Мадаро Адриано

Вечный Китай: полная история великой цивилизации

Madaro Adriano

CAPIRE LA CINA

Copyright © (2021) by Giunti Editore S.p.A., Firenze-Milano

www.giunti.it

В оформлении обложки использована иллюстрация:

Adisak Riwkratok / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Перевод с итальянского А. Б. Юсуповой

© Юсупова А. Б., перевод на русский язык, 2024

© Матвеева В., обложка, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть первая

БОЛЬШОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ[1]

Открытие нового мира

Когда друзья спрашивают меня о Китае, я всегда отвечаю: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Эта китайская пословица стала моим традиционным ответом. Хотя за последние сорок четыре года я побывал в Поднебесной двести шестнадцать раз и на основе этого опыта могу предложить пословицу собственного авторства: «В Китай не едут, а возвращаются».

И вот я возвращаюсь из моего очередного путешествия, и еще с пекинской пылью на ботинках, в уединении своего кабинета, посреди собранных в течение всей жизни книг я листаю старый добрый журнал «Китайская реконструкция», который с начала 1960-х годов стал для меня, парнишки, мечтающего добраться до Небесной Империи, первым окном в далекую и неизвестную страну.

Даже мои китайские друзья, равно как и друзья-итальянцы и иностранцы, пораженные давним желанием понять эту страну, удивляются глубине моего понимания Китая и интересуются, как у меня возник такой интерес. Я постоянно пытался ответить на этот вопрос и, кажется, нашел две причины своего увлечения.

Я был очень любопытным ребенком, рано научился читать, и поэтому мои родители, еще до того как я пошел в школу, подарили мне книжку с иллюстрациями, в которой рассказывалось о путешествии школьника по российским степям, арабским пустыням, индийским джунглям, и о его встречи с девочкой в королевстве Дракона.

Диалог из книжки навсегда остался в моей памяти:

«Девочка-красавица, скажи-ка мне: что это за страна?»

«Вот приехал ты в Китай; если хочешь, оставайся!»

«Спасибо, прекрасная китаянка, я с удовольствием останусь!»

Спустя пару лет к этой книге добавились приключения Марко Поло[2], благодаря которым я узнал о Шелковом пути[3].

Эту книжку мне тоже подарила мама, учительница начальных классов. Я жил в маленьком городке недалеко от Венеции, а Китай был далеко, так далеко. Но, в отличие от Марко Поло, у меня был велосипед. Разглядывая огромную географическую карту на стене моей школы, я осознал, что смогу добраться до