройц была женщиной незаурядной. Одной из тех, что не просто участвуют в истории, но творят ее.

Она происходила из знатного литовского княжеского рода. За участие в польском восстании 1863 года ее отец был лишен российского дворянства, отправлен в Самарскую губернию, а затем семья Гедройц перебралась на Орловщину, где у них было имение Слободище. Здесь в 1870 году и родилась Вера.

Девочка росла с независимым характером. Ее даже исключали из гимназии за поведение, но потом восстановили. Еще в гимназии она прочитала запрещенный роман Чернышевского “Что делать?”, оказавший на нее огромное влияние и подсказавший путь к женской независимости, которой через фиктивный брак добивается главная героиня, тоже носящая имя Вера.

Одновременно еще подростком она увлеклась медициной под руководством заводского фельдшера из соседнего села Любохне (ныне Брянская область). Увлечение медициной было связано с трагической смертью ее любимого брата Сергея, чьим именем она потом станет подписывать свои литературные опыты.

После окончания гимназии отец отправил ее в Петербург, где она стала посещать медицинские курсы Петра Лесгафта и сочинять свои первые стихи.

На ее квартире собирался кружок революционной молодежи. Они коллективно читали социал-демократическую литературу и писали прокламации для рабочих и студентов.

В 1891 году похороны публициста и литературного критика Н.В.Шелгунова переросли в митинг с революционными лозунгами. Участвовавшая в нем Гедройц была арестована, но после допросов серьезных улик на нее не нашли.

По совету Лесгафта Вера решила продолжить медицинское образование, но это было возможно только за границей. В 1894 году она фиктивно вышла замуж за капитана Белозерова, получила паспорт и, обманув полицию, уехала в Швейцарию. Не без труда она поступила на медицинский факультет Лозаннского университета и занялась изучением хирургии под руководством знаменитого швейцарского хирурга Цезаря Ру.

В Лозанне Вера познакомилась с девушкой по имени Рики Гюди, с которой у нее начался серьезный роман. Когда Гедройц вернулась в Россию, она надеялась, что Рики приедет за ней, но ее не отпустила семья.

В России Гедройц, будучи дипломированным хирургом, работала врачом в небольших заводских больницах. Только в 1903 году она подтвердила квалификацию врача, выдержав экзамены в Московском университете. Но уже в 1902-м она принимала участие в III Всероссийском съезде хирургов, где ее работу высоко оценили коллеги-мужчины.

В начале Русско-японской войны Гедройц отправилась на фронт и работала полевым хирургом на передовой. Она участвовала в кровопролитном Мукденском сражении, где занималась эвакуацией раненых, за что была награждена медалью “За храбрость”. Вернувшись с фронта, продолжала работать хирургом в заводских больницах.

В 1909 году в Петербурге на открытии одной из клиник Гедройц познакомилась с дворцовым терапевтом Евгением Боткиным, тем самым, который в 1918 году был расстрелян вместе с царской семьей в Екатеринбурге. Боткин представил ее императрице Александре Федоровне. Та пригласила ее работать в госпиталь Царского Села, где Гедройц возглавила хирургическое и акушерское отделения. Во время русско-германской войны в Царском Селе организовали лазарет для раненых, где операции проводила Гедройц, а сестрами милосердия трудились сама императрица и две ее старшие дочери Ольга и Татьяна.

После отречения императора в феврале 1917 года и ареста царской семьи Гедройц снова отправилась на фронт, где продолжала работать полевым хирургом. Но еще до начала войны она стала выпускать свои книги стихов под псевдонимом Сергей Гедройц и познакомилась с многими известными поэтами Серебряного века. В 1912 году 26-летний Николай Гумилев, которого она лечила от малярии после возвращения из Африки, посвятил 42-летней Гедройц стихотворение “Жестокой”. Это редчайший пример признания в любви мужчины женщине лесбийской ориентации.

В советское время Гедройц жила в Киеве и работала в клинике Киевского медицинского института, где читала курс по детской хирургии. Здесь она скончалась от рака, оставив после себя более 60 научных работ.

Едва ли между Гедройц и Сибилевой было что-то, выходящее за рамки дружбы. Вера и Зина были почти ровесницами, Вера старше на один год. Точно неизвестно, ревновала ли Вера свою подругу к Андрееву, но он ревновал Зину к Гедройц очень серьезно! Этим можно объяснить злые заметки о петербургской феминистке, рассыпанные в его дневнике. Ведь до этого в письмах к Зинаиде он отзывался о ней положительно.

“В.И. мне очень понравилась, – пишет он в июле 1891 года из Орла, где познакомился с Гедройц. – Скажи, пожалуйста, свойство ли это всех петербуржцев – простота или это только В.И. такая? Удивительно, как я (а ты ведь меня знаешь) легко чувствовал себя с ней, как будто мы уже 200 лет знакомы”.

Приехав в Петербург и на время поселившись в пансионе Гедройц, Андреев убедился в психологической зависимости Сибилевой от ее куда более харизматичной подруги. Возник сложный “треугольник”. Зина пребывает в зависимости от Гедройц, а Андреев целиком зависит от Зины – и потому что безумно влюблен, и потому что никого ближе в этом городе у него нет. Кто-то в этой истории лишний, и возможно, что лишний – это он.

Это был такой удар по его самолюбию, которого он не ожидал! Он пишет в дневнике:

С Верой Игнатьевной на ножах, верней на шпильках; она видит во мне всяческие недостатки, подозревает, что я порчу ее дружеские отношения с Зинаидой, полагает, что я ее, т. е. Веру Игнатьевну, терпеть не могу и т. п., – и конечно, ошибается. В сущности, она думает обо мне столько же, сколько и о китайском богдыхане.

Заканчивая разговор о Вере Гедройц, остается отметить один замечательный факт. По-видимому, ее женские чары были столь велики, что в какой-то момент и Андреев почувствовал себя всерьез в нее влюбленным.

Интересно было бы знать, какое в действительности чувство испытываю я к Вере Игнатьевне. Первое время я вполне искренне думал, что прошло мое увлечение ею – дело давно прошедших дней – и не оставило во мне никакого следа, а теперь так же искренне думаю, что если б Вера Игнатьевна захотела, я давно был бы у ее ног. К счастью, или к несчастью, но знаю, она не хочет и никогда не захочет.

К счастью или к несчастью, но Вера Гедройц, которая в будущем покорит сердце самого Николая Гумилева, не знала, что к ее подруге приехал будущий знаменитый писатель.

Без догмата

Не лучшим образом складывались и его отношения с людьми из нового окружения Зинаиды. И это тоже имело под собой, увы, обидное для него объяснение.

В провинции Андреев был первым. От него сходила с ума не одна купеческая и мещанская дочка. Возможно, интерес к нему Сибилевой объяснялся тем же. Но здесь, в Петербурге, он оказался среди молодых людей, куда более первых, чем он.

На квартире Гедройц собирались юноши политически образованные, с твердыми взглядами на будущее России, которое они видели, конечно же, революционным. Андреев похвастаться этим не мог. Разумеется, как большинство провинциальных гимназистов, он был “либералом”, поругивал Церковь, увлекался Писаревым и Толстым, ненавидел полицейских и проч. Но этого было мало для будущих эсеров, эсдеков и кадетов, какими станут эти молодые люди, когда создадут свои политические партии.

Это была не ущербность, а качество его натуры. Недаром его любимым природным явлением был океан, которого он так ни разу и не увидел в своей жизни, но грезил им еще в детские годы. Главная особенность океана – он всегда изменчив и постоянен только в своей изменчивости. Таким был Андреев.

Познакомился, наконец, с кружком… Впечатлений получил от него много – остановлюсь из них на двух: это было что-то вроде страха. В этих бородатых, сильно фанатичных, нетерпимых людях я увидел что-то особенное, какую-то скрытую великую силу. Я одно мгновение почувствовал себя так, как должен чувствовать себя человек, попавший в клетку хищных зверей, – хотя какой там хищный зверь этот сплошно добродушный О. или вечный младенец Р. И силы-то у них нет, да и будет она не против же меня обращена, а вместе с тем я струсил.

Вторым, наиболее резким впечатлением было сознание, яркое сознание своей беспочвенности. Все они чему-то верят, к чему-то стремятся, цель какую-то видят – один я без веры, без стремлений, без цели. Я не знаю даже, как мне говорить, за что стоять и против чего ратовать. Без догмата! Да, мне смешна всякая вера, всякое увлечение, и приходится верить или делать вид, что веришь, чтобы не остаться одному, чтоб тебя мог понять хоть один живой человек.

Выражение “Без догмата!” – прямой отсыл к одноименному роману польского классика Генрика Сенкевича, который вышел в 1889 году и был переведен на русский язык. Это единственный роман Сенкевича, написанный в форме дневника. Его главный герой, 35-летний мужчина из богатой семьи Леон Плошовски, разочаровавшись в жизни, отправляется в путешествие по Европе и пытается разобраться в самом себе и своих крайне запутанных отношениях с женщинами. В финале Плошовски кончает с собой.

Вот он – герой молодого Андреева! Понятно, почему некоторые письма к Сибилевой он подписывает Твой Лео. Но разница между ними в том, что Плошовски был богатым, а Андреев – бедным. И неслучайно запись в его дневнике заканчивается так:

Единственное, как я думаю, средство, которое могло бы радикально излечить меня от всех моих страданий, – это много, много денег. Сейчас же бы путешествовать!

Голодный студент

Приехав в Петербург, Андреев впадает уже не в бедность, а в нищету. Настоящую нищету.

Все время в голове мысль о деньгах. Как ни стараюсь экономить, плывут, между пальцев плывут. Хотел было ограничить себя касательно еды – да не могу. Аппетит как назло волчий, и как начнет брюхо подводить, не в состоянии терпеть… Пить стал бы, да не на что… Вчера обедал за 10 коп., а нынче совсем не обедал, да и завтра то же придется. Вот когда с голодом познакомимся-то.

Голод – постоянный герой его петербургского дневника. Спустя годы в разговоре с Брусяниным он расскажет об этом осторожно, объясняя свое голодное существование собственной неопытностью: “На первом курсе в Петербурге я даже голодал, не столько, впрочем, от настоящей нужды, сколько от молодости, неопытности и неумения утилизовать лишние части костюма; мне и сейчас стыдно подумать, что я мог два дня ничего не есть в то время, как у меня было две или три пары брюк, два пальто, теплое и летнее, и т. п.”

Но это противоречит воспоминаниям его родственницы Софьи Пановой, которая утверждает, что у Андреева-студента не было не то что двух пальто, а порой и одного, которым приходилось делиться с товарищами. И хотя эти воспоминания относятся к московскому периоду его учебы, когда он с другими студентами снимал номера в гостинице Фальц-Фейна на Тверской, его жизнь в Петербурге уж точно была не лучше московской.

Я как-то разом постиг цену всех вещей в мире, и постиг ее крайне странным образом. Раньше у меня не было критерия ценности, а тут он у меня разом явился, и явился в очень странном виде – в виде очень скверного, грязного обеда у фон Дервиза, за который я платил 20 коп. и который считал чуть не “перлом творения”… И вот на эти гаденькие, хотя с филантропической закваской, обеды я стал переводить все, что мне случалось видеть и покупать. Стоял ли я на берегу Невы и смотрел на снующие мимо пароходы или покупал камаши[19], я думал: а сколько обедов стоит один переезд на пароходе? а сколько обедов можно купить на эти 5 рублей, которые я плачу за камаши? и т. д. Обеды! вот единственная мысль, которая владела мною, что бы я ни делал, куда бы я ни шел.

На какие же деньги он существовал? Постоянной работы у него не было. В дневнике есть только одно упоминание о каких-то заработанных 30 рублях. Мать присылала деньги, когда удавалось заложить ценные вещи из дома. Но у нее самой порой не было 7 копеек на марку, чтобы отправить сыну письмо.

Спасала орловская подруга, тайно в него влюбленная, – Люба Дмитриева. В письма к Леониду она вкладывала то 20, то 30, то 50 рублей. Поначалу это возмущало Андреева. Щадя его самолюбие, девушка отправляла деньги анонимными почтовыми переводами. Но потом он смирился. Убедил себя в том, что Люба ему “как сестра”.

И наконец третьим, самым постыдным в его глазах источником финансирования была Зинаида. Поначалу ей посылал деньги отец, а после его смерти она получила тысячу рублей наследства. Из этой суммы Андреев взял у нее 300 рублей “заимообразно”, хотя оба понимали, что вернуть их, пока он учится, он не сможет. И это было самое неприятное унижение, испытанное в Петербурге.

Водка

Чувствую, давно чувствую, что слишком уже далеко зашел я с водкой и что с каждым лишним днем, проведенным так, как я его провожу, я быстро подвигаюсь к одному из трех концов: сумасшествию, самоубийству или полному нравственному падению. Знаю, что к нему приближает меня каждая выпитая рюмка…

С помощью дневника, который он воспринимает как живое существо и самого близкого собеседника, он пытается выстроить свои, как ему представляется, сложные отношения с алкоголем.

К счастью (так! – П.Б.), хоть через день, но пить приходится. В субботу пил много, нынче пил мало (сравнительно), но все-таки пил. Жалко вот только, что чем дальше, тем больше приходится увеличивать порции для произведения известного состояния… А все-таки лучше, много лучше, как выпьешь. Светлеет в голове, светлее становится поганая жизнь.

В конце жизни в Петербурге Андреев начинает ставить над собой “эксперименты”. За каждой выпитой рюмкой следует запись в дневнике, чтобы проверить, как новая порция влияет на умственные способности и фантазию.

(Оказывается, одурел я не оттого, что пил, а оттого, что мало пил.) Теперь, когда я выпил как раз столько, чтобы в другое время с ног свалиться, я нахожу в себе способность мыслить и писать поистине удивительную. Мыслей столько, что даже писать трудно, не уследишь. И притом: в письме все это бледно чересчур выходит. Вот здесь, по тетради, к сожалению, незаметно антрактов, т. е. тех десяти минут, когда я, выпивши рюмку водки (собственно не рюм-

ку – я сообразил, что из стакана пить лучше), хожу по несколько времени по комнате, мыслю великие мысли (к предмету нынешнего писания почти не относящиеся) и затем, нагулявшись и накурившись, сажусь продолжать дневник. Как жаль, что я задним только умом крепок. Теперь, когда водки уже почти ничего нет, я после каждой рюмки буду оставлять красную строку. Таким образом, можно будет проследить, насколько возрастают мои умственные способности… и сумасшествие… Здесь, читатель, красная строка. Понимаешь? Ах, водка, водка! Великое спасибо тому, кто тебя выдумал. Ну что б делал я, если б тебя не было?

Над этими психологическими экспериментами пьяного Андреева можно было бы посмеяться или, наоборот, заплакать. Но, сам того не зная, он на тридцать лет предвосхищал опыты, которые в двадцатые годы будут ставить над собой французские сюрреалисты, начиная с Ивана Голла и Андре Бретона.

Спустя годы в набросках рассказа “Из записок алкоголика” Андреев вспоминал, по-видимому, реальный факт из своей петербургской жизни – как родители ученика отказали ему от занятий с их сыном, потому что на урок он явился пьяным:

Со мной случилось несчастье. Меня прогнали с урока. Черт его знает, как это случилось, но вчера я сильно напился с утра. Так что-то засосало внутри. Получил я накануне деньги, расплатился за комнату – осталось у меня 5 рублей. Подумал я: 5 рублей! – и напился. Смутно помню, что я проделывал там, на уроке. Корчил, кажется, ученику какие-то рожи, потом чуть не заснул. Володька испугался, позвал мать. Помнится, стоит она передо мною, а я разливаюсь перед ней в жалобных речах и о чем-то плачу. Фу, какая гадость! Давали мне воды с нашатырем, успокаивали, – а сегодня утром письмо – “извините, но… и т. д.”

Судя по дневниковым записям, Леонид в Петербурге, в отличие от своей будущей жизни в студенческой Москве, пил в круглом одиночестве. Так сказать, наедине с дневником. Нигде в его записях не упоминаются какие-либо собутыльники. То ли пили в Петербурге не так, как в первопрестольной, то ли бедность и гордость не позволяли ему находиться в компаниях. Но скорее всего причиной было его тотальное душевное одиночество. В “Записках алкоголика” он вспоминал:

Почему у меня нет друзей, близких, ну просто товарищей? Я студент – антитеза одиночества. А никто вот сейчас не завернет ко мне, ни к кому и я не пойду, даже к тем, которые пьют водку. Чем отталкиваю я от себя этих господ? Я ведь стараюсь быть таким же, как и они. Разговариваю с ними о лекциях, книгах – спорю вот только редко. Вероятно, они чувствуют фальшь в моем голосе. Вероятно, я не могу

скрыть, как все они скучны мне, как мелки их желаньица, детски наивна и мальчишески задорна их вера в этот чертов прогресс. Единственный друг и “собутыльник” – дневник! Нет никакого сомнения, что многие записи в нем были сделаны в состоянии опьянения. На это вынуждены указывать даже научные комментаторы дневника.

Но интуитивно он угадал, что дневник для него является единственным спасением из той “бездны”, в которую он падал и причиной которой были не только тяжелые обстоятельства его жизни, но и особенности его психики.

Беда была еще в том, что в Петербург он приехал уже в разрушенном душевном состоянии, близком к неврастении, что было вызвано и разлукой с Сибилевой, и выпускными экзаменами, и пьянством в Орле. Но Петербург был не лучшим местом для выхода из этого состояния.

Здесь с Андреевым начинает происходить то, что позже психиатры назовут “паническими атаками”, – внезапные приступы тревоги и страха, вроде бы ничем не мотивированные.

Сегодня, например, ходил днем по улицам, довольно пустынным действительно, но не представляющим, конечно, ни малейшей опасности, – и боялся. Боялся и заводских труб – в особенности одной, из которой периодически показывалось пламя; боялся самих черных высоких стен, с заделанными решеткой окнами; боялся и всякого прохожего, но почему боялся, не знаю.

Но кому, кроме него, был интересен этот его “петербургский ужас”? Хотя он был очень похож на “арзамасский ужас” Толстого, который тот испытал в 1869 году, находясь в провинциальной гостинице.

“Арзамасский ужас” станет предметом пристального изучения биографов Толстого и войдет в историю самых важных событий, когда-либо случавшихся со всемирно известными личностями. А страхи молодого Андреева так и останутся его личной проблемой.

Роковая любовь

И наконец главная героиня петербургских откровений в дневнике – это Зинаида Сибилева.

Любимая и проклятая!

В любви Андреева была доля “достоевщины”. Порой в его дневнике Зинаида предстает такой Настасьей Филипповной, героиней романа “Идиот”, “инфернальной” женщиной.

Она, как говорится, меряет всех своим аршином, отвергая то, чего в ней нет, признавая право на существование того, что и в ней существует. В силу всего этого она совершенно не может принимать других людей, и благодаря своему непониманию она должна постоянно мучить их. В этой способности заключается последний элемент ее силы в любви – ибо в любви для нас дороже всего тот, кто больше нас мучает.

Страдают “ужасно”, “чисто сбесились”, “ссоры, ссоры и ссоры”. Но кто виноват – непонятно.

Изменяла ли ему Зинаида? Видимо – да. Причиной жгучей ревности Андреева стал некий А.А., Александр Александрович, студент университета и частый посетитель кружка Гедройц. С ним у Зинаиды возникли близкие отношения, когда Андреев еще заканчивал гимназию.

А.А. вчера огорошил меня заявлением, что он читал часть моих писем; что ему известны все мои мысли, мечты и желания. Зинаида не забыла даже сообщить ему о том, что мать заложила дом, чтобы купить мне велосипед, – и, конечно, придала этому якобы факту очень дурную окраску, хотя бы ей-то давно следовало знать меня и знать, чем был тогда для меня велосипед.

По всей видимости, Андреев узнал об измене подруги, когда они с Зинаидой поселились в съемной квартире.

Не могу писать; пришла Зинаида, она была у А.А. – исполать ей. Жаль, мало пил. Очень, очень жаль. Я сейчас вне себя. Это не значит того, что обыкновенно под этим подразумевают. Я не в бешенстве; если оно и есть, так только потенциальное. Я только уже не владею собой… С ума схожу. Вот сейчас я принял решение: порвать; если не de jure, то de facto мои отношения с Зинаидой… Дело в том, что… я люблю Зинаиду, завтра все забудется, и я опять стану овечкой, которую стригут. Не могу, не могу… Я сейчас качусь по наклонной плоскости. У меня уже конвульсивно сжимается рука, поднимается кулак, чтоб разбить. Едва сдерживаюсь – и едва ли сдержусь.

Как назло, именно в это время ему попадает в руки роман А.И.Эртеля “Смена”, где жена главного героя, идеалиста-аристократа Мансурова, изменяет мужу с модным юристом Роговым. Одновременно в нее безнадежно влюблен другой молодой человек – Кретов. Застав ее с Роговым, он кончает с собой.

Давно ни один роман не производил на меня такого сильного, жизненного впечатления, как роман Эртеля “Смена”. Я сейчас положительно выходил из себя, ругался как сапожник и чуть не плакал. Когда читал то место, где Мансуров уехал в театр, а она отдается, глупо, бессознательно, Рогову. Ах, подлая, подлая! Кретовым я быть уже не могу, а Мансуровым отчасти себя чувствую. Просто не могу я этого переварить. Отдалась! отдалась без любви, под минутным впечатлением, спьяну – а он, этот дурак Мансуров, небось все время только и думал о ней, о подлой. Ух, какая гадость! Не знаю, я б ее убил, убил как собаку.

Единственное средство

Первая попытка самоубийства произошла 15 февраля 1892 года, когда, вернувшись из Орла с каникул, Леонид на студенческой вечеринке напился до бесчувствия и ударил себя ножом в грудь. Но здесь мнения биографов о причине этого поступка расходятся.

Василий Брусянин считает, что Андреев пытался покончить с собой из-за горячего общественно-политического спора, который случился на вечеринке и был разогрет обильной выпивкой.

“Очевидец случая с Андреевым как раз рассказывает о том, что поводов к нервничанью и разного рода эксцессам именно на этой вечеринке было немало. И поводы эти были не личного характера, а отголосок общественной и студенческой жизни. Надо припомнить все, что волновало студенчество в этот вечер, надо знать, что говорилось на вечеринке участниками ее и Андреевым и как эти разговоры воспринимал сам Андреев. Он по-своему воспринял впечатления вечеринки, и результатом пережитого явилась попытка на самоубийство”.

Но с ним не согласен Николай Фатов, утверждая, что такое суждение “в применении к Л.Н.Андрееву, конечно, совершенно неправдоподобно. Яркий индивидуалист, он никогда не мог до такой степени реагировать на «общественную и студенческую жизнь», чтобы ударить себя ножом в грудь”.

Наталья Скороход согласна с Фатовым и с его мнением, что причиной этого поступка была измена Зинаиды. “Это предположение кажется мне вполне правдоподобным, а реакция Леонида – достаточно логичной: уход возлюбленной как будто поставил жирный крест на его петербургских амбициях: ни одна из вершин, покорять которые он отправился в столицу, оказалась «не по зубам» бедному студенту”.

Это похоже на гадание на кофейной гуще. Гораздо важнее очевидный факт – предрасположенность Андреева к самоубийству, что психиатры называют суицидоманией.

Желание покончить с собой возникает у него еще во время учебы в гимназии[20], а в Петербурге многократно усиливается из-за тяжелой и обидной для него жизни.

Если уж быть совсем точным, впервые он пытался зарезать себя не в феврале 1892 года, а годом раньше, еще до поступления в университет. Тогда в Орле отмечали Новый 1891 год. Произошло это в доме Андреевых, где Леонид выпивал со своим одноклассником Ильиным по прозвищу Капитошка:

Помню первый день, ездили мы с ним с визитами. Были у Дмитриевой – какая хорошенькая была Любочка: раскраснелась, руку мне жмет под столом. А я-то, я!.. Недаром после Капитошка передразнивал. А как он, бедняга, перетрусил на Новый год, когда со мной случился припадок бешенства и я начал всё бить… Ведь он тогда насилу у меня кинжал отнял, которым я хотел пропороть себе брюхо, да и то только благодаря тому, что мать явилась ему на подмогу. До сих пор помню его лицо, испуганное еще, с запекшимися губами, когда мы, после этого припадка уже, лежим рядом на кровати, и он с жаром, торопливо объясняет мне свое поведение за этот вечер. А мамочка, бедная мамочка… ведь я тогда ей ногу ушиб… Как она плакала, как умоляла меня успокоиться…

Какой же я мерзавец – просто ужас.

Об этом давнем случае Андреев вспоминает в октябре, когда уже успел испытать все “прелести” петербургской жизни и крушение надежд на счастливую жизнь с Зинаидой. Вспоминает, видимо, неслучайно. Мысль о самоубийстве постоянно присутствует в его записях.

Это idе e fixe, от которой он не может отделаться, да и не пытается, потому что в самоубийстве видит для себя единственный выход из того положения, в котором оказался.

Думал нынче о самоубийстве…

Единственный выход, единственное спасение от несчастья – смерть…

Одна только мать удерживает от самоубийства…

Пуля, пуля и пуля! Нельзя мне, видимо, ее избежать…

И – да. От этого поступка его удерживают только мысли о матери. Не о себе или о Сибилевой.

Смех, еще не красный

В начале декабря 1891 года он уезжает на каникулы в Орел. Судя по дневнику, Зинаида провожала его на вокзале, плакала и просила ей не изменять.

И ее опасения были не напрасны.

В Орле его целью становится воспитанница начальника Витебской железной дороги Женечка Хлуденева (настоящая фамилия Стрежелецкая). Свое влечение к ней он объясняет в дневнике со всей откровенностью:

Не прозы любви хочу я, а ее поэзии. Хочу, как прежде, волноваться от одного взгляда, приходить в восторг или отчаяние от одного слова. Хочу, чтоб один, украдкой сорванный поцелуй заставлял по-прежнему не спать ночи, мечтать о другом поцелуе… не больше! Какой славный я был тогда, когда при мысли о поцелуе у меня не являлось представления о акте, о сопровождающих его сладострастных ощущениях. Поцелуй! все в этом поцелуе, вся жизнь, вся радость этой жизни… А теперь: поцелуй!., а дальше? дальше – корсет, а т а м… и т. д. Как это гадко. Понятно поэтому, что, когда я хочу хоть на миг стать юным и чистым, я думаю не о Зинаиде, а о той же Женичке. Да, и только в любви к такой, совершенно чистой девушке, на которой нет следов тысячи поцелуев, девственное тело которой не запятнано еще прикосновением ничьих рук, я могу – на время, конечно, – найти облегчение, найти то, что даст мне силу жить.

Любовь к Хлуденевой закончилась трагикомически. На новогоднем маскараде Андреев нарядился в костюм китайца и в таком нелепом виде пытался ухаживать за Женечкой, а она смеялась, то ли не узнавая его в маске, то ли нарочно, желая его позлить. Потом эта история станет сюжетом рассказа “Смех”…

Уезжая из Орла, он пишет, что к Жене “совершенно хладнокровен и совершенно разочаровался в ней”.

А в Петербурге все по-прежнему…

Как вспомнишь о том, что дальше ожидает та же несчастная борьба за жизнь, тот же Васильевский остров, те же фонари, улицы, люди…

Случай на вечеринке

Только сведя вместе весь этот комплекс переживаний, можно предположить, что же случилось на студенческой вечеринке. В Петербург он вернулся в начале февраля:

Вот я в Петербурге опять – и вот опять то, чего я так боялся и чего ждал. Один. Передо мною бутылка и рюмка. Я пишу и после нескольких строчек иду прикладываться к бутылке. Дело кончится тем, что я, написавши много патетических глупостей, пьяный, едва добреду до кровати и засну мертвым сном пьяницы или трупа. Зачем это и отчего? Отвечу сперва на второе. Зинаида. Все из-за Зинаиды.

Она не приходит. И на следующий день, и потом…

Он пьет без закуски, чтобы быстрее опьянеть. И ему даже не приходит в голову, что, быть может, не потому он пьет, что ее нет, а ее нет – потому что он пьет…

Не пришла. Опять один и водка.

Он приходит на студенческую вечеринку в ужасном душевном и физическом состоянии. Разочарованный в Хлуденевой, обиженный Сибилевой, а главное – презирающий самого себя. В письме к Сибилевой из Петербурга в Петербург (!), представляющем собой вырванный листок из дневника, он называет себя собакой, “которую оставляют за дверью, когда идут в гости, где не любят собак”.

На вечеринке быстро напился и ввязался в какой-то общественно-политический спор, до которого ему не было никакого дела. Очень может быть, что над пьяным Андреевым посмеялись.

И тогда под его рукой оказался нож…

Приехал я сюда битком набитый мрачными мыслями и намерениями. Денег, а с ними и надежд на будущее не было никаких. Пьяная безобразная жизнь в Орле отразилась на душевном состоянии. Раскаяние, упреки совести, а с другой стороны, мнимая или действительная невозможность изменить свое поведение, остановиться на наклонной плоскости – делали положение безвыходным. Выход был один – самоубийство. Здесь в Петербурге начались неприятности с Зинаидой – и я в конце концов в субботу на масляной совершил попытку на самоубийство. В оправдание неудачи приведу то, что совершил я ее пьяный до бессознательности, затем – очень неудобным оружием, ножом, и наконец – меня удержали от второй попытки ударить себя. Потом был несколько дней в больнице, а потом – потом началась та мерзостная жизнь, которая тянется по днесь. Вся она вращается вокруг Зинаиды и отравляется ею. Полная духовная зависимость от нее.

Не все так плохо

Справедливости ради надо заметить, что Сибилева заботилась о нем куда больше, чем он о ней.

В письме к ней от 15 января 1892 года Андреев пишет:

Очень обязан тебе за хлопоты с “плодом моего гения”, сиречь с рассказом. Хотя я о нем, как и обо всем, что когда-то сделал, очень скверного мнения, и в этих стараниях всунуть его в какую бы то ни было редакцию вижу для себя одно унижение – но голод не тетка, и лучше унижаться, раскрывая перед всеми свою… гениальность, чем протягивая ручку.

Речь идет о первом рассказе Леонида Андреева “В холоде и золоте”, который благодаря стараниям Сибилевой (возможно, и Гедройц) был опубликован 19 апреля 1892 года в еженедельном журнале “Звезда”.

Впоследствии Андреев тщательно скрывал факт этой первой публикации. Но едва ли он забыл о ней: ни один писатель не может забыть своего первого выхода в свет.

В 1903 году в “Журнале для всех”, рассказывая о своей жизни в Петербурге, он признался: “Тут я написал свой первый рассказ о голодном студенте. Я плакал, когда писал его, а в редакции, когда мне возвращали рукопись, смеялись”.

В 1910 году в автобиографии для сборника Ф.Ф.Фидлера “Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей” он также вспомнил о своем дебюте, но уклончиво: “Первый мой литературный опыт был вызван не столько влечением к литературе, сколько голодом. Я был на первом курсе в Петербургском университете, очень серьезно голодал и с отчаяния написал прескверный рассказ «О голодном студенте». Из редакции «Недели», куда я самолично отнес рассказ, мне его вернули с улыбкой. Не помню, куда он девался”.

Своим литературным дебютом в печати Андреев неизменно называл рассказ “Баргамот и Гараська”, который появился в московской газете “Курьер” в 1898 году. И это понятно: “Баргамот и Гараська” – несомненный шедевр, а “В холоде и золоте” – посредственный рассказ.

Журнал “Звезда”, где он был опубликован в разделе для дамского чтения, был литературным приложением к газете “Свет”, издававшейся с 1882 по 1917 год Виссарионом Комаровым – панславистом, полковником русской и генералом сербской армий, составителем сборника о подавлении польского бунта 1863 года. Газета была крайне консервативного толка. Признать, что его дебют состоялся в таком издании, Андрееву было не с руки. Другое дело – либеральная газета “Курьер”, где печатались Иван Бунин, Валерий Брюсов, Константин Станюкович, Дмитрий Мамин-Сибиряк и другие ведущие писатели того времени и которую поддерживал Максим Горький[21].

Но в 1892 году публикация первого рассказа окрылила Андреева. Он пишет в дневнике:

Только одна приятная вещь и была. Это известие о том, что мой рассказ будет недели через две напечатан в “Звездочке”. Хотя внешним образом я своей радости и не выражал и, наоборот, высказывал сожаление, что рассказ будет напечатан в таком плохом журнале, – но внутри радовался сильно; и даже теперь радуюсь. Мне, главное, крайне любопытно, каким выйдет в печать все то, что при писании казалось таким простым и не стоящим внимания. Приятно думать, что те мысли, которые ты так долго носил в себе, те слова, которые ты ночью, в полной тишине и уединении, заносил на бумагу, будут прочтены тысячами людей.

Приятнее же всего соображения о том, как должен будет перемениться взгляд на меня всех знающих лиц. Как должна будет радоваться мать, так как, помимо этих невещественных радостей, рассказ даст ей радость самую реальную: деньги. Чего доброго, гордиться мною начнет. Хорошо все это и потому, что составит лишнее побуждение к дальнейшему труду в той же области, а успех зависит вновь именно от того, насколько я хочу работать. У меня уже явилась тема нового рассказа…

В письме к Дмитриевой он также не скрывал радости от публикации: “Ну, голубушка моя, кажется, в моей жизни наступает поворот к лучшему. Есть два факта. Один, о котором я вскользь упомянул вам, состоит в том, что рассказ мой будет напечатан. Это было моим первым опытом – и, к счастью, удачным. Теперь я с уверенностью последую своей склонности и займусь не на шутку писательством. Я уверен, что меня ожидает успех”.

Немаловажным было и то, что за этот рассказ он получил 20 рублей гонорара, что для него тогда были солидные деньги.

Только рассказ был слабый и совсем не андреевский. Нищий студент Лавров тщетно пытается найти себе место репетитора и вроде бы находит его благодаря добрым чувствам богатой госпожи Вольской. Но внезапно появившийся муж выгоняет его вон, взглянув на его обтерханный вид. В рассказе также была затронута тема женской доли: сама госпожа Вольская страдает от деспота-мужа, который не желает считаться с ее мнением и интересами.

Смысл: плачут не только бедные, но и богатые.

Перед Вольской предстал Лавров, с честным, симпатичным лицом и в своем ветхом костюме.

“Бедные! И сколько таких несчастных, холодных, голодных… А она, в своем золоте? Разве она счастлива?” И на ее высокий корсаж упала светлая капелька.

В этом рассказе было только одно сильное место, явно навеянное автору его собственными переживаниями. Это разговор между Лавровым и его матерью. “Старушка лет пятидесяти, бедно, но чисто одетая”, несомненно, была списана с матери Леонида как образ героической женщины, которая готова сама голодать, лишь бы ее сын не был голодным.

В реальности все было не так сентиментально. Незадолго до публикации рассказа Андреев писал Сибилевой из Орла:

Нужда совсем заела. Мать все плачет, клянет свою жизнь, говорит, что удавится и т. п. Да и на самом деле на ее месте я обязательно это проделал бы.

Прощай, Зинаида!

Летом 1893 года Андреев переводится на юридический факультет Московского университета, добившись отмены платы за обучение “по бедности”.

К этому времени происходит его окончательный разрыв с Сибилевой. В конце октября 1892 года он отправляет ей записку сухого содержания:

Потрудитесь, уважаемая Зинаида Николаевна, взять от меня Ваши вещи, некоторые из них начинают уже портиться. Каждый день приходится выбрасывать прелые яблоки… Дома застать меня можно от 4 до 6 ч. дня… Будьте любезны, пришлите заодно мои карточки.

Следующее и последнее известное его письмо к Сибилевой относится к апрелю 1902 года, это ответ на какое-то ее неизвестное нам письмо:

Ваше письмо очень обрадовало меня: вы живете и живете, по-видимому, очень хорошо. У вас даже и почерк стал другой: спокойный и веселый.

Сейчас я очень занят работой и потому напишу вам коротко, только о фактической стороне моей жизни. Что я стал писателем – вы знаете; как я пишу и как к моим писаниям относятся – тоже знаете. Теперь, чего не знаете. В феврале этого года я женился на А.М.Велигорской (сестре Е.М.Добровой), ездил с нею по Крыму, недели две прожил у Горького и теперь только вернулся. Очень люблю свою жену и думаю быть счастливым с нею. Вот, собственно, и все. Могу еще прибавить, что больше года бросил пить – и уже совсем.

За подчеркнуто вежливой интонацией тем не менее угадывается (или это только кажется?), что тяжелое чувство в отношении Сибилевой не было до конца избыто в душе Андреева. Слишком уж он акцентирует свое благополучие и писательскую известность, а также то, что бросил пить, женившись на другой женщине. При этом он передает ей привет от своей матери и говорит, что она ее любит, хотя это неправда. А также от своей жены: “Любит вас и Шура, и мы часто и помногу говорим о вас”.

Эта догадка подтверждается одним интересным фактом. Зимой 1902 года, когда Андреев делает предложение Шурочке Велигорской и получает согласие, он печатает в газете “Курьер” (10 января, № 10) свой самый скандальный рассказ “Бездна”. Напомним его содержание. Студент Немовецкий гуляет по лесу с невинной гимназисткой Зиночкой, и они встречают пьяных бродяг. Его избивают, а ее насилуют. Очнувшись, студент, вместо того чтобы помочь своей истерзанной спутнице и доставить ее домой или в больницу… насилует ее вторично.

И черная бездна поглотила его…

В том, что героями этого рассказа были он сам и Сибилева, не сомневались родные и близкие Андреева. В частности, его родственница Софья Панова свидетельствовала: “Что касается «Бездны», то она, несомненно, навеяна его увлечением Зинаидой Сибилевой. Хотя не знаю, было ли с ним что-либо подобное тому, что там рассказано”.

Рассказ вызвал шквал возмущения в печати. На него негативно откликнулся Лев Толстой в беседе с журналистом Ф.Г.Мускаблитом: “Ведь это ужас!.. Какая грязь, какая грязь!.. Чтобы юноша, любивший девушку, заставший ее в таком положении и сам полу-избитый, – чтобы он пошел на такую гнусность!.. Фуй!.. И к чему это все пишется?.. Зачем?..” (“Биржевые ведомости”, 1902, № 236, 31 августа).

А его жена Софья Андреевна напечатала в газете “Новое время” “открытое письмо”:

Не читать, не прославлять, не раскупать надо сочинения г-на Андреева, а всему русскому обществу восстать с негодованием против этой грязи, которую в тысячах экземпляров разносит по России дешевый журнал и издания фирм, поощряющих их.

Но Андреев не остановился на этом. Он затеял с читающей публикой довольно странную игру. В той же газете “Курьер” в номере от 6 марта 1903 года он напечатал фальсифицированное “Письмо в редакцию” от якобы реально существующего Немовецкого, где рассказывал свою версию этого “события”. Он не изнасиловал Зиночку, а оттолкнул ее, когда она просила у него жалости и участия. Таким образом, по его мнению, он поступил еще хуже, чем это было описано автором “Бездны”.

Эту игру подхватили провинциальные журналисты. В Одессе, а затем в Житомире появились “письма” сначала от лица Зиночки, а затем и бродяг, которые излагали свои версии выдуманной Андреевым истории[22].

И вот вопрос: зачем он написал этот рассказ, когда его роман с Зинаидой уже оставался в прошлом и Леонид обрел свое счастье с Шурочкой? И почему родственники Андреева были убеждены в том, что героиней “Бездны” является Сибилева?

“Местность в рассказе – орловская, – говорила Н.Н.Фатову Софья Панова. – Гуляли за городом, по Орлику, где пещеры. Mecто довольно глухое, и хулиганы встретиться там могли легко. Возможно, что что-нибудь подобное и было, но финал мог сочинить”.

Еще более категорично говорила об этом двоюродная сестра Леонида Зоя Пацковская: “В «Бездне» – Зиночка – это З.Н.Сибилева. Все, что там рассказано, очень близко к действительности. Возможно, что все так и было”.

Пацковская явно преувеличивала. Вероятно, что-то было, но не так, как описано в рассказе.

Скорее стоит согласиться с мнением Натальи Скороход, которая видит в рассказе символическую проекцию отношений Андреева и Сибилевой. “В жизни – Зинаида, изменив, не порывала с Андреевым, используя всякий повод продемонстрировать свое могущество. В «Бездне» – безмолвное тело Зиночки не отпускает Немовецкого, оно тянет его за собой в черную бездну…”

Публикуя этот рассказ в “Курьере” 10 января 1902 года – ровно за месяц до венчания с Александрой Михайловной Велигорской, – Андреев как бы подводил черту под отношениями с Сибилевой и ставил в их романе последнюю точку.

Глава четвертая

Дни его жизни

Между Петербургом и Москвой

Весной 1892 года после неудавшейся попытки самоубийства и лечения в клинике Святой Магдалины Андреев сдает переходные экзамены с первого на второй курс. Собираясь продолжать учебу в университете, он хотел на втором курсе получать стипендию, а ее давали только круглым отличникам.

Нужно получить пять, потому что от этого зависит стипендия. Никто, пожалуй, не поверит, что я так добиваюсь стипендии, мучу себя не для себя, а для матери. А это так.

И вот результат: История римского права, История русского права и Политическая экономия – отлично, Энциклопедия права и История философии – хорошо.

Cтипендии – не будет!

После последнего экзамена, на котором я получил четыре, я пришел к Зинаиде в страшном отчаянии. Еще бы – стипендия, ради которой я старался, ухнула.

Возможно, это и стало решающей причиной его перевода в Москву, где была надежда на бесплатное обучение.

Но в жизни Андреева был загадочный период, когда с весны 1892 года по осень 1893-го он оказался как бы между Петербургом и Москвой. О том, как он жил в это время, остались скудные и противоречивые свидетельства.

Сразу после экзаменов он едет в Орел. Но почему-то окольным путем, через Динабург (ныне – Даугавпилс, Латвия). Никаких дел в этом старинном городке, основанном рыцарями-меченосцами на берегу Двины в XIII веке, переходившем от поляков к литовцам, от литовцев к шведам, от шведов к русским и, наконец, ставшем важным железнодорожным центром западных окраин Российской империи, у Андреева быть не могло. Скорее всего, причиной был льготный проезд “с пересадкой”.

В то время население Динабурга составляло порядка 70 000 человек, половина из которых были евреи. В письме к Сибилевой слышится высокомерие великоросса в отношении этнической диаспоры:

Сижу в Динабурге уже 6 часов и еще два осталось. Город отвратительный, одни жиды. Нынче вдобавок шабаш, так что шагу сделать нельзя, чтоб не наткнуться на пейсы. Скука смертная.

Для него нет разницы между ведьмовским шабашем и еврейской субботой – шаббатом.

Занятых у Зинаиды денег хватает на то, чтобы в поезде заказать себе чай и угощаться колбасой и апельсинами. Приехав домой в час ночи, он на все лето и начало осени с головой окунается в привычную ему, то есть разгульную орловскую жизнь. Сибилева тоже приезжала на летние каникулы в Орел, но долго там не задержалась. Не исключено, что причиной ее быстрого возвращения в Петербург была очередная ссора с Леонидом.

В дневнике этого времени он приводит перечень своих любовных побед:

Кстати, переберу все имена, с которыми мне приходилось иметь дело: Зинаида – 2, Вера, Надежда, Любовь, Варвара – 2, Лукерья, Александра, Елена, Ольга, Мария, Софья – 2, Эмма, Зоя, Вера и т. д., остальных не упомню.

Чем же он так привлекал женский пол?

Все женщины, с которыми я сходился, убеждены в одном: что я очень умен. Я сам лично не убежден в этом, однако приходится верить… Неужели вправду я умен?

…Затем, относительно красоты. Я люблю свою физиономию, но я многим недоволен в ней. Я иногда с удовольствием смотрю на себя в зеркало; удачная поза, удачное освещение делают меня иногда полным красавцем, так что я даже с художественной точки зрения не нахожу, в чем упрекнуть себя. Но вообще я не нахожу себя красивым. Поэтому меня всегда чрезвычайно удивляет и радует, когда я слышу это. А это бывает часто. Иной раз идешь по улице и слышишь из прекрасных уст: “какой красавец!” И вчера меня до глубины души тронула фраза Зинаиды – “Вы вчера были так красивы, что я жалела, почему я не художник, не могла наглядеться на вас”. – Таким образом самый уместный теперь вопрос – это какого ж рожна мне от Господа Бога нужно?

Над этими записками молодого нарцисса можно было бы посмеяться, если бы не подспудная андреевская ирония в отношении самого себя. Но на самом деле здесь Андреев ставит перед самим собой очень серьезную проблему, которую рано начал осознавать.

Внешняя красота и привлекательность для женщин – не лучшие союзники писателя. Это только отвлекает от творческих амбиций. Леонида Андреева Бог и природа наградили красотой с юности, и для него это стало большим соблазном, о котором он и пишет в дневнике. Будь это другой молодой человек, он легко устроил бы себе выгодный брак, избавившись от унизительной бедности и на всю жизнь обеспечив мать, сестер и братьев. Легко представить его богатым помещиком, прожигающим деньги где-нибудь в Ницце или Баден-Бадене. Но не случилось. Что-то помешало. И не только пьянство и буйство, но и что-то еще… Какая-то саднящая душевная, а может быть и духовная рана, которая всегда отпугивала от него девиц – даже взбалмошную Зинаиду.

“Я не могу быть с людьми, хотя страстно хочу этого”, – пишет он, и это важное признание. Как и другое, говорящее о серьезном раздвоении личности:

Не знаю просто, что с собою делать. Не могу описать того состояния, в каком нахожусь все эти дни. Меня мучает мое я. Как будто разделился я на две половины. Одна смеется, скучает, говорит, ухаживает, целуется, а другая не сводит с нее глаз и ежеминутно спрашивает: “Ну что, как, весело, а зачем это, к чему”. И с иронией прибавляет: – “А вот сейчас станет скучно. Да и сейчас скучно, а это ты обманываешь себя, что тебе весело. Обманываешь, обманываешь”. И никуда уйти не могу от этого я. Сяду ли за рассказ – чувствую, что стоит кто-то за мной и с иронией говорит: “Ты думаешь, не знаю, зачем ты сел писать. – Чтобы уйти от меня. И рассказ тебе не нужен, ничего тебе не нужно – тебе скучно, скучно и хочется уйти от меня. Но ты не уйдешь. Везде с тобой, всегда ты мой. Вчера ты целовал В. – а сам что думал? – Думал: вот оно проклятое я, смотрит на меня. Да я и смотрел. И сейчас смотрю. Напрасно ты пьешь – не уйдешь все равно. Ты мой, безраздельно мой. Ты сейчас шутил с матерью, с теткой – что же, шути: меня не обманут ни шутка твоя, ни улыбка. Ты смеешься, а в душе у тебя отчаяние, и ты спрашиваешь: а где оно, это я? Здесь: с тобой, в тебе, всегда, всегда”. И чувствую, что это правда. И чувствую, что весь я – ложь…

Когда читаешь дневник Андреева перед его переездом в Москву, возникает ощущение, что ему всегда плохо. “Чувствую себя ужасно”, – вот рефрен этого дневника. И не важно, где он находится – в холодном Петербурге или в теплом родительском доме в Орле. Невольно соглашаешься с мнением его брата Павла, что это душевное качество досталось от матери: умение видеть драму даже там, где ее нет.

Почти как у Некрасова: “Мерещится мне всюду драма…”

Только однажды, в июле 1892 года, он был по-настоящему счастлив. Речь о его загадочном путешествии морем на судне из Петербурга в Ревель (нынешний Таллин). Биографы Андреева гадают: что это было?

Морской “тур”, выражаясь современным языком? Или таким сложным путем он опять-таки добирался на малую родину, куда летом 1892 года приезжал дважды?

Об этом странном путешествии мы знаем по его письму Сибилевой из Орла от 20 июля. Судно вышло из Петербурга и проходило мимо шведского острова Гогланд в 180 километрах от северной столицы. В море разыгрался свирепый шторм, и все товарищи Андреева страдали от морской болезни. Пока их выворачивало наизнанку в кают-компании, Андреев на палубе наслаждался видом разбушевавшейся стихии.

Весь этот день я просидел на палубе. Видел те самые не волны уже, а валы, которые рисует Айвазовский, окачивался ежеминутно брызгами, так как эти валы хватали до самой палубы, – учился ходить по исчезающей из-под ног поверхности, бегал с замечательной быстротой, но против своего желания, то поперек, то вдоль парохода, смотря по тому, куда его наклоняло, пел “это сногсшибательно!” – одним словом, чувствовал себя на седьмом небе. Действительно, Зиночка, чудная вещь это море! Никогда я его не забуду. Можно описать и волны, и качку – но нельзя описать того чувства, чувства силы, желания борьбы, которое охватывает тебя, когда ты видишь вокруг себя бесчисленные легионы пенящихся волн, медленно и грозно идущих на корабль, и этот корабль, то исчезающий в волнах, то гордо и высоко задирающий свой нос.

На море он получил такой прилив сил, который некоторое время не покидал его и в Орле. Он пишет Зинаиде:

Я эти дни провел чрезвычайно хорошо. Физически чувствовал себя настолько здоровым, что всю свою болезнь стал считать не чем иным, как выдумкой врачей или же результатом своей мнительности. В душе моей царил такой мир, такое божественное спокойствие, что я возомнил себя окончательно и безоговорочно излечившимся от всех своих психозов…

В начале октября он возвращается в Петербург, якобы чтобы продолжить учебу в университете, а на самом деле для решительного объяснения с Сибилевой.

Но по дороге он на неделю зависает в Москве, где его принимают в теплые объятья университетские студенты, вчерашние орловские гимназисты.

А уже через месяц он снова едет в Орел. В поезде на него находит внезапное озарение:

Долго еще стоял я на площадке. Похолодало, яснее стали очертания проходивших мимо деревьев и сторожек. Не помню, о чем думал я. Вернее, ни о чем. Помню только чувство силы, готовности бороться и победить, обязательно победить. Когда я взошел в вагон, все спали. Спал жандарм, бессильно свесив руки и покачиваясь при каждом толчке; спал сосед мужичок, похрапывая и испуская по временам вздохи, спал толстый купчина, беспокойно ворочаясь во сне и ежеминутно подбирая соскользавшие с короткой скамеечки ноги.

– Всех вас спасу, – думал я, глядя на разбросанные всюду скорчившиеся тела, такие жалкие в своей беспомощности.

– И тебя спасу, – прибавил я неожиданно, обратившись к жандарму, и сам засмеялся своему ребячеству.

Последним аккордом в его прощании с Петербургом, новый роман с которым состоится уже гораздо позже, были удивительные строки в дневнике:

Но почему ж так дорого мне это прошлое? За что я люблю Петербург? Почему с таким чувством печали и наслаждения вспоминаю я его улицы, мостовую? Вот сегодня: я шел – и представлял себе его. Думал, что вот эти мокрые плиты, этот полутуман, полу-дождь – Питер. Вон промелькнул фонарь кареты – так ведь и в Питере видал я когда-то… И в груди теснятся воспоминания, и жалко, жалко… Как бы хотелось опять окунуться в эту жизнь. Быть далеко-далеко от всего, что близко и мило сердцу, идти по незнакомой улице, видеть тысячи незнакомых людей, видеть чужую кипучую жизнь – и чувствовать себя одиноким, одиноким. Пароход… море, незнакомые чужие люди, чуждая обстановка… ах, все отдал бы я за вас.

Вот уж воистину – “было много Андреевых”.

Против саранчи

Приехав из Петербурга в Орел осенью 1892 года, Андреев почти на целый год оказывается в своего рода жизненном промежутке. Из одного университета отчислится, а подавать документы в другой еще рано.

Нужно что-то делать, чем-то себя занять.

Положение семьи было совсем бедственное: дом в залоге, проценты по долгам не выплачены, велика вероятность, что вскоре они окажутся буквально на улице.

Но вместо того чтобы искать работу с приличным заработком, он страстно увлекается рисованием: “не досыпал, не доедал, даже по целым дням не умывался и ходил с раскрашенной физиономией, и все рисовал, рисовал…”

На работу все же устраивается – статистиком. Статистика как наука была уже достаточно развита в России в конце XIX века благодаря трудам таких ученых, как А.П.Рославский, А.Б.Бушен, Ю.Э.Янсон, И.М.Гольдштейн и другие. Но едва ли служба Андреева рядовым орловским статистиком за 25 рублей в месяц имела отношение к науке. “Неудовольствий от службы рублей на 60 выколачиваю”, – пишет в дневнике.

Наконец, благодаря протекции родной тетки, муж которой служил секретарем Севской уездной управы, он в мае 1893 года командирован в Севск на борьбу с саранчой.

На поездку он возлагал большие надежды, думая, что она вырвет его из порочного круга пьянства. К тому же Севск был почти родным городом для Андреевых. Отсюда когда-то приехала в Орел молодая красавица Настя Пацковская, будущая мать Леонида.

И поначалу надежды оправдались. Он въезжал в Севск как в очарованный мир, как в русскую сказку…

Лошади пошли тише, колокольчик еле бряцает; доносятся тысячи звуков: кричит перепел, квакают лягушки; где-то вдали слышны незнакомые звуки незнакомой птицы. И несмотря на эти звуки, кругом тишина, тишина… Эх, благодать!

В селе, куда он был отправлен на временное жительство, его принимали как важного барина:

На звон колокольчика выскакивают бабы, ребята; любопытные взгляды, полувопросительные поклоны; “где староста?” Староста, бравый мужик, очевидно, мошенник, издалека снимает шляпу… Постоялый двор; ямщик кормит лошадей; я, в ожидании старосты, закусываю и пью чай… Кабатчик подает мне водку и занимает меня разговором о хлебах. Я выпил и закусил; он с семьей пьет чай и после каждой чашки отирает пот. Я один, один в этом многолюдии…

О том, что произошло в Севске, рассказал его брат Павел:

“Днем он борется с саранчой, а вечером ездит в город Севск, где кутит и ухаживает за дамами и девицами. Возбуждает сильную ревность среди тамошних кавалеров и недовольство мужей, тогда как женская половина им очень увлечена. Дядька, у которого он останавливался, хмурится. Однажды он с товарищем, оба пьяные, забрались в деревню, неподалеку от того места, где били саранчу, на воз с сеном и там, зарывшись в него, заснули. Проснулись они в городе, когда этот воз с сеном должен был быть поставлен на весы. Скандал. Кончилось тем, что дядька, человек приличия и такта, не выдерживает более его скандального поведения, идет к городскому голове и получает от него бумагу, по которой Леонид должен немедленно оставить город. Наутро ему подают пару лошадей, и Леонид, к прискорбию всех севчанок, покидает город, так и не покончив как следует с саранчой”.

На прежнем постоянном месте службы ему тоже не очень-то рады. Как говорил сам Леонид родным, “потребуется целый год времени и хороший бухгалтер”, чтобы только разобраться в том, что он там натворил.

Это была катастрофа… Пожалуй, даже в Петербурге он не впадал в такое отчаяние, как вернувшись в Орел.

Я не только не обновился, но среди карт, водки и дебоша потерял последнюю, еле теплившуюся, веру в себя. Я не имею права надеяться на будущее; темно все, и впереди и кругом.

Шестого августа 1893 года он размышляет о самом себе в дневнике уже в третьем лице:

Он ничего не делал и пил водку. Не делал он ничего от того, что частью работы не было, а частью он по своей лени и беспечности упустил и ту работу, которая могла быть. Он должен был хлопотать об Университете, он должен был хлопотать о деньгах для внесения процентов за долг – и он ровно ничего не сделал. 15-го последний срок для подачи прошений в Университет – я еще ничего не подавал. Нас со всех сторон окружают долги; если в Августе не будут заплачены проценты – дом пойдет с молотка; а я… я сейчас сижу дома и не могу даже никуда пойти. А не могу пойти потому, что физиономия моя покрыта ссадинами, ибо я был пьян до беспамятства, дрался, был в части (полицейском участке. – П.Б.), устроил, одним словом, громаднейший скандал.

Но здесь стоит остановиться и задуматься. На самом деле дневник молодого Андреева – своеобразная ловушка для читателя. Из него слишком легко сделать вывод, что будущий писатель появился буквально из ниоткуда – из пьяных дебошей и утреннего похмелья с разбитой физиономией.

Однако за скобками или, лучше сказать, на полях дневника остались заботы совсем еще молодого и неопытного человека о семье, где мать и пятеро детей нигде не работали, но как-то же существовали. На полях дневника остались бездна прочитанных им книг, с которыми он не расставался. Остались его спортивные интересы, страсть к пешим прогулкам, внимательная любовь к природе… Его душевная открытость и остроумие в тесном родственном кругу, которое отмечали все домочадцы…

И вообще – почему, несмотря ни на что, Леонида так любили в семье? Это заметно в воспоминаниях его братьев и сестры, а ведь они порой описывают ужасные вещи!

Но даже не это главное. Главное – сам дневник. Глубокая рефлексия, запечатленная в слове, уже является огромной внутренней работой над собой. Это лучший путь самоконтроля и самоанализа, а в этом Андреев был беспощаден в отношении самого себя.

Его дневник – не практические записи на каждый день, не ежедневник, а именно Дневник с большой буквы – способ и средство самопознания.

Неслучайно дневник Андреева уже много лет является объектом пристального изучения исследователей его жизни и творчества. У него два автора – внешний и внутренний. Внешний автор порой не стесняется писать даже в пьяном состоянии (и Андреев не уничтожил эти записи). А внутренний – всегда исключительно трезв и точен в наблюдениях за персонажем этого дневника, которым является он сам.

И еще так он развивал свои писательские навыки.

Неслучайно некоторые из его произведений потом будут написаны именно в форме дневника: “Мысль”, “Мои записки”, “Дневник Сатаны”…

Красная рубашка

Москва-матушка встретила Андреева не так ласково, как он ожидал. Снова начались бюрократические проволочки. Почта России в то время работала исправно, и все запросы и документы приходили в Московский университет из Петербурга и Орла в срок, но…

Формально он был отчислен из Петербургского университета за невнос платы. В Москве была надежда на бесплатное обучение. В книге Николая Фатова опубликован целый пакет документов, который сопровождал зачисление Андреева в Московский университет.

Девятого августа он подает прошение “Господину Инспектору Московского Императорского Университета”. Его начало представляет собой образец бюрократического слога, где слова и понятия вступают в противоречие друг с другом:

Не имея никаких средств, имею честь покорнейше просить Ваше Высокородие ходатайствовать перед Советом Университета об освобождении меня от платы за право учения в осеннем полугодии текущего 1893 года.

Не имея средств, он имеет честь, чтобы покорнейше просить.

К прошению прилагалось “Свидетельство о бедности”, выданное Орловским полицейским управлением.

Одновременно Андреев хлопотал о получении пособия от Орловского общества вспомоществования недостаточным учащимся в высших учебных заведениях. Общество запросило директора Орловской гимназии подтвердить, что Андреев является ее выпускником. Получив таковое подтверждение, Общество направило запрос в Московский университет, “не встретится ли препятствий к выдаче пособия г. Андрееву”. Николай Фатов нашел этот запрос в архиве университетской канцелярии с курьезной резолюцией: “Ответить, что такого нет. Поведение?”

Вся эта переписка вместе с отправкой необходимых документов из Петербурга тянулась больше двух месяцев. Лишь 14 октября Андреев был зачислен на 2 курс.

Но и это было еще не все. Когда он явился в канцелярию за свидетельством о зачислении, ему было предъявлено следующее печатное обязательство:

На основании распоряжения г. Министра Народного Просвещения от 21 января 1887 года обязуюсь во время пребывания моего в Университете не принимать участия ни в каких сообществах, как например, землячествах и тому подобных, а равно не вступать даже в дозволенные законом общества, без разрешения на то в каждом отдельном случае ближайшего начальства.

При сей подписке мне объявлено, что за нарушение ее я подлежу удалению из Университета.

Он это обязательство подписал. Но выполнять его не собирался. Брат Павел вспоминал, что Леонид не просто был частым посетителем вечеринок Орловского землячества, но и являлся душой этой компании. Очевидно, здесь он чувствовал себя куда уверенней, чем в кружке Веры Гедройц.

“Неверно будет представление о нем как о человеке мрачном на людях и замкнутом в себе. В обществе это был самый веселый, интересный и остроумный собеседник. Не чужда была ему и общественная жизнь. Кружки, землячества, в которых он был одним из главных членов, он часто выступал с рефератами, разного рода докладами, всюду внося интерес и страстность в спорах”.

Первое время он с другими студентами проживал в “номерах Фальц-Фейна”, названных по имени владельца дешевой гостиницы на Тверской улице. Как ее описывает Андреев в незаконченном отрывке “После государственных экзаменов”, она очень напоминала современные студенческие общаги.

На Тверской есть обширнейшие меблированные комнаты, занимающие несколько корпусов. Тот корпус, в котором обитали мы, студенты, назывался в то время “разбойничьим”. Весьма возможно, что это название было до известной степени справедливо, но нельзя отрицать, что есть другие, более справедливые названия. Так, некоторые называли его Бедламом. Извозчики оказывали предпочтение непонятному наименованию: “Веницейская республика”, причем под данным образом правления они усматривали неукоснительную способность сваливаться с сиденья и принимать вертикальное положение лишь при посредстве швейцара. Республиканцы, или сумасшедшие, или разбойники – наименование зависело от точки зрения – занимали ряд номеров, узких, высоких и грязных, проходивших вдоль бесконечных коридоров.

В Москве, несмотря на бедность студиозусов всех времен, шла самая шумная и развеселая студенческая жизнь, о которой Павел Андреев писал:

“Студенчество в массе жило тогда очень беспорядочной и пьяной жизнью. Работали только в кружках да в землячествах, остальное время пили, пили до потери сознания. Часто на улицах Москвы можно было ночью встретить целые процессии пьяных студентов, распевающих «вечную память» над мертвецки пьяным же товарищем, которого они на одеялах, а то и просто на простынях носили по городу… Причем полиция очень снисходительно относилась к их пьянству, безобразиям на улице, лишь бы не занимались политикой”.

В ноябре 1903 года некто Вс. Чаговец в “Киевской газете” сообщил о московской жизни Андреева того времени: “Кто бы мог угадать в бесшабашном гимназисте, а затем в безалаберном студенте московского университета девяностых годов будущего писателя с таким крупным талантом? Товарищи его по университету рассказывали мне о нем как о типичном студенте, увлекающемся, влюбчивом и быстро охлаждающемся…

В интимном кругу, говорят, существовал даже термин “пить по-андреевски”: аршин колбасы и аршин рюмок”.

Аршин – чуть больше 70 сантиметров, примерно расстояние от кончиков пальцев до плеча. Таким образом, колбаса в то время была весьма внушительных размеров. Но откуда в студенческом общежитии набиралось такое количество рюмок, современным студентам не понять.

В своей ранней книге о Леониде Андрееве Корней Чуковский, тогда уже известный критик, осудил киевского журналиста за то, что это было одно из первых сведений, которое сообщили об Андрееве: он пьет водку аршинами. Но в итоге сам невольно оказался популяризатором этого мема: “пить по-андреевски”.

Правда это или вымысел – не столь важно. Важно, что пьянство Андреева в Москве стало легендой. Об этом рассказывал в своих воспоминаниях и его товарищ по учебе С.С.Блохин: “Истощенный шатаньем по самым грязным кабакам (например, извозчичий трактир), он несколько раз попадал ко мне на квартиру, где я жил с товарищем Козловым, со стоном и криком падал на кровать или на пол, жалуясь на невыносимые сердечные боли и страх надвигающейся смерти; приходилось оказывать посильную помощь, но, придя в нормальное состояние, он снова шел на то же самое (пьянствовать)”.

В некотором смысле номера Фальц-Фейна стали даже спасением для Андреева с его склонностью пить в одиночестве. Здесь студенты не только пили, но и пели. Как вспоминал товарищ Андреева по университету, в то время еще и хорист Большого театра Михаил Ольгин, пели в основном народные песни: “Дубинушка”, “Из страны, страны далекой…”.

Слушать песни Леонид любил, но сам петь не умел, не имея ни слуха, ни голоса.

“Не обладая голосом, – вспоминал Ольгин, – Леонид петь не пытался, но любил дирижировать, стоя с высоко поднятой в руке кружкой пива, которое, конечно, расплескивалось”.

Из воспоминаний очевидцев известно также, что Леонид, в отличие от других студентов, был галантен с девушками. З.М.Покровская рассказывала о его появлении на одном из вечеров Орловского землячества: “Одет он был в пунцовую рубашку с зачесанными назад черными кудрями, причем характерно, что никто из студентов (около 15), ранее приходивших, не подошел к нам 2-м (только 2-м) женщинам, сидевшим на почетной студенческой кровати. Л.Андреев первым долгом представился нам, при этом фигурно откинул назад волосы”.

Она также вспоминала, что в землячестве Андреев числился среди стариков. Не в пример молодым, старики были аполитичны. Когда кто-то предложил для чтения “Капитал” Маркса, “со стороны стариков слышались иронические возгласы”.

Пьянство и хоровое пенье в номерах Фальц-Фейна выплескивались на улицы Москвы. И здесь, по воспоминаниям Ольгина, без политики не обходилось. Причем заводилой был именно Леонид: “И вот когда следовали по Тверской, то Леонид обязательно останавливался под фонарем на площади против дома генерал-губернатора и произносил речь, громя великого князя[23]… Тут сбегались саженные городовые, как на подбор гиганты-силачи, и начинался у нас с ними бой жестокий, ибо они забирали Леонида в участок Тверской, а мы отбивали его. Победителями, конечно, оказывались городовые…”

Литературным памятником фальцфейновского периода стала пьеса Андреева “Дни нашей жизни”. Он не придавал ей большого значения, но она была востребована в театрах до революции. В этой пьесе студенты много пьют и поют. В том числе популярный студенческий романс Андрея Сребрянского:

Быстры, как волны,

Дни нашей жизни,

то час, то короче

К могиле наш путь…

Сюжет пьесы был взят из реальной жизни. Студент Глуховцев влюблен в девушку Ольгу Николаевну, или Оль-Оль, но узнает, что ее мать торгует ее телом, сама приводя на их квартиру клиентов. Студент вступает в драку с одним из них, провинциальным офицером, приехавшим развлекаться в Москву. В итоге они пьют мировую и поют романс Сребрянского, а девушка с матерью уходят.

В жизни, как вспоминала родственница Андреева Софья Панова, было не совсем так. Студент избил мать этой девушки, и дело закончилось мировым судом. Происходило все это в доме Фальц-Фейна, где кроме студентов квартировали другие жильцы.

Но интересно, что брат Андреева Павел рассказывал это еще иначе, как будто это случилось с самим Леонидом:

В комнате, которую мы сдавали, поселилась какая-то мамаша с дочкой; как потом выяснилось, эта мамаша торговала ею, почему у них часто бывали гости. Леонид изредка гулял с той девушкой по бульвару во время музыки, и у них были самые дружественные отношения, хотя, быть может, и была здесь замешана некоторая влюбленность. Однажды в гостях у них был офицер. Пригласили Леонида. Не знаю, что у них там произошло, но только спор все разгорался, пока, наконец, не перешел в шум и ругань. А когда мы, то есть мать, я и старшая сестра, уже на отчаянные крики “мамаши” и девушки вбежали в комнату, то увидели следующую картину. Леонид и офицер, оба пьяные, стоят друг против друга. У Леонида в руках стул, которым он и замахивается на него, затем бросает. Офицер отскакивает, быстро выхватывает из ножен шашку и плашмя ударяет ею Леонида по виску. Леонид падает, офицер набрасывается на него и снова заносит шашку. В это время я с матерью бросаемся на него, выхватываем шашку, и сестра с яростью и плачем тащит его от Леонида. На крики сбегаются соседи, которые выпроваживают офицера и связывают, по просьбе матери, Леонида, готового уже снова вступить в драку.

В Москве Андреев снова начинает носить красную рубашку. Именно в ней он потом будет изображен на известном портрете работы Ильи Репина. Как верно пишет Наталья Скороход, эта красная рубашка – такой же отличительный знак молодого Андреева, как желтая кофта Владимира Маяковского. Однако неверно думать, что в обоих случаях это был исключительно прием эпатажа. Маяковский надевал желтую кофту, сшитую мамой, просто по бедности их семьи. А для Андреева красная рубашка была данью его орловскому происхождению. Такую же рубашку он носил в Орле, а еще раньше такую же носил его отец. Едва ли Андреев щеголял в ней в Петербурге, где она уж точно являлась бы признаком эпатажа.

Другое дело Москва!

Арест матери

Считается, что переезд всей многочисленной семьи Андреевых из Орла в Москву мотивировался заботой о Леониде, которого нужно было спасать от пьянства.

Примерно так объясняла это семейное решение Анастасия Николаевна в беседе с Василием Брусяниным.

Однако сестра писателя Римма утверждает, что решение о продаже орловского дома и переезде семьи в Москву принадлежало не матери, а Леониду. При этом он, разумеется, понимал, что все финансовые расходы на содержание матери, братьев и сестер лягут на него и отчасти на второго по старшинству брата Всеволода.

Едва ли не более веской причиной для переезда была абсолютная непрактичность Анастасии Николаевны. После смерти мужа она не только не могла управляться с домом в Орле, но и попадала в весьма опасные ситуации, из которых ее саму нужно было срочно выручать.

Незадолго до переезда произошла история, которую Софья Панова считает “курьезной”: “Он в это время переходил на 3-й курс. Леонид был в Москве, а мать еще жила тогда в Орле. Дело было перед Пасхой. В доме Андреевых жили постояльцы, и к одному из них приехали из-за границы эмигранты. Мать Леонида, как хозяйка дома, должна была сообщить в полицию, но она не сообщила; явились с обыском, всё перерыли, и мать Л.Н. была арестована. При допросе необычайно много путала, признавала своими знакомыми лиц, которых никогда не видала и которые никогда даже не бывали в Орле, но которые ей казались по виду симпатичными. Ее переслали в Москву, потом в Петербург. От Леонида это скрывали, так как у него были экзамены”.

На самом деле все было очень и очень серьезно! Римма Андреева вспоминала, что после отъезда Леонида из Орла мать сдавала флигель и несколько комнат в доме случайным жильцам…

“Одна из жиличек – политическая – «занималась за стол» с сестрой Зиной. Частенько к нам приходил околоточный. И вот какой разговор произошел у него с матерью при первом его визите. «Имейте в виду, г-жа Андреева, что в вашем доме живет поднадзорная», – строго заявил представитель власти. – «Ну и слава Богу!» – наивно отвечала мать, далекая от всякой политики. – «Так ведь она политическая!» – «Ну и очень хорошо! Я очень рада!» – не понимала мать. Приходя впоследствии, околоточный спрашивал: «Ну что, живет у вас такая-то?» – «Как же, как же! Живет! Такая милая, хорошая! Но вот чудачка – ничего кроме каши не ест, говорит, что в тюрьме привыкла»”.

Эта “чудачка” сообщила товарищам в Петербург, что, если кого-то из них вышлют из столицы, пусть едут в Орел к “мадам Андреевой” – “она очень милый и отзывчивый человек”. Они и не преминули этим воспользоваться. В результате в ночь на 22 апреля 1894 года к Андреевым явились тридцать городовых с офицерами, окружили дом и сад, произвели обыск и арестовали новых постояльцев вместе с барышней. Анастасию Николаевну попросили пройти в участок для составления протокола. “Мы были в полной уверенности, – пишет Римма Андреева, – что она скоро придет назад. Так думала и сама мать”.

Но она не пришла.

В течение нескольких недель Анастасия Николаевна побывала в московских и петербургских тюрьмах, от Таганки до Петропавловки. Это тщательно скрывалось от Леонида, которому посылались письма якобы от матери, подделываясь под ее стиль: “Милый мой Катуша, не беспокойся, что я не пишу, – обварила себе руку”. А братья и сестры в своих письмах подтверждали этот “факт”, объясняя им то, что письма написаны почерком Риммы.

Наконец орловский знакомый в Москве сообщил ему правду. Андреев сначала не поверил, настолько невероятным ему показался арест пожилой полуграмотной женщины по политическому обвинению. Он отправил запрос в Орел и, получив подтверждение, бросился хлопотать о матери, которая находилась уже в Петербурге. Ее освободили 12 мая и отправили в Орел под “особый надзор полиции”. Леонид со студентами встречал ее на Николаевском вокзале, откуда до Курского вокзала студенты несли ее с песнями на руках.

Трудно представить себе состояние Анастасии Николаевны, впервые оказавшейся в тюрьме и не понимавшей причины, по которой ее посадили. Возвратившись, она рассказывала, что в московской тюрьме сидела в полуподвальном помещении и видела в окне только ноги прохожих. При каждой паре проходивших ног она думала: “Вот, вот, мой Коточка идет!”

В Петербурге она заболела, и ее перевели в больницу, где она шила мешки. “Разве я мешки шила, – говорила она, – я сшивала свои слезы”.

Римма Андреева пишет:

“Вышла она из тюрьмы без копейки денег. Не зная совершенно города, не имея в нем знакомых, она впала в отчаяние. Она остановилась на Троицком мосту, не зная, что предпринять дальше, – и принялась плакать.

К ней подошел какой-то человек, стал расспрашивать о причине ее горя, но она так плакала, что не могла ничего рассказать. Тогда он повел ее в трактир, и здесь подробно, ничего не скрывая, она рассказала ему, что с ней случилось, не позабывала упомянуть о «Коточке», который находится в данное время в Москве и ничего о ней не знает. Незнакомец посоветовал ей вернуться вновь в тюрьму и попросить, чтобы ее отправили в Орел или хотя бы в Москву.

Она так и сделала. И, вернувшись в тюрьму, она, увидав там незнакомца, поняла, что это был охранник.

Он проводил ее на вокзал, купил ей билет до Орла и дал телеграмму Леониду в Москву. Тут же, по дороге на вокзал, он рассказал ей, что по выходе из тюрьмы он шел за ней следом, думая, что она пойдет на конспиративную квартиру”.

Хороший сюжет для не написанного ее сыном рассказа. Но финал этой истории был совсем не веселый. Римма Андреева пишет: “Уехав более или менее молодой женщиной (ей было тогда 43 года. – П.Б.), мать возвратилась в Орел совершенно другим человеком. Уехала молодая – приехала старуха”. Она же вспоминала, что после этой истории Леонид стал “необычайно ласков с матерью, и этой ласковостью, участием и внимательностью он как бы хотел вознаградить ее за пережитое в тюрьмах”.

Крейзмановщина

Осенью 1894 года семья Андреевых продает свой дом за полторы тысячи рублей и навсегда покидает Орел…

Воспоминания Павла и Риммы об обстоятельствах переезда в Москву расходятся, но надо учесть, что оба в то время были еще детьми.

Римма утверждает, что в дороге Леонид “пил, пил, пил”, в Москве “неделю лежал больной”, а они с сестрой Зиной бегали по городу в поисках квартиры.

Павел же пишет, что переезд в Москву благотворно отразился на его старшем брате, и первое время он совсем бросил пить.

“Первый год нашей вновь совместной с Леонидом жизни в Москве проходит для меня как-то малозамеченным, так как жил он жизнью одинокой и замкнутой от всех нас. Знаю только, что этот год он много занимался, писал, еще больше читал и совсем не пил. Делались иногда совместные прогулки или на Воробьевы горы, или в Сокольники, когда он был весел и товарищески близок с нами. Помню мою с ним прогулку по берегу Москвы-реки. Солнечно, тепло, на реке много лодок, пароход, наполненный пассажирами, а он сидит на траве, ест хлеб с луком, который составил тогда весь наш обед, и говорит о далеких странах, о море”.

Из-за непрактичности обоих старших членов семьи – Анастасии Николаевны и самого Леонида – деньги, вырученные за дом, были прожиты быстро. Вскоре семья впадает в ужасающую бедность.

Такую, которая не снилась им в Орле.

Из меблированных комнат Фальц-Фейна они переехали на Пречистенку, в доходный дом Крейзмана, где на первом этаже находился угольный (по воспоминаниям Риммы – навозный) сарай, а на втором обитали жильцы. После этого семья поменяла в Москве еще восемь квартир, но именно этот доходный дом запомнился Андреевым больше других. Об этом периоде их жизни они потом вспоминали как о “крейзмановском времени”, и Леонид любил подшучивать над матерью, когда она бывала чем-нибудь недовольна: “А к Крейзману хочешь?”

Когда он станет знаменитым писателем и обеспеченным человеком, его будут упрекать за любовь к деньгам и требования больших гонораров. Возможно, держа в голове эти упреки, Андреев писал родным: “Надо помнить, что я человек, однажды и навсегда ушибленный крейзмановщиной, сиречь бедностью, которую столь остро мы переживали; и страх перед нею прочно сидит в моем бессознательном…”

Здесь уместно вспомнить, что детское прозвище Коточка было дано Леониду от персонажа сказки “Кот в сапогах”. Но о чем она, если коротко? О том, как бедняк благодаря плутовству кота становится богатым маркизом. И тогда неслучайно следующим прозвищем Андреева стало – Герцог. В этих прозвищах словно предугадывалась его будущая судьба.

Больной вопрос

Павел Андреев в деталях и цифрах вспоминал о быте семьи в “крейзмановский” период:

“Инвентарь наш в то время состоял из трех простых железных кроватей, двух столов: один общий для всех, он же и обеденный, другой поменьше для Леонида; несколько стульев, две-три подушки и одно небольшое зеркало. Из чайной посуды было два стакана и одна полоскательница, из которой мы все по очереди пили чай. Доходы же наши были: 10-рублевый урок Леонида, 15 рублей получал второй брат (Всеволод. – П.Б.), который работал в Окружном суде в качестве писца, и, наконец, заработок двух младших сестер, которые работали в корсетной мастерской и где заработок их обеих, на своих харчах, не превышал тридцати копеек в день… Нас спасали тогда зеркало и подушки, которые мы постоянно носили то в ссудную кассу, то обратно к себе домой, почему спали большей частью без подушек. Это было самое голодное время в нашей жизни. Леонид оставался в студенческой столовой, откуда иногда украдкой таскал нам хлеб. Случалось, что нам нечего было есть, и тогда сестры к закрытию магазинов шли в булочную Филиппова, где и подавали им хлеба. Не знаю только, знал ли тогда об этом Леонид или нет”.

Эти подушки и зеркало упоминаются также в воспоминаниях сестры Риммы:

“Жили мы в это время большей частью тем, что закладывали в ломбарде вещи: у меня были хорошие ботинки, за которые давали 50 коп., и зеркало. Закладывались также и подушки, кроме подушки Леонида, но чаще всего в заклад ходили мои ботинки, и в ломбарде, где я закладывала, меня очень хорошо знали. И, увидя меня, спрашивали: «Что сегодня, деточка, вы принесли? Ботинки, или подушки, или и то и другое?» Если я приносила ботинки, мне говорят: «Вы скоро, барышня, вырастете, а ботиночки всё новые будут». Если же я приносила зеркало – смеялись: «Во что же вы будете смотреться?»”

Римме Андреевой, которая в будущем станет женой знаменитого архитектора А.А.Оля, было тогда тринадцать лет. Вместе с одиннадцатилетней сестрой Зиной она была вынуждена не только работать в корсетной мастерской за 30 копеек в день, но и фактически просить милостыню в виде нераспроданного хлеба в булочной Филиппова. И если бы только в булочной…

Неизвестно, знал ли Андреев, что его сестра просила милостыню и на бульварах? Знал ли он, что ее, несовершеннолетнюю, несколько раз склоняли к проституции разные “господа”, словно выпрыгнувшие из романов Достоевского?

В воспоминаниях Павла и Риммы останавливает внимание одна деталь. Несмотря на бедность, у Леонида всегда была своя комната, свой стол, и его подушка никогда не закладывалась в ломбарде. Его положение в семье оставалось привилегированным. Об этом с некоторым раздражением вспоминал его университетский товарищ И.Н.Севастьянов: “Несмотря на крайний недостаток, я бы сказал, даже бедственное положение семьи, ему было предоставлено все, что могла предоставить семья: отдельную комнату, внимание и уход; одним словом, Леонид был царьком, которому все подвластно. Это, между прочим, сказалось и на судьбе остальных членов семьи; один только сын окончил училище живописи (Павел окончил Строгановское училище. – П.Б.); остальные дети не получили не только высшего образования, но, кажется, и законченного среднего”.

Но это взгляд со стороны. Внутри семьи это виделось иначе. Недаром Павел и Римма, с болью вспоминавшие о пьянстве брата, ни словом не осудили его за особое положение в семье. Даже детьми они понимали, что это не только верное, но и единственно возможное решение.

Он был старший и самый талантливый из них. Он был студентом и готовился в юристы. В университете и среди новых, появившихся в Москве знакомых ему нужно было “держать марку”, прилично одеваться, не выглядеть голодным, невыспавшимся. Наконец, самой семье было необходимо поддерживать хотя бы видимость присутствия в ней “отца”.

Наконец, они чувствовали, что Леонид избранный. Это с самого начала жизни этой семьи чувствовали отец, мать и все домочадцы. Просто чувствовали, и всё.

И он не обманул их чувств и ожиданий.

Но этого еще нужно было дождаться…

Он пугает

Говоря о жизни Андреева в Москве, обойти эту тему нельзя. Это было бы неправильно по отношению к самому Андрееву, который уделяет ей такое большое место в своем московском дневнике. К тому же она так болезненно, при всей любви к брату, отразилась в воспоминаниях Павла и Риммы, что опустить или даже как-то смягчить эти моменты его биографии было бы лукавством.

Важно ведь не то, что Андреев пил. Важно, каким образом ему удалось выбраться из этой “бездны”, которая его не “поглотила”, как героя одноименного рассказа.

После дома Крейзмана они были вынуждены переселиться в более дешевое полуподвальное помещение. И вот об этом времени брат Павел вспоминал:

“Ночь. Тускло, не освещая углов, горит лампа. Мы все лежим, но не спим, нервно прислушиваясь к малейшему шуму на улице. Мать молча, понурив голову, ходит из угла в угол. Мы ждем Леонида сегодня пьяным. Мы безошибочно, по настроению этого и предыдущих дней знаем, что сегодня Леонид будет пить. И никогда потом не ошибались. Так проходит час, два, три; проходит большая часть ночи. Вдруг отчаянный стук в дверь. Мать спешит отворить. Молча, по темным ступенькам спускается Леонид, сбрасывает с себя пальто, достает из кармана водку, ставит на стол и молча начинает пить. Молчим все и мы, молчит и мать. Но вот он о чем-то задумывается, хмурит брови. Возбуждение его растет, внутри подымается что-то больное, тяжелое. Вдруг вскакивает, отбрасывает от себя стол и кричит: «Вон, всех вон». – «Коточка!»… (так его всегда звала мать). Еще громче кричит Леонид. Мы все спешим уйти в другую комнату, уходит мать. Леонид остается один. Вдруг он схватывает со стола лампу и с силою бросает ее на стол. Все погружается во мрак. Тут начинается нечто кошмарное и непередаваемое словами. Летит в стены, в дверь, в окна всё, что только попадается ему под руки. Я до сих пор помню, как что-то тяжелое пролетело недалеко от нас и с силою ударилось о дверь. Как потом оказалось – то был утюг. Но вот начинает все постепенно стихать, водворяется полная тишина. Мать первая бежит в комнату и находит Леонида сидящим на полусломанной кровати с низко опущенной головой. Она подходит к нему, берет его за голову, прижимает к себе и начинает гладить его по волосам. Леонид бурно, бурно плачет. Выходим из засады все мы и начинаем громко говорить и смеяться. Леонид подымает голову, видит всех нас и улыбается нам пьяной, но такой доброй и такой больной, больной улыбкой. Я был мальчишка, но и тогда понимал, чувствовал, какое большое горе, какую большую тоску несет он в себе”.

Главный кошмар семьи, пишет Павел, заключался в суицидальном характере этих пьяных состояний, а также в том, что пьяный Леонид на глазах у домашних наносил себе увечья. Эти припадки пьяного безумия начались у него еще в Орле во время бурного романа с Сибилевой. В Москве начались новые приступы суицидомании, связанные с новой несчастной любовью.

Ее звали Надежда Антонова.

Вторая попытка

Он всегда влюблялся тяжело и еще более тяжело выходил из этого состояния. В этом смысле Сибилева была только наиболее тяжелым случаем. Менее тяжело, но тоже непросто протекал его роман с Хлуденевой. Но в Антонову он влюбился не просто сильно, но основательно, дважды сделав ей предложение быть его женой.

И дважды получил отказ.

Они познакомились в Орле летом 1894 года. Наденьке было шестнадцать лет, и она еще училась в школе. Ее брат Яков был одноклассником Леонида в орловской гимназии, благодаря чему он и вошел в дом Антоновых. Ее отец был частным врачом, а мать женщиной строгих правил, которой пьющий ухажер ее дочери сразу не приглянулся. Павел Андреев пишет, что в Москве родители запрещали девушкам встречаться с его братом, прослышав о его скандальном поведении. Так же было и с Наденькой, когда ее семья в 1897 году переехала в Москву.

Но к тому времени Андреев успел уже не раз объясниться ей в любви, и она отвечала ему взаимностью. Впрочем, это был роман невинного свойства.

В Антоновой было что-то неуловимое. Во всяком случае, такой она показана в рассказе “Он, она и водка”. Рассказ был слабый. И.Н.Севастьянов вспоминал, что редактор “Орловского вестника” Сентянин хотя и напечатал рассказ, “но когда я зашел спрашивать, стоит ли Андрееву присылать еще, сказал, что нет, не стоит, так как рассказ слаб”. Но он интересен теми характеристиками, которые Андреев дает Антоновой и самому себе.

Странное то было существо. Поэт старых времен затруднился бы охарактеризовать ее. Ни ангелом, ни демоном нельзя было ее назвать – но было в ней и черта немножко, и немножко ангела, и нельзя было разобрать, где кончался один и начинался другой. Наивна она была как ребенок, жестока, как могут только быть жестоки дети, и ласкова, как только может быть ласкова женщина. У нее было доброе сердце, но, если бы перед ней умирал человек и, умирая, корчил смешные рожи, она захлебнулась бы от смеха. Плакала и смеялась бы.

О себе он пишет:

У него не хватало винта. В голове ли, или в ином месте, но не хватало. Это было крайне неудобно. Все у него шаталось, скрипело, падало и одно мешало другому.

Из рассказа выходит, что сошлись два сложных характера. Однако в Антоновой ничего особенного не было.

Обычная провинциальная барышня, которая приехала в Москву, чтобы учиться на курсах медсестер и воспитательниц и в будущем послужить обществу, как о том мечтали многие выпускницы женских гимназий. Потом она дважды была замужем: сначала за чиновником городской управы А.Н.Фохтом, а потом – Н.Н.Чукмалдиным. В 1913 году окончила театральное училище и пыталась стать актрисой, но потерпела неудачу, хотя Андреев помог ей устроиться в театр Корша.

Наверное, она и ответила бы согласием на предложение Андреева стать его женой, если бы не запрет матери. А причин для этого запрета было более чем достаточно.

В том же 1894 году, когда Андреев влюбился в Антонову, он совершил вторую попытку самоубийства. Но здесь мнения мемуаристов расходятся.

Когда это случилось? Андреев в автобиографии заявил, что неудачно стрелялся в январе 1894 года. Следовательно, это было до знакомства с Антоновой, на точную дату которого он сам указал в своем дневнике – 22 июня 1894 года. И не просто указал, но определил как “второй день моего рождения”:

Я быстро шел под гору к неизбежному самоубийству. Благодаря полной умственной пустоте, отсутствию каких бы то ни было интересов и привязанностей жизнь была для меня мучительна и скучна в то же время. У меня, таким образом, совсем пропал аппетит к жизни. Со знакомства с Надей начинается перелом. Острые страдания, жестокая операция, которую произвели над моим сердцем, возможность полного счастья, следовательно, вера в жизнь – пробудили во мне жажду этой жизни, расшевелили погруженный в спячку ум – я стал жить.

Но эти строки написаны в 1897 году, спустя три года после “дня рождения”. Дневники Андреева с 1893 по 1897 год утрачены. Они хранились частично у Антоновой, частично у Сибилевой, и обе части исчезли. Почему их не сохранила Сибилева – не будем гадать.

Но в случае с Антоновой нельзя исключить, что причиной была ревность ее второго мужа. Эти дневники держала в руках ее дочь от первого брака Татьяна Фохт-Ларионова. Позже она вспоминала:

В 1908 году маму познакомила одна ее приятельница с Николаем Николаевичем Чукмалдиным, мама стала его женой. Он был очень ревнив и потихоньку от мамы все письма и дневники Леонида Николаевича Андреева, когда они куда-то с мамой уезжали, отдал в чьи-то руки якобы “на сохранение”, но, конечно, этот или эта “некто” их не вернул, и только сохранилось несколько писем. Я очень хорошо помню клеенчатую, очень толстую тетрадь дневника, в которой были вклеены иллюстрации, нарисованные масляными красками Леонидом Николаевичем. Он очень хорошо рисовал. Помню такой рисунок: лес, мама идет с каким-то студентом, а из-за дерева в них целится с револьвером в руке Андреев, одетый в студенческую тужурку.

Из-за отсутствия дневников нам мало известно, как протекал роман с Антоновой. Согласно воспоминаниям ее дочери, “Андреев и мама полюбили друг друга, и Андреев сделал маме предложение, но бабушка (мать Надежды. – П.Б.) категорически отказала. Маме было всего 16 лет, да не только мамин возраст играл тут роль, бабушку пугал характер Андреева, его выходки, любовь его выпить”.

У нее были родители и, как свойственно родителям, слушались голоса общественного мнения. Она же была покорная дочь. Поэтому она сказала:

– Прощайте и простите.

Он растерялся и ответил:

– Прощайте.

“Он, она и водка”

Но если Андреев пытался покончить с собой в январе, а первое предложение Антоновой он сделал не раньше 22 июня, то ни Надежда, ни ее мать не были в этом виноваты.

Однако в воспоминаниях Павла и Риммы есть указание на то, что брат пытался покончить с собой именно по причине отказа Антоновой. И происходило это не в январе, а осенью 1894 года, причем не в Москве, а в Орле.

Вспоминает Павел Андреев:

“Осенью того же года он делает ей предложение, на которое получает отказ. Тогда он снова покушается на самоубийство… Осень, но день солнечный, ясный. Леонид в очень приподнятом настроении уходит часов в шесть вечера из дому. Возвращается поздно и слегка выпивши. Очень взволнован. Здесь у него происходит бурный и нервный разговор с матерью: он приходил к ней прощаться, так как решил покончить с собой. Я застал такую картину. Мать почти без чувств лежит у себя в комнате на постели, а около нее на коленях, целуя ее руки, стоит Леонид. Потом он встает и быстро уходит… Выбегаю на двор и я, становлюсь там на колени и молю бога спасти Леонида.

Потом бегу на улицу и бегу к его товарищу, у которого, по-моему, он должен взять револьвер… Сердце готово было выскочить, так сильно оно билось. На углу улицы стоял городовой, а с ним несколько каких-то темных фигур. Я подбежал к нему и спросил, не проходил ли здесь только что студент, он должен был пройти вот в этот дом. И я указал на угловой дом, в котором и жил товарищ Леонида. Оглядев меня с ног до головы, городовой сказал, что минут 15 тому назад какой-то студент стрелялся, но не убил себя, а только ранил и что двое его товарищей, с которыми он шел, унесли его к себе…”

Конец Романа

Отношения Андреева с Антоновой тянулись долго и мучительно. В 1897 году он делает ей второе предложение. И здесь повторилась история с Сибилевой.

Оказавшись в большом городе, весьма миловидная Наденька попала в окружение новых кавалеров и перспективных женихов. У нее появилась возможность выбирать. Поэтому она медлит, сомневается. Влюбленность же Андреева перерастает в абсолютную психологическую зависимость, которая только отпугивает Наденьку.

Он пишет в дневнике 1897 года:

Значение этой любви для меня громадно. Она – единственный смысл моей жизни.

И совершает ошибку за ошибкой, начиная преследовать девушку. Караулит возле ее дома:

Чуть-чуть не налетел на Наталью Алексеевну, мать Антоновой. Она шла с сынишкой, который что-то болтал; я задал стрекача – и прозевал, кажется, Н.А., которая вошла в калитку вслед за матерью. С ней был какой-то господин – если это только была она. Страшно обозлился и оттого, что не удалось взглянуть на нее, и оттого, что с ней этот господин.

При этом он отдает себе отчет в том, что она не стоит такой невероятной любви.

Добра она свыше всякой меры? Великодушна? Умна до гениальности? Красива до божественности? Нет. Едва ли она добра. Великодушия у нее нет. Ум обыкновенный. Красавицей назвать нельзя… Так почему же, за что люблю ее я так безумно, так безгранично, такой нечеловеческой, страшной в своей силе и непреоборимости любовью?

Четвертого сентября 1897 года ночью в дневнике появляется запись:

Завтра страшный день. Много он может дать и в ту и в другую сторону. Может быть рубежом, с которого начнется новая жизнь.

Днем он “случайно” оказался на Пречистенке, встретил Надю и попросил ее назначить время, чтобы “серьезно и долго поговорить с ней”.

Н.А. после некоторых колебаний назначила завтрашнее утро. “От 11 ч. до… Большой Бронной…”, как смеялась она… И я смеялся, но что-то завтра будет?

Пятого сентября в 12 ночи:

Антонова ответила отказом. Писать не могу. Мука, горшая смерти. Страшно.

Но это был не финал. В 1907 году после смерти его первой жены Александры Михайловны Андреев находился на острове Капри, куда его пригласил пожить Горький.

Сюда приехала Надежда Антонова-Фохт.

В начале марта 1907 года на остров Капри приехала ко мне Надежда Александровна Фохт. Отдалась мне. Думали пожениться, но оказалось, что я ее не люблю, люблю только Шурочку. Теперь она живет со вторым своим мужем и часто пишет мне. И любит меня сильно и несчастна.

Глава пятая

Дама Шура[24]

Луч света

В сущности, Надя и ее мать сделали правильный выбор. Зачем девушке из хорошей семьи выходить замуж за нищего пьющего студента? Но летом 1897 года в жизни Андреева случилось событие, о котором он пишет в дневнике весьма скупо, куда больше уделяя места своим любовным страданиям. Между тем для семьи Андреевых это событие было самым важным. В августе их Коточка окончил юридический факультет Московского университета и был назначен помощником присяжного поверенного.

Семья вздохнула с облегчением. Появилась надежда на более или менее обеспеченную жизнь. Из “вечного студента”, каким он сам себя называл, Леонид превратился в дипломированного юриста.

Однако главное внимание в дневнике он уделяет знакомству с семьей Добровых-Велигорских. Эта часть его записей соперничает только с записками об Антоновой. И слово “соперничает” здесь вполне уместно.

Это как бы две стороны одного дневника – темная (Антонова) и светлая (Велигорские).

Летом 1896 года Андреев репетиторствовал в подмосковном Царицыне, где снимала дачу семья московского врача Филиппа Александровича Доброва (1869–1941), чей характер вполне оправдывал его фамилию. Его женой была Елизавета Михайловна – в девичестве Велигорская. Кроме них, на даче проживали ее мать Ефросинья Варфоломеевна Велигорская (урожденная Шевченко, любимая племянница украинского поэта), ее младшая сестра Александра (Шурочка) и два брата Петр и Павел. С братьями Андреев был знаком еще по Орлу, они учились в одной гимназии.

Перед тем как отправиться в Царицыно Андреев едва не погиб. 18 мая собирался с приятелями на Ходынское поле посмотреть на торжества в связи с коронацией Николая II. Вероятность погибнуть в чудовищной давке, в которую вылилось это массовое зрелище, была очень высока. Но не нашлись приличные башмаки, и от посещения Ходынки пришлось отказаться.

Перед приездом в Царицыно Андреев вел, по его признанию, “ужасный” образ жизни, о чем писал год спустя:

Приехал я в Царицыно после отвратительнейшего года, проведенного мною в кабаке… За моей спиной стояли эти ужасные дни и ночи в грязных холодных квартирах, где я, совершенно оскотинившийся, пил водку, с головой погруженный в тоску, отчаяние, грязь и даже подлость… И вот из этой тюрьмы меня переносят на свет. Чисто, светло кругом, чисто, светло на душе. Моя вконец измученная душа отдыхает. Я с жадностью ловлю и солнечные лучи, и пахучий воздух, и ласковые взгляды. Как вынырнувший из омута дышит жадно, не думая ни о чем, сознавая только, что с каждым дыханием входит в него жизнь, – так я оживал минута за минутой.

Велигорские и Добровы

Отец Екатерины Михайловны и Шурочки Михаил Михайлович Велигорский происходил из дворянской семьи[25]. Образование он получил такое же, как и отец Андреева, – окончил таксаторские (землемерские) курсы при гимназии, только не Орловской, а Киевской. По окончании курсов был назначен в Черниговскую межевую палату младшим землемерщиком.

Дальнейшее его продвижение по службе было медленным. Это говорит о том, что связей у него не было. Напомним, что отец Андреева Николай Иванович устроился служащим в банк благодаря протекции своего шурина. Не было у дворян Велигорских и собственного имения.

В межевой палате Михаил Михайлович служил с 1863 по 1872 год, после чего ушел в отставку и на протяжении семи лет вел хозяйство в имении своей жены Ефросиньи Варфоломеевны в селе Местищи Козелецкого уезда Черниговской губернии. Но имение жены доходов не приносило, и в 1879 году Михаил Михайлович был вынужден снова устроиться на службу – в Киевскую удельную контору, откуда был командирован помощником окружного надзирателя в местечко Голованевск Подольской губернии. Там в феврале 1881 года и родилась самая младшая в семье Велигорских Шурочка. В 1883 году он был переведен в Московскую удельную контору и направлен окружным надзирателем в город Трубчевск Московской губернии.

С этого момента начинается странное, полураздельное проживание семьи. Ефросинья Варфоломеевна с детьми остается в Голованевске, потому что у мужа нет средств, чтобы перевезти их к себе. Заведующему Московской удельной конторой от него поступает служебная записка:

Служивши помощником окружного надзирателя и получая ограниченное содержание, едва хватавшее на пропитание семьи и лечение жены, я не мог сделать никаких сбережений. Не имея положительно никаких средств, я вынужден был оставить свое семейство, состоящее из больной жены и пяти маленьких детей, на произвол судьбы в м. Голованевске, отстоящем от г. Трубчевска в 1168 верстах, на перевозку шести душ через такое пространство нужно более 400 рублей, а жить на два дома не хватит того содержания, какое я получаю.

Находясь в таком критическом положении, я прибегаю с всепокорнейшею просьбою исходатайствовать подъемные деньги, необходимые для перевозки моего семейства из м. Голованевска в г. Трубчевск.

Но, получив подъемные деньги, Михаил Михайлович по каким-то причинам перевозит семью не в Трубчевск, а в Феодосию. Там они живут до 1884 года, после чего Ефросинья Варфоломеевна с детьми переезжают в Орел, а Михаил Михайлович продолжает жить в Трубчевске, а позже переселяется в другой уездный город Орловской губернии – Севск, тот самый, где Андреев безуспешно боролся с саранчой…

Фактически, как пишет в своих воспоминаниях родственник Велигорских В.П.Митрофанов, это был развод, хотя формальных подтверждений этому нет. При этом Михаил Михайлович продолжал содержать семью в Орле, на что уходило всё его не слишком большое жалование.

Филипп Александрович Добров был потомственным врачом и уважаемым в Москве человеком. Он родился и вырос в Тамбове, где его отца называли “доктор Добрый”, а после смерти его вышел хоронить весь город. Филипп Александрович работал в московской Первой градской больнице и проживал в своем доме в Малом Лёвшинском переулке. Дом был открытым для гостей, в нем перебывало много известных людей. Андрей Белый писал в мемуарах: “Дом угловой, двухэтажный кирпичный: здесь жил доктор Добров; тут сиживал я, разговаривая с Леонидом Андреевым, Борисом Зайцевым…” Сюда приходила Марина Цветаева. В годы Гражданской войны дом Добровых приютил и прокормил множество людей.

Филипп Александрович стал врачом не столько по призванию, сколько по традиции – как старший сын в семье врача. Его душевные интересы склонялись скорее к истории и музыке. Он отлично играл на рояле.

Андреева приняли в семье Добровых не из милости, а потому что выделили среди других обитателей Царицына. Яркий молодой человек, с красивой внешностью, широко начитанный и способный поддержать разговор, к тому же начинающий писатель, он тоже стал для них лучом света в царстве дачных обывателей. И он это оценил. Но поначалу повел себя очень плохо.

“Любить хочется до безобразия…”

Эта фраза из дневника Андреева 1897 года точно отражает его настроение периода знакомства с семьей Добровых, когда он разрывался между любовью к Надежде Антоновой и Шурочке Велигорской.

Все-таки в его стремлении всегда любить и всегда быть любимым было что-то ненормальное. Нельзя сказать, что Андреев был завзятым ловеласом; такие не переживают романы с женщинами столь мучительно, вплоть до попыток покончить с собой. Но как только он терял надежду на ответную любовь со стороны одной женщины, он бросался к другой, делая ее как бы “заместителем” первой. Увы, так сначала вышло и с Шурочкой.

Она оказалась даже не первым, а вторым “заместителем”. Сначала он увлекся ее старшей сестрой. Как и во время романов с другими женщинами, Андреев дал ей прочитать свой дневник. Записи 1896 года, когда состоялось их знакомство, до нас не дошли, но дневник 1897 года являет собой образец сочетания беспощадного самоанализа и неприятного самолюбования.

…за раскрашенной маской арлекина таится скелет. Пусть я старательно прячу его, но достаточно было ему показаться раз – и смех мой не заслуживает доверия. А когда наконец люди воочию видят скелет, они не доверяют и ему, вспоминая мой смех. Несчастная двойственность моей натуры, в которой я не могу распутаться и сам, делает меня в глазах людей лжецом, которым я не имею счастья состоять. Действительно, редко можно встретить человека, которому бы так мало верили, как мне – и так, в сущности, незаслуженно. Хотя… сам-то я разве верю себе? Ответить можно несколько парадоксально: каждую минуту верю – а вообще нет. Оттого-то и иронизирую я – подчас весьма странно и непонятно.

Здесь же Андреев излагает свои общественные взгляды, из которых можно понять, почему через три-четыре года он так близко сойдется с Максимом Горьким.

Я представляю собой механическое соединение двух начал: Ницшевизма и социализма. Я глубоко сочувствую Ницше в его идее создания сверхчеловека, т. е. могучей индивидуальности. Я бесконечно преклоняюсь пред силой – и если бы мог из области угрызений перейти в область дела, если бы я имел волю – я употребил бы ее на развитие в себе силы, хотя бы насчет других. Дело в том, что я не люблю, совсем не люблю этих других… Нет у меня любви к человечеству – и баста… Чтобы окончательно характеризовать мое отношение к людям, я скажу, как распределяются между ними два мои чувства: богатых я ненавижу, а бедных презираю.

Можно представить, какими глазами читала эти или подобные этим строки Елизавета Доброва. Да, она была счастлива со своим мужем… Но, возможно, временами он казался ей слишком положительным и скучным. Вопрос в том, читала ли она строки из дневника Андреева, посвященные ей?

Например – эти:

…первое время наших любовных отношений некрасивость Е.М. сильно смущала меня. Иногда я не решался взглядывать на Е.М., боясь охладить в себе чувство, зарождением которого я по понятным причинам дорожил. Но бывали случаи, когда я не мог спастись от этого неприятного охлаждения. В самую патетическую минуту один взгляд, брошенный на Е.М., иногда сразу окачивал меня холодной водой. Я продолжал говорить о любви, но в выражениях весьма слабых, да и те звучали фальшиво. Впоследствии я привык к Е.М. и стал находить ее даже красивой, но было уже поздно…

Там же он признается, что настоящей целью его ухаживаний было подсознательное желание возвыситься в глазах Антоновой:

Когда меня особенно сильно любила Е.М., когда я сознавал себя поднявшимся умственно и нравственно, когда меня любили все Добровы – я был доволен этим. Я думал: “Пусть теперь Н.А. посмотрит на меня”.

Если препятствием к решительной атаке на Елизавету Михайловну стал ее муж, то с Шурочкой Андреева до поры до времени останавливал ее возраст. Но уже осенью 1897 года, получив окончательный отказ Антоновой стать его женой, он пишет в дневнике: “Мой огонек – Шурочка”. А спустя всего два месяца после решительного объяснения с Антоновой он делает Шурочке предложение. И она отвечает ему согласием, но еще не слишком уверенным…

Что всего радостнее было для меня в нашем разговоре, это некоторые фразы Шурочки о нашем будущем. Она молчаливо выражает согласие стать моей женой и только говорит: “Как это странно прямо со скамьи и замуж”.

К тому времени ей исполнилось шестнадцать лет, и они оба были, что называется, “со скамьи”. Она – с гимназической, он – с университетской. Он только-только получил диплом юриста и стал помощником присяжного поверенного. Протекцию ему оказал знакомый Ф.А.Доброва адвокат П.Н.Малянтович[26], который в это же время привел Андреева в московскую газету “Курьер”, где началась его литературная карьера. Так что знакомство Андреева с Добровыми было судьбоносным во всех отношениях.

Неуверенность Шурочки в ответе Леониду объясняется не только его шатким положением на социальной лестнице. Когда Андреев делал предложение и напомнил ей о своей бедности, она ответила: “Деньги – пустое; я тоже буду работать”.

Шурочка была девушкой не робкого десятка, как и ее старшие сестры Елизавета и Екатерина, к тому времени закончившие медицинские курсы. Они были воспитаны не отцом, а матерью – властной Ефросиньей Варфоломеевной Велигорской-Шевченко.

Нет сомнения, что Шурочка влюбилась в Андреева если не с первого взгляда, то вскоре после их знакомства. К тому же и он медлить не стал и уже в сентябре 1896 года объяснился Шурочке в любви. Произошло это скорее всего не на царицынской даче, а в московском доме Добровых.

Об этом сохранилась запись в ее дневнике. Андреев пришел в гости “здорово выпивши”, отчего Шурочка “впала в очень грустное настроение”. Она стояла у рояля и просматривала ноты “Евгения Онегина” П.И.Чайковского.

– Что вы сегодня такая грустная?

– Ничего, так себе.

– Нет, вы скажите отчего?

– Оставьте меня, – произнесла я, чувствуя, что слезы меня душат.

– Опять оставьте, – укоризненно сказал он.

– Да, оставьте, – я заставила себя улыбнуться.

– Ну, так что же, договаривать или нет?

– Как хотите, я не знаю. Если это принесет мне вред, то лучше не надо…

Он продолжал говорить, но очень невнятно, и я ничего не могла разобрать. Наконец он произнес:

– Одним словом, я вас люблю.

Я вся задрожала.

“Боже, люблю ли я его?” – и руки мои помимо моей воли сложились как на молитву. Частые слезы капали из моих глаз…

Он покрыл мою руку поцелуями и, наконец, притянув меня к себе, хотел поцеловать, но в это время меня позвала мама.

– Пустите, – прошептала я, – меня мама ждет. Я сейчас приду, – добавила я, не зная, как уйти. Он выпустил меня.

Я пошла, узнала, зачем звала мама, снова пришла и села на диване. Он обнял меня и поцеловал в шею. Этот поцелуй был для меня мучением.

“Как я смела это позволить?!” – думала я, но вместе с тем чувствуя, что я не могу ему сопротивляться.

– Знаю, я не стою вашей любви, – говорил он, и это заставляло мое сердце сильно, сильно биться. Наконец кто-то вошел в кабинет (соседнюю с гостиной комнату), что заставило его оставить меня и отодвинуться подальше. Скоро я пошла к маме, но в этот вечер я долго не могла заснуть.

Записи в дневнике Андреева: “Свои мысли и чувства все еще делю между Антоновой и Шурочкой”; “Сердце двоится между Надеждой Александровной и Шурочкой”.

Кого же он целовал в гостиной?

За неделю до этой сцены, достойной пера романиста XVIII века, он “экспромтом” объяснялся в любви Елизавете Михайловне…

Конечно, сестры между собой обсуждали его поведение. Знали они и об Антоновой. И о том, что у него, как он выразился в дневнике, “одних знакомых барышень перевалило за четвертый десяток”. Некоторым из них он отводит в дневнике отдельные номера и дает краткие характеристики:

№ 1. Людмила Павловна Скворцова (“нешуточная любовь”);

№ 2. Зинаида Павловна Терпигорева (“странная история”);

№ 3. Вера Николаевна Ильина (“самый оригинальный нумер”).

Шурочка стоит под № 4. За ней – Наталья Лаврентьевна Жданова.

Завтра у меня будут она и Шурочка.

Уюта нет

В то же время он серьезно думает о женитьбе:

Мне надоело пялить глаза на чужих женщин: я хочу иметь свою. Чтобы не боясь, не стыдясь, не скрываясь любить и быть любимым. Мне хочется, чтобы всегда была возле меня грудь, на которой я мог бы отдохнуть от вечной душевной каторги.

В душе он всегда оставался домоседом, поклонником уюта и тесного семейного круга. Весь тот ужас, в котором он пребывал в Петербурге, а потом в Москве в годы учебы, во многом объясняется именно отсутствием дома как наиболее органичной для него среды обитания.

Продав свой дом в Орле, семья Андреевых немало помыкалась по Москве, меняя одну съемную квартиру за другой. Но как только возникла первая возможность, они в начале 1897 года сняли отдельный дом, о чем Леонид радостно сообщал в письме родственникам Пановым: “Мы наняли очень маленький и миленький домик – не столько, впрочем, миленький, сколько маленький”. Там их нещадно кусали блохи, но зато был собственный клозет, о чем он также с радостной иронией написал Пановым:

Одно несомненное достоинство квартиры – некое помещение, весьма необходимое – теплое. Надо сказать, что в той квартире оно было холодное и находилось в четверти часа ходьбы от жилья, что значительно затрудняло сношения с ним.

О другом, более просторном доме на Большой Грузинской, куда Андреев с матерью, сестрами, братьями и молодой женой переехал в 1902 году, вспоминал писатель Георгий Чулков:

Жил тогда Л.Н.Андреев в Грузинах. Быт вокруг него был старомосковский, среднеинтеллигентский. Мать Леонида Николаевича, гостеприимная и радушная хозяйка; покойная первая жена его, юная и милая, веселая и нежная; сестра и братья, обожавшие старшего брата, который был, кстати сказать, главою дома после смерти отца, – все это было немного старомодно, немного провинциально. И вся семья с добродушным восхищением и ревнивою гордостью следила за возраставшею славою любимого Леонида.

Но этого будущего Андреева трудно было предугадать в том, кто мог позволить себе в пьяном виде явиться к Добровым и целовать в шею несовершеннолетнюю Шурочку. Когда девушка поняла, что она одна из многих и притом не первая в очереди, перед ней встал довольно сложный выбор. Против этого брака были все Добровы-Велигорские. Решительнее всех – Ефросинья Варфоломеевна. Она особенно любила младшую дочь Шурочку после того, как две старших вышли замуж. Причин согласиться на такой брак могло быть только две. Или невероятная любовь Шурочки, или серьезная перемена в личности ее жениха.

Или – и то, и то.

Душа и тело

В конце 1897 года Андреев – помощник адвоката. Он даже выступает на некоторых судебных заседаниях, когда его патрон считает дело не столь важным, чтобы присутствовать самому.

С Антоновой кончено. Все же, случайно встретившись с ней где-нибудь на Арбате, он потом впадает в депрессию и прибегает к испытанному способу избавления от нее – водке. Но это кратковременные затмения. В состоянии трезвости он свободен от двух крайностей, к которым склонен, – самобичевания и гордости. Он спокойно нравится самому себе.

Пополневший, покрасовевший, я приобрел, кроме того, ту вечно ускользающую от меня самоуверенность, которой люди обязаны бывают сознанию своей добродетели и которая отношения с близкими делает легкими и приятными. Без особого труда я поддерживаю новые знакомства, всюду оставляя после себя впечатление весьма милого, умного и красноречивого молодого человека.

И вот бы как раз – жениться.

Но сначала его выбор падает не на Шурочку, которая еще слишком молода, а на Наталью Лаврентьевну Жданову.

Хорошенькая, стройная, со скромным личиком и прической. Говорит мало, смеется задушевно. Голос – красивый, низкий контральто очаровал меня. Курсистка, но до нынешнего года почти безвыездно жила в деревне. В ней чувствуется деревенская свежесть и неизломанность.

Беда в том, что в “Наташе” он искал все тот же женский идеал, который пытался найти в Сибилевой и Антоновой, да и в любой девушке. Свежая, неиспорченная… Не только в плотском понимании, но и в смысле посторонних влияний. Однако ни Сибилева, ни Антонова под эти критерии не подходили. Первая была слишком своенравна, а вторая – слишком подвержена влиянию матери.

Со Ждановой получилось еще хуже. Она легко поверила всем сплетням, которые распускали об Андрееве его “друзья” и многие из которых были не вымыслом, а правдой.

На письмо Андреева с категорическим требованием ответить “да” или “нет” Жданова отвечала уклончиво, а затем вовсе возвратила ему письмо без комментариев.

С Шурочкой все было иначе.

Известные фотографии представляют нам ее внешность, когда она уже стала женой Андреева. Но они статичны и не передают изменений ее лица. Поэтому важно описание ее внешности, которое сделал сам Андреев за два года до их свадьбы в многостраничном эссе “Александра Михайловна Велиегорская (так. – П.Б.). Опыт характеристики”. Эссе писалось специально для Шурочки, поэтому легко представить, как долго она потом рассматривала себя в зеркале, прочитав эти строки:

Александра Михайловна Виелигорская – 19 лет, гимназистка. Рост средний, наиболее подходящий для женщины; стройна и гибка, хотя не обладает классическою правильностью сложения. Походка мелкая, быстрая, легкая и уверенная. Черты лица сильно неправильные, производящие впечатление остроты. Лоб, большой для женщины, широкий; волосы не густые, но мягкие, блестящие, по цвету приближающиеся к черным. Глаза небольшие, слегка монгольского типа, темные, с теплым коричневым оттенком, живые, думающие, легко меняющие выражение. Бывают блестящими, когда говорит или смеется; сильно тускнеют в минуту безразличия или раздумья; становятся неприятными, мелочно-злыми, когда сердится. Нос узкий, почти без переносицы – наиболее некрасивая часть лица. Самая красивая – рот, несколько большой, но с характерным изгибом тонких розовых губ и красивыми ровными зубами, матово-белыми. При улыбке и смехе лицо сильно меняется, становясь очень живым, выразительным, откровенным и простым. Подбородок широкий, говорящий об упрямстве. Цвет лица непостоянен: малокровный, бывает бледно-желтоватый, усталый, но чаще на нем легкий, прозрачный и нежный румянец. Лицо “не симпатичное”, но такое, которое нравится молодостью, жизненностью и общим характером чего-то скрытного, острого и внимательного. Одно из тех лиц, которые обещают больше, чем дают, и дают совсем не то, чего от них ожидают.

При всей нарочитой и несколько подчеркнутой “объективности” этой зарисовки она писалась несомненно влюбленным человеком. В это время Андреев уже сделал свой выбор. А Шурочка – еще нет. Еще два года она будет колебаться, прежде чем ответить ему – “да”. Этим объясняется последняя строка, в которой есть явный намек – не стоит ли поторопиться с ответом? Как и другие места этого талантливого словесного рисунка. Например, акцент на то, что девушка обладает не слишком красивой внешностью и хороша только в пору своего расцвета, пока еще молода, свежа и т. д.

В 1902 году, когда они обвенчались, Андрееву исполнился тридцать один год, Александре Михайловне – двадцать один. Что это означало?

Его молодость подходила к концу. Он уже пережил все страхи, радости, увлечения и заблуждения подростка и молодого человека XIX века. Они уходили в прошлое, как сам век. Если Андреев и менялся потом, то это было связано с очень серьезными личными потрясениями. Но как взрослый человек к началу столетия Андреев полностью состоялся.

Когда Шурочке исполнился двадцать один год, она вступила в возраст полного совершеннолетия. Она могла выйти замуж, а могла не выходить и распоряжаться собой без опеки родителей. По законам Российской империи, если бы у нее было отцовское наследство, она могла им владеть и после замужества. Могла пойти учиться на курсы.

Но вот что важно. Весь этот сложный жизненный период, который неслучайно называют переходным возрастом, когда она из девочки становилась девушкой и затем дееспособной женщиной, происходил не просто на глазах Леонида Андреева, а под его непосредственным влиянием.

Представьте себе не слишком красивую девочку, которая в пятнадцатилетнем возрасте влюбляется в красивого молодого человека и наблюдает за ним на протяжении пяти с половиной лет, прежде чем выйти за него замуж.

Вся его жизнь проходит перед ее глазами. На ее глазах он влюбляется в других женщин и волочится за ее старшей сестрой. Другим женщинам делает предложения и получает от них отказы. Пьет и совершает дурные поступки, а потом кается в письмах к ней и в дневнике, который дает ей читать. Он говорит ей о любви, а потом страдает из-за отказа Антоновой и хочет покончить с собой.

И это не какая-то мифическая женщина, которую она не знает. Вот она, перед глазами! Портрет Антоновой висит в рекламной витрине фотоателье на Арбате – полюбуйтесь, какая красотка!

Все это время Шурочка продолжает его любить и строить в своей голове планы замужества. Какие-то они обсуждают вместе, что для Андреева, возможно, было одним из “запасных” вариантов, но для нее было очень серьезно!

Шурочка воспитывалась в нравственной семье. Мысли стать одной из любовниц Андреева у нее быть не могло. Была ли у него мысль просто ее соблазнить? Была. Он откровенно признается в этом в дневнике и пишет, что “был даже уверен, что это возможно”.

Эротическое начало играло существенную роль в его отношении к Шурочке. Во всяком случае, о ее теле он пишет в дневнике не реже, чем о душе.

Страшную власть надо мной имеет ее тело, такую власть, какой мне раньше над собой испытывать не приходилось… Я люблю фигуру, походку А.М., ее руки, цвет ее тела, ее волосы, ее ноги. В этом смысле нет и не было на свете более желанной для меня женщины, чем она… Могу сказать, что дожив до 27 лет, я впервые узнаю любовь с этой стороны и скажу, что она не менее страшна, властна и непреоборима, чем любовь на почве чисто духовной. В этом отношении я опять-таки нахожусь под влиянием непонятных законов любви, так как знаю массу девушек, в физическом отношении превосходящих А.М. Это такая любовь к телу, из-за которой можно убить себя.

Укрощение строптивого

Воспитанный сначала в патриархальной семье, руководимой сильным и властным отцом, затем избалованный обожанием матери, Андреев не видел будущую жену иначе как женщиной, всецело ему подчиненной.

Только понимая это, можно оценить его письмо Шурочке от 2 июня 1898 года, где он эгоистически настаивает на “неравенстве” в любви.

…для меня нет равенства в любви, и одна личность должна быть поглощена другой. Девизом этой личности должны быть известные слова: “Твой Бог – мой Бог!”… Скажу прямо и откровенно – такой личностью должна стать женщина, которую я люблю… от этой женщины я жду самоотречения, жду безграничной, готовой на всякую жертву любви. Всюду за мной: в могилу, в тюрьму, в сумасшедший дом.

Это письмо оскорбило Шурочку. Но в этом возрасте девочки быстро взрослеют. Письмо читала не уже пятнадцатилетняя Шурочка, по уши в него влюбленная, а семнадцатилетняя девушка, которая за два года знакомства с ним имела возможность к нему приглядеться и его правильно оценить. В дневнике она пишет:

Письмо Леониду готово. Он сидит у нас. Остается улучить минуту и отдать ему. Но… у меня является нерешительность. Отдавать или нет? Ведь я говорю, что не люблю его, а вместе с тем есть у меня что-то, что можно назвать любовью. Ах, я не знаю, люблю ли его?

Все равно письмо я должна ему отдать. Есть два исхода: кончить сейчас же или отдаться ему, сделаться его рабой. Нет, лучше кончить.

Отдала.

Пусть будет что будет.

Есть что-то символическое в том, что, когда Андреев первый раз объяснялся ей в любви, Шурочка стояла у фортепьяно и пролистывала ноты “Евгения Онегина”. Теперь в ее письме звучали нотки повзрослевшей пушкинской героини. Она показала Андрееву, что черт связался уже не с младенцем.

Ваше письмо произвело на меня два совершенно противоположных впечатления: первое – ненависть к себе, второе – презрение к Вам.

Ненависть к себе поднялась во мне, едва я прочитала Ваше письмо: “он страдает, а я из-за каких-то глупых расчетов еще увеличиваю его страдание. Это подло с моей стороны”. Вот первая мысль, пришедшая мне в голову по окончании Вашего письма. “А если это ложь, рисовка?” Это была вторая мысль, и вместе с нею явилось у меня презрение к Вам…

Я не могу сделаться Вашей рабой единственно потому, что не люблю Вас…

Два года назад я не могла быть виновницей ни одного Вашего мучения. Почему Вы тогда не написали мне этого письма?

Тогда я была милой, славной девочкой, тогда я любила Вас, верила Вам и готова была на все лишь бы заслужить Вашу любовь. Тогда я ни на минуту не задумалась бы и пошла бы за Вами. Знаете, о чем я тогда мечтала? Сказать? Может быть, Вам покажется это глупо, сентиментально, но это все равно, потому что это было. Слушайте же: я только и думала о том, что если бы Вы полюбили меня, я сделала бы Вас счастливым. В моем воображении рисовалась такая картина: мы сидим вдвоем в теплой, уютной комнатке у камина, Вы, утомленный житейской борьбой, истерзанный разными тревогами, выливаете передо мной всю Вашу душу, а я слушаю, негодую на виновников Ваших страданий и ласками стараюсь успокоить Вас.

А теперь… теперь я испортилась и не могу сделаться иной, потому что не люблю Вас…

Разлюбила я Вас не потому, что Вы показались мне теперь хуже, чем несколько месяцев назад, не потому что я обманулась в своих ожиданиях. Впрочем… может быть, здесь и имело некоторое значение и то, что Вы не можете бросить пить, в чем я убедилась только теперь…

Желаю Вам найти ту женщину, которую Вы ищете, желаю, чтобы Вы были счастливы! Теперь я обращаюсь к Вам с просьбой: не пейте после этого письма…

Ваша увядающая “Розочка”.

…если бы эту “розочку” поставить в воду, смогла бы она ожить?

В конце письма она все-таки не удержалась от женского кокетства. Но и в этой приписке было что-то серьезное, какой-то намек на продолжение их отношений… в том случае, если меняться будет не только она, но и он… Возможно, это она и подразумевала под живой водой для Розочки.

И еще, читая это письмо, нельзя не заметить, как буквально Андреев перенес эту воображаемую сцену семейной жизни, которую Шурочка моделировала в своей голове, в первый акт пьесы “Жизнь человека”. А учитывая, что пьеса писалась как бы на полях их настоящей семейной истории и была посвящена Александре Михайловне, становится понятным, что Шурочке удалось воплотить эту сцену в реальную жизнь, а ему оставалось лишь перенести ее на бумагу.

Результат нового отношения Шурочки к Леониду не заставил себя долго ждать. Он глубоко и навсегда влюбился.

Весь смысл и содержание моей жизни исчерпывается одним словом – Шурочка. Долго было бы, да и бесплодно, прослеживать тот процесс, который привел меня от свободы к состоянию крепостной зависимости. Но факт налицо – я закрепощен.

В сентябре 1898 года проездом в Москве оказалась Сибилева. Она успела выйти замуж за инженера, стала Паутовой и уехала с мужем в Сибирь. В Москве она встретилась с бывшим возлюбленным. Он пишет в дневнике:

Проезжала через Москву Зинаида и сегодня большую часть дня провела со мной. Все та же. Прибавилось несколько жизнерадостности, мечтает о работе, но думаю, что через месяц ударится в старую хандру. Постарела, подурнела. Во мне не будит никаких желаний – почти бесполое существо в моих глазах.

Еще три года Шурочка не будет давать окончательного согласия стать его женой. И этот самый длительный период его любовных терзаний окажется для него и одним из самых плодотворных в творческом плане.

С 1898 по 1902 год происходит рождение Леонида Андреева как большого русского писателя.

Баргамот и Гараська

Литературная известность обрушилась на него внезапно и непредсказуемо. Но не как снег на голову, а как благодатный дождь.

Кажется, совсем недавно его рассказы снисходительно брали в провинциальной прессе и советовали больше не писать. И вдруг первый же рассказ, опубликованный в московской газете “Курьер”, имел если не сенсационный, то очень широкий успех. Его заметил даже Максим Горький, который к тому времени являлся “властителем дум и чувств”.

Впрочем, к 1898 году Андреев уже зарекомендовал себя в “Курьере” как судебный хроникер, печатавшийся под псевдонимом James Lynch. Псевдоним был не без “перчика”: есть версия, что именно по фамилии ирландского судьи и мэра города Голуэй Джеймса Линча, повесившего своего сына в окне фамильного замка за совершенное им убийство, и был назван “суд Линча”, когда толпа казнила преступников без суда и следствия.

Работа была каторжная. Писать отчеты о судебных заседаниях нужно было чуть ли не каждый день. “Приходится это время так много писать, что к вечеру начинает сводить руку”, – жалуется он в дневнике 10 октября 1898 года в 2 часа ночи. При этом стоит вспомнить, что писал он покалеченной в подростковом возрасте кистью руки, держа перо между указательным и безымянным пальцами.

Читатели его судебные хроники полюбили. Во-первых, они были написаны талантливо и не сухо, с привнесением в них личных писательских наблюдений и характеристик. Во-вторых, нет ничего слаще для массового читателя, чем узнавать о чужих “преступлениях и наказаниях”, мысленно благодаря Бога за то, что не ты оказался на скамье подсудимых.

К тому же работа в газете приносила Андрееву сначала от 100 до 150 рублей в месяц, а затем его ставка повысилась до 200. Семья наконец выбралась из нищеты, из “крейзмановщины”. В районе Пресни они сняли квартиру из трех комнат, с кухней и даже прислугой.

Но доставала цензура, выбрасывавшая примерно 40 % текста из написанных статей.

Помышлял ли он о том, чтобы из журналиста переквалифицироваться в писатели? Такие гордые планы он вынашивал еще в Петербурге, когда в “дамском” отделе журнала “Звезда” вышел его дебютный рассказ о голодном студенте “В холоде и золоте”. Не исключено, что рассказ был напечатан по протекции Сибилевой и Веры Гедройц. А вот в “Курьере” рассказ заказали.

Существовал и до сих пор существует в литературе такой жанр – “рождественские” и “пасхальные” рассказы. В XIX веке они печатались в газетах в дни главных христианских праздников – Рождества и Пасхи. Соответственно, их сюжеты так или иначе были связаны с ними и имели религиозно-морализаторский смысл. В Европе и Америке, где самым популярным церковным праздником является Рождество, наиболее распространен “рождественский рассказ”. В России самым любимым церковным праздником является Пасха. Именно в “пасхальном” жанре написаны некоторые рассказы Гоголя, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Шмелева.

“Пасхальные рассказы” писались на заказ и печатались в первый день Пасхи. В 1898 году ее празднование приходилось на 5 апреля по старому стилю. Именно в этот день в “Курьере” появился рассказ Леонида Андреева “Баргамот и Гараська”, от которого он будет вести отсчет своей литературной карьеры.

Но сам он не ждал от публикации какой-то крутой перемены в своей судьбе. Вообще, настроение его в ночь создания рассказа было самое паршивое. 25 марта в 11 часов ночи он пишет:

Бываю часто у Добровых, вижусь и милуюсь с Шурочкой, – но не чувствую потребности говорить об этом в дневнике. Все это – не то.

Преуспеваю в области литературной, поскольку имеют что-либо общее мои отчеты с литературой (речь о судебных хрониках. – П.Б.). Слышу бездну похвал и лестных предположений о моих дальнейших успехах, что в связи с нездоровьем, одолевшим меня последние дни, наводит меня на грустные размышления о своей особе. Масса сомнений и горько ироническое отношение к похвалам – вот базис, на котором зиждется мое теперешнее настроение. Я не в состоянии удовлетвориться теми крохами, которые падают мне со стола славы и денег…

Дальше – самое главное:

Нужно сейчас писать пасхальный рассказ для “Курьера”, – воображаю, что это за гадость выйдет.

Это был “Баргамот и Гараська”. До этого почти три месяца Андреев не пил. “Последняя рюмка проглочена мною 3-го января”. Причин столь длительного воздержания было две: необходимость ежедневно писать в газету и Шурочка. Она уже дала ему понять, что она и пьянство – “две вещи несовместные”. Здесь одно помогало другому. Работа в газете отвлекала от грустных мыслей о Шурочке, которая все еще колебалась в своих чувствах к нему, а мысли о Шурочке и короткие встречи с ней – от непосильного газетного труда.

В начале рассказа Андреев мысленно и душой возвращается во времена своего детства и отрочества – в Орел, в любимую Пушкарскую слободу. В фигуре первого главного персонажа “городового бляха № 20” Ивана Акиндыча Бергамотова по кличке Баргамот[27] было что-то от отца Леонида – сильного, уверенного в себе мужчины, некоронованного короля Пушкарской слободы. Как и Баргамот, отец любил сначала наблюдать за коллективными драками пушкарей, а потом разнимать их.

А самое главное – Баргамот обладал непомерной силищей, сила же на Пушкарной улице была всё. Населенная сапожниками, пенькотрепальщиками, кустарями-портными и иных свободных профессий представителями, обладая двумя кабаками, воскресеньями и понедельниками, все свои часы досуга Пушкарная посвящала гомерической драке, в которой принимали непосредственное участие жены, растрепанные, простоволосые, растаскивавшие мужей, и маленькие ребятишки, с восторгом взиравшие на отвагу тятек. Вся эта буйная волна пьяных пушкарей, как о каменный оплот, разбивалась о непоколебимого Баргамота, забиравшего методически в свои мощные длани пару наиболее отчаянных крикунов и самолично доставлявшего их “за клин”. Крикуны покорно вручали свою судьбу в руки Баргамота, протестуя лишь для порядка.

Интересно, что Андреев, который в письме Дмитриевой из Петербурга отчаянно ругал полициейских, орловского городового описывает с нескрываемой симпатией. Его сила, прямодушие, непоколебимость перед разбушевавшейся толпой явно импонируют писателю.

И даже то, что Баргамот выполняет функцию “держиморды”, показано в позитивном ключе. Кто еще, кроме него, положит конец мордобитию? “Демократия” тут бессильна. Сами пушкари это понимают, потому и отдаются в его руки безропотно.

Можно сказать, что с рассказом Андреева в русской литературе впервые появился хороший полицейский.

Если же рассуждать более глубоко, то в контексте модной в конце XIX – начале XX века философии Ницше Баргамот являет собой “аполлоническое” начало в противовес “дионисийству” пьяной толпы. “Дионисийское” начало знаменует собой внутренний хаос, когда личность сливается с коллективным бессознательным и не способна контролировать себя. “Аполлоническое” характеризуется обузданием неосознанных влечений и организацией внутреннего хаоса. Ницше в “Рождении трагедии из духа музыки” писал, что идеальным состоянием художника является гармоническое равновесие между этими началами. Если рассматривать Пушкарскую слободу как некий собирательный образ городской народной “души”, то орловский “аполлон” Баргамот здесь так же необходим, как “бог вина” пьяной толпы.

Если заглянуть еще глубже, противостояние Баргамота и пьяниц стало косвенным отражением настроения самого автора, когда он душевно и мысленно раздваивался между водкой и Шурочкой, между водкой и газетной работой.

Здесь “водка” – понятие обобщенное. Главное не в том, что Андреев пил, а в том, что водка, как он признавался в дневнике, была нужна для бегства от тяжелой реальности в состояние пусть и мнимой, но все-таки свободы.

Так и народ. Он свободен, пока пьет, о чем существует поговорка: “С утра выпил – весь день свободен”. Но эта свобода должна иметь границы и своих “пограничников”. В андреевском рассказе роль “пограничника” выполняет Баргамот. В жизни Андреева ту же функцию выполняла работа юриста, газета и Шурочка, которая осуждала его пьянство. Перед тем как дать ему окончательный ответ, она прямо поставила перед ним условие – он бросит пить. И Леонид его выполнил и старался держать свое слово на протяжении всей их семейной жизни.

Еще сложнее понять образ Гараськи. Кажется, в этом нищем бродяге, над которым смеются даже самые отпетые личности Пушкарской слободы, не было ничего от автора.

Гараська – тоже собирательный образ. Это обратная сторона бродяг и “бывших людей” раннего Горького. У Горького – это опустившиеся на “дно жизни”, но сильные и гордые личности – Коновалов, Челкаш, Сатин и другие. Это идейные бунтари – враги не только коллективного “баргамота”, но и толпы, ему подчиняющейся. Наконец, это преступники. Сатин – убийца, Челкаш – вор, а Коновалов покончил с собой, что с церковной точки зрения тоже является преступлением. Гараська же – простой нищий, опустившийся бродяга, тщедушный и ведущий свои сражения с уличными фонарями, которые не может обойти. Кажется, он и мухи не обидит.

Но это как сказать…

Баргамот с высоты своего роста, презрительно скосив губы, смотрел на Гараську. Никто ему так не досаждал на Пушкарной, как этот пьянчужка. Так посмотришь, – в чем душа держится, а скандалист первый на всей окраине. Не человек, а язва. Пушкарь напьется, побуянит, переночует в участке – и все это выходит у него по-благородному, а Гараська все исподтишка, с язвительностью. И били-то его до полусмерти и в части впроголодь держали, а все не могли отучить от ругани, самой обидной и злоязычной. Станет под окнами кого-нибудь из наиболее почетных лиц на Пушкарной и начнет костить, без всякой причины, здорово живешь. Приказчики ловят Гараську и бьют, – толпа хохочет, рекомендуя поддать жару. Самого Баргамота Гараська ругал так фантастически-реально, что тот, не понимая даже всей соли Гараськиных острот, чувствовал, что он обижен более, чем если бы его выпороли.

Острословием и шутками славился отец Андреева. И сам Леонид был заводилой оскорбительных демонстраций возле дома московского губернатора, которые разгоняли находившиеся поблизости “баргамоты”. Но это еще не позволяет ставить знак равенства между героем и автором. Скорее Гараська – собирательный тип “маленького человека”, традиционный для русской литературы XIX века, начиная с Самсона Вырина и Акакия Акакиевича. Нравственный пафос рассказа очевиден: “маленького человека” очень легко обидеть, но нельзя обижать. Нужно проявить к нему братское милосердие, что и делает Баргамот, пригласив Гараську “разговляться”, то есть отпраздновать Пасху, в свой дом, к удивлению своей жены.

Это “пасхальный” смысл рассказа. “Возлюби ближнего своего как самого себя”, “все люди – братья” и т. п. Это слишком понятно, чтобы долго на этом останавливаться. Это как бы “заказная” часть работы Андреева над шедевром в прозе, который выдержал испытание временем и не остался в анналах многочисленной и, как правило, второсортной “пасхальной” литературы. “Баргамот и Гараська” и сегодня читается с душевным напряжением. В нем есть какая-то загадка.

Возможно, главной темой рассказа является совсем не “маленький человек”, но антиномия “уюта” и “бесприютности”. Приглашая нищего в свой дом, где все дышит порядком и благополучием, Баргамот выводит Гараську из “тьмы” в “свет”. Но совершив этот христианский поступок, он сам лишает свой дом “света”. Когда супруга Баргамота обращается к Гараське по имени-отчеству, происходит какой-то сбой в налаженной системе домашнего мироздания.

“Тьма” начинает поглощать “свет”.

Гараська старается проглотить, давится и, бросив ложку, падает головой на стол прямо на сальное пятно, только что им произведенное. Из груди его вырывается снова тот жалобный и грубый вой, который так смутил Баргамота. Детишки, уже переставшие было обращать внимание на гостя, бросают свои ложки и дискантом присоединяются к его тенору. Баргамот с растерянною и жалкою миной смотрит на жену.

– Ну, чего вы, Герасим Андреич! Перестаньте, – успокаивает та беспокойного гостя.

– По отчеству… Как родился, никто по отчеству… не называл…

На этом обрывается рассказ. Но и без его продолжения понятно, что “уюта” в доме Баргамота больше не будет. Повинуясь христианскому чувству, он совершил ошибку: впустил “тьму” в свой “свет”. “Порядок” как основа баргамотовского мироздания дает трещину. Дух Гараськи навсегда поселился в доме Баргамота – в памяти его жены и детей в виде сального пятна на белоснежной скатерти. Все в доме будет уже не то и не так.

Это станет сквозной темой творчества Андреева: контраст “света” и “тьмы”, ощущение хаоса, бушующего за тонкими стенами гармонии и постоянно угрожающего ее разрушить. Это будет в “Бездне”, “Молчании”, рассказах “В темную даль”, “Призраки”, “В тумане”, “Жизнь Василия Фивейского” и других “знаковых” произведениях раннего Андреева. Но пока читающая публика не могла этого увидеть. Только проницательный Горький заметил в рассказе “умненькую улыбочку недоверия к факту”. Но, во-первых, это скорее касалось авторской иронии, а во-вторых, это горьковское высказывание появилось уже в его воспоминаниях об Леониде Андрееве, написанных в 1919 году, после смерти писателя.

Тем не менее рассказ вызвал горячий отклик в Москве. О дебюте Андреева в “Курьере” вполне можно сказать, что на следующее утро автор “проснулся знаменитым”. Он сам с удивлением пишет об этом в дневнике:

Новик, один из наших газетных глав[28], предложил мне написать пасхальный рассказ. Я написал; рассказ, после некоторого утюжения, отнявшего от рассказа значительную долю его силы, был принят, но без всякого восторга, что казалось мне вполне естественным, ибо сам я о рассказе был мнения среднего. Была Святая[29], и я ни с кем не виделся, кроме Добровых. Те прочли, вскользь похвалили… и к концу недели я забыл почти о рассказе. Поэтому нельзя передать моего удивления, когда я являюсь в понедельник на Фоминой[30] в суд и редакцию, и там и здесь начинаю слышать самые неумеренные похвалы. Особенно в редакции. Новик любезен до крайности. Отовсюду только и слышишь “Баргамот и Гараська”… Говорят, что рассказ украшение всего пасхального нумера. Там-то его читали вслух и восхищались, здесь о нем шла речь в вагоне железной дороги. Поздравляют меня с удачным дебютом, сравнивают с Чеховым т. п. В три-четыре дня я поднялся на вершину слова[31]…

Пятнадцатого апреля в “Курьере” состоялся торжественный ужин руководителей и наиболее ценных сотрудников газеты, на который пригласили Андреева и произносили тосты в его честь. Вечер закончился в ресторане “Яр”, где Леонид, как он пишет, “был предметом всяческой заботливости и ласки”.

Добровы не сразу оценили этот рассказ. Тем не менее положение Андреева в этой семье упрочилось и надежды на положительный ответ со стороны Шурочки возросли. Но молодой Андреев не был бы самим собой, если бы в это же самое время не вел бессмысленный роман со Ждановой и не продолжал пылать безнадежной страстью к Антоновой, которая уже ответила ему отказом. Временами он признается, что хочет убить Антонову и не понимает, что его удерживает от этого. Но главное, об этом он сообщает Шурочке и предлагает ей читать свой дневник, тем самым только пугая ее и отдаляя от себя.

Ангелочек

Успех “Баргамота и Гараськи” окрылил Андреева. Он начинает всерьез верить в свой литературный талант и не ошибается в этом. 25 декабря 1899 года в той же газете “Курьер” выходит его рассказ “Ангелочек”.

“Ангелочек”, как и “Баргамот и Гараська”, относится к разряду “заказной” газетной прозы. Это “рождественский” (или “святочный”) рассказ, написанный вполне канонически.

Ребенка из бедной семьи приглашают на Рождество в богатый дом. Мораль: надо помнить о несчастных детях. “Ангелочек” отчасти напоминает “рождественский” рассказ Ф.М.Достоевского “Мальчик у Христа на елке”.

В рассказе Андреева мальчика зовут на елку богатые Свечниковы. Зачем они это делают? Рождество – праздник религиозный, отмечаемый во всех христианских странах. В этот день все должны быть добрыми, внимательными к людям, никого не обижать и дарить всем подарки. Люди из богатых семей в дореволюционной России считали своим долгом позвать на елку детей своих бедных родственников или соседей, тем самым показав себя “добрыми христианами”.

Так и поступает Свечников, приглашая Сашку в свой дом. Больше того: он хочет помочь Сашке, отец которого работает у него, устроив мальчика в ремесленное училище. Но для этого Сашка должен показать свою преданность Свечникову: вести себя скромно и всячески благодарить своего благодетеля. Но вот конфуз… Сашка не желает вести себя прилично. Он грубит Свечниковым и обижает их избалованного сынка.

Не сразу замечаешь, как автор начинает иронизировать над ситуацией, которую сам же создает в рассказе. По форме это типичный “рождественский” рассказ. А по сути он как бы пародирует рождественскую историю о бедном, несчастном ребенке, которого пригласили, обогрели, накормили, вытерли слезы и сделали на один день счастливым. Сам автор не верит в реальность этого сюжета.

Он знает, что дети из бедных семей не склонны к сентиментальности. Они грубы и хитры, потому что жизнь вынуждает быть такими. Сашка отлично знает цену и “лысому господину”, и его супруге, и их вежливому сынку. Он понимает, что их благополучие строится на каторжной работе его отца и матери. Поэтому не будет сентиментальничать. Но Сашка видит на елке воскового ангелочка, и он так нравится ему, что Сашка готов схитрить и показать свою преданность: только бы хозяева подарили ему этого ангелочка. И тут происходит внезапное чудо: “И в этот короткий момент все заметили загадочное сходство между неуклюжим, выросшим из своего платья гимназистом и одухотворенным рукой неведомого художника личиком ангелочка”.

Это очень важный момент в рассказе! В одной фразе писатель говорит нам о том, что образ и подобие Божье присутствуют в каждом человеке, каким бы грубым и непривлекательным он ни казался нам. Больше того: именно в ребенке из бедной, несчастной семьи этот образ запечатлен глубже и прочнее, чем в сытых и самодовольных богатых людях. Ангел Господен явился не к женщине из богатой семьи, не к царской дочери и не к жене римского цезаря, а к бедной сироте Марии, жене плотника. И родился Христос не в роскошной кровати, не в царских покоях и не в столице Риме, а в холодной пещере, на грубой подстилке, в маленьком городке Вифлееме. И положила его мать не в мягкую колыбель, а в жесткие ясли из камня.

Так, пародируя рождественский сюжет, Андреев возвращает нас к истинному смыслу величайшего христианского праздника.

Посвящение

Но возникает один вопрос.

Шурочка дала согласие на брак с Андреевым, когда он уже стал известным писателем. Их свадьба в феврале 1902 года случилась уже после выхода первого сборника его рассказов в издательстве “Знание”, которым руководил Максим Горький и которое объединило вокруг себя лучшие литературные силы в стране. Здесь начинали свой путь Иван Бунин, Александр Куприн, Викентий Вересаев, Николай Телешов, Иван Шмелев, Борис Зайцев и другие. Сюда Горький пытался переманить и Чехова, выкупив права на его сочинения у А.С.Суворина и А.Ф.Маркса – крупнейших книгоиздателей того времени.

Одно дело согласиться на брак с бедным студентом или даже обычным присяжным поверенным, и совсем другое – выйти замуж за преуспевающего литератора. Не было ли это, строго говоря, замужеством по расчету?

Конечно, успех Андреева в литературе оказал влияние на решение Шурочки. Особенно после того, как в 1899 году рассказ “Ангелочек” вышел с посвящением “А.М.Велигорской”.

Между прочим: мое посвящение рассказа А.М. наделало много шуму, вызвало много разговоров и заставило А.М. сиять и проявлять по отношению ко мне некоторую нежность.

Приятно, когда тебе посвящают рассказ! Но задумалась ли Шурочка над тем, что с этим посвящением его можно было прочитать двояко? И как историю мальчика Сашки из бедной семьи, который на елке выклянчил себе воскового ангелочка, а тот ночью растаял на печке. И как намек на отношения самого Андреева с семьей Добровых и “ангелочком” Шурочкой. Сперва одарила его своей любовью, а затем посмеялась над ним. Так его идеал превратился в лужицу воска.

Такое прочтение рассказа неочевидно, но не лишено смысла. Сюжет с несчастным, обиженным существом, которого сначала привечают в богатом доме, а затем изгоняют или бросают на произвол судьбы, стал лейтмотивом творчества Андреева до его женитьбы на Шурочке. Пригрели собаку в загородном доме на летний сезон, а потом бросили (“Кусака”). Позвали бедного мальчика на дачу, а потом вернули в ненавистный город (“Петька на даче”). Подарили на Рождество ангелочка, а тот растаял.

В “Баргамоте и Гараське”, по сути, та же история.

Откуда в раннем творчестве Андреева эта щемящая нота? Поманили и бросили… Обнадежили и обманули…

Не было ли здесь тайной обиды на Добровых с их царицынской дачей и Шурочку, державшую его “на дистанции” на протяжении пяти лет? Но тогда и Сашка, и Петька, и Гараська, и даже Кусака – это… он сам. Лирический образ гордого, но обиженного “я”, который вытеснялся из его подсознания персонажами первых рассказов и был связан не только с памятью о бедности и “крейзмановщине”, но и с холодным и безразличным, как ему казалось, отношением Шурочки.

Почему Шурочка так долго тянула с ответом, не говоря ни да, ни нет и тем самым доводя его почти до сумасшествия? Они могли пожениться еще в 1898 году, когда ей исполнилось восемнадцать. И тогда же могли окончательно расстаться, на что Андреев ее и провоцировал письмами и угрозами.

Проблема была не только в том, что он много пил. Возможно, главная причина заключалась в том, что это было не просто пьянство…

Смертельный номер

Разговоры о психическом нездоровье “гениев” стали притчей во языцех. Сегодня все считают себя если не психиатрами, то психоаналитиками и раздают диагнозы близким и далеким людям с легкостью необыкновенной. А уж о “гениях” и говорить нечего! Все они сумасшедшие, эти гоголи, толстые и достоевские. И Леонид Андреев с его больными фантазиями, конечно, здесь в первом ряду.

Не будем заниматься домыслами, но обратимся к фактам.

Два с лишним года, проведенные Андреевым в непонятных и напряженных отношениях с Шурочкой, стали для него и одними из самых плодотворных в творческом плане. После публикации “Баргамота и Гараськи” один за другим в газетах “Курьер”, “Московский вестник”, “Нижегородский листок”, а затем и в популярном петербургском “Журнале для всех” появляются его новые рассказы: “Алеша дурачок”, “Защита”, “Из жизни штабс-капитана Каблукова”, “Что видела галка”, “Случай”, “Молодежь”, “Памятник”, “В Сабурове”, “У окна”, “Петька на даче”, “Друг”, “Валя”, “Большой шлем”, “Ангелочек”, “На реке”, “Праздник”, “Прекрасна жизнь для воскресших”, “Молчание”, “Мельком”, “Первый гонорар”, “Рассказ о Сергее Петровиче”, “В темную даль”… И это еще не весь список опубликованного Андреевым с весны 1898 до осени 1901 года, когда он выпускает избранное из этого отдельной книгой и становится известен всей читающей России.

Но главное – он пишет не просто много, а все лучше и лучше. Когда весной 1901 года в журнале “Жизнь” появляется его рассказ “Жили-были”, зашедший в редакцию Дмитрий Мережковский спрашивает ее сотрудников: кто скрывается под псевдонимом Леонид Андреев – Горький или Чехов? И речь шла, конечно, не о подражании, поскольку невозможно одновременно подражать двум столь разным писателям, а о высочайшем литературном качестве этого рассказа, который, по мнению Мережковского, не мог написать какой-то неизвестный автор.

В то же время Андреев не бросает и газетную рутину, продолжая трудиться как фельетонист. За все время сотрудничества с газетой “Курьер” он напечатал в ней более четырехсот (!) судебных очерков и фельетонов на разные темы. “Страшно устал, – пишет он в дневнике в марте 1900 года. – Газета тянет последние жилы”.

В то же время он продолжает пить и заводить любовные интриги. Так, весной 1900 года у него была связь с некой Ольгой Николаевной, которая, судя по его дневнику, была вхожа в дом Добровых. Причем связь самого неплатонического характера. Об этом стало известно брату Шурочки Павлу Велигорскому, и тот потребовал от Андреева, чтобы он перестал бывать у них. В противном случае угрожал “оскорблением действием” и дуэлью. Спас адвокат Павел Малянтович, когда-то устроивший Андреева на службу в Судебную палату и в газету “Курьер”. Он объяснил молодым людям, что такой исход их ссоры был бы губителен для репутации самой Ольги Николаевны. Дело удалось замять.

Но главное, по мере роста творческой продуктивности Андреева его душевное и физическое состояние становилось все хуже. В этом была какая-то загадка его личности. Расцвет его литературных способностей сопровождался разрушением личности.

За исключением литературы, дела мои идут на убыль. Я постарел, потолстел, подурнел, здоровье хуже, нервы разбиты до крайности, за которой следует или паралич, или желтый дом; жизнь продолжает висеть на волоске, и волосок частенько потрескивает. Водка грозит мне ежеминутно, и если вообще попристальнее всмотреться в мое настоящее, то не уйти от тоски.

Это пишет человек, творчество которого уже высоко оценили Чехов и Горький. С Горьким они успели почти подружиться, встретившись на Курском вокзале, где Алексей Максимович оказался проездом в Крым. В том же году в Москве Андреева пригласил к себе Чехов и дружески беседовал с ним. Надо понимать, что это были не просто писатели, а литературные кумиры того времени.

Но о настоящем душевном состоянии Андреева мы можем судить только по его дневнику, а он оставляет безрадостное впечатление. В нем как бы живут два человека, производящих над его психикой чудовищный эксперимент. Один – созидает, другой – разрушает. И все это происходит не последовательно, друг за другом, что могло бы иметь какой-то смысл, но одновременно – в один год, один месяц, один день.

Этот эксперимент не мог закончиться ничем хорошим. В октябре 1898 года с ним случился первый приступ delirium a tremens – “белой горячки”. В декабре он повторился.

Запись в дневнике от 3 января 1899 года:

Возможная вещь, что я умру. В таком разе прощайте. “Причины известны”.

В декабре того же года:

Одинокое сердце. Бьется, болит, любит. Сейчас ночь. Все спят. Спит, конечно, и она. И так далеко от людей, как будто уже похоронили меня. Слава. Холодно со славой…

Что же ему нужно?

Любящая женщина необходима. Любящая, хорошая, умная. И вернее всего, что я не найду ее – потому что некогда искать, потому что высоки мои требования и потому что я больной человек…

Его ночные бессонницы уже связаны не только с газетной работой. Это какое-то новое состояние.

Страшный шум в ушах, но пусть, это бывало раньше. Но вот новое: страх постели, страх сна, страх себя – страх всего. Вот передо мною пузырек хлоралгидрату[32]. Если его выпить сразу?!

В декабре 1900 года, накануне вступления в ХХ век, он не видит в будущем ничего светлого.

Квартира. Деньги. Общее – семьи – благосостояние. Только одно без перемены осталось – водка. И пусть будет так. Могу ли я бросить ее – мою первую чистую любовь, мою спасительницу от пошлости – мою смерть в жидком, горячем и даже приятном виде?

25 января 1901 года Андреев был вынужден лечь в клинику профессора Черинова.

Клинический случай

Михаил Петрович Черинов (1838–1905) был известным терапевтом, профессором Московского университета. Происходил из дворян, но после смерти отца воспитывался в сиротском доме, а затем учился в гимназии на казенный счет. Во время учебы в Московском университете в начале шестидесятых годов отдал дань революционным настроениям. По окончании учебы стажировался в немецких клиниках, в том числе у знаменитого Германа Гельмгольца. Затем работал лаборантом и ординатором Г.А.Захарьина, который лечил одновременно Александра III и членов семьи Л.Н.Толстого.

Диагноз, который поставили Андрееву, – “ней-растения”. Театральный критик Владимир Ашкенази (печатался под псевдонимом В.Азов) вспоминал, что лечь в клинику Леонида уговорили его друзья. Но к тому времени друзей у него было не так много, так что скорее всего этими друзьями были Добровы-Велигорские. Несмотря на все размолвки, они присматривали за Андреевым и нередко спасали от пьянства, в чем он сам признаётся в дневнике. Когда Андреев лег в больницу, Шурочка постоянно навещала его.

Ашкенази так описывает нахождение Андреева в клинике:

Андреев лежал в большой, идеально чистой палате, в полной больничной амуниции – в белом халате и в туфлях. На черной дощечке над изголовьем его койки выведено было по латыни мелом: Neurasthenia.

– Зачем это? – спросил я. – Доктора боятся забыть?

– Нет, – ответил Андреев, – они боятся, чтобы я не забыл.

Ашкенази утверждает, что он “вышел из клиники обновленный, бодрый, завел себе велосипед и стал заниматься спортом. Но прошел месяц, и передо мной сидел тот же Андреев с неугасимою лампадою тоски в прекрасных глазах, со скорбно сжатыми устами”.

Московский приятель Андреева мог что-то перепутать или присочинить. Тем более что его воспоминания появились в “Вестнике литературы” только в 1920 году. Но есть непреложный факт. После выхода из клиники и уже будучи женатым, Андреев не раз обращался к врачам за вполне определенной помощью.

Существует свидетельство, выданное 12 февраля 1905 года его жене Александре Михайловне Андреевой “по личной ее просьбе” доктором Георгием Ивановичем Прибытковым. Документ с казенной печатью Конторы Университетских клиник и подписью Прибыткова был затребован в связи с тем, что в феврале 1905 года Андреев оказался в Таганской тюрьме за предоставление своей квартиры собранию членов РСДРП, таким образом ему инкриминировали участие в революции. Нужно было доказать, что человеку с больными нервами нельзя находиться в тюрьме.

Однако речь в документе шла об истории 1902 года.

Дано это свидетельство жене Помощника Присяжного Поверенного Александре Михайловне Андреевой по личной ее просьбе в удостоверение следующего.

1902 года 16 сентября муж ее, Леонид Николаевич Андреев, явился ко мне за врачебным советом, жалуясь на головные боли в виде мигрени, на приступы тоски, беспокойства, боязнь сойти с ума и на сердцебиение, ангинозные явления (в виде так называемой грудной жабы). Как в этот раз, так и в последующие его посещения, которых за осень 1902 года и за последующую зиму было несколько, выяснилось: периоды тоски и беспокойства у него бывают столь сильные и мучительные, что под влиянием их он неоднократно покушался на самоубийство; иногда же в этом состоянии он, сознавая весь вред этого, прибегает к употреблению спиртных напитков, которые даже в небольшом количестве вызывают у него явления патологического опьянения; сон периодами бывает очень плох, до полной бессонницы; одиночество на него всегда действует угнетающим образом, и под влиянием его у него развивается тоска, беспокойство, бессонница (поэтому, между прочим, он не мог выполнить моего совета – поместиться для лечения в санаторий). Под влиянием лечения, назначенного ему мною, и строго определенного образа жизни здоровье его в течение описываемой зимы значительно улучшилось, однако колебания в сторону ухудшения повторялись у него неоднократно.

Принимая во внимание все сказанное и другие менее важные нервные и психические ненормальности, я заключаю, что Леонид Николаевич Андреев страдает тяжелой нейрастенией на почве дегенеративного предрасположения, что, в сущности, болезнь его следует считать неизлечимой и что всякие психические и нервные потрясения для него, безусловно, не только вредны, но и опасны.

В этом смысле мною были и даны ему наставления относительно занятий и образа жизни. Сказанное удостоверяю.

Москва 1905 года Февраля 12 дня. Приват-доцент Императорского Университета, Ассистент Нервной клиники, Доктор медицины Георгий Иванович Прибытков.

Приписка, что Андреев “неизлечимо” болен и “всякие психические и нервные потрясения” для него “вредны и опасны”, по-видимому, была сделана по просьбе Александры Михайловны, чтобы убедить тюремные власти выпустить ее мужа на свободу, что, кстати, и было сделано.

Другое дело 1902 год – начало их супружеской жизни. У Шурочки не было никаких сомнений в том, что Леонид серьезно болен. Так что говорить о браке по расчету по меньшей мере несправедливо.

Новость, что “Андреев сошел с ума”, вспоминал Ашкенази, распространилась по Москве “с быстротой молнии”. Он был уже очень популярен, и шлейф скандальности только увеличивал популярность.

Тем не менее смелость Шурочки не может не вызывать уважения. Надежда Антонова, к тому времени уже вышедшая замуж за Фохта и в своем выборе очень скоро разочаровавшаяся, несколько раз приходила к калитке клиники. Гулявший во дворе Андреев видел ее, как и она его. Но подойти к нему она не решилась. Слава славою, но ведь говорят, что “с ума сошел”.

Жили-были

После выхода из клиники летом 1901 года Андреев отправился поправлять здоровье на Рижское взморье. Но и здесь он работал для “Курьера”, писал ежедневные репортажи о жизни отдыхающих. Между тем газетная рутина начинает его тяготить и мешать художественному творчеству.

Он пишет критику А.А.Измайлову:

Работа в “Курьере” для меня тяжела. Я совсем не публицист по натуре; ненавижу день с его злобами[33] и вот, с головою, сижу в “проклятых” вопросах о цели жизни, о Боге, о смерти нравственности. Писать же мне приходится главным образом о канализации и мостовых.

“Беллетристика для меня отдых, – пишет он издателю «Журнала для всех» В.С.Миролюбову, – и как счастлив в этом отношении был я в клиниках, где тайком от «Курьера» и в полном спокойствии я писал свое. Тайком, потому что узнай они, что перо держится у меня в руках, они заставили бы меня писать фельетоны”.

Так, “тайком” не только от газеты, но и от врачей, запретивших ему работать в больнице, был написан один из лучших рассказов Андреева “Жили-были”, вышедший в мартовском номере журнала “Жизнь” за 1901 год.

В рассказе описывалась клиника Черинова и ее обитатели. Реальные люди, но с измененными именами: отец дьякон Филипп Сперанский, купец Лаврентий Кошеваров и студент Константин Торбецкий 23 лет.

В студенте нетрудно угадать “помолодевшего” Леонида, а в девушке, которая его навещает, – Шурочку. Поскольку рассказ писался непосредственно между ее посещениями, несложно понять, что отношения между двумя влюбленными в это время наладились.

Возможно, тогда Шурочка и приняла окончательное решение стать его женой.

К студенту по-прежнему приходила девушка, которую он любил, и щеки ее от свежего воздуха горели такой живой и нежной краской, что было приятно и почему-то немного грустно смотреть на них. Наклонясь к самому лицу Торбецкого, она говорила:

– Посмотри, какие горячие щеки.

И он смотрел, но не глазами, а губами, и смотрел долго и очень крепко, так как стал выздоравливать и силы у него прибавилось. Теперь они не стеснялись других больных и целовались открыто; дьякон при этом деликатно отвертывался, а Лаврентий Петрович, не притворяясь уже спящим, с вызовом и насмешкою смотрел на них. И они любили о. дьякона и не любили Лаврентия Петровича.

При внешней безыскусности рассказ не так прост, каким может показаться. В трех его главных персонажах есть глубокий символический смысл. Купец – это “тело”. Тяжелое, грузное и никому не нужное, недаром он одинок и боится смерти. Отец дьякон – это “душа”. Ему хорошо на земле, потому что он чист в своих помыслах, но он не боится и смерти, потому что знает о жизни за гробом. И наконец студент с его девушкой – воплощение молодости и жажды жизни с его радостями, которые эта молодость им сулит. Это “тело” и “душа” в их гармоническом единстве.

Купец умрет первым. Умрет внезапно и бессмысленно, ничего не оставив после себя кроме денег, которые и унаследовать-то некому. Дьякон тоже безнадежно болен, и дни его сочтены, но он не знает этого, пока ему, как бы в отместку за собственное нездоровье, не сообщит об этом купец.

Дьякон блаженно умолк, и в наступившей тишине короткое и прерывистое дыхание Лаврентия Петровича напоминало гневное сопение паровика, удерживаемого на запасном пути. И еще не рассеялась перед глазами дьякона вызванная им картина близкого счастья, когда в ухо его вошли непонятные и ужасные слова. Ужас был в одном их звуке; ужас был в грубом и злобном голосе, одно за одним ронявшем бессмысленные, жестокие слова:

– На Ваганьково кладбище пойдешь, – вот куда!

– Что ты говоришь, отец? – не понимал дьякон.

– На Ваганьково, на Ваганьково, говорю, пора, – ответил Лаврентий Петрович. Он повернулся лицом к о. дьякону и даже голову спустил с подушки, чтобы ни одно слово не миновало того, в кого оно было направлено. – А то в анатомический тебя сволокут и так там тебя взрежут, – за милую душу!

Лаврентий Петрович рассмеялся.

Что ж, рано или поздно “тело” сообщает “душе”, что срок ее земной жизни подходит к концу. Дьякона это не пугает, но все-таки расстраивает.

– Ты на меня не сердись, что я тебе давеча сказал, – попросил Лаврентий Петрович. – Глупо, брат, сердиться.

– Да я не сержусь. Чего я буду сердиться? Разве это ты смерть накликал? Сама приходит… – И отец дьякон вздохнул высоким, все подымающимся звуком.

– Чего же ты плачешь? – все так же медленно и недоуменно спрашивал Лаврентий Петрович.

Жалость к о. дьякону начала проходить и сменялась мучительным недоумением. Он вопросительно переводил глазами с темного дьяконова лица на его седенькую бороденку, чувствовал под рукою бессильное трепыхание худенького тельца и недоумевал.

– Чего же ты ревешь? – настойчиво спрашивал он.

Отец дьякон схватил руками лицо и, раскачивая головой, произнес высоким, поющим голосом:

– Ах, отец, отец! Солнышка жалко. Кабы ты знал… как оно у нас… в Тамбовской губернии, светит. За ми… за милую душу!

И только студент с девушкой по-настоящему счастливы. Можно не сомневаться: работая над рассказом, Андреев не раз представлял себе свою будущую с Шурочкой жизнь. Он был уверен, и не ошибался в этом, что это станет началом его новой, счастливой жизни, но, конечно, не предполагал, что эта новая, счастливая жизнь окажется такой короткой.

Остается добавить, что “Жили-были” высоко оценили Горький и Толстой. “«Жили-были» – прекрасно!” – писал Горький Андрееву в начале марта 1901 года, прочитав рассказ еще в рукописи. Толстой отозвался о рассказе в письме Андрееву в декабре 1901 года, находясь в Гаспре (Крым), где сам тяжело болел и находился на пороге смерти. Тем не менее, получив от Андреева по почте первый сборник его рассказов, вышедший в “Знании”, он немедленно на него откликнулся: “Я уже прежде присылки прочел почти все рассказы, из которых многие очень понравились мне. Больше всех мне понравился рассказ «Жили-были»…”

Счастье

На Рижском взморье, на Балтике, в дачном местечке Карлсбад[34] Андреев провел весь июль и начало августа 1901 года. Кроме фельетонов о дачной жизни он почти ежедневно писал трогательные письма Шурочке, опубликованные его сыном Вадимом Андреевым в 1968 году в ленинградском журнале “Звезда”. В предисловии к публикации он пишет:

“Роман между отцом и матерью продолжался больше пяти лет. За эти годы неоднократно они переставали встречаться, потом начиналась переписка (к сожалению, писем матери у меня не сохранилось, и поэтому не всегда ясны причины расхождений). Любовь матери к отцу была полна настороженности: отец пил, был нищ, его попытки писать почти всегда кончались неудачей – впоследствии в этих неудачах он винил самого себя: «Все мои первые рассказы были удивительно слабы», – говорил он неоднократно. Кроме того, его присутствие в доме Велигорских встретило решительный отпор со стороны Ефросиньи Варфоломеевны (Бусеньки), не верившей, что из Леонида может выйти что-либо путное”.

Видимо, к лету 1901 года “лед тронулся”, и письма отца к своей будущей матери Вадим Андреев называет “Письма к невесте”. Они дышат такой нежностью и пламенной любовью к адресату, которых не было в нервных письмах Андреева к Сибилевой, не говоря уже о записях в дневнике, посвященных Антоновой.

Это пишет какой-то другой Андреев, в котором литературный дар не вступает в противоречие с душевной болезнью и ощущением безнадежности человеческой жизни. Пройдет время, и он научится соединять в своем творчестве это противоречие. Так родится особый андреевский стиль, который не спутаешь ни с каким другим. Но пока его душа наполнена радостью жизни.

Рядом бушует море, которое он когда-то увидел впервые и полюбил на всю жизнь. Там, вдали, в Царицыне – Шурочка, но ее присутствие он чувствует постоянно и не забывает о любви к ней ни на минуту. На море – буря, на душе – покой и гармония.

Глупое, но восхитительное состояние души!

И первое, что пришло мне сейчас в голову, это то, что ты – прелесть. Я живо представил тебя в том платье, в котором ты была в последний раз, и мысленно залюбовался тобою… Улыбку твою я увидел и глаза, и еще раз подумал: ты прелесть…

Второе, что пришло мне в голову, это то, что я счастлив. Да. Хорошо на душе. Спокойно, радостно и любовно. Сейчас со стороны леса, против моего окна, надвигается туча, погромыхивает гром и ветер поднимает листки этого письма – я рад туче, рад грому, как утром был рад солнцу и лазоревому небу. Любя тебя, я люблю мир, и целуя тебя, я целую все человечество и мирюсь с ним. Страшно изменилось мое отношение к людям, к толпе. Раньше, когда я был очень несчастлив, в моей душе копилась злоба, гнев, отчаяние. В людях, на их лицах, я читал только дурное и пошлое и, попадая в толпу, ненавидел и презирал ее… Каждый человек мне был врагом, и когда я долго оставался на улице, или на бульваре, или на пароходе среди толпы, мною овладевала тоска и боязнь. Я сжимался, уходил в себя и высматривал оттуда, как волк из берлоги: то ли меня сейчас ударят, то ли я их кусну.

…Поднялась гроза, ветер, крупный дождь. Все посерело. Море стало совсем темным, и все до самого горизонта усеяно белыми гребными волн. Гром рычит почти не переставая…

Вероятно, тебе до известной степени это ново: я не только не любил людей, но и боялся их. Как побитая однажды собака, я шел к людям скалясь, ласкаясь, развязно помахивая хвостом, а внутри полный страхом, ненавистью и ожиданием удара. Как темна и печальна была моя жизнь! Сзади меня стояли годы, мучительные годы, проведенные в пьянстве со всеми его ужасами и унизительностью, во лжи, в напрасных порываниях к чему-то светлому; впереди ждало одиночество, болезнь, страшная смерть или в пьяной драке, или с похмелья, под ледяным компрессом, с трясущимися руками и опухшим лицом… Как часто ночью, потушив огонь, закрыв двери, прижавшись в угол дивана, я прятался от того страшного и бессмысленного, что есть жизнь, – но вместе с бессонницей и вместе со сном приходило оно. Как страшны и печальны были тогдашние мои сны! В них преследование, ненависть, пустые залы, по которым я убегаю от чего-то ужасного, а оно гонится за мною и топает ногами, одиночество и страх, страх!

…Дует порывистый, сильный ветер, и море уже не только шумит: оно ревет тысячью пастей, и косматые, высокие волны с таким очевидным бешенством лезут на землю, перегоняют друг друга, сшибаются в водопаде снежных брызг, гневно рычат – что даже жутко становится… Жутко и приятно. И на берегу сейчас хорошо сидеть и гулять, и я сидел бы и гулял, если бы ты была со мной…

Да, хорошо я люблю тебя, моя родная, и в том, что могу так хорошо любить и что отвечают мне такою же хорошей любовью – в этом счастье. Бесконечно близка ты мне, и нет для меня в мире другой женщины, другого человека, ближе тебя и дороже. Ты – одна. Мир кишит людьми, но ты – одна.

И последнее, что мне приходит в голову, – мне очень грустно без тебя…

Можно бесконечно цитировать это письмо, как и другие, написанные Леонидом Шурочке из Карлсбада.

В них почти нет прежнего Андреева, кроме разве едких и забористых оценок его соседей по даче – литератора Николая Тимковского и адвоката Павла Малянтовича. Единственное содержание этих писем – бесконечное объяснение в любви.

Слава

В сентябре 1901 года, сразу после возвращения Андреева с Рижского взморья, выходит его первая книга.

В сборник вошли десять рассказов из “Курьера”, “Журнала для всех” и “Жизни”: “Большой шлем”, “Ангелочек”, “Молчание”, “Валя”, “Рассказ о Сергее Петровиче”, “На реке”, “Ложь”, “У окна”, “Жили-были” и “В темную даль”. Автор долго колебался по поводу своих имени и фамилии – какие-то они слишком простые! Другое дело – Горький, Скиталец… Искал себе звучный псевдоним, но не нашел.

Оставил как есть. Леонид Андреев.

Еще до того, как лечь в клинику, он сговорился с издателем Иваном Сытиным. Сытин предлагал за издание книги 350 рублей. Не успев до больницы подписать договор, Андреев оставил доверенность редактору “Курьера” А.Я.Фейгину, а Фейгин то ли забыл, то ли поленился закончить дело, то ли Сытин не спешил связываться с начинающим автором… Пока это тянулось, Андреев получил письмо от Горького:

Жулик и сукин сын этот ваш издатель, ибо он вас обобрал бессовестно и безжалостно. Так действуют лишь мои приятели ночами, в глухих улицах, но они действуют так потому, что жрать хотят, а ваш издатель – сыт, стало быть, он по природе своей грабитель, да! Не пожелаете ли вы продать рассказы ваши мне, я даю вам всю прибыль с них и сейчас же – 500 р.? Дикий вы чёрт, вот что! Буде вы на мои условия согласны и никаких бумаг с издателем не подписывали – телеграфируйте немедля. Сейчас же дам вам денег, если надо…

Чучело вы огородное! Как это можно – позволять разным жирным клопам питаться кровью вашего сердца? Давить их надо!

В результате сборник вышел в издательстве “Знание” тиражом 4 000 экземпляров по цене 80 копеек. В посвящении говорилось: “Посвящаю эту книгу Алексею Максимовичу Пешкову. Л.Андреев”.

Горькому она понравилась:

Книжка – вкусная. Это настоящая литература. Вы же – молодец. Прочитал я всю книжку и – выпил одну бутылку вина ценою в три целковых за ваше здоровье. Потом приятели пришли, почитали – выпили еще несколько за русскую литературу.

Книгу оценили и читатели. Первый тираж разошелся за два месяца. Второе издание (8 000 экз.) раскупили за две недели. Затем вышло еще девять переизданий общим тиражом почти 50 000. Для России, где 80 % населения было неграмотным, это был огромный успех! Леонид Андреев стал знаменитым и преуспевающим литератором.

В 1910 году в автобиографической справке он сдержанно напишет: “Сейчас я материально обеспечен”.

“Жемчужинка моя!”

Непростая история добрачных отношений Леонида и Шурочки имела счастливое разрешение. Десятого февраля 1902 года они обвенчались в церкви святого Николы Явленного на Арбате.

Посаженым отцом был писатель Николай Телешов. Перед этим Андреев отправил ему письмо, из которого легко понять, в каком возбужденно-радостном состоянии он находился:

Милый друг. Будь моим отцом! Будь моим посаженым отцом. Свадьба моя 10-го (через три дня), в воскресенье. Посторонних – никого, одни родственники – попросту… Будь моим отцом!.. Я прошу тебя: будь моим отцом! Если таковым быть окончательно не можешь, то приезжай в качестве друга. Доставь мне радость, приезжай. И еще раз прошу тебя: будь моим отцом! Твой друг и сын Леонид Андреев. Будь моим отцом. Церковь: Никола Явленный на Арбате. Будь моим отцом!

“Свадьба была очень веселая, – вспоминал Телешов. – Леонид Николаевич был как-то внутренне радостен и необыкновенно покорен. Что ему говорили, то он и выполнял, без возражения, что называется – без оглядки, и с удовольствием. Были и танцы. Андреева заблаговременно научили танцевать, и он танцевал вальс, польку и кадриль. Между прочим, подойдя ко мне и глядя с улыбкой на танцующие пары, сказал:

– А что, отец, если всю нашу Среду[35] выучить танцевать?.. Представь себе: вот так же, как эти, вдруг затанцуют – Вересаев, Белоусов, Ванечка Бунин… В вихре вальса вдруг несется мрачный Скиталец… или Мамин-Сибиряк с своей трубкой и с дымом… Очень занятно! Ты только вообрази!”

Шурочка добилась своего. Леонид сильно изменился. Прежде всего он бросил пить и на всех банкетах пил только нарзан, шутливо называя это “холодным пьянством”.

Но и она изменилась. Из гордой и строптивой Шурочки стала “дамой Шурой”, как шутливо назвал ее Горький.

Все писатели, общавшиеся с семьей Андреевых на заре его литературной карьеры – Горький, Телешов, Вересаев, Скиталец и другие, – в один голос отмечали исключительную преданность Леониду его жены. Но брат Андреева Павел, знавший Шурочку несколько раньше, замечал в ней и “неприятные”, по его мнению, черты – “самоуверенность, переходящая иногда даже в самонадеянность, тон судьи, решающей все безапелляционно, иногда резкость в тоне”. В дальнейшем, пишет он, “эти недостатки в ее характере так смягчились, так были подавлены, затенены ее положительными сторонами, что на всех, кто бы с нею ни сталкивался, она производила всегда самое хорошее впечатление без какого-либо нарочитого желания понравиться”.

Накануне свадьбы случился конфуз, изрядно испугавший родственников со стороны невесты. На квартире Андреева жандармы устроили обыск. Искали письма Горького, который за свою революционную деятельность не раз попадал под следствие. Но нашли только письма “какого-то Пешкова” и ушли разочарованные. Тем не менее Андрееву был запрещен выезд из Москвы, и, чтобы отправиться с молодой женой в путешествие в Крым, ему пришлось ждать официального разрешения.

В качестве свадебного подарка он преподнес невесте… свою книгу. Это выглядело бы несколько забавно (книга вместо бриллиантового колье), если бы не имело серьезного смысла. Ведь, по сути, писателем он стал во время романа с Шурочкой.

В изящно переплетенный экземпляр были вложены фотография жениха и посвящение, написанное, как вспоминал их сын Вадим, на четырех страницах. Вот его отрывок:

Жемчужинка моя! Ты часто видела мои слезы – слезы любви, благодарности и счастья, и что могут прибавить к ним бедные и мертвые слова?

Ты одна из всех людей знаешь мое сердце, ты одна заглянула в глубину его – и когда люди сомневались и сомневался я сам, ты поверила в меня. Чистая помыслами, ясная неиспорченной душой, ты жизнь и веру вдохнула в меня, моя стыдливая, гордая девочка, и нет у меня горя, когда твоя милая рука касается моей глупой головы фантазера.

Жизнь впереди, и жизнь страшная и непонятная вещь. Быть может, ее неумолимая и грозная сила раздавит нас и наше счастье – но и умирая я скажу одно: я видел счастье, я видел человека, я жил!

Лучше бы он не писал последние строки. Слишком велика была сила его интуиции.

Глава шестая

Горький и другие

Жизнь Василия Фивейского

“Все счастливые семьи похожи друг на друга…” Жизнь Андреева после женитьбы на Шурочке Велигорской вплоть до ее смерти в 1906 году была периодом абсолютного и непривычного для Андреева счастья.

Двадцать пятого декабря 1902 года у них родился сын Вадим, будущий поэт, дипломат, “тайный помощник” А.И.Солженицына и автор мемуаров об отце.

В этот период Андреев пишет свои лучшие произведения, в том числе “Жизнь Василия Фивейского”, рассказ “Красный смех” и пьесы “К звездам”, “Савва”, “Жизнь человека”.

В это же время он с женой несколько раз приезжает в Крым, где общается с Горьким и его семьей. Андреев становится лучшим другом главного после Толстого “властителя дум и чувств” и титулованным автором издательства “Знание”.

Толчком к написанию “Жизни Василия Фивейского”, напечатанной в первом “Сборнике товарищества «Знание»” за 1903 год (СПб., 1904), был разговор Андреева с Горьким в Арзамасе. Горький рассказал ему о рукописи священника Аполлова, отказавшегося от церковного сана под влиянием учения Толстого. Читать рукопись Андреев принципиально не стал (он часто так поступал, опасаясь, что “чужое” помешает выразить “свое”), но история попа-бунтаря настолько заинтересовала его, что он, вспоминал Горький, “наваливаясь на меня плечом, заглядывая в глаза мне расширенными зрачками темных глаз, говорил вполголоса:

– Я напишу о попе, увидишь! Это, брат, я хорошо напишу!

И, грозя пальцем кому-то, крепко потирая висок, улыбался:

– Завтра еду домой и – начинаю! Даже первая фраза есть: «Среди людей он был одинок, ибо соприкасался великой тайне…»”

Рассказ вызвал большой резонанс в критике. Особенно нападала на автора церковная печать, усмотревшая в рассказе апофеоз гордыни. Зато рассказ “Жизнь Василия Фивейского”, в отличие от многих вещей Андреева, был тепло принят в группе символистов, которые писали, что местами рассказ “возвышается до символа”.

Так, Вячеслав Иванов утверждал, что Андреев отходит от “полюса” Толстого и тяготеет к “полюсу” Достоевского. Высоко оценил рассказ и Валерий Брюсов.

Вторым после истории отца Аполлова источником рассказа являлась ветхозаветная книга Иова. Используя нынешнюю терминологию, “Жизнь Василия Фивейского” – “ремейк” книги Иова, ее “переделка” на современный автору лад. Отсюда стилизация под библейскую манеру, приподнятый тон рассказа и его многозначительность. “Жизнь Василия Фивейского” – символическое произведение, которое невозможно расшифровать буквально. Его надо принимать эмоционально – через общее настроение бунта, отчаяния и “космического пессимизма”.

Тем удивительнее, что Андреев пишет этот рассказ в самый счастливый период своей жизни, изображая в нем несчастную семью отца Василия с родившимся сыном-уродом, который становится проклятием для родителей. О семейном счастье он напишет “Жизнь Человека”, но и здесь финал будет трагическим. Что-то не позволяло Андрееву обрести в душе покой и гармонию.

Между тем тиражи его книг неуклонно растут, слава множится, а семья (жена, маленький сын, пожилая мать, братья и сестры) живет в полном материальном достатке.

Кажется, что еще нужно? Но когда все хорошо, почему бы не вообразить себя Иовом многострадальным?

Или все-таки в душе своей Андреев никогда не чувствовал себя счастливым?

Или он до такой степени разделял жизнь и творчество?

Или, обладая невероятной интуицией, предчувствовал надвигающуюся беду, о чем и написал в свадебном посвящении первой книги Шурочке Велигорской?

Оставим это одной из загадок его сложной личности.

Страх одиночества

Павел Андреев писал, что его брату “не знакомо было чувство покоя. Когда на него находили иногда минуты такого душевного покоя, спокойной ровной мысли, он не давал задерживаться такому состоянию и безжалостно гнал от себя. Не привыкший к Леониду человек, или медлительный, спокойный, уравновешенный в жизни, очень быстро утомлялся от него и с облегчением уходил в свою тихую пристань”.

В Андрееве парадоксальным образом соединялись социофобия (страх находиться в обществе) с таким же непреходящим страхом оставаться одиноким.

В этом плане большой интерес представляет его письмо Викентию Вересаеву:

Дорогой Викентий Викентьевич!

Конечно, и я улыбаюсь – да и как не улыбнуться? Но улыбка моя не без горечи, ибо за нею стоит чувство большого и непоправимого жизненного изъяна. Да, я хочу и всю жизнь хотел видеться и “долго” говорить с вами и другими умными и интересными людьми, которых издали люблю, – а с кем я видался и “долго” говорил? Посмотрите переписку Чехова – найдете ли вы там среди его многочисленных посетителей меня? А я был знаком, приветливо встречаем, и я очень любил Чехова, серьезно и по-настоящему. И возле меня, совсем рядом, живут несколько человек, которых я хочу… да вот уже шесть лет, как я хочу поговорить с Блоком, восемь лет собираюсь к Елпатьевскому[36], года два собираюсь повидать Шаляпина. Зато Н.Н. и Н.П., осточертевших мне, вижу почти ежедневно, сам хожу к ним до назойливости.

Почему так? Трудно сказать. Почему перед витриной с дрянными эстампами я простаиваю час, а в Третьяковскую, и хотя бы Александра III[37] не соберусь десять лет?..

И что это значит: “долго говорить”, или пойти в галерею? Для меня это большой душевный труд, всего себя подтянуть, войти в область ответственного. Например, я ни за что не могу пойти в музей с помятым от бессонницы лицом, или неостриженный, или с дурной головой…

Вот и в “гости” я ходить не умею, как-то нелепо боюсь чужого дома. Никуда и не хожу.

Всю жизнь, даже в бедности, живя в тесных съемных квартирах, он отстаивал свое право на отдельную комнату, а затем кабинет. И в то же время в своих ночных бдениях предпочитал, чтобы рядом с ним кто-то находился.

Сестра Римма вспоминала:

Леонид любил, чтобы во время его работы был с ним кто-нибудь из близких (главным образом мама или я). Ему нужно было, чтобы мы были здесь, рядом с ним, но чтобы мы молчали и только подавали ему чай, спичку.

Сидит Леонид нахмуренный или задумчивый, работает. Ночь. Тихо. И только иногда отрывисто бросает: “Закурить”, “Чаю”.

Это не было прихотью или барскими замашками. Это был страх остаться наедине с собой, с собственной фантазией. В поздние годы он вообще предпочитал надиктовывать тексты своей второй жене – Анне Ильиничне, которая выполняла при нем роль секретаря и машинистки. А при жизни Александры Михайловны роль свидетеля его работы исполняла она.

Викентий Вересаев писал:

Александра Михайловна действительно работала вместе с Андреевым…

Работал Андреев по ночам. Она не ложилась, пока он не кончит и тут же не прочтет всего написанного. После ее смерти Леонид Андреев со слезами умиления рассказывал мне, как писался им “Красный смех”. Он кончил и прочел жене. Она потупила голову, собралась с духом и сказала:

– Нет, это не так!

Он сел писать все сызнова. Написал. Была поздняя ночь. А.М. была в то время беременна. Усталая за день, она заснула на кушетке в соседней с кабинетом комнате, взяв слово с Л.Н., что он ее разбудит. Он разбудил, прочел. Она заплакала и сказала:

– Леничка! Все-таки это не так.

Он рассердился, стал ей доказывать, что она дура, ничего не понимает. Она плакала и настойчиво твердила, что все-таки это не так. Он поссорился с нею, но… сел писать в третий раз. И только тогда, когда в этой третьей редакции она услышала рассказ, А.М. просияла и радостно сказала:

– Теперь так!

И он почувствовал, что теперь действительно так.

Красный смех

“Конфликт интересов” России и Японии в Корее и Маньчжурии возник давно, и Николай II понимал, что война неизбежна. Но думал, что она начнется не раньше 1905 года. В декабре 1903 года Генштаб доложил государю, что Япония полностью готова к войне, но никаких экстренных мер не было принято.

В ночь на 27 февраля 1904 года японский флот внезапно, без объявления войны напал на русскую эскадру и вывел из строя несколько кораблей. В мае японцы высадились на Квантунский полуостров и перерезали железнодорожное сообщение Порт-Артура с Россией. В августе началась осада крепости, а в декабре ее гарнизон сдался.

Сдачей Порт-Артура был возмущен даже пацифист Лев Толстой, вспомнивший героическую оборону Севастополя в 1854–1855 годах. В дневнике от 31 декабря 1904 года он пишет: “Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно”. А устно возмущался: “В наше время Порт-Артур бы не сдали!”

В феврале 1905 года русская армия отступила в сражении при Мукдене, а в мае наша эскадра, переброшенная с Балтики (Николай II лично ее провожал), потерпела сокрушительное поражение в Цусимском сражении, во время которого весь Балтийский флот был фактически уничтожен.

Это и была “маленькая победоносная война”

России с Японией, которую, по словам тогдашнего председателя кабинета министров С.Ю.Витте, предсказывал министр внутренних дел В.К.Плеве и которая должна была предотвратить революцию. По зловещей иронии судьбы, сам Плеве конца этой войны не увидел. 15 июля 1904 года он был убит в Петербурге бомбой, брошенной террористом Егором Созоновым…

Рассказ[38] Андреева “Красный смех” был написан в конце 1904 года, после катастрофы русской армии под Ляояном и отступления к Мукдену, где состоялось самое кровопролитное сражение в войне и потери с обеих сторон составили свыше 160 000 солдат и офицеров. Сам Андреев на фронте не был; тем не менее написал одно из самых сильных в мировой литературе антивоенных произведений.

Как часто у него бывало, толчком к написанию рассказа было не событие, а случайный образ. В августе 1904 года, находясь с женой в Ялте, он писал Горькому:

Дрожит немного рука: сейчас загорелась в соседней комнате занавеска у окна, и я тушил. А нынче вечером возле нашей дачи взрывом ранило двух турок, одного, кажется, смертельно, вырвало глаз и пр. Эти турки все лето работают у нас, очень милые ребята, смелые, деликатные, держатся с достоинством. И эти двое забивали бурку (шурф для закладки взрывчатки. – П.Б.), когда от искры произошел взрыв. И я видел, как несли одного из них, весь он, как тряпка, лицо – сплошная кровь, и он улыбался странной улыбкой, так как был он без памяти. Должно быть мускулы как-нибудь сократились, и получилась эта скверная, красная улыбка.

Замыслив “Красный смех” как отражение безумия и ужаса войны, невоевавший Андреев во время создания рассказа доводил себя до состояния буквального безумия, до галлюцинаций.

“Когда он писал этот «Красный смех», – вспоминал Николай Телешов, – то по ночам его самого трепала лихорадка, он приходил в такое нервное состояние, что боялся быть один в комнате. И его верный друг, Александра Михайловна молча просиживала у него в кабинете целые ночи без сна”.

Андреев в письме к критику и публицисту М.П.Неведомскому признавался:

Вы поверите: когда часа в 2–3 я кончал работать, вокруг меня все плясало, какие-то тени мелькали, я видел себя и свою тень на стенах и белизну дверей в темноте.

Почти все время, пока я писал, у меня было сердцебиение – а раз, опять-таки ночью, я вдруг страшно почувствовал, что голова моя не выдержала и я схожу с ума. Ужасное чувство!

Трудно сказать, вводил ли он себя в это состояние сознательно. Но позже этот метод будет использоваться наиболее радикальными европейскими писателями и художниками: вводить себя в состояние транса для максимально экспрессивного письма, когда фантазия отпускается на волю из тюрьмы рассудка. Сюрреалисты назовут этот метод “ЛСД без ЛСД” – наркотическое состояние без употребления наркотика.

В любом случае этот творческий эксперимент над самим собой был небезопасен, и присутствие в комнате жены Андреева, по-видимому, было необходимо не только для высказывания своего читательского мнения. Она всерьез боялась за рассудок своего мужа. И имела на это основания.

Андреев писал рассказ девять дней (вернее, ночей). А серьезно болел после этого восемь месяцев. Он признавался Вересаеву: “Восемь месяцев голова моя была разбита, я не мог работать и думал, что и никогда не в состоянии буду. А были дни, когда прямо – вот-вот с ума сойду!”

Летом 1905 года Андреевы сняли дачу в Финляндии, в Ваммельсуу, где после смерти Александры Михайловны Андреев купит участок земли для строительства загородного дома. И здесь маленькая женщина с большой волей, как называет жену брата Римма Андреева, всерьез переживала за рассудок своего мужа.

Александра Михайловна не давала быть ему одному, тащила его – поедем к Репину, поедем туда-то, туда-то – она боялась за него. Уже на второй день нашего с Павлом приезда Александра Михайловна предложила вдвоем с ней поехать на Иматру[39]. Когда мы с ней сели в вагон, первый ее вопрос был: “Замечаешь ли что-нибудь за Леонидом? Ведь ты знаешь, что с Леонидом после написания им «Красного смеха»”… Я отвечала Александре Михайловне, что заметила в Леониде то какую-то возбужденность, то периоды, когда он присматривается ко мне и к Павлу.

Александра Михайловна поведала мне о своих сомнениях относительно Леонида. Его странности уже замечал и Репин, по возможности обращал все в шутку. Шурочка, по существу очень выдержанный человек, страшно рыдала потом в гостинице, боясь за рассудок Леонида.

Тут, на Иматре, впервые прорвалась твердость характера Шурочки, на людях всегда ровной. И боязнь эта была за Леонида, за его рассудок, а причина – все тот же “Красный смех”.

“Леонида нужно было «уметь» любить”, – завершает свои воспоминания Римма. Александра Михайловна “умела”. Но давалось ей это непросто…

Что же такое “Красный смех”? И почему этот рассказ до сих пор вызывает споры и оказывается в эпицентре любых разговоров о Леониде Андрееве?

“Мы читали «Красный смех» под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и – смеялись, – писал Вересаев, служивший врачом на Русско-японской войне. – Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека – способность ко всему привыкать”.

Наверное, это – правда. Воевавший человек имел право на такое мнение. Но хотел ли сам писатель учитывать эту спасительную особенность ко всему привыкать? Не ставил ли он перед собой как раз обратной задачи: написать о войне от лица героя, не способного привыкать?

Это рассказ не о войне. Во всяком случае – не свидетельство о войне, которого и не мог дать Андреев. Он написан не о войне, а самой войною. Она и есть автор этого рассказа, тот ее зловещий мистический дух, как его представлял себе писатель, разгоняя свое воображение до состояния экстаза.

В черновом варианте рассказ начинался не так, как это было в окончательном тексте. Он начинался свидетельством из будущего, когда люди забыли о том, что такое война.

Уже давно не было войны, и люди стали забывать о ней. Те, кто сами дрались когда-то, состарились и многое позабыли, а то, что они помнили, было очень обыкновенно, очень просто и походило на всегдашнюю мирную жизнь. Остальные знали о войне только из книг, и казалась она страшною и в ужасе своем захватывающе красивою, как сказка. И многим хотелось отведать войны и ужасами ее насытить беспокойное любопытство – они забыли, что такое война, и не знали, что такое они сами, люди долгих мирных лет и разумной жизни. Часто грозили войною, часто вызывали из тьмы ее грозно-обольстительный образ и, напугав самих себя и людей, легко и быстро мирились и удовлетворенно продолжали свою разумную и спокойную жизнь. Уходил во тьму грозно-обольстительный образ, неясный и призрачный, и такой послушный, как слуга. И снова являлся, когда его звали, – такой послушный, как будто всегда, каждую минуту, чутко ждал он за стеною, чутко ждал.

Конечно, такое начало рассказа было не ко времени, когда все газеты пестрели сообщениями с театра военных действий. Но как же современно оно звучит сегодня! Вернее, звучало совсем недавно. В этом загадочная особенность творчества Леонида Андреева. Оно то опережает время, то отстает от него. Но оно всегда с ним не в ладах. Но этим-то он и волнует, заставляет взглянуть на мир под каким-то неожиданным углом.

Революция и эмиграция

В феврале 1905 года Андреев предоставил свою московскую квартиру для заседания большевистской фракции ЦК РСДРП. В донесении в департамент полиции сообщалось, что 9 февраля состоялось собрание “главных деятелей Российской социал-демократической рабочей партии для выработки программы по вопросу о революционизировании народных масс”. Хозяин квартиры был арестован вместе с участниками заседания и отправлен в Таганскую тюрьму. После освобождения под залог, который внес купец-миллионер Савва Морозов, за ним было установлено наблюдение полиции.

Настроение Андреева после освобождения из тюрьмы было самым радужным. “Воспоминание о тюрьме, – пишет он Горькому, – будет для меня одним из самых милых и светлых – в ней я чувствовал себя человеком”. Пребывание в тюрьме он назвал “увеселительной поездкой”.

В тюрьме он познакомился с одним из героев революции – эсером-террористом Владимиром Мазуриным, который здесь же, на тюремном дворе, будет казнен по приговору военно-полевого суда. На Андреева его личность произвела восторженное впечатление. В очерке “Памяти Владимира Мазурина” он напишет:

Казнили его в Таганке – на одном из дворов, откуда так часто перекликался он с товарищами, в Таганке, где в одной из камер сидел в то же время его младший брат Николай. Он был болен – у него еще не зажила и гноилась рана, – сильно похудал, и последние слова его были: передай же матери, что я умер спокойно.

За деньги был нанят убийца, один из уголовных арестантов, и его жалкими подкупленными руками была прервана жизнь Владимира Мазурина. Через пятнадцать минут тело его было положено в гроб и немедленно отправлено на Ваганьковское кладбище…

Да, он умер спокойно. Бедная Россия! Осиротелая мать! Отнимают от тебя твоих лучших детей, в клочья рвут твое сердце. Кровавым восходит солнце твоей свободы, – но оно взойдет! И когда станешь ты свободна, не забудь тех, кто отдал за тебя жизнь. Ты твердо помнишь имена своих палачей – сохрани в памяти имена их доблестных жертв, обвей их лаской, омой их слезами. Награда живым – любовь и уважение, награда павшим в бою – славная память о них.

Память Владимиру Мазурину, память…

Но в этом очерке он не упомянул (возможно, просто не знал об этом), что осенью 1905 года, пробыв в заключении всего несколько месяцев, Мазурин был освобожден из тюрьмы по амнистии. После этого он сколотил группировку боевиков, грабившую поезда на Казанском направлении железной дороги. В марте 1906 года они ограбили банк Московского общества взаимного кредита, взяв почти 900 тысяч рублей – самое крупное ограбление за всю историю “экспроприаций”. Мазурин застрелил нескольких полицейских, при задержании оказал вооруженное сопротивление и был схвачен только после того, как сам был ранен.

В отношении Андреева к революции было что-то детски-наивное. Вот он пишет Вересаеву:

Кто я? До каких неведомых и страшных границ дойдет мое отрицание? Вечное “нет” – сменится ли оно хоть каким-нибудь “да”? И правда ли, что “бунтом жить нельзя”? Не знаю. Не знаю. Но бывает скверно. Смысл, смысл жизни – где он? Бога я не приму, пока не одурею, да и скучно – вертеться, чтобы снова вернуться на то же место. Человек? Конечно, и красиво, и гордо, и внушительно – но конец где? Стремление ради стремления – так ведь это верхом можно поездить для верховой езды, а искать, страдать для искания и страдания, без надежды на ответ, на завершение, нелепо. А ответа нет, всякий ответ – ложь. Остается бунтовать – пока бунтуется, да пить чай с абрикосовым вареньем[40].

Не правда ли, это очень напоминает некоторые страницы его молодого дневника?

В то же время революция послужила толчком к подъему его патриотического настроения, а также нелюбви к “сытой”, буржуазной Европе.

“Быть может, все дело не в мысли, а в чувстве? – спрашивал он Вересаева. – Последнее время я как-то особенно горячо люблю Россию – именно Россию.

Всю землю не люблю, а Россию люблю, и странно – точно ответ какой-то есть в этой любви”.

В ожидании нового ареста он находит приют в Финляндии. Ее северная природа, скалистые берега и холодный климат были сродни творческой натуре мрачного фантазера. 8–9 июня 1905 года он присутствует на съезде финской Красной гвардии, где выступает против роспуска Государственной думы в России и призывает к вооруженному восстанию.

Вот как об этом вспоминал случайно оказавшийся рядом с ним Евгений Замятин:

Уж не помню почему – но только меня откомандировали “занимать” Андреева. Он сосредоточенно-рассеян, покусывает усы и, видимо, волнуется. Перед глазами, из-за чьих-то плеч, на цыпочках вытягивается индюшиная голова. Вот уже протолкалась, и впереди всех, и одним восторженным, умиленным глазом сияет прямо в лицо Андрееву, и куда бы ни обернулся, – всюду перед ним, к нему, как стрелка компаса.

– Кто это? – спрашивает на ухо.

– А так – девица партийная. Из обожающих.

Может быть, девица приметила брошенный на нее Андреевым взгляд, – не знаю. Но только – глядь, уже дергает меня сзади и шепчет:

– Послушайте… Ради Бога… Познакомьте меня с Андреевым… Я не могу… Я должна пожать ему руку… Я должна…

Познакомил. Девица, вся пылая и вытягиваясь на цыпочках, восторженно лепетала что-то… Пятипалая туча ладонью покрыла солнце, брызнул теплый дождь. Андреев раскрыл зонтик и рассеянно, думая о своем о чем-то, улыбался пылающей девице. Туча быстро свалилась. Опять все ясно, хрустально сине.

Подбежал кто-то.

– Леонид Николаевич, вам…

Андреев немножко рассеянно оглядывался: куда девать мокрый зонтик? Нельзя же с зонтиком на эстраду.

– Леонид Николаевич, ради Бога, дайте я подержу ваш зонтик – ради Бога… – встрепетала девица.

Андреев сунул ей зонтик. И вот над головами – бледное, взволнованное лицо, букет кроваво-красных роз. И в тишине – редкие, раздельные слова:

– Падают, как капли, секунды. И с каждой секундой – голова в короне все ближе к плахе. Через день, через три дня, через неделю – капнет последняя, – и, громыхая, покатится по ступеням корона и за ней – голова…

Кончил. Долгая овация. Жадной, тесной кучкой осадили его внизу, у эстрады. Вытянутые через плечи головы, – настороженные уши, ловят и прячут какие-то обрывки слов. Наконец, отбился, выбрался.

– Не люблю, когда так много глаз, – сказал он. – Не знаешь: какие выбрать…

Он торопился сейчас же уйти. Протянул руку за зонтиком. Девица отступила на шаг, прижала зонтик к сердцу и, умоляюще глядя на Андреева индюшечьим глазом, быстро-быстро заговорила:

– Леонид Николаевич, ради Бога… Оставьте мне зонтик… Ради Бога… Я буду его всегда – я буду его…

Андреев засмеялся, хитро поглядел на девицу:

– Ну ладно, Бог с вами. Только смотрите: берегите.

– Леонид Николаевич… Неужели вы думаете – неужели я…

Через два шага, за деревьями, Андреев махнул рукой, захлебнулся от смеха:

– Не в том дело… Главное-то… Ведь зонтик-то не мой, а нашей гувернантки…

У выхода, прощаясь, он очень серьезно попросил:

– Только уж вы, пожалуйста, не говорите ей про зонтик. Зачем ей правду? Не надо…

“Вскоре он уехал в Финляндию, – вспоминал Горький, – и хорошо сделал – бессмысленная жестокость декабрьских событий раздавила бы его. В Финляндии он вел себя политически активно, выступал на митинге, печатал в газетах Гельсингфорса резкие отзывы о политике монархистов, но настроение у него было подавленное, взгляд на будущее безнадежен. В Петербурге я получил письмо от него; он писал между прочим: «У каждой лошади есть свои врожденные особенности, у наций – тоже. Есть лошади, которые со всех дорог сворачивают в кабак, – наша родина свернула к точке, наиболее любезной ей, и снова долго будет жить распивочно и на вынос»”.

Оказавшись с семьей в Берлине в ноябре 1905 года, в письме Николаю Телешову он вновь поет осанну революции и России, когда в Москве на баррикадах уже вовсю льется кровь…

Милый мой Митрич! Что, брат, Москва-то? Для меня – это сон, и для тебя – тоже должно быть вроде сна. Живодерка (район Москвы. – П.Б.) – и баррикады! Целыми часами переворачиваю в голове эти дикие комбинации и все не могу поверить, что это не литература, а действительность. И хотя это было, но это – не действительность. Это сон жизни. Брат Павел описывает мне сидение свое на Пресне под бомбами и бегство оттуда сквозь линию огня – какая же это, черт, действительность!.. Знаешь, Митрич, самая лучшая все же страна: Россия.

Возлюбил я ее тут…

Андреев возненавидел Европу за то, что она может позволить себе быть сытой и спокойной, когда в России льется кровь. Об этом он выразительно написал Телешову: “Немец испорчен дотла своим порядком.

Как в их языке всё по порядку: подлежащие, сказуемые… так и в голове, так и в жизни. Все они тут ненавидят русскую революцию, замалчивают ее – и прежде всего потому, что она – беспорядок”.

Он ругает не только немцев вообще, но и немецких социал-демократов в частности:

Хоть они и с.-д. и в этом звании очень себя уважают, но не менее уважают они и шуцмана[41], который позволяет им быть с.-д. – тами, и всю эту махинацию, при которой все в таком порядке: налево – социал-демократы, направо – консерваторы. И попробуй его посадить направо – он сразу ошалеет и позабудет, что ему хочется. И дай ему свободы не на 10 пфеннигов, а на марку, – он сперва растеряется, потом отсчитает себе сколько нужно, а остальное отдаст шуцману.

О своих германофобских настроениях Андреев объявил и в письме Горькому, который после поездки в Америку на семь лет нашел пристанище на острове Капри:

Если хочешь особенно полюбить Россию, приезжай на время сюда, в Германию. Конечно, есть и здесь люди свободной мысли и чувства, но их не видно – а то, что видно, что тысячами голосов кричит в своих газетах, торчит в кофейнях, хохочет в театрах и сбегается смотреть на проходящих солдат, всё это чистенькое, самодовольное, обожествляющее порядок и шуцмана, до тошноты влюбленное в своего kaiser’a, – все это омерзительно. На всю Германию, с ее сотнями газет, есть четыре-пять органов, сочувствующих русской революции. Но их и читают только люди партий. А все остальное, либеральное, консервативное – ненавидит революцию.

Сволочи!

В письмах из Берлина появляется и еще одна интересная тема. Андреев впервые намекает Горькому, что в их отношениях появилась какая-то трещина. На это Горький отвечает:

Расходиться нам – не следует, ибо оба мы друг для друга можем быть весьма полезны – не говоря о приятном. Почему изменились твои отношения ко мне – не ведаю, а за себя могу, по правде, сказать вот что: сумма моих отношений к тебе есть нечто твердое и определенное, эта сумма не изменяется ни количественно, ни качественно, она лишь перемещается внутри моего “я” – понятно?

Живя жизнью более разнообразной, чем ты, я постоянно и без устали занят поглощением “впечатлений бытия” самых резко разнообразных, порою обилие этих впечатлений массой своей отодвигает прежде сложившиеся в глубь души – но не изменяет созданного по существу. Это очень просто. Вот и всё, что я могу сказать тебе об “отношениях”.

Попробуем в этих отношениях разобраться. Это важная страница истории русской литературы начала ХХ века.

Единственный друг

Из письма Андреева Горькому от 12 августа 1911 года:

Мне всегда казалось, что наша дружба или вражда не есть только наше личное дело.

На фотографии 1902 года, сделанной в Нижнем Новгороде известным фотографом М.П.Дмитриевым, Горький и Андреев сидят тесно прижавшись друг к другу. Горький обнял Андреева за плечо. Это был, наверное, наиболее романтический период их дружбы, когда они только что познакомились и с интересом всматривались друг в друга, одновременно и узнавая себя в товарище, и понимая, насколько они разные натуры.

Он сел на диван вплоть ко мне и прекрасно рассказал о том, как однажды, будучи подростком, бросился под товарный поезд, но, к счастью, угодил вдоль рельс, и поезд промчался над ним, только оглушив его. В рассказе было что-то неясное, недействительное, но он украсил его изумительно ярким описанием ощущений человека, над которым с железным грохотом двигаются тысячепудовые тяжести. Это было знакомо и мне – мальчишкой лет десяти я ложился под балластный поезд[42], соперничая в смелости с товарищами, – один из них, сын стрелочника, делал это особенно хладнокровно. Забава эта почти безопасна, если топка локомотива достаточно высоко поднята и если поезд идет на подъем, а не под уклон; тогда сцепления вагонов туго натянуты и не могут ударить вас или, зацепив, потащить по шпалам. Несколько секунд переживаешь жуткое чувство, стараясь прильнуть к земле насколько возможно плотнее и едва побеждая напряжением всей воли страстное желание пошевелиться, поднять голову. Чувствуешь, что поток железа и дерева, проносясь над тобою, отрывает тебя от земли, хочет увлечь куда-то, а грохот и скрежет железа раздается как будто в костях у тебя. Потом, когда поезд пройдет, с минуту и более лежишь на земле, не в силах подняться, кажется, что ты плывешь вслед поезду, а тело твое как будто бесконечно вытягивается, растет, становится легким, воздушным, – и – вот сейчас полетишь над землей. Это очень приятно чувствовать.

Это строки из очерка Горького. Он был написан осенью 1919 года, после известия о смерти Андреева в Финляндии. Корней Чуковский вспоминал, как Горький узнал о его кончине:

В сентябре 1919 года в одну из комнат “Всемирной литературы” вошел, сутулясь сильнее обычного, Горький и глухо сказал, что из Финляндии ему сейчас сообщили о смерти Леонида Андреева… И, не справившись со слезами, умолк. Потом пошел к выходу, но повернулся и проговорил с удивлением:

– Как это ни странно, это был мой единственный друг.

Очерк Горького был написан почти сразу после его воспоминаний о Льве Толстом. В этом не было преднамеренной воли самого автора. Просто одновременно были обретены записки о Толстом, которые он считал потерянными, и умер Андреев.

Но важно, что портрет Андреева писался Горьким, еще не остывшим после мемуарной схватки с великим Львом. Эти два портрета – как два зеркала, направленные друг на друга. Они создают два бесконечных коридора в обе стороны. И в каждом коридоре, в бесконечной перспективе блуждает Горький.

Толстой и Андреев не были похожи друг на друга ничем, кроме главной мысли, которая мучила их всю жизнь. Это – мысль о смерти. Для Толстого смерть – великое событие жизни. То, ради чего живет человек. И для Андреева смерть – единственное, что есть настоящего в жизни.

Что существует наверняка.

Не призрачно, не обманчиво.

Для Горького смерти словно не существует. Она для него недоразумение, ошибка природы или Бога, которое необходимо исправить.

Не сейчас, так потом.

Когда человек возвысится до Бога.

Горький отодвигает вопрос о смерти не в сторону, а в будущее. Когда он писал об Андрееве, им уже был прочитан русский философ Николай Федоров, высказавший идею о необходимости уничтожить смерть как причину страданий человеческих.

Позиция Горького разумна. Смерть не должна мешать человеку совершенствоваться – прочь эти мысли, да здравствует жизнь! Эта позиция противоположна христианской, где мысль о смерти (memento mori) очень важна. Толстой и Андреев ближе к позиции христианства.

Но странно…

Мысль о смерти гнетет и отравляет существование обоих, а Горький живет как личность истинно верующая, без страха, не испытывая ужаса перед неизбежным концом жизни. В этом главный парадокс его мировоззрения. Горький – верующий без Бога, бессмертный без веры в вечную жизнь. Его вера находится в пределах человеческого разума. А поскольку разум, по убеждению Горького, беспределен, то и всё, что пока находится за пределами разума, до поры не имеет смысла.

Например, смерть.

Андреев считал это трусостью.

– Это, брат, трусость – закрыть книгу, не дочитав ее до конца! Ведь в книге – твой обвинительный акт, в ней ты отрицаешься – понимаешь? Тебя отрицают со всем, что в тебе есть, – с гуманизмом, социализмом, эстетикой, любовью, – все это – чепуха по книге? Это смешно и жалко: тебя приговорили к смертной казни – за что? А ты, притворяясь, что не знаешь этого, не оскорблен этим, – цветочками любуешься, обманывая себя и других, глупенькие цветочки!

Как раз во время этого разговора он и “льнет” к Горькому, тянется к нему “вплоть”. И – ненавидит его.

Обняв меня за плечи, он сказал, усмехаясь:

– Ты – всё видел, черт тебя возьми!

И, бодая меня головою в бок:

– Иногда я тебя за это ненавижу.

Я сказал, что чувствую это.

– Да, – подтвердил он, укладывая голову на колени мне. – Знаешь – почему? Хочется, чтоб ты болел моей болью, – тогда мы были бы ближе друг к другу, – ты ведь знаешь, как я одинок!

В очерке о Леониде Андрееве есть эпизод, когда в гости к Горькому в Нижнем Новгороде приходит отец Феодор Владимирский[43]. В это время к нему также приехал Андреев и быстро сошелся с отцом Феодором на почве философских споров. “По стеклам хлещет дождь, на столе курлыкает самовар, старый и малый ворошат древнюю мудрость, а со стены вдумчиво смотрит на них Лев Толстой с палочкой в руке – великий странник мира сего”.

Ирония Горького очевидна. “Старый и малый”, как дети неразумные, “ворошат” вечные вопросы, а со стены на них смотрит Толстой, который для Горького тогда был Учителем, причем таким, который учит не теориями, а личным духовным масштабом.

С Андреевым ситуация прямо противоположная. Андреев, несомненно, очень долго находился под мощным влиянием Горького и переживал это как личную духовную драму. Проблема “Горький и Толстой” во многом напоминает проблему “Андреев и Горький”. Разница в том, что Горький, угодивший в когти великого Льва, был сильной натурой. Андреев был натурой слабой, изначально склонной к душевному подчинению, и влияние Горького оказало на него положительное воздействие, а вот процесс внутренней борьбы с ним не закалил, а еще более закрепостил его. Иногда борьба с тем, от кого ты зависим, ведет к худшей зависимости.

Горький глубоко понимал эту личную драму Андреева и никогда не пытался своего друга испытывать. Наоборот, Андреев постоянно испытывал Горького, хотя испытывал он, в сущности, самого себя.

На “Собрании сочинений”, которое Леонид подарил мне в 1915 г., он написал: “Начиная с курьерского «Бегемота» (“Баргамот и Гараська”. – П.Б.), здесь всё писалось и прошло на твоих глазах, Алексей: во многом это – история наших отношений”.

Это, к сожалению, верно; к сожалению – потому, что я думаю: для Л. Андреева было бы лучше, если бы он не вводил в свои рассказы “историю наших отношений”. А он делал это слишком охотно и, торопясь “опровергнуть” мои мнения, портил этим всю обедню. И как будто именно в мою личность он воплотил своего невидимого врага.

Непокорный ученик

Отношения Андреева с Горьким также чем-то напоминают отношения Фридриха Ницше с композитором Рихардом Вагнером. В этих сюжетах условно можно выделить три периода.

Первый: сильная душевная и интеллектуальная зависимость.

Второй: попытка выбраться из-под этого влияния.

Третий: отторжение и вражда[44].

Но в отличие от Ницше, в молодости боготворившего Вагнера, как и Горький – Толстого, Андреев изначально переживал свою зависимость от Горького как несвободу и своеобразно мстил своему другу. Эта “дружеская” месть смущала Горького. И здесь “общественник” Горький, упрекавший Ивана Бунина в эстетической самодостаточности и отсутствии революционных идей (“Не понимаю, как талант свой… вы не отточите в нож и не ткнете им куда надо”, – писал он ему), оказался эстетическим пуристом и защитником творческой свободы. Горький сам тяготился своим влиянием на Андреева и даже радовался, когда тот от него отмежевывался.

Начало дружбы

Весною 1898 года Горький прочитал в московской газете “Курьер” рассказ “Баргамот и Гараська”. Прочитав его, он сказал на собрании кружка “Среда”: “Черт знает что такое… Я довольно знаю писательские штуки, как вогнать в слезу читателя, а сам попался на удочку: нехотя слеза прошибла”.

Их первая встреча состоялась 12 марта 1900 года на Курском вокзале в Москве.

Одетый в старенькое пальто-тулупчик, он напоминал актера украинской труппы. Красивое лицо его показалось мне малоподвижным, но пристальный взгляд темных глаз светился той улыбкой, которая так хорошо сияла в его рассказах и фельетонах… Не помню его слов, но они были необычны, и необычен был строй возбужденной речи. Говорил он торопливо, глуховатым, бухающим голосом, простуженно кашляя, немножко захлебываясь словами и однообразно размахивая рукой, – точно дирижировал. Мне показалось, что это здоровый, неуемно веселый человек, способный жить, посмеиваясь над невзгодами бытия. Его возбуждение было приятно.

– Будемте друзьями! – говорил он, пожимая мою руку.

Я тоже был радостно возбужден.

На обратном пути из Крыма в Нижний Новгород Горький ненадолго остановился в Москве, и там их отношения “быстро приняли характер сердечной дружбы”.

В детстве Горького и Андреева нет почти ничего общего, кроме ранней потери отца. Но есть и “странные сближенья”. Оба подростками ложились между рельсов под поезд, испытывая себя. Оба юношами пытались покончить с собой.

Ладонь одной руки у него была пробита пулей, пальцы скрючены, – я спросил его: как это случилось?

– Экивок юношеского романтизма, – ответил он. – Вы сами знаете, – человек, который не пробовал убить себя, – дешево стоит.

На самом деле Андреев поранил руку о бутылочное стекло во время катания на коньках. Если Горький точен в своем очерке, то Леонид явно что-то присочинил. Может, для того, чтобы понравиться своему новому другу?

В отличие от Горького, не закончившего даже средней школы, Андреев учился в классической гимназии, а затем в двух университетах. В 1891 году, когда Алексей Пешков странствовал “по Руси”, Андреев поступал на юридический факультет Петербургского университета.

Вообще удивительно, что они подружились! Более непохожих людей было трудно себе представить. Один – поклонник Человека и его разума. Другой – отрицатель разума и смысла жизни.

Следует написать рассказ о человеке, который всю жизнь – безумно страдая – искал истину, и вот она явилась пред ним, но он закрыл глаза, заткнул уши и сказал: “Не хочу тебя, даже если ты прекрасна, потому что жизнь моя, муки мои – зажгли в душе ненависть к тебе”.

Мне эта тема не понравилась; он вздохнул, говоря:

– Да, сначала нужно ответить, где истина – в человеке или вне его? По-вашему, в человеке?

И засмеялся:

– Тогда это очень плохо, очень ничтожно.

Между Андреевым и Горьким сразу обозначилось противостояние.

Не было почти ни одного факта, ни одного вопроса, на которые мы с Л.Н. смотрели бы одинаково, но бесчисленные разноречия не мешали нам – целые годы – относиться друг к другу с тем напряжением интереса и внимания, которые не часто являются результатом даже долголетней дружбы. Беседовали мы неутомимо, помню – однажды просидели непрерывно более двадцати часов, выпив два самовара чая, – Леонид поглощал его в неимоверном количестве.

Беседа длиною в двадцать (!) часов не может держаться на одном умственном интересе. Почему Андреев нуждался в Горьком – понятно. Тот предоставил ему площадку для успешного писательского старта. Он выполнил миссию, которую по эстафете сам получил от Владимира Короленко. Известные писатели должны помогать неизвестным. Еще Андреев видел в Горьком “рыцаря духа”, называя себя “колеблющимся поклонником” духа. Горький был для Андреева своего рода Данко, который выводил его из тьмы сомнений к ясности. Под его влиянием он настолько увлекся освободительными идеями, что порой становился революционером больше, чем сам Горький, так сказать, “роялистом больше, чем король”.

Например, он не мог понять, как социал-демократ Горький может любить монархиста Василия Розанова, сотрудника консервативной газеты “Новое время”. И для Горького в этом было какое-то противоречие, но не из самых трудных. Весь сотканный из противоречий, такие вопросы он решал легко. Розанов талантлив, следовательно, является украшением образа Человека. А монархист он или нет, это не так важно. Не верящий в Человека Андреев подобного решения не понимал. Не мог он понять и того, почему Горький увлекается житийной, религиозной литературой. Для Андреева мистика – это трусость. “Ядро культурных россиян совершенно чуждо мистической свистопляске и якобы религиозным исканиям – этой эластичной замазке, которой они замазывают все щели в окнах, чтобы с улицы не дуло”, – писал он издателю В.С.Миролюбову.

Под этими словами подписался бы и Ленин…

“Мужское” и “женское”

После смерти Андреева его архивом владела его вторая жена – Анна Ильинична. Наиболее значительную часть писем Горького Андрееву она передала сыну Валентину Леонидовичу, жившему во Франции.

93 письма у него приобрел Архив русской и восточноевропейской истории и культуры при Колумбийском университете в Нью-Йорке. 10 писем он передал сводному брату Вадиму Леонидовичу, жившему в Швейцарии. Копии этих 103 писем получил советский искусствовед Илья Зильберштейн. Они легли в основу 72-го тома “Литературного наследства”, вышедшего в издательстве “Наука” в 1965 году.

Судьба писем Андреева Горькому была еще сложнее. Часть их Горький уничтожил, видимо, не желая, чтобы наиболее откровенные (возможно, скандально откровенные) письма были обнародованы. Часть – раздарил. В результате в 72-м томе “Наследства” были опубликованы всего 75 писем Андреева. Но и этого достаточно, чтобы этот том превратился в напряженный и увлекательный психологический роман. Попробуем кратко изложить его сюжет.

В этом романе Андрееву отведена “женская” роль, Горькому – “мужская”.

Андреев постоянно о чем-то вопрошает Горького, о чем-то умоляет его, чего-то от него требует. Он много раз признается ему в любви как писателю и человеку. Горький это благосклонно принимает, но не позволяет своему поклоннику слишком увлечь себя темой горьковской личности, полагая, что есть темы куда более важные. Эта его закрытость злит Андреева. Он хочет и почти требует предельной откровенности. Горький всячески уклоняется. Несколько раз Андреев провоцирует ссоры, разрывы отношений. Он как бы испытывает своего друга: а это ты стерпишь? А это? А если так?

Но почему волевой, позитивно мыслящий Горький нуждался в слабом, негативистски настроенном Андрееве? Потому что это позволяло ему, не изменяя своей внешней цельности, внутренне переживать андреевский “раздрай” как свой собственный и тем самым отдыхать от тягостной необходимости быть всегда лидером. В свою очередь Андреев нуждался в Горьком – и в качестве душевной опоры, и как в объекте для своих провокаций.

Например: Горький – поклонник книги, страстно влюбленный в литературу. Следовательно, Андреев должен выглядеть их противником.

Читать Л.Н. не любил и, сам являясь делателем книги – творцом чуда, – относился к старым книгам недоверчиво и небрежно.

– Для тебя книга – фетиш, как для дикаря, – говорил он мне. – Это потому, что ты не протирал своих штанов на скамьях гимназии, не соприкасался науке университетской. А для меня “Илиада”, Пушкин и все прочее замусолено слюною учителей, проституировано геморроидальными чиновниками. “Горе от ума” – скучно так же, как задачник Евтушевского[45]. “Капитанская дочка” надоела, как барышня с Тверского бульвара.

И это говорил Андреев, который в молодости читал непрерывно, буквально не выпускал книгу из рук.

Провокация была очевидной. Для Горького русская и мировая литература – незыблемая система ценностей. Да и Андреев, конечно, не верит в то, что говорит. Но его “женская” природа возмущена любовью Горького к литературе вообще, где Андреев, как самостоятельная единица, значит очень мало. Это все равно что любить Красоту, не замечая рядом с собой красивой женщины.

Позже в статье “«Летопись» Горького и мемуары Шаляпина” Андреев выскажет эту свою обиду откровенно:

Любя литературу как нечто отвлеченно-прекрасное и безгрешное, Горький не сумел внушить своей аудитории и своим последователям любви к литераторам, – к живой, грешной, как все живое, и все же прекрасной литературе. Всю жизнь смотря одним глазом (хотя бы и попеременно, но никогда двумя сразу), Горький кончил тем, что установил одноглазие как догмат.

Несправедливость этого обвинения очевидна. Никто из писателей не сделал столько для писателей, сколько Горький. И ни один писатель не умел так ценить “чужое”. Но интересно, что тема “одноглазия” Горького в несколько ином смысле прозвучит и в дневниковой записи Александра Блока от 22 декабря 1920 года:

Гумилев и Горький. Их сходства: волевое; ненависть к Фету и Полонскому – по-разному, разумеется. Как они друг друга ни не любят, у них есть общее. Оба не ведают о трагедии – о двух правдах. Оба (северо) – восточные.

Эти строки написаны год спустя после того, как Блок (по просьбе Горького) написал свои воспоминания об Андрееве. В этих воспоминаниях он выделил важную черту не только андреевского творчества, но и личности Андреева – чувство хаоса в себе. Таким образом, Горький, как он предстает в дневниковой записи Блока, и Андреев, каким видит его Блок в очерке 1919 года, стоят на разных полюсах.

В том же очерке Блок сочувственно цитирует отзыв Андрея Белого о пьесе Андреева “Жизнь Человека”. Белый услышал в этой пьесе “рыдающее отчаянье”. “Это – правда, – писал Блок, – рыдающее отчаянье вырывалось из груди Леонида Андреева, и некоторые из нас были ему за это бесконечно благодарны”.

Кто эти “некоторые”? По-видимому, поэты из круга символистов. Уж точно не “волевой”, “северо-восточный” Горький. Ему “рыдающее отчаянье” Андреева как раз не нравилось еще и потому, что он всерьез переживал за разум и психику своего друга.

Я думаю, что хорошо чувствовал Л.Андреева: точнее говоря – видел, как он ходит по той тропинке, которая повисла над обрывом в трясину безумия, над пропастью, куда заглядывая, зрение разума угасает.

Велика была сила его фантазии, но – несмотря на непрерывно и туго натянутое внимание к оскорбительной тайне смерти, он ничего не мог представить себе по ту сторону ее, ничего величественного или утешительного, – он был все-таки слишком реалист для того, чтобы выдумать утешение себе, хотя и желал его.

Это его хождение по тропе над пустотой и разъединяло нас всего более. Я пережил настроение Леонида давно уже, и, по естественной гордости человечьей, мне стало органически противно и оскорбительно мыслить о смерти.

Толстой сказал?

О склонности своего друга к алкоголю Горький узнал рано. Как и о его больном сердце. Уже в феврале 1901 года, вскоре после их знакомства, он пишет: “Не пейте, дядя, у всех русских людей скверные сердца… Выздоравливайте скорее”.

Это написано во время пребывания Андреева в клинике Черинова или сразу после выхода из нее.

Вскоре после этого он советует новому другу: “Желаю вам не жениться ни на ком”. Совет тем более щекотливый, что сам он в это время уже женат на Екатерине Павловне Волжиной и у них уже родился сын Максим.

В ответном письме Андреев откровенно льстит Горькому, имея в виду его нашумевшую “Песню о Буревестнике”: “Вы не только сообщаете о грядущей буре, вы бурю зовете за собой”.

Это понимали и российские власти. В ночь с 16 на 17 апреля 1901 года Горький был арестован и заключен в нижегородскую тюрьму.

“Я почувствовал себя осиротевшим… – пишет ему Андреев. – Я вас люблю, Алексей Максимович, как единственного друга, как брата, и больше, чем брата: засади эти мерзавцы моего настоящего брата, мне не было бы так больно и жалко и обидно, как за вас”.

Оригинал письма не сохранился. Мы знаем его текст из перлюстрации нижегородской полицией. То есть Андреев не боялся написать такое политическому узнику. Неудивительно, что накануне свадьбы в его доме был произведен обыск.

Из тюрьмы Горького выпустили под надзор полиции. В письме к Андрееву он впервые с ним на “ты”: “Милый Леонидушка! Не говори вздора”. Но тут же переходит на деловой тон, поздравляя с выходом первой книги: “Вы, сударь, получите прибыль с книги вашей 1200 рублей, но в этой ли сумме 500 рублей аванса или вне ее – не знаю”.

В следующем письме снова как бы пробует стиль, нащупывая тональность их будущих отношений: “Вы же – молодец… Эх, Леонидушка! Мила-ай!”

На “ты” в письмах они окончательно переходят в ноябре 1901 года, когда Горький с семьей проживает в Олеизе, спасаясь в Крыму от призрака туберкулеза, который угрожает ему, как Чехову, тоже находящемуся в Крыму, в Ялте. Отныне Андреев для него просто дружище Леонид.

В декабре того же года Горький в Крыму встречается с Толстым[46]. Среди прочих тем они говорят об Андрееве. Тогда-то в письме Горького Андрееву и рождается знаменитый миф, что будто бы Толстой сказал об Андрееве фразу: “Он пугает, а мне не страшно”.

На самом деле в письме Горького это звучало так:

Говорил о тебе с Толстым – не первый раз уже.

Сегодня он у меня был и сам завел разговор. Очень хвалил “Жили-были”, “Большой шлем”, “У окна”, “О Сергее Петровиче”. В то же время сказал: “Есть анекдот о мальчике, который так рассказывал сказку товарищу своему: «Была темная ночь – боишься? В лесу был волк – боишься? В друг за окошком – боишься?» Вот и Андреев так же: пишет и все как бы спрашивает меня: «Боишься? боишься?» А я не боюсь! Что, взял!” Много говорил похвального о чистоте языка и силе изображения. Великолепный старик! Приезжай, пока он не умер, – познакомишься.

Он успеет познакомиться с Толстым. Но спустя девять лет. И это произойдет не в Крыму, а в Ясной Поляне незадолго до ухода и смерти великого старца.

А пока он довольно болезненно отреагировал на слова, брошенные как бы мимоходом в конце письма, но такие на самом деле жестокие – ведь это Толстой сказал!

Толстой очень премудро и ядовито привел рассказ о мальчике. Башка! Но неужели это все-таки правда; как тебе, Алексей, кажется? Очень рад, что у тебя с ним, по-видимому, хорошие отношения; при всей…

Конец этого письма Андреева Горькому не сохранился, он оборван. А жаль: было бы интересно знать мнение Андреева об отношениях Горького с Толстым.

Едва ли Горький придумал эти слова Толстого об Андрееве. Но с легкой руки газетчиков они стали крылатым выражением о писателях, которые пытаются читателей испугать: “Он пугает, а мне не страшно”. Эти же слова Толстого о мальчике в связи с творчеством Андреева приводит в своих воспоминаниях и композитор А.Б.Гольденвейзер: “По поводу Леонида Андреева я всегда вспоминаю один из рассказов Гинцбурга[47], как картавый мальчик рассказывает другому: «я шой гуять и вдъюг вижю бежит войк… испугайся?.. испугайся?» – Так и Андреев все спрашивает меня «испугайся?» А я нисколько не испугался”.

Сила и слабость

Переписка между Горьким и Андреевым сразу вышла на серьезный философский уровень. Именно в письме к Андрееву от 4 января 1902 года Горький едва ли не впервые формулирует свои “богостроительские” идеи, которые окончательно оформятся в 1908–1910 годах, во время его пребывания на Капри.

Бога – нет, Леонидушка. Есть – мечта о нем, есть вечное, не удовлетворимое стремление так или иначе объяснить себе себя и жизнь. Бог – удобное объяснение всего происходящего вокруг и – только. Толстой, якобы верующий в бога, – в сущности проповедует необходимость некоей пантеистической гипотезы. Пока что бога и не требуется, ибо если его дать – мещане сейчас же прячутся за него от жизни. Ныне – бог ускользает от мещан и они, сукины дети, остаются без прикрышки. Так и надо! Пускай их попрыгают по жизни голенькие с пусты ми душонками да позвенят как разбитые бубенцы. А когда они от холода и голода внутреннего сдохнут – мы создадим для себя бога великого, прекрасного, радостного, всё и всех любящего покровителя жизни!

Так-то!

Именно с этой точки зрения Горький в письме Андрееву весьма своеобразно хвалит рассказ “Бездна”, который возмутил Толстого. Горький пишет о рассказе: “Производит чудовищное впечатление. Ты – молодец”.

И зовет его, уже готового обвенчаться с Шурочкой, к себе в Крым:

Ты – нездоров? Да, приезжай сюда, чудак! Здесь солнце, море, и миндали цветут. Не все равно где жениться? Важно – как? Приезжай скорее! Славно помещу тебя с женой. Шампанское здесь есть, попы – тоже.

И они с Шурочкой, уже законной женой, приезжают и живут в Олеизе рядом с Горьким с февраля до марта 1902 года. Их отношения крепнут, и это далеко уже не просто отношения двух писателей. Это – близкие друзья.

Но что-то начинает раздражать Горького. Его явно не устраивает та излишняя “задушевность” в их отношениях, которую наивно и простодушно предлагает, а порой и навязывает ему Андреев. Горький – борец, деятель! Ему нужно “делать” революцию, литературу.

А Андреев постоянно впадает в исповедальный тон.

И еще он слишком интимно откровенен…

Милый Алексюшка!

Дела наши неважны: Шура уже четвертый день лежит в постели. Она слегка упала, потом в тот же день испугалась – у нас в детской случился ночью небольшой пожарчик – и началось кровотечение. Каждый день бывают доктора, а толку пока мало.

Двадцать пятого декабря 1902 года Шурочка родила их первенца Вадима. У нее послеродовой стресс, она еще и упала, еще и “пожарчик” случился в детской… И это заботит Андреева больше всего на свете. Этим волнением он спешит поделиться с другом. А Горькому это не нужно. У него – “На дне”, которое в декабре 1902 года рвануло на сцене МХТ как бомба. У него – обыски в нижегородской квартире. И еще по приказу Николая II его исключили из почетных академиков, после чего в знак протеста из Академии наук вышли Чехов и Короленко.

Вот чем живет Горький и что он пытается втолковать Андрееву в письмах: “Русский писателишко должен быть политическим деятелем ныне – больше, чем всегда”.

А Андреев?

Странно как-то слагаются у нас с тобой отношения. Было время, когда я пытался стать тебе другом, совершил в этом смысле несколько нападений на твою особу – и был с уроном отбит. В одной тряской корзинке не могут улежаться железный горшок с глиняным; ты железный, ты некоторых толчков и не заметил, а мне было больно, ибо я глиняный…

Итак, наши отношения приятельские – я то же для тебя, что и Бунин, Телешов, другие. Любишь ты меня за то, что считаешь моим талантом; ослабеет этот талант, умрет – умрет и твоя приязнь. Одним словом, я ценен для тебя как писатель. Я же как я, т. е. моя личность в целом, для тебя мало интересна и мало симпатична. Иногда же я бываю тебе просто противен.

Горького это письмо просто разозлило.

Письмо твое прочитал, разорвал и – постараюсь забыть о нем, а тебе рекомендую, дружище, – имей побольше уважения к себе и не пиши глупостей, поддаваясь настроениям, унижающим свободолюбивую душу твою.

Говорить подробно по поводу письма – не буду, это неудобно, ибо – длинно и, наверное, будет скучно. Подожду твоего приезда сюда – тогда мы с тобой уляжемся на диване – не хуже твоего, в моей комнате – получше твоей и – при свете электрическом – свободно и подробно поговорим.

Он не разорвал письмо. Он поступил хуже – послал его директору “Знания” К.П.Пятницкому с припиской:

Хорошие у меня товарищи. То – женятся, то – стонут, вообще – делают глупости, вместо того чтоб работать, и уснащают мою жизнь сотнями различных пустяков, с которыми мне, право, некогда разбираться. Черт бы их побрал, голубчиков… Когда почитаешь письма разных господ с нервиями не в порядке и послушаешь видоплясовских[48] воплей – еще более ценишь ваше спокойствие, сдержанность и здоровье духа.

Ничего не зная о поступке Горького, Андреев отправился в Нижний Новгород. Но лучше бы он этого не делал.

Поводом для поездки было его выступление в зале Коммерческого собрания на музыкально-литературном вечере в пользу нуждающихся школьников. Андреев прочел свои рассказы “Набат” и “Смех”. Концерт имел большой успех и собрал около 600 рублей.

Увы, в Нижнем Андреев изменил слову, данному Шурочке перед свадьбой. Он загулял. На квартиру Горького он пришел навеселе, там напился и поскандалил с гостившими у него певцом М.Д.Малининым и врачом А.Н.Алексиным. К несчастью, в скандале, устроенном Андреевым, оказалась пострадавшей женщина – Юлия Кольберг, нижегородская соратница Горького по революционной борьбе, выпускница Бестужевских курсов и член РСДРП. Горький был вынужден отвезти Андреева на вокзал, посадить в поезд и отправить в Москву.

Из Москвы Андреев послал Горькому короткое извиняющееся письмо, еще не вполне понимая, что произошло.

Алексей! Я был сильно пьян и не могу дать себе вполне ясного и точного отчета о происшедшем. Рвать при этих условиях отношения, рвать резко и навсегда, мне кажется невозможным и нелепым. Правда, что трезвый я один, а пьяный другой, правда и то, что я не отказываюсь нести последствия сделанного и сказанного в пьяном виде. Но мне нужно – и ты это поймешь – знать, что я сделал.

Ответь, если можешь. Если не хочешь отвечать, то молчание твое будет достаточным мне ответом, и я пойму.

Горький молчал полгода. В апреле они вместе с семьями оказались в Ялте и случайно встретились на набережной, но прошли мимо друг друга.

В сентябре Андреев не выдержал и отправил Горькому длинное письмо, читать которое и сегодня тяжело, потому что в нем он бесконечно оправдывается в том, в чем оправдываться бессмысленно, – в своей хронической болезни. Андреев прекрасно знал о ней, и неслучайно в этом письме он упоминает своих, как он выражается, “предшественников” – писателей Николая Успенского, Федора Решетникова, Эдгара По, Константина Фофанова и Николая Помяловского, страдавших тем же неизлечимым недугом. Но одно место письма стоит процитировать, потому что в нем есть объяснение того, что значила для него дружба с Горьким и почему разрыв с ним был для него так чувствителен.

И уже давно я борюсь с водкой, и долго борьба была безуспешна, так как водка поддерживалась бессмыслицей моей жизни. Только с начала моего писательства и знакомства с тобою борьба стала успешнее, и постепенно, шаг за шагом, водка стала вытесняться из моей жизни… С одной стороны, писательство, в котором я нашел смысл моей личной жизни, с другой, два влияния – твое и Шурино сделали то, что водка стала редкою, умирающею случайностью; начал проходить страх, явилась надежда и радость освобождения. Последнее пьянство началось еще до Нижнего и было, вероятно, вызвано тем огромным возбуждением, которое пережил я с родами Шуры; был я вообще в эту пору, даже трезвый, какой-то чрезвычайно нелепый, глухой и странный; какие-то форточки закрылись в голове. Ты помнишь, как я ревел на твоем “На дне” или когда пел Шаляпин. Когда я собирался ехать в Нижний, я уже бросил пить; началось с того, что в вагоне всю ночь не спал от зубов и раскис. А перед тобою мне не хотелось быть кислым, я и начал себя подбадривать. Понимаешь: хотел, чтобы ты лучше обо мне думал. И так кончилось…

Горький ответил незамедлительно:

Дорогой мой Леонид! Мне тоже давно надоела вся эта тяжелая и грустная история, и если бы ты не написал мне, я на днях был бы у тебя все равно. Не думай же о том, что вот именно ты сделал “первый шаг”. Предупреждаю – потому, что знаю я силу того шпионского чувствованьица, которое называется человечьим самолюбием.

Прежде всего, – передай твоей жене, что все это время я считал себя виновным перед нею, считаю и теперь. Она поймет в чем. Я прекрасно помню ее взгляд на мою рожу, когда мы – ты, она и я – встретились в Ялте, на набережной. Вообще, в этой истории тяжелее всего было не нам с тобой, а третьим лицам.

Все-таки Горький был глубоким психологом и знатоком человеческой души, в том числе и женской, всех тонких нюансов ее переживаний. И Леонида Андреева он, конечно, любил. Но – по-своему, как вообще любил Человека, не уставая изумляться им в самых разных его земных проявлениях. И обижался, когда этот образ искажался какими-то внешними, “ненужными” влияниями.

Они встретились в Москве. Горький писал К.П.Пятницкому: “Ура! Был у Леонида… Мирились. Чуть-чуть не заревели, дураки…”

Смертный приговор

Но теперь все уже было не то. Отныне не было никаких разрывов. Началось худшее – охлаждение в их отношениях.

В первой книге сборника “Знания” за 1903 год, где вышел рассказ Андреева “Жизнь Василия Фивейского”, появилась программная вещь Горького – поэма “Человек”.

В художественном смысле горьковская задача изначально была провальной. Нельзя изобразить Человека. Человека вообще.

В двадцатые годы ХХ века французский писатель Альбер Камю фактически повторил неудавшуюся попытку Горького изобразить Человека вообще, то есть человеческую сущность. Но для этого он прибег к иносказанию – мифу о Сизифе. Между “Человеком” Горького и “Мифом о Сизифе” Камю есть буквальные и просто поразительные переклички. Скорее всего невольные, потому что нет сведений, что Камю читал “Человека”.

Наказанный богами Сизиф, который вечно катит в гору камень, сравнивается у Камю с Человеком, который тоже наказан Богом за попытку создания собственной человеческой культуры, не санкционированной Богом. Его “камень” – вечное постижение собственной “existence”, “сущности”, в эпоху, когда “Бог умер” (Ницше), и Человеку нет иного оправдания, кроме как в самом себе. Вспомним горьковское: “Всё – в Человеке, всё – для Человека!” Если не воспринимать эти слова как бравурный девиз, то обнажится их страшный смысл. Если все оправдание только в Человеке, а он смертен, значит, жизнь бессмысленна? Да, – отвечает Камю, – жизнь бессмысленна, но в том и заключено высшее достоинство Человека и его вызов богам, что он может жить и творить, сознавая бессмысленность своей жизни.

То, что Камю понимал как трагическую проблему, которая не может иметь решения, ибо Сизиф вечно обречен катить камень в гору, в поэме Горького представало апофеозом гордого человека, который не просто один во Вселенной, “на маленьком куске земли, несущемся с неуловимой быстротою куда-то в глубь безмерного пространства”, не просто “мужественно движется – вперед! И – выше!” (вспомним Сизифа), но и обязательно придет “к победам над всеми тайнами земли и неба”.

Однако Горький противоречит себе, заявляя в конце поэмы, что “Человеку нет конца пути”. Но если конца пути нет, то и побед над всеми тайнами земли и неба не будет. Надо либо признавать бытие Божье и непостижимость Его для Человека, как это сделал праведный Иов, либо уходить, как Камю, в разумный стоицизм. Бога нет, и жизнь бессмысленна, но, по крайней мере, Я, осознающий это, не сходящий от этого с ума и способный творить, существую.

Если бы Андреев дожил до открытий французских экзистенциалистов – Габриеля Марселя, Альбера Камю, Жан-Поля Сартра и других, чье творчество он, как и Горький, во многом предвосхитил, – возможно, его мятущийся ум нашел бы какую-то опору. Но в начале века он мог опираться только на религиозные искания Толстого и философию Ницше и Шопенгауэра. А они, как мы знаем, привели Андреева к атеизму и нигилизму.

Вот почему он с такой жадностью прочитал “Человека” Горького и немедленно пылко и сочувственно отреагировал:

Милый Алексей! Прочел я “Человека”, и вот что в нем поразило меня. Все мы пишем о “труде и честности”, ругаем сытое мещанство, гнушаемся подлыми мелочами жизни, и все это называется “литературой”. Написавши вещь, мы снимаем актерский костюм, в котором декламировали, и становимся всем тем, что так горячо ругали. И в твоем “Человеке” не художественная его сторона поразила меня – у тебя есть вещи сильнее, – а то, что он при всей своей возвышенности передает только обычное состояние твоей души. Обычное – это страшно сказать. То, что в других устах было бы громким словом, пожеланием, надеждою, – у тебя лишь точное и прямое выражение обычно существующего. И это делает тебя таким особенным, таким единственным и загадочным, а в частности для меня таким дорогим и незаменимым. Если б ты разлюбил меня, ушел бы от меня с своей душою, это было бы непоправимым изъяном для моей личной жизни – но только личной. Не любится, так и не любится – что же поделаешь. Но если бы ты изменился, перешел к нам, невольно или вольно изменил бы себе – это разворотило бы всю мою голову и сердце и извлекло бы оттуда таких гадов отчаяния, после которых жить не стоит.

Андреев как будто не понимал или не хотел понимать, что “Человек” – это смертный приговор их дружбе. Потому что кто он – Леонид Андреев, как человек, перед этим Человеком?

Не более, чем Кай перед Снежной Королевой.

Смерть Шуры

28 ноября 1906 года в Берлине после мучительной агонии от родовой горячки скончалась Александра Михайловна Андреева, “дама Шура”. Умерла, разрешившись мальчиком Даней, Даниилом, будущим религиозным мыслителем, поэтом и прозаиком, которого сегодня называют “русским Данте”.

Крестным отцом Даниила был Горький. Не в состоянии управляться с новорожденным, Андреев отправил Даню в Москву, к бабушке Ефросинье Варфоломеевне. Когда Андреев с новой женой Анной Ильиничной, первым сыном Вадимом и детьми от второго брака Верой, Саввой и Валентином поселится в Финляндии, Даниил останется в Москве.

Свою тетю, сестру Шуры Елизавету Михайловну Доброву, он будет называть “мамой”, а Филиппа Александровича Доброва будет считать своим приемным отцом. Несколько раз его будут привозить в Ваммельсуу к настоящему отцу, родному брату Вадиму и сводным братьям и сестре.

Но закончится это печально.

Римма Андреева вспоминала:

Даню очень любила бабушка и вся семья Добровых, и воспитывали его, я бы сказала, в какой-то тепличной обстановке, ребенок был очень нежный, ласковый, грубость для него была незнакома, а также и жизнь, и развлечения деревенской жизни старшего сына Леонида – Вадима… были для него чужды, или, верней, его слишком от них охраняли… И вот однажды Анна Ильинична уговорила Ефросинью Варфоломеевну отпустить с собой гулять Даню, она же с неудовольствием его отпустила. И Анна Ильинична повезла его на санях к большой горе, которая спускалась к реке и по которой возило из проруби воду население Ваммельсуу. Посадив Даню одного на сани и желая, как она говорила, испытать его на храбрость, хотя мальчик и боялся и упирался, толкнула сани, сани полетели с горы на реку, и Даня попал прямо в прорубь головой, его спасли, но после этого Ефросинья Варфоломеевна сейчас же собралась и уехала. Как потом мне говорила, что ей очень-очень не хотелось отпускать Даню с Анной Ильиничной, что она чувствовала что-то недоброе, и как я ее ни уговаривала и как ни разуверяла, что это просто несчастный случай, она оставалась при своем и все твердила, что это сделано умышленно[49].

После революции Даниил Андреев учился в Высшем литературно-художественном институте имени Брюсова, писал стихи и прозу, вступил в Союз поэтов и работал художником-шрифтовиком. Он воевал, был награжден медалью “За оборону Ленинграда”, но в 1947 году был арестован и получил 25 лет по 58-й статье (контрреволюционная деятельность). Десять лет, вплоть до 1957 года, он провел во Владимирской тюрьме, где были написаны три его главных сочинения – философский трактат “Роза мира”, книга стихов “Русские боги” и поэма “Железная мистерия”, при его жизни не публиковавшиеся. Скончался он в Москве в 1959 году в возрасте 52 лет. И сегодня имя автора “Розы мира” едва ли не более известно, чем имя его отца.

О том, насколько мучительно переживал Андреев смерть жены, можно судить по его письму Горькому от 23 ноября 1906 года, за два дня до кончины Шуры:

Милый Алексей! Положение очень плохое. После операции на 4-й день явилась было у врачей надежда, но не успели обрадоваться – как снова жестокий озноб и температура 41,2. Три дня держалась только ежечасными впрыскиваниями кофеина, сердце отказывалось работать, а вчера доктора сказали, что надежды в сущности никакой и нужно быть готовым. Вообще последние двое суток с часу на час ждали конца. А сегодня утром – неожиданно хороший пульс, и так весь день, и снова надежда, а перед тем чувствовалось так, как будто она уже умерла. И уже священник у нее был, по ее желанию, приобщили. Но к вечеру сегодня температура поднялась, и начались сильные боли в боку, от которых она кричит, и гнилостный запах изо рта. Очевидно, заражение проникло в легкие, и там образовался гнойник. Если выздоровеет, то весьма вероятен туберкулез. Но это-то не так страшно, только бы выздоровела.

Сейчас, ночью, несмотря на морфий, спит очень плохо, стонет, задыхается, разговаривает во сне или в бреду. Иногда говорит смешные вещи.

И мальчишка (Даня. – П.Б.) был очень крепкий, а теперь заброшенный, с голоду превратился в какое-то подобие скелета с очень серьезным взглядом.

И временами ошалеваешь ото всего этого. Третьего дня я все смутно искал какого-то угла или мешка, куда бы засунуть голову, – все в ушах стоят крики и стоны. Но вообще-то я держусь и постараюсь продержаться. Ведь ты знаешь, она действительно очень помогала мне в работе.

До свидания.

Твой Леонид

Не удивляйся ее желанию приобщиться, она и всегда была в сущности религиозной. Только поп-то настоящий уехал в Россию, а явился вместо него какой-то немецкий поп, не знающий ни слова по-русски. Служит по-славянски, то есть читает, но, видимо, ничего не понимает. И Шуре, напрягаясь, пришлось приискивать немецкие слова. 32 дня непрерывных мучений!

Старший сын Леонида и Шуры Вадим, которому тогда было четыре года, так вспоминал о смерти матери в Берлине:

Вечер. Я один в темной полупустой комнате, куда меня заперли, должно быть в наказанье. Я влезаю на стул, открываю большое, тяжелое окно. Смотрю вниз, в сад. Зелеными стеблями плюща заросла вся стена, от самого низа до чердачного окна на третьем этаже. Я хочу спуститься, цепляясь за стебли плюща вниз на землю, но боюсь. В комнату через открытое окно врывается ветер, сырость и шуршанье деревьев в саду. Вероятно, в тот вечер я впервые почувствовал отсутствие матери и свое одиночество.

Рядом с Андреевым в то время находилась его мать Анастасия Николаевна. Она, по воспоминаниям Риммы, рассказывала, что “Шура родила благополучно мальчика Даню дома, встала на седьмой день, была весела и лично принимала поздравления и цветы, но к вечеру почувствовала себя нехорошо. Вызвали врача. Прибывший врач немец, не снимая пальто и не моя рук, чем очень удивил брата, стал ее исследовать, а на другой день поднялась температура, и оказалось заражение крови, и ее пришлось поместить в лучшую лечебницу Берлина, где она, промучавшись около месяца, скончалась”.

Впоследствии в смерти жены Андреев упорно винил немецких врачей, что добавляло огня в его германофобские настроения, с особенной силой вспыхнувшие во время Первой мировой войны.

Шуру похоронили в Москве, на Новодевичьем кладбище, но Андреева на похоронах не было. То ли он психологически не мог присутствовать на похоронах, то ли не решился поехать в Россию из опасений нового ареста.

Позже, вернувшись в Россию и поселившись сначала в Петербурге, а затем в Финляндии, он в каждый свой приезд в Москву отправлялся на Новодевичье, и это всегда заканчивалось многодневной депрессией и запоем.

Об одном из таких “состояний” Андреева годы спустя после смерти Шуры вспоминал Георгий Чулков:

Однажды я пришел к Андрееву, когда он жил в Петербурге в большом доме на Петербургской стороне. Меня встретила его матушка и шепотом сообщила, что Леонид “заболел”. Это значило, что он во хмелю. Я хотел было уйти, но Андреев услышал мой голос, вышел и повлек меня к себе в кабинет. Перед ним стояла бутылка коньяку, и он продолжал пить, и было видно, что он пьет уже дня три. Он говорил о том, что жизнь вообще “дьявольская штука”, а что его жизнь погибла: “ушла та, которая была для него звездою”. “Покойница!” – говорил он шепотом таинственно и мрачно. Потом он опустил голову на стол и заплакал. И опять тот же таинственный шепот и бред. Вдруг он замолчал и стал прислушиваться, обернувшись к стеклянной двери, которая, кажется, выходила на балкон. “Слышите? – сказал он. – Она тут”. И снова начался мучительный бред, и нельзя было понять, галлюцинирует он в самом деле, или это все понадобилось ему, чтобы выразить как-нибудь то загадочное и для него самого непонятное, что было у него тогда в душе.

Каприйский отшельник

В декабре 1906 года Андреев вместе с сыном Вадимом приехал на Капри к Горькому.

Но прежде надо представить себе Горького в Италии. Его поездка в Америку вместе с гражданской женой, бывшей актрисой МХТ Марией Андреевой, сопровождалась скандалом: их, как невенчанных, выселили из гостиницы.

Впрочем, поначалу Горький был восхищен Америкой. Особенно – Нью-Йорком. По распространенной ошибке всякого вновь приезжего он путал всю Америку с Нью-Йорком, и даже не со всем Нью-Йорком, а с Манхэттеном.

Вот, Леонид, где нужно тебе побывать, – уверяю тебя. Это такая удивительная фантазия из камня, стекла, железа, фантазия, которую создали безумные великаны, уроды, тоскующие о красоте, мятежные души, полные дикой энергии. Все эти Берлины, Парижи и прочие “большие” города – пустяки по сравнению с Нью-Йорком. Социализм должен впервые реализоваться здесь…

Но уже через несколько дней он изменил свое отношение к стране и писал Андрееву:

Мой друг, Америка изумительно-нелепая страна, и в этом отношении она интересна до сумасшествия. Я рад, что попал сюда, ибо и в мусорной яме встречаются перлы. Например, серебряные ложки, выплеснутые кухаркой вместе с помоями.

Америка – мусорная яма Европы.

Первого апреля 1906 года его и Марию Федоровну буквально выставили на улицу из отеля “Бельклер” и не приняли ни в какой другой. Сперва Горький со своей гражданской женой был вынужден поселиться в клубе молодых писателей на 5-й авеню, а затем их любезно приютили в своем загородном доме Престония и Джон Мартины[50].

Здесь и была написана его знаменитая повесть “Мать”.

Совсем иной прием ждал Горького в Италии. Там его знали, любили. Его произведениями увлекалась молодежь, его творчество изучали в Римском университете. Когда пароход “Принцесса Ирэн” с Горьким и Андреевой на борту 13 октября 1906 года подошел к причалу неаполитанского порта, на борт его ринулись журналисты.

На следующий день все итальянские газеты сообщали о прибытии Горького в Италию. На узких неаполитанских улочках его везде поджидали восторженные толпы, которые скандировали: “Да здравствует Максим Горький! Да здравствует русская революция!” Горький едва не пострадал от всеобщего обожания: в дело пришлось вмешаться карабинерам.

Вопрос о месте пребывания Горького в Европе был решен. Писателю полюбился остров Капри, где было относительно тихо, в сравнении с Неаполем, и можно было спокойно работать и принимать гостей.

Для жителей острова это была огромная честь. На Капри Горький провел почти безвыездно семь лет и написал здесь многие из своих лучших произведений: “Исповедь”, “Детство”, “Городок Окуров”, “Хозяин”, “По Руси”…

Но в чаду встречи великого писателя мало кто обратил внимание на два противоречия. Во-первых, политический изгнанник поселился сперва в роскошном отеле “Везувий”, а затем снял виллу на самом дорогом итальянском курорте. Вспомним рассказ Бунина “Господин из Сан-Франциско”. Именно на острове Капри останавливались богатые американские туристы. Во-вторых, почему левые итальянские журналисты так желали именно русской революции и свержения русского царя, как будто в самой Италии не было проблем с нищетой?

Нельзя сказать, что Горький закрыл на это глаза.

В его “Сказках об Италии” сказано и об этом.

Но Россия посадила его в Петропавловку и выдворила из страны, а Италия почти обожествила. В России было неловко жить богато автору “Челкаша” и “На дне”. Русская этика не принимает расхождения между словом и поведением, а слово и образ жизни Горького в какой-то момент стали расходиться. С точки зрения европейской этики в этом не было противоречия.

Уже в письме к Андрееву в марте 1906 года, когда Горький впервые оказался за границей, в Берлине, чувствуется его очарование европейской жизнью – чистой, культурной. Для него, видевшего в жизни много грязного и смрадного, это был немаловажный аргумент в пользу Запада.

“Когда ворочусь из Америки, – пишет он Андрееву, – сделаю турне по всей Европе – то-то приятно будет! А ты живи здесь (то есть за границей. – П.Б.). Ибо в России даже мне стало тошно, на что выносливая лошадка”.

И вот они встречаются на Капри. Горький – в апофеозе славы, переполненный восторгом от Италии, от ее моря, ее солнца, весь насыщенный творческими планами. Бодрый, веселый, щедрый. Способный обворожить любого гостя.

Даже Бунин, несколько раз побывавший на Капри вместе с Верой Муромцевой, вспоминал, что это было лучшее время, проведенное им с Горьким. Тогда он был “особенно приятен”. Вера же Николаевна была без ума от горьковских рассказов, его остроумия и какого-то аристократического артистизма. Кажется, именно она впервые заметила, что у Горького “длинные пальцы музыканта”.

Андреев в это время страдает после потери жены. И не получается у него отдохнуть душой в обществе нового Горького. Он пишет Евгению Чирикову с Капри:

Скучновато без людей. Горький очень милый, и любит меня, и я очень люблю, – но от жизни, простой жизни, с ее болями, он так же далек, как картинная галерея какая-нибудь. Во всяком случае, с ним мне приятно – хоть часть души находит удовлетворение. Занятный человек и Пятницкий, но сблизиться с ним невозможно. Остальное же, что вокруг Горького, только раздражает… И неуютно у них. Придешь иной раз вечером – и вдруг назад на пустую виллу потянет.

Горький вспоминал:

Смерть умного и доброго друга очень тяжело отразилась на психике Леонида. Все его мысли и речи сосредоточенно вращались вокруг воспоминаний о бессмысленной гибели “дамы Шуры”.

– Понимаешь, – говорил он, странно расширяя зрачки, – лежит она еще живая, а дышит уже трупным запахом. Это очень иронический запах.

Одетый в какую-то черную бархатную куртку, он даже и внешне казался измятым, раздавленным. Его мысли и речи были жутко сосредоточены на вопросе смерти. Случилось так, что он поселился на вилле Карачиолло, принадлежавшей вдове художника, потомка маркиза Карачиолло, сторонника французской партии, казненного Фердинандом Бомбой[51]. В темных комнатах этой виллы было сыро и мрачно, на стенах висели незаконченные грязноватые картины, напоминая о пятнах плесени. В одной из комнат был большой закопченный камин, а перед окнами ее, затеняя их, густо разросся кустарник; в стекла со стен дома заглядывал плющ. В этой комнате Леонид устроил столовую.

Как-то под вечер, придя к нему, я застал его в кресле пред камином. Одетый в черное, весь в багровых отсветах тлеющего угля, он держал на коленях сына своего, Вадима, и вполголоса, всхлипывая, говорил ему что-то. Я вошел тихо; мне показалось, что ребенок засыпает, я сел в кресло у двери и слышу: Леонид рассказывает ребенку о том, как смерть ходит по земле и душит маленьких детей.

– Я боюсь, – сказал Вадим.

– Не хочешь слушать?

– Я боюсь, – повторил мальчик.

– Ну, иди спать…

Но ребенок прижался к ногам отца и заплакал. Долго не удавалось нам успокоить его. Леонид был настроен истерически, его слова раздражали мальчика, он топал ногами и кричал:

– Не хочу спать! Не хочу умирать!

Когда бабушка увела его, я заметил, что едва ли следует пугать ребенка такими сказками, какова сказка о смерти, непобедимом великане.

– А если я не могу говорить о другом? – резко сказал он. – Теперь я понимаю, насколько равнодушна “прекрасная природа”, и мне одного хочется – вырвать мой портрет из этой пошло-красивенькой рамки.

Говорить с ним было трудно, почти невозможно, он нервничал, сердился и, казалось, нарочито растравлял свою боль.

А вот воспоминания законной жены Горького Екатерины Павловны Пешковой, посетившей мужа на Капри:

На другой же день я отправилась к Леониду Николаевичу. Он жил в большой мрачной вилле, густо заросшей деревьями, которые подступали к окнам. Жил он с матерью, Анастасией Николаевной, и маленьким сыном Вадимом.

Леонид Николаевич мне обрадовался, повел в столовую, усадил за стол, на котором стоял горячий самовар, привезенный Анастасией Николаевной из Москвы, – налил мне и себе чаю и тут же стал подробно рассказывать о болезни Александры Михайловны. Говорил, что ее лечили неправильно, обвинял берлинских врачей.

Рассказывал Леонид Николаевич медленно, с остановками, глядя куда-то вдаль, точно оживляя для себя то, о чем рассказывал. Стакан за стаканом пил он очень крепкий чай, потом опять ходил по комнате, порою подходил к буфету, доставал фиаско[52] местного вина, наливал в бокал и залпом выпивал. И снова молча ходил по комнате.

Я старалась перевести разговор на другое. Рассказывала о жизни в Москве. Он слушал рассеянно, видимо, думая о другом.

В одно из моих посещений, когда мы были одни, Леонид Николаевич сказал:

– Знаете, я очень часто вижу Шуру во сне. Вижу так реально, так ясно, что, когда просыпаюсь, ощущаю ее присутствие; боюсь пошевелиться. Мне кажется, что она только что вышла и вот-вот вернется. Да и вообще я ее часто вижу. Это не бред. Вот и сейчас, перед вашим приходом, я видел в окно, как она в чем-то белом медленно прошла между деревьями… точно растаяла…

Мы долго сидели молча.

“Когда я уехала с Капри, – продолжала Екатерина Павловна, – он собирался мне писать, но получила я только одно письмо”:

Милая Екатерина Павловна!

Не пишу, потому что в ужасно мерзком состоянии. И душа и тело развалились.

Бессонница, мигрень и пр. Кроме того пишу рассказ (“Иуда Искариот”. – П.Б.) и десятки, сотни деловых писем.

И писать мне вам – скучно. Хочется поговорить, а не писать. Вероятно, приеду – к вам. Вы верите, что я вас люблю? Даже – когда молчу и ничего не пишу. И Максимку (сын Горького Максим Пешков. – П.Б.). Алексей – крестный отец у моего несчастного Данилки, а я – разве я не чувствую себя крестным отцом Максимки? Вы не смеетесь? Вы не сердитесь?

В гостях у Горького на его вилле “Спинола” с 1906 по 1913 год побывали десятки гостей – Владимир Ленин, переводчик “Капитала” Маркса Генрих Лопатин, Иван Бунин, Федор Шаляпин, издатель А.Н.Тихонов, приемный сын Горького Зиновий Пешков – будущий боевой генерал, герой французского Сопротивления и многие другие. И все они получали заряд силы и бодрости. Чудотворные лучи каприйского солнца и морской воздух как бы умножались энергетической натурой Горького.

И только с Андреевым, его лучшим другом, отношения не заладились. Отчасти это объяснено в письме Андреева к Чирикову. Вокруг Горького находилось слишком много людей, как это всегда бывает вокруг человека, который в “силе и славе”. Андреев после смерти Шуры нуждался в особом отношении к себе.

По-видимому, он этого не получил.

Горький вспоминал:

Уехал он с Капри неожиданно; еще за день перед отъездом говорил о том, что скоро сядет за стол и месяца три будет писать, но в тот же день вечером сказал мне:

– А знаешь, я решил уехать отсюда. Надо все-таки жить в России, а то здесь одолевает какое-то оперное легкомыслие. Водевили писать хочется, водевили с пением. В сущности здесь не настоящая жизнь, а – опера, здесь гораздо больше поют, чем думают. Ромео, Отелло и прочих в этом роде изобрел Шекспир, – итальянцы неспособны к трагедии. Здесь не мог бы родиться ни Байрон, ни Поэ…

Уезжая, он говорил мне:

– Это, Алексеюшка, тоже Арзамас, – веселенький Арзамас, не более того.

– А помнишь, как ты восхищался?

– До брака мы все восхищаемся. Ты скоро уедешь отсюда? Уезжай, пора. Ты становишься похожим на монаха.

Все же период пребывания на Капри благотворно отразился на творчестве Андреева. Здесь он написал “Иуду Искариота”, затеял одну из самых знаменитых своих пьес – “Черные маски”, создал план большого романа “Сашка Жегулев”, сделал две или три главы повести “Мои записки” и, наконец, начал писать свой самый скандальный после “Бездны” рассказ – “Тьма”.

Иуда Искариот

Находясь на Капри, Андреев сообщил Горькому замысел рассказа об Иуде, возникший под впечатлением стихотворения Рославлева “Иуде”. Рассказ был написан довольно быстро, но затем подвергся исправлениям, так как поначалу Андреев, по воспоминаниям Горького, не перечитал даже Евангелия и допустил много фактических ошибок.

Тема предательства носилась в воздухе. Это было связано с крахом первой русской революции и разоблачением целого ряда провокаторов. Самые знаменитые из них – Евно Азеф и Георгий Гапон. Но в рассказе тема предательства приобрела метафизический характер и не была прямо связана с событиями того времени. Как и “Жизнь Василия Фивейского”, “Иуда Искариот” является символическим произведением, его нельзя трактовать буквально. Это не апология предательства (как понимался рассказ некоторыми критиками), но оригинальная трактовка темы любви и верности, а также попытка в неожиданном свете представить тему революции и революционеров. Иуда как бы первый революционер, взрывающий ложный смысл мироздания и таким образом расчищающий дорогу Христу. Впрочем, возможны и иные версии объяснения этого сложного произведения.

“Иуда Искариот” не только “опасная” версия Евангелия, действительно во многом искажающая смысл Священной Книги. Это еще и повествование о людях, об их страстях, слабостях, о любви и предательстве.

В Евангелии Иуда – Предатель с большой буквы. Это человек, оказавшийся в узком круге людей, любивших и понимавших Мессию, и тем не менее предавший Его. Вот почему его поступок страшнее безумия иудейской толпы, отдавшей на казнь Иисуса. Толпа ослеплена и не ведает, что творит. Иуда же ведает, и потому он истинный преступник, справедливо проклятый навеки христианским миром. Ему нет прощения, которое может заслужить любой раскаявшийся грешник, творивший грех бессознательно.

Андреевский же Иуда – не собирательный образ, а живой человек. В нем переплелось множество страстей. Он и любит Христа, и обижен им. Обижен тем, что не он, а Иоанн стал любимым учеником Иисуса. По-человечески это понятное чувство. Но вот оказывается, что оно может вести к страшным преступлениям, и от ревности до предательства один шаг. Иуда вовсе не ради денег (как в Евангелии) совершает преступление. Им движет обиженная, непризнанная любовь к Иисусу.

Но не только из-за обиженной любви совершает Иуда свой грех. В отличие от остальных учеников, он хочет любить Христа деятельной любовью. Не только слушать Его, но сделать что-то, чтобы все иудеи пошли за Христом. Иуда рассчитывает, что, когда иудеи увидят страдания Христа в руках римских солдат, они непременно поднимут восстание и свергнут власть римлян и фарисеев.

Это называется провокацией. Иуда не столько предатель, сколько провокатор из лучших побуждений. Он мечтает подтолкнуть еврейский мир к правильному выбору и рассуждает так: если толпа спасет Иисуса и пойдет за Ним, значит, мое предательство будет оправданным и послужит благой цели. Если же нет, тогда – для кого учение Христа? Для людей, которые настолько трусливы, что оставили в беде своего Учителя?

Как будто стройная логическая цепочка. На этой логике воспитывалось целое поколение русских революционеров, совершивших в 1917 году революцию в России. Согласно этой логике поражение России в Первой мировой войне было бы благом. Если после поражения начнется хаос, будет революция. В результате революции победит социализм. И все будут счастливы. Если революции не произойдет, значит и России никакой не надо – пусть все прахом летит!

Напротив, Андреев своим рассказом доказывает, что никакая цель не оправдывает нечистые, неблагородные средства. Он заставляет своего Иуду не торжествовать победу, а повеситься. Андреев возвращает нас к традиционным этическим нормам, но идет при этом какой-то очень сложной дорогой. Но такова уж специфика андреевского творчества в целом.

Остается добавить, что “Иуду Искариота” высоко оценил Горький и крайне низко – Толстой: “Ужасно гадко, фальшь и отсутствие признака таланта. Главное зачем?”

Раскол

На Капри Андреев уговаривал Горького и Пятницкого реорганизовать “Знание”, привлечь талантливых писателей из лагеря символистов, в частности Александра Блока и Федора Сологуба. Нельзя отказать Андрееву в точном выборе имен. Блок – первый поэт среди символистов, к тому же явно тяготеющий к “народной” теме. Сологуб – один из самых талантливых прозаиков-символистов, автор романа “Мелкий бес”.

Пятницкий отказался от соредакторства с Андреевым, и Андрееву было предложено самому взяться за редактуру сборников.

После возвращения в Россию он с азартом взялся за дело. В письмах к знакомым писателям отговаривал их от участия в только что созданном издательстве “Шиповник”. В письме к Чирикову Андреев писал:

И согласился я с тем, чтобы ведение сборников сделать нашим общим делом, твоим, зайцевским, серафимовическим и т. д. Сообща, я убежден, мы двинем к достоинствам первых сборников, но перещеголяем их. Все малоценное выбросим к черту, подберем новых ценных сотрудников, реформируем и внешность – одним словом, создадим то, что называется “своим журналом”. Будут у нас и собрания, и всё. И уже в денежном отношении ты получишь больше, чем в “Шиповнике” или где бы то ни было. Таких гонораров, как у “Знания”, ни одно издательство долго не выдержит.

А в письме к Серафимовичу повторял: “Хочу я к работе привлечь всю компанию: тебя, Чирикова, Зайчика (Бориса Зайцева. – П.Б.) – сообща соорудить такие сборники, чтобы небу жарко стало. В сборнике будут только шедевры”.

Вересаев пытался ввести Андреева в марксистский кружок. Несколько человек из этого кружка он приводил на собрания “Среды”. Андреев наивно восторгался: “Да, необходимо освежить у нас атмосферу. Как бы было хорошо, если бы кто-нибудь прочел у нас доклад, например, о разных революционных партиях, об их программах, о намечаемых ими путях революционной борьбы”.

Иногда на “Среды” приезжали из Петербурга Горький и Шаляпин. В отсутствие Горького заходил разговор о нем и его искренности. Спорили до хрипоты. Однажды Вересаев не выдержал и сказал: “Господа! Давайте раз и навсегда решим не касаться проклятых вопросов. Не будем говорить об искренности Горького”.

В 1907 году, уже вплотную взявшись за издание сборников “Знания” и пообещав кому-то щедрые денежные авансы, Андреев пишет Горькому:

А сейчас – дело. Нужно собирать материал для сборника, вообще начать редакторствовать. Нужно приглашать новых (на одних старых никуда не уедешь, жизнь уходит от них), а я не знаю, насколько в этом случае я могу быть самостоятелен. По-моему, например, следует пригласить теперь же: Блока, Сологуба, Ауслендера[53], еще кой-кого. Как бы не вышло у нас недоразумений! Вообще, веришь ли ты, что я не подведу? Выбор материала будет у меня параллелен моей собственной работе: “буду помещать только то, что ведет к освобождению человека”. Точнее формулировать трудно, ибо все, в конце концов, дело такта и понимания. Так вот: как ты думаешь?

Горький решительно отказался печатать авторов, которых предложил Андреев. Кроме того, он напомнил своему другу, а теперь, по сути, сотруднику его издательства о его ограниченных финансовых полномочиях:

О пределах твоей власти тебе напишет или скажет лично Константин Петрович, который скоро едет в Финляндию, а я скажу о литературе.

Мое отношение к Блоку – отрицательно, как ты знаешь. Сей юноша, переделывающий на русский лад дурную половину Поля Верлена, за последнее время прямо-таки возмущает меня своей холодной манерностью, его маленький талант положительно иссякает под бременем философских потуг, обессиливающих этого самонадеянного и слишком жадного к славе мальчика с душою без штанов и без сердца… Старый кокет Сологуб, влюбленный в смерть, как лакеи влюбляются в барынь своих, и заигрывающий с нею всегда с тревожным ожиданием получить щелчок по черепу; склонный к садизму Сологуб – фигура лишняя в сборниках “Знания”. Будь добр, не беспокой его ветхие дни и будь уверен, что он еще раз не напишет “Мелкого беса”, – единственную вещь, написанную им как литератором – с любовью и, по-своему, красиво…

Сборники “Знания” – сборники литературы демократической и для демократии – только с ней и ее силою человек будет освобожден…

Указанные тобою Сологуб и Блок боятся своего воображения, стоят на коленях перед своим страхом – куда уж им человека освобождать!

Письмо это било не столько по Блоку, к которому Горький впоследствии изменил свое отношение. Письмо больно задевало самого Андреева. То, что Андреев не был социалистом, а больше склонялся к анархистам, это было еще полбеды. Хуже было то, что Горький бил по самому больному месту Андреева – его страху перед жизнью, его болезненной влюбленности в смерть. Таким образом, Горький как бы говорил: где уж тебе, Леонидушка, освобождать человека, если ты сам находишься в патологическом плену мыслей о смерти.

Горький фактически поставил Андреева в двусмысленное положение. На Капри он дал ему карт-бланш на ведение сборников, на основании чего Андреев вступил в переговоры с писателями, а после окатил его холодным душем, напомнив и о пределах его финансовых возможностей, и о том, что единственным идеологическим диктатором в “Знании” остается он, Горький.

Надежда Андреева перестроить “Знание” на подлинно “товарищеских” началах рухнула.

Он с плохо скрываемой обидой ответил Горькому длинным письмом, в котором отказывался от редактуры сборников “Знания”, предоставив это К.П.Пятницкому. Письмо было написано в исключительно вежливых тонах:

Милый мой Алексеюшка! Самое плохое в этой истории то, что ты – боюсь – рассердишься на меня. И это было бы очень тяжело. Отношусь я к тебе с великой любовью, с великой дружбой; понимаю тебя, как очень немногие…

Но этот тон не должен был сбить с толку. Андреев обиделся на Горького. Результатом этого стало то, что из “Знания” он ушел в “Шиповник” – редактировать его альманахи. Кстати, и платить в “Шиповнике” стали больше, чем в “Знании”.

Одновременно из “Знания” редактировать сборники “Земля” Московского книгоиздательства ушел Бунин. За ним потянулись Чириков, Куприн, Вересаев, Серафимович и другие. Остались Телешов и Гусев-Оренбургский, но на этих именах, даже при поддержке горьковского имени, сборников было не сделать.

Горький вскоре понял это. В одном из писем он заметил: “Видя, что Андреевы, Бунины и прочие осетры уплыли из вкусных вод «Знания», Тимковские, Брусянины, Измайловы и другие пескари осыпают меня своим творчеством. Как много я читаю рукописей и какие все р-р-революционные, если бы вы знали!”

Тем не менее он не только не пошел на компромисс, но и отказался напечатать в “Знании” рассказ Андреева “Тьма” и его пьесу “Царь Голод”.

Позже Андреев с горечью напишет Горькому, что “Знание” тогда ничего не сделало для возобновления с ним отношений. Больше того: когда в конце 1908 года Андреев принес в “Знание” пьесу “Любовь студента” (“Дни нашей жизни”) и Пятницкий телеграфировал об этом Горькому на Капри, Горький отказал в резкой форме. Все же Пятницкий был вынужден поместить пьесу в сборнике ввиду нехватки материала. Но это было сделано вопреки воле Горького.

Прощальные слова Андреева во время его последнего посещения “Знания” были исполнены горечи: “Чувствую, что Алексей Максимович злобствует на меня, незаслуженно обвиняет меня. Как я верю в то, что сойдись я теперь с ним, вместе с ним появись и мои вещи в сборниках, – всем конкурирующим альманахам конец”.

Казалось, и Горький был готов искать пути сближения. Во всяком случае, переписка между ними пока не прерывалась. Более того, Горький снова звал Андреева к себе на Капри:

Ехал бы ты, Леонид, сюда и жил здесь до поры, пока не выстроят тебе дом, – нечего тебе делать на этом рынке нищих, кои торгуют краденым тряпьем и грязными обносками гнилых своих душ.

Ты посмотри, что делают с тобой все эти хулиганы – ныне товарищи твои по сотрудничеству: основоположник их, Мережковский, ходит грязными ногами по твоему лицу, Гиппиус поносит тебя в “Mercure de France”, а в журнале Брюсова ты назван невеждой и дураком – это уже не критика, а организованная травля, гнусная травля, нечто невиданное в нашей литературе…

Эх ты, дитя мое…

Вражда

На Капри Андреев тогда не поехал. Он приедет туда позже и ненадолго, но старой дружбы между ними уже не будет. Их отношения стремительно ухудшаются, а в период русско-германской войны перерастают в открытое противостояние.

Во время войны Андреев возглавляет беллетристический отдел газеты “Русская воля”, уже самим своим названием выражающей радикально-патриотическую позицию. Наоборот, вернувшийся в 1913 году в Россию Горький в созданном им журнале “Летопись” занимает пацифистскую позицию, а в своей статье “Две души” (декабрь 1915 года) жестоко критикует не только русскую нацию, но и всю славянскую расу. Это было вызывающе, учитывая, что Россия находилась в состоянии войны с Германией, вспыхнувшей именно из-за “славянского вопроса”.

У него всегда было пристрастное отношение к русскому народу. С одной стороны, он считал его “изумительно”, “фантастически” талантливым, а с другой – не принимал его смирения, социальной пассивности.

По мнению Горького, даже дураки в России “глупы оригинально”, и нет более благодатного материала для художника, чем русские. Русь – грешная, “окаянная” – всегда пленяла его творческое воображение. Ей он посвятил лучшие страницы своей прозы. Но тот же Горький писал о России и ее народе совсем другие слова.

Возможно, один из истоков отрицательного отношения Горького к русскому народу лежал в его ранней биографии. И не только в истории с сожженной в Красновидове лавкой народника Михаила Ромася, в которой работал юный Алексей Пешков, одновременно занимаясь революционной пропагандой среди крестьян. Был и другой случай. Во время странствия по Руси в селе Кандыбино Пешков был зверски, до полусмерти избит мужиками за то, что вступился за женщину. Унизительное наказание, которому была подвергнута молодая крестьянка за измену мужу (голой везли на телеге по деревне и били кнутом), он описал в очерке “Вывод”, опустив все подробности о своем рыцарском поступке. Но травма эта оставалась в его душе на всю жизнь.

В “Истории русской литературы”, написанной Горьким на Капри, читаем:

Русский человек всегда ищет хозяина, кто бы командовал им извне, а ежели он перерос это рабье стремление, так ищет хомута, который надевает себе изнутри, на душу, стремясь опять-таки не дать свободы ни уму, ни сердцу.

А в статье “Две души”, написанной во время войны, он заявил: “У нас, русских, две души, одна от кочевника-монгола, мечтателя, мистика, лентяя… а рядом с этой бессильной душой живет душа славянина, она может вспыхнуть красиво и ярко, но недолго горит, быстро угасая”.

По убеждению Горького, Восток погубит Россию, только Запад может ее спасти. Поэтому “нам нужно бороться с азиатскими настроениями в нашей психике, нам нужно лечиться от пессимизма, – он постыден для молодой нации”.

Статья Горького прозвучала подобно разорвавшейся бомбе на фоне патриотических настроений, связанных с русско-германской войной. В редакцию “Летописи” приходили письма, некоторые из них содержали анонимные угрозы. Корней Чуковский, сотрудничавший с Горьким в это время, вспоминал, что иногда к письмам “было приложение – петля из тончайшей веревки. Такая тогда установилась среди черносотенцев мода – посылать «пораженцу» Максиму Горькому петлю, чтобы он мог удавиться. Некоторые петли были щедро намылены”.

Но не только черносотенцы возмутились статьей Горького. Возмутился и Леонид Андреев. В статье в журнале “Современный мир” он резонно заметил, что критика русской души в устах Горького звучит слишком “по-русски”, не имея ничего общего с западным типом самокритики. “Не таков Запад, – писал он, – не таковы его речи, не таковы и поступки… Критика, но не самооплевание и не сектантское самосожжение, движение вперед, а не верчение волчком – вот его истинный образ”.

А в письме к Ивану Шмелеву Андреев высказался о Горьком еще более откровенно:

Даже трудно понять, что это, откуда могло взяться? Всякое охаяние русского народа, всякую напраслину и самую глупую обывательскую клевету он принимает как благую истину… нет, и писать о нем не могу без раздражения, строго воспрещенного докторами. Ну его к лысому… А бороться с ним все-таки необходимо.

В 1921 году в парижской газете “Общее дело” Иван Бунин процитирует высказывание о Горьком из предсмертного дневника Андреева. Но процитирует не совсем точно.

Приведем точные слова Андреева:

Вот еще Горький. Мучает меня мысль о нем и несправедливости. На днях попал в руки номер “Новой жизни” – все та же гнусность, и тут же сообщается, что общество “Культура” устраивает митинг для сбора книг и участвуют Зелинский[54] и другие истинно почтенные, а председатель Горький и товарищ председателя В. Фигнер[55]. Мучает меня то, что моя ненависть и презрение к Горькому (в теперешней фазе) останутся бездоказательными. Если Фигнер, Зелинский и другие могут совместно с Горьким выступать и работать, следовательно, они не видят и не понимают, что так ясно; и нужно составить целый обвинительный акт, чтобы доказать им преступность Горького и степень его участия в разрушении и гибели России.

Такой обвинительный акт, убийственный, неопровержимый, можно составить, проследив с первого номера “Новую жизнь”, – но разве я могу взяться за такой труд? И кто возьмется? А так забывают, не помнят, не знают, пропустили – а там новые времена и новые песни, когда тут раскапывать старье.

Но неужели Горький так и уйдет ненаказанным, неузнанным, неразоблаченным, “уважаемым”? Конечно, я говорю не о физическом возмездии, это вздор, а просто о том, чтобы действительно уважаемые люди осудили его сурово и решительно. Если этого не случится (а возможно, что и не случится, и Горький сух вылезет из воды) – можно будет плюнуть в харю жизни.

Газета “Новая жизнь” издавалась Горьким в 1917–1918 годах. Он печатал в ней статьи в цикле “Несвоевременные мысли”, где резко осуждал большевиков и лично Ленина за октябрьский переворот и развязывание Гражданской войны. Но вторым и едва ли не главным объектом его критики стало русское крестьянство с его “зоологическим анархизмом”. По мысли Горького, большевики были виноваты не в том, что совершили революцию, а в том, что затеяли ее опираясь на звериные инстинкты крестьянской массы в лице вернувшихся с фронта солдат и матросов.

“Горький и его «Новая жизнь» невыносимы и отвратительны именно тем, – продолжал свою мысль Андреев, – что полны несправедливости, дышат ею, как пьяный спиртом. Лицемеры, обвиняющие всех в лицемерии, лжецы, обвиняющие во лжи, убийцы и погубители, всех обвиняющие в том, в чем сами они повинны. Убийцы”.

Это было последнее, что мог сказать о своем бывшем друге Максиме Горьком Леонид Андреев.

А ведь накануне революции они едва ли не помирились…

В 1916-м году, когда он привез мне книги свои, оба снова почувствовали, как много было пережито нами и какие мы старые товарищи. Но мы могли, не споря, говорить только о прошлом, настоящее же воздвигало между нами высокую стену непримиримых разноречий.

Я не нарушу правды, если скажу, что для меня стена эта была прозрачна и проницаема – я видел за нею человека крупного, своеобразного, очень близкого мне в течение десяти лет, единственного друга в среде литераторов.

Разногласия умозрений не должны бы влиять на симпатии, я никогда не давал теориям и мнениям решающей роли в моих отношениях к людям. Л.Н.Андреев чувствовал иначе. Но я не поставлю это в вину ему, ибо он был таков, каким хотел и умел быть – человеком редкой оригинальности, редкого таланта и достаточно мужественным в своих поисках истины.

Эпилог

Герцог Лоренцо

После смерти Шуры жизнь Андреева словно разломилась надвое. Многие знавшие его люди отмечали, что это был какой-то другой Андреев. Впрочем, опасения, что он не выдержит этой потери и сопьется, или сойдет с ума, или покончит с собой, слава богу, не оправдались. Орловский характер, закаленный годами бед и лишений, но не сломленный ими, победил.

В творческом плане он стал даже плодовитее. Пишет крупные произведения: повесть “Мои записки”, романы “Сашка Жегулев”, “Дневник Сатаны”. После драмы “Жизнь человека”, поставленной сначала Всеволодом Мейерхольдом в театре В.Ф.Комиссаржевской, а затем в Московском художественном театре Константином Станиславским и имевшей грандиозный успех, одна за другой появляются его новые пьесы: “Царь Голод”, “Черные маски”, “Анатэма”, “Дни нашей жизни”, “Екатерина Ивановна”, “Самсон в оковах” и другие. Вместе с Чеховым и Горьким он становится самым востребованным драматургом своего времени и, по сути, создателем своего, андреевского театра.

Никогда прежде он не был так активен в публичном пространстве. Попытка редактировать сборники товарищества “Знание”, составление альманахов издательства “Шиповник” и руководство литературным отделом газеты “Русская воля” – только наиболее заметные вехи его общественной работы.

Именно во второй половине своей жизни он заявляет себя как незаурядный политический публицист. Во время русско-германской войны, в период Февральской и Октябрьской революций и Гражданской войны он пишет целый ряд статей и воззваний, в которых нет и следа от прежнего Андреева, принципиально не способного утвердиться на какой-то определенной общественно-политической позиции и даже страдавшего от этой своей неопределенности.

Названия его статей не говорят, а кричат: “Путь красных знамен”, “Убийцы и судьи”, “Перед задачами времени”, “Призыв”, “Гибель”, “К тебе, солдат!”. После Октябрьской революции, оказавшись в финской эмиграции, он в 1919 году пишет статью “SOS” (Спасите наши души), призывая государства Антанты, бывших союзников России по антигерманской коалиции, вмешаться в русские дела, не уклоняться от своих союзнических обязательств. Помочь России выйти из кровавого хаоса он призывает весь цивилизованный мир:

Ибо настало время, когда не за кусок земли, не за господство и деньги, а за человека, за его победу над зверем должны бороться люди всей земли. Поймите, что это не революция то, что происходит в России, уже началось в Германии и оттуда идет дальше – это Хаос и Тьма, вызванные войною из своих черных подполий и тою же войною вооруженные для разрушения мира!

Можно не принимать политические взгляды Андреева на русско-германскую войну и революцию. Кстати, его статья не была услышана ни русской эмиграцией, ни мировыми правительствами, и вовсе не она мотивировала прямую интервенцию Антанты, а совсем другие интересы. Но в своем глубинном человеческом пафосе он был прав. Мир раскололся, ощетинился. Наступила эпоха “крушения гуманизма”, о котором говорил его современник Александр Блок[56].

Андреев призывал даже не к спасению России, во что он уже не очень верил, а к спасению человеческих душ…

Личная жизнь Андреева после смерти Шуры – отдельная и малоисследованная тема. Был ли он счастлив со своей второй женой Анной Ильиничной, урожденной Денисевич? Он женился вскоре после смерти первой жены в 1908 году и, по-видимому, скоропалительно, не столько по любви, сколько из страха одиночества.

В семье Добровых-Велигорских Анну Ильиничну не любили. Семьи между собой почти не общались. Сын Андреева от первой жены Даниил рос без влияния отца и относился к нему довольно сложно. Как рассказывала автору этой книги его вдова Алла Андреева, он осуждал “Рассказ о семи повешенных”, считая его апологией терроризма. Но “визионерство”, склонность к мистическим видениям и пророческим предсказаниям были явно унаследованы от отца.

Пожалуй, главным личным делом Андреева, кроме обретения второй семьи, было воплощение давней мечты о строительстве собственного дома. Писателям того времени было не свойственно покупать, а тем более строить свои дома. Нормой считалось жить на съемных квартирах и дачах. Это было комфортно, если гонорары позволяли, и не привязывало к одному месту. Единственным исключением был Чехов, купивший имение Мелихово под Москвой и построивший Белую дачу в Ялте. Другим исключением стал Андреев. Он возвел в финском местечке Ваммельсуу огромный деревянный дом в “скандинавском” стиле.

Об этом доме, который до наших дней не сохранился, но о котором можно судить по фотографиям и описаниям очевидцев, со свойственной ему иронией писал молодой Корней Чуковский:

Камин у него в кабинете был величиной с ворота, а самый кабинет точно площадь. Его дом в деревне Ваммельсуу высился над всеми домами: каждое бревно стопудовое, фундамент – циклопические гранитные глыбы.

Помню, незадолго до войны он показал мне чертеж какого-то грандиозного здания.

– Что это за дом? – спросил я.

– Это не дом, это стол, – отвечал Леонид Андреев.

Оказалось, что он заказал архитектору Олю проект многоэтажного стола: обыкновенный письменный стол был ему тесен и мал.

Такое тяготение к огромному, великолепному, пышному сказывалось у него на каждом шагу. Гиперболическому стилю его книг соответствовал гиперболический стиль его жизни. Недаром Репин называл его “герцог Лоренцо”. Жить бы ему в раззолоченном замке, гулять по роскошным коврам в сопровождении блистательной свиты. Это было ему к лицу, он словно рожден был для этого. Дом был построен по проекту архитектора Андрея Оля[57], мужа сестры Андреева Риммы, но писатель сам вмешивался в каждую деталь этого проекта, диктуя

свое видение грандиозного замка рядом с бедной финской деревушкой.

Едва ли не впервые обоснование идеи строительства своего дома Андреев изложил в письме Горькому от 13 августа 1907 года, когда их отношения были близки к разрыву. До живущего на Капри Горького дошли слухи, что Андреев в Финляндии строит дом. Он откликнулся на это с характерным презрением к “недвижимости” писателей тех лет: “Жаль, что ты затеял эту постройку – через год она будет тебе невыносимо противна. Через два – ты ее подожжешь. Не забудь застраховать, как это делают опытные люди”.

Но Андреев с ним не согласился:

Насчет дома глубоко ошибаешься. Ты знаешь мое давнишнее мечтание – уйти из города совсем. И вот я ухожу из него – в глушь, в одиночество, в снега.

<…> И я уже чувствую, как однажды ты будешь жить у меня месяц и два и работать со скрежетом зубовным, с ожесточением. А кругом – снег – снег!

О финской даче Андреева, в которой он по большей части провел последние десять лет своей жизни, сохранились противоречивые воспоминания. Кому-то она казалась слишком оригинальной, но уютной.

Посетившая ее в 1915 году В.Б.Катонина писала:

Она рельефно выделялась на возвышенности, откуда как на ладони видны были поля, леса, пейзажи, разбросанные в беспорядке финские жилища и живописные изгибы поэтичной Черной речки, богатой своей береговой, роскошной, сочной растительностью… Деревянная, серая, мрачная, с оригинальной башней, она была своеобразна и необычна. Со стороны заднего фасада дачи находились службы и скотный двор. У Леонида Николаевича был свой выезд, коровы, свиньи и прочее хозяйство. Уютная вилла Леонида Андреева была с такой любовью распланирована и с такой заботой обставлена всеми удобствами, что, по общему виду и своему прекрасному местоположению, обещала впоследствии вылиться в большую живописную дачу.

Ключевые слова здесь “обещала” и “впоследствии”.

Задуманный своеобразным и оригинальным художником слова, этот грандиозный архитектурный проект представлял собой вечно незаконченное творение, напоминавшее некоторые образцы его прозы, тоже грандиозные по замыслу и не всегда удачные по исполнению. Об этом писала в книге “Дом на Черной речке” дочь Андреева от второй жены Вера:

Папина фантазия задумала создать дом, похожий на старинный норвежский замок, – весь из толстых сосновых бревен, с башней, откуда открывался бы широкий вид на окрестности, на Финский залив, на Кронштадт.

Наверное, Дрюнечка, как папа ласково называл шурина (А.А.Оля. – П.Б.), не слишком успешно справился со своей задачей, потому что потолок папиного кабинета обрушился еще во время постройки, и его пришлось укреплять поперечными балками, тяжелая черепичная крыша протекала, башня очень скоро покосилась, и ее крен увеличивался с каждым годом. Постройка обошлась очень дорого, и папа в шутку называл нашу дачу “Вилла Аванс”, так как на нее пошли деньги, взятые авансом у издателя. <…>

Странный, конечно, был дом. Повсюду был заметен печальный, мятущийся дух его владельца…

В этом доме перебывало множество гостей, здесь постоянно жили родственники Андреева и их дети. Детские воспоминания Веры Андреевой о жизни в Ваммельсуу наполнены радостью и тем самым искрящимся снегом, о котором так мечтал ее отец, задумывая эту постройку:

Иногда папа уступает нашим просьбам, надевает свои огромные валенки, отделанные кожей, и, веселый, с развевающимися ушами меховой шапки, отправляется вместе с нами. Мы страшно любили эти прогулки с папой. Он выдумывал всякие замысловатые состязания, он вникал во все наши законы езды и тут же сочинял новые, хохотал вместе с нами и валялся в снегу, смешно задирая черную бороду, когда снег забирался за шиворот.

Первый биограф Андреева Василий Брусянин еще при жизни писателя рассказал о шумных посиделках на террасе андреевской дачи:

Кто-то из присутствующих прочел вслух сообщение одной из петербургских газет о том, что Леонид Андреев “заболел на нервной почве”, и при этом добавлялось, что “близкие и друзья писателя встревожены исходом болезни”.

Совершенно здоровый, веселый и всегда почти оптимистически настроенный Леонид Николаевич прочел сообщение досужего интервьюера, загоготал веселым, здоровым хохотом и с шутливой улыбкой на глазах обратился к присутствовавшим:

– Господа, очень прошу вас, рассказывайте всем, что вы видели меня сумасшедшим… За обедом я рычал, как пес, грыз куриные кости и после обеда рычал и бегал за вами.

Однако близко знавший Андреева Вересаев писал о его состоянии после смерти Шуры совсем иначе. По просьбе Андреева приехав на Капри, Вересаев сразу обратил внимание на то, как изменилась внешность его товарища: “За время, которое я его не видал, он сильно пополнел и обрюзг. Бросилось в глаза, какое у него длинное туловище и короткие ноги”.

Эту деталь можно было бы счесть случайной, если бы на нее не обратила внимание и молодая поклонница Андреева Вера Катонина, впервые увидевшая его на даче в Финляндии. Возможно, она была наслышана о его привлекательности и видела его портреты на открытках, которые тогда печатались большими тиражами.

И вдруг…

Его крупное туловище, широкие плечи, большая львиная голова с исключительно прекрасными, мелкими, правильными чертами лица, – на коротких ногах… Богатырский бюст Леонида Николаевича так не гармонировал с нижней частью туловища. Нельзя было отделаться от ощущения какой-то нелепой ошибки, которая могла внести такую дисгармонию в его мощную фигуру.

Прожив в доме Андреева несколько дней, Катонина обратила внимание на его любовь к карточной игре, которой он по ночам предавался со своими домашними. Само по себе это было обычное развлечение для дачников того времени. Необычным был ответ Андреева на удивленный вопрос Катониной, зачем он тратит столько времени на это бесполезное занятие.

“– Во время игры в карты я совершенно забываю себя, и мне легко дышать… а то очень тяжело жить, Вера Борисовна, тяжело чувствовать и носить себя.

Во всех беседах с Л.Н. впоследствии эта фраза выражала очень характерное для всей личности Леонида Андреева. Он всегда выражался: «тяжело чувствовать себя, свои мысли, тяжело жить, тяжело думать, тяжело сознавать свое собственное я»”.

Сын Вадим пишет, что отец во время жизни с его матерью совсем не вел дневник. Он как будто не нуждался в том, чтобы постоянно всматриваться в свою душу, в свое сознание и внимательно их изучать. Но если мы заглянем в его дневник до брака, мы увидим то же настроение, что заметила в позднем Андрееве Вера Катонина.

Ужасно тяжело быть человеком!

Разве не счастье хоть на секунду забыть о людях, забыть, что ты сам человек.

Все человеческое мне чуждо.

Но откуда эта тяжесть в душе, эти метания разума, которые отличали Андреева, находя отражение в его творчестве, так не совпадавшем с его реальной жизнью? Однажды он сказал брату Андрею: “Я был герцогом Лоренцо. Не я, но мой прадед, мой давний предок, посеявший свой жизненный опыт во тьме моего бессознательного”.

О каком герцоге Лоренцо шла речь? О том, которого он придумал для пьесы “Черные маски”, задуманной на Капри, дав ему имя простого каприйского рыбака Лоренцо Спадаро? Горький смеялся и говорил, что “герцог Спадаро” для итальянского слуха звучит так же нелепо, как для русского “князь Башмачкин”. На это он отвечал: “Это пустяки”, – и настаивал на условном характере пьесы. Но с братом он говорил вполне серьезно и едва ли мог назвать своим прадедом нереального персонажа.

Кто же этот герцог Лоренцо?

Герой пьесы? Несчастный человек, страдающий раздвоением личности и в итоге убивающий сам себя? Это близко самочувствию молодого Андреева. Но скорее всего он говорил о другом человеке – Лоренцо ди Пьеро де Медичи, жившем во второй половине XV века. Важный политический деятель, глава Флорентийской республики, покровитель искусств, богач и поэт… Его портрет кисти Джорджо Вазари в галерее Уффици во Флоренции напоминает внешность Леонида Андреева, и он вполне мог обратить на это внимание во время своих путешествий по Италии. Длинные черные волосы, точеное лицо, печальная морщина между бровей, черные глубокие глаза… Если он видел этот портрет, то не мог не заметить сходства.

И тогда если допустить реинкарнацию душ (что, конечно, маловероятно) или генетическую подсознательную память, то многое в жизни этого загадочного писателя и человека встанет на свои места.

Окажется понятным его прозвище Герцог, которое он получил подростком в Орле и которое сохранилось до общения с Ильей Репиным, шутливо называвшим его герцогом Лоренцо.

Прояснится его постоянное недовольство собой и окружающими людьми. Не в том времени, не в той личности, не в том окружении надлежало жить знатному флорентийскому политику и поэту. Что-то в нем и вокруг него было не то и не так. Он это чувствовал, но не мог себе объяснить.

Мы поймем источник его творчества, балансирующего на зыбкой границе между реальностью и потусторонним.

Мы догадаемся, зачем он построил себе этот странный замок.

Как ему было неуютно в этом мире, но главное – в самом себе! И тогда Корней Чуковский, шутивший, что, мол, “жить бы ему в раззолоченном замке, гулять по роскошным коврам в сопровождении блистательной свиты”, на самом деле был недалек от истины.

Но все это фантазии, хотя и в андреевском стиле.

А в реальности было вот что…

На следующий день после победы большевиков, 26 октября 1917 года знаменитый писатель Леонид Андреев покинул Петроград и окончательно поселился в Финляндии. Его связь как с оставшимися в Советской России, так и с бежавшими из нее (главным образом в Париж, Прагу и Берлин) современниками была потеряна. Для них он загадочно исчез. Ходили упорные слухи, что он умер.

Это случилось 12 сентября 1919 года, на даче его друзей Фальковских[58] в финской деревне Нейвола близ станции Мустамяки. Вера Катонина со слов Риммы Андреевой пишет, что он собирался ехать в Америку, а семью временно оставить в Финляндии. Почему в Америку? В 1906 году его друг Горький отправился туда, чтобы агитировать американских миллионеров финансировать русскую революцию. Не собирался ли его бывший друг в свое американское турне с прямо противоположными целями? Об этом остается нам только гадать.

Вадим Андреев вспоминал:

С утра у отца болела голова. Он встал поздно и весь день не выходил из комнат, оберегаясь от простуды. Обедал отдельно. Я зашел к нему в столовую. В комнате было сумрачно, – должно быть, солнце зашло за облако. Отец сидел один перед большим обеденным столом в своей бархатной темно-зеленой куртке. Его шея была замотана длинным шелковым шарфом с темно-коричневыми разводами. По-видимому преодолевая себя, с отвращением, он ел грибной суп, в котором плавали белые жилки еще не разошедшейся сметаны. Его лицо казалось черным от головной боли.

Вскоре после обеда, часа в три, отец лег спать. Я увел детей на прогулку, боясь, что они помешают ему заснуть… Когда через час, после небольшой прогулки, мы возвращались домой, я увидел, что окно отцовской спальни, выходившее на маленькое деревянное крыльцо, открыто настежь. Не зная, в чем дело, и только удивляясь тому, что отец еще не спит, я вошел в дом. Из кабинета доносились звуки плача и причитаний – я узнал бабушкин голос. Она металась по большой комнате, заставленной сборной мебелью, натыкаясь на стоявший посередине открытый ломберный стол. Я заметил, что на зеленом, ободравшемся на углах сукне еще сохранились записи мелом, сделанные отцом накануне: вечером они втроем – отец, бабушка и Анна Ильинична – играли в винт. Бабушка подходила к белым дверям спальной, запертым на ключ, прислушивалась и снова принималась бегать по комнате. В руках она держала большой бронзовый подсвечник со сломанной, болтавшейся на фитиле, необожженной свечкой. Она забыла поставить подсвечник на стол, то прижимая его к груди, то неся в вытянутой, дрожащей руке.

– Коточке плохо, очень плохо.

– Кто с ним?

– Анна Ильинична.

Бабушке было трудно говорить, ей мешали слезы, она захлебывалась.

Вадима отправили за доктором.

Когда я подъехал с доктором к даче, где умирал отец, был уже девятый час.

В саду к нам навстречу выбежала тетя Наташа.

– Леонид все в том же положении, без сознания.

В переднюю, когда я помогал доктору снять его старую военную шинель, вошла Анна Ильинична.

– Поздно. Леонид умер в шесть часов, так и не приходя в сознание.

Я бросил на пол шинель доктора. Мелькнула глупая мысль – так надо, пусть видят, теперь все равно.

Когда я вошел в спальню отца, возле него никого не было. На белой кровати, ярко освещенной настольной лампой, лежал отец. Его лицо помолодело, стало необыкновенно красивым, тридцатилетним. На бледной коже ярко выступали черные усы и борода. Тонкая невыразимая улыбка озаряла мертвое, застывшее лицо.

Наклонившись, я поцеловал его. Мне показалось, что под холодными, уже пахнущими смертью усами двинулись мертвые губы. И в то же мгновение я почувствовал, что отец умер, что все кончилось.

В свидетельстве о смерти, написанном приехавшим врачом, говорилось: “Сим удостоверяю, что Леонид Николаевич Андреев скончался от паралича сердца 12-го сентября 1919 года в 6 часов вечера в Неволя дача Фальковского близ станции Мустиамяки. Доктор медицины А.Пилацкий”.

После смерти Андреева выяснилось, что в распоряжении его семьи было всего 100 финских марок. Это были единственные 100 марок, которые отказался принять доктор за свой приезд.

В завещании он просил похоронить его в Москве, на Новодевичьем кладбище, рядом с могилой Шуры. Но в 1919 году это было невозможно.

Анна Ильинична не захотела предавать его тело земле на чужбине, и гроб временно поместили в маленькой часовне в парке местной помещицы.

Лишь в пятую годовщину со дня его кончины гроб с прахом писателя из Нейволы был перевезен в Ваммельсуу и похоронен на местном кладбище. На его могиле поставили деревянный крест.

В 1956 году прах Леонида Андреева был перенесен на Литераторские мостки Волковского кладбища в Ленинграде.

…Он умирал без сознания и перед смертью ничего не сказал. Но в пьесе “Жизнь Человека”, где он во многом предсказал свою судьбу, есть последние слова главного героя:

– Где мой оруженосец? – Где мой меч? – Где мой щит? – Я безоружен!

Может быть, именно это герцог Лоренцо мог сказать перед своей Смертью, глядя ей прямо в лицо.

Краткая библиография

Андреев Л.Н. Полное собрание сочинений и писем: в 24 т. Т. 1. М.: Наука, 2007.

Андреев Л.Н. Собрание сочинений: в 6 т. М.: Художественная литература, 1990–1996.

Андреев Л.Н. Драматические произведения: в 2 т. Л.: Искусство, 1989.

Андреев Л.Н. Автобиография // Русская литература ХХ века. М., 1916.

Андреев Л.Н. S.O.S.: Дневник (1914–1919); Письма (1917–1919); Статьи и интервью (1919); Воспоминания современников (1918–1919). М., СПб.: Atheneum; Феникс, 1994.

Андреев Л.Н. Дневник: 1897–1901. М.: ИМЛИ РАН, 2009.

Горький и Леонид Андреев. Неизданная переписка. М.: Наука, 1965.

Леонид Андреев. Письма // Русский современник. 1924. № 4.

Леонид Андреев. Письма к невесте // Звезда. 1968. № 1.

Письма Леонида Андреева к Зинаиде Сибилевой // Литературный факт. 2021. № 4; 2022. № 1.

Андреев В.Л. Детство: Повесть. М.: Советский писатель, 1963.

Андреева В.Л. Дом на Черной речке. М.: Советский писатель, 1980.

Афонин Л.Н. Леонид Андреев. Орел: Орловское книжное изд-во, 1959.

Брусянин В.В. Леонид Андреев: Жизнь и творчество. М., 1912.

Иезуитова Л.А. Творчество Леонида Андреева: 1892–1906. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1976.

Кен Л.Н., Рогов Л.Э. Жизнь Леонида Андреева, рассказанная им самим и его современниками. СПб.: Издательско-полиграфическая компания “КОСТА”, 2010.

Скороход Н.С. Леонид Андреев. М.: Молодая гвардия, 2013.

Фатов Н.Н. Молодые годы Леонида Андреева. М.: Земля и фабрика, 1924.

Книга о Леониде Андрееве. Пг.; Берлин: Изд-во З.И.Гржебина, 1922.

Леонид Андреев: Далекие. Близкие. М.: Минувшее, 2011.

Леонид Андреев: Материалы и исследования. М.: Наследие, 2000.

Семейная память. Леонид Андреев в воспоминаниях родных. Орел: Издательский дом “ОРЛИК”, 2021.

Примечания

1

Таксатор – оценщик леса.

2

Вестник СПбГУ. Сер. 2. Вып. 2. 2013.

3

Его дед, орловский купец Н.К.Бахтин, как раз проходил в суде над служащими орловского банка как обвиняемый в фальшивом банкротстве.

4

Герой-сыщик из серии популярных в начале ХХ в. романов анонимного немецкого автора, прототипом которого послужил реальный американский детектив Алан Пинкертон.

5

Герой-сыщик из популярной в начале ХХ в. серии дешевых американских “романов с продолжением”.

6

В Орловской губернии так называли младенцев, завернутых в пеленки.

7

Непонятно, кого имел в виду Павел Андреев. “Гожий” – устаревшее от “годный”, “пригодный к работе”.

8

Книга Молешотта, переведенная и изданная в России в 1863 г., считалась очень революционной. Выдержав несколько изданий, она была запрещена к распространению вместе с сочинениями других философов-материалистов после покушения Дмитрия Каракозова на Александра II в апреле 1866 г. “Фогт, Дарвин, Молешотт, Бокль – соучастники каракозовского дела. Их сочинения велено отобрать у книгопродавцев. Вот до какой тупости довели нас духовные министры и бездушные крикуны казенных журналов”, – писал Герцен.

9

Средние учебные заведения с программой младших четырех классов гимназии.

10

Целые отвлеченные числа – числа без дробей и именования единиц, которые исчисляются. То есть поступающего не могли спросить: что будет, если от пяти яблок отнять три? В знании арифметики он должен был уметь оперировать абстрактными числами, что для детей из малообразованных семей представляло большую сложность.

11

Помещение для отдыха, где прогуливались школьники между уроками.

12

Биографы Андреева Людмила Кен и Леонид Рогов на основании дневника писателя относят этот эпизод к маю 1889 г., когда ему было не 16, а неполных 18 лет. В любом случае это произошло до того, как семья Андреевых впала в бедность.

13

Согласно воспоминаниям сестры писателя Риммы Андреевой, этот Кутепов был чиновником и снимал с женой флигель самих Андреевых. Он был “в своем роде замечательная личность. Так, например, когда он уходил на службу, то закрывал жену на замок, а форточки замазывал своею печатью”.

14

Усть-Сысольск – ныне Сыктывкар.

15

Название одного из первых рассказов Леонида Андреева, напечатанного в “Орловском вестнике” (№ 240, 9 сентября 1895 г.). В собрания своих сочинений он никогда его не включал.

16

Назовем их имена: Зинаида Николаевна Сибилева, Надежда Александровна Антонова, Александра Михайловна Велигорская и Анна Ильинична Денисевич.

17

Близкий друг Андреева по прозвищу Капитошка. Раньше Леонида закончив гимназию, он служил по военному ведомству.

18

Шлеммер, Цветаев, Арбузов, Лещинский, Кречетников – товарищи Андреева по гимназии.

19

Камаши, или гамаши – теплые чулки, закрывающие ногу от верхней части ступни до колена.

20

Гимназический дневник Андреева недоступен в России, но читавший его французский литературовед Александр Звигильский пишет, что “идея самоубийства постоянно присутствует в этом юношеском дневнике”.

21

Интересно, что дебютный рассказ самого Горького “Макар Чудра” был напечатан в том же 1892 г. в консервативной газете “Кавказ”, выходившей в Тифлисе на деньги правительства.

22

Леонид Андреев и в этом случае предвосхитил развитие мировой литературы. В 1922 г. в японском журнале “Синтё” появится рассказ Рюноскэ Акутагавы “В чаще”, где история убийства самурая и изнасилования его жены разбойником будет рассказана в разных версиях тремя лицами: разбойником, вдовой убитого и его посмертным духом.

23

Генерал-губернатором Москвы тогда был великий князь Сергей Александрович Романов, дядя Николая II и супруг великой княгини Елизаветы Федоровны, родной сестры императрицы. В феврале 1905 г. он погиб от взрыва бомбы, брошенной террористом Иваном Каляевым. Стал прототипом рассказа Леонида Андреева “Губернатор”.

24

Так первую жену Леонида Андреева Александру Михайловну Вели-горскую шутливо называл Максим Горький.

25

У будущей жены Андреева, как и у самого Андреева, были польские корни. Фамилия Велигорские происходит от польских графов Виельгорских. Они были лишены прав и состояния за участие в восстании 1863 г. и таким образом оказались в глубине России.

26

Павел Николаевич Малянтович после Февральской революции 1917 г. станет министром юстиции Временного правительства и лично отдаст распоряжение об аресте В.И.Ленина. После Октябрьской революции был арестован, оказался в Петропавловке, но был освобожден. В 1920-е гг. работал юрисконсультантом Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и некоторое время возглавлял Московскую коллегию защитников, созданную при большевиках. Дважды арестовывался – в 1930 и 1937 гг. В январе 1940 г. был расстрелян. Перед арестом в 1937 г. случайно оказался консультантом на съемках фильма Михаила Ромма “Ленин в Октябре” и, по версии кинематографистов, даже сыграл самого себя в роли министра юстиции Временного правительства, хотя в титрах в этой роли фигурировал актер Сергей Ценин.

27

Фамилия городового весьма экзотическая. Бергамот – вечнозеленое растение Юго-Восточной Азии из семейства цитрусовых, гибрид померанца и цитрона. В то же время существует и сорт груш “бергамот”, но здесь происхождение слова тюркское. Во времена детства автора этой книги “бергамотом” называли груши-дички, растущие на юге Волгоградской области, мелкие, но сладкие и вкусные, когда созреют.

28

Исаак Даниилович Новик (1861–1924) – присяжный поверенный Московской судебной палаты и руководитель иностранного отдела газеты “Курьер”.

29

Праздничная Пасхальная неделя.

30

Следующая неделя после Святой.

31

Возможно, описка: “на вершину славы”.

32

В то время хлоралгидрат использовался как успокаивающее и снотворное средство.

33

Здесь “злоба” в старославянском значении – забота. “Довлеет дневи злоба его” – “На всякий день своя забота”.

34

Не путать с немецким Карлсбадом (ныне Карловы Вары в Чехии). В начале ХХ в. латвийский Карлсбад (ныне Меллужи) был дачным поселком на берегу Балтийского моря недалеко от Риги. Он был построен на месте рыбацкого поселения курляндским бароном Карлом фон Фирксом в 1827 г. До Леонида Андреева здесь отдыхали Иван Гончаров и Николай Лесков.

35

“Среда” – московский литературный кружок, существовавший в 1890–1910-х гг. Собирались по средам на частных квартирах, чаще всего у Николая Телешова. Читали вслух новые вещи, обсуждали последние новости. Из петербуржцев на “Средах” бывали Горький и Шаляпин.

36

Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854–1933) – писатель, народоволец, врач.

37

Сегодня – Государственный Русский музей (ГРМ). Был открыт в 1895 г. по указу Николая II как Русский музей императора Александра III.

38

Иногда “Красный смех” называют повестью, но будем придерживаться авторской классификации. В письмах к разным людям Андреев называл “Красный смех” рассказом. А в публикации текст носил вымышленное жанровое определение: “Отрывки из найденной рукописи”.

39

Город в Финляндии в северной части Карельского перешейка в 210 километрах от Петербурга.

40

Прямой намек на слова героя “Записок из подполья” Ф.М.Достоевского: “Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить?”

41

Работник охранной полиции в Германии, своего рода немецкий Баргамот.

42

Железнодорожный состав, стоящий из ряда сцепленных между собой грузовых платформ.

43

Федор Иванович Владимирский (1843–1932) – арзамасский протоиерей, член второй Государственной думы. Необычный человек – священник, стихийный философ, дочери которого стали революционерками, а сын – коммунистом, с 1930 по 1934 г. служившим наркомом здравоохранения РСФСР.

44

Имеется в виду эссе Ницше “Казус Вагнер”.

45

Василий Адрианович Евтушевский (1836–1888) – русский педагог, методист-математик, действительный статский советник.

46

Зимой 1901–1902 гг. в Крыму оказались три великих писателя – Толстой, Чехов и Горький. Есть совместная их фотография, будто бы сделанная женой Толстого Софьей Андреевной на террасе виллы графини Софьи Паниной, где жил и болел Толстой. Фотографию эту печатали даже в официальных советских изданиях. Увы, это коллаж, сделанный предприимчивыми издателями открыток в начале ХХ в. Втроем они никогда не снимались. А вот фотографии Толстого с Чеховым в Гаспре, сделанные С.А.Толстой, действительно существуют.

47

Илья Яковлевич Гинцбург (1859–1939) – русский и советский скульптор.

48

Григорий Видоплясов – персонаж повести Ф.М.Достоевского “Село Степанчиково и его обитатели”, лакей главного героя – полковника Егора Ростанева. Видоплясов мечтал стать писателем, а свои творения называл “Вопли”.

49

Автору этой книги вдова Даниила Леонидовича художница Алла Александровна Андреева (1915–2005) рассказывала другую историю, связанную с прорубью. Будто бы после смерти бабушки, скончавшейся в 1913 г., шестилетний Даня Андреев сам отправился зимой на реку, и его нашли возле проруби, в которую он собирался прыгнуть, чтобы “встретиться с бабушкой”. Алла Александровна говорила, что столь велика была его вера в реальность загробной жизни.

50

Престония Мартин – американская писательница русского происхождения, вместе с мужем владела своим имением на севере штата Нью-Йорк в горах Адирондака.

51

Король Сицилии Фердинанд II (1810–1859), прозванный Бомбой за жестокую бомбардировку мятежной Мессины с моря 7 сентября 1848 г.

52

Бутылка в итальянском стиле, частично или полностью закрытая соломенной корзинкой.

53

Сергей Абрамович Ауслендер (1886–1937) – писатель, драматург, театральный критик.

54

Николай Дмитриевич Зелинский (1861–1953) – русский и советский ученый-химик.

55

Вера Николаевна Фигнер (1852–1942) – революционерка, член Исполнительного комитета “Народной воли”, зачем член партии кадетов. После Февральской революции – председатель Комитета помощи освобожденным каторжанам и ссыльным. Октябрьской революции не приняла, но осталась жить в России.

56

Статья Блока “Крушение гуманизма” была написана в том же 1919 г. и прочитана на заседании редакции издательства “Всемирная литература”.

57

Андрей Андреевич Оль (1883–1958) – русский советский архитектор, автор многих проектов в Москве, Ленинграде, Мурманске, Магнитогорске и других годах.

58

Федор Николаевич Фальковский (1874–1942) – писатель, драматург, театральный критик.

Content

Павел Валерьевич Басинский
Леонид Андреев
Герцог Лоренцо

Предисловие

Глава первая Коточка

Два Андреевых

Турчонок

Древо жизни

Геркулес Пушкарской слободы

Святое беспокойство

Любимчик

Вождь краснокожих

Купер и Молешотт

Глава вторая Орловский герцог

Первоклашка

Зеленые стены

Протестующий элемент

Обыкновенный герой

В чем его вера?

Смерть отца

Конец герцога

Аттестат, ура!

Судьба человека

Глава третья Он, она и водка

Почему Петербург?

Первая любовь

Гордый бедный

Гартман и велосипед

Проклятый петербург!

Болван

Вера Гедройц

Без догмата

Голодный студент

Водка

Роковая любовь

Единственное средство

Смех, еще не красный

Случай на вечеринке

Не все так плохо

Прощай, Зинаида!

Глава четвертая Дни его жизни

Между Петербургом и Москвой

Против саранчи

Красная рубашка

Арест матери

Крейзмановщина

Больной вопрос

Он пугает

Вторая попытка

Конец Романа

Глава пятая Дама Шура

Луч света

Велигорские и Добровы

“Любить хочется до безобразия…”

Уюта нет

Душа и тело

Укрощение строптивого

Баргамот и Гараська

Ангелочек

Посвящение

Смертельный номер

Клинический случай

Жили-были

Счастье

Слава

“Жемчужинка моя!”

Глава шестая Горький и другие

Жизнь Василия Фивейского

Страх одиночества

Красный смех

Революция и эмиграция

Единственный друг

Непокорный ученик

Начало дружбы

“Мужское” и “женское”

Толстой сказал?

Сила и слабость

Смертный приговор

Смерть Шуры

Каприйский отшельник

Иуда Искариот

Раскол

Вражда

Эпилог Герцог Лоренцо

Краткая библиография

Примечания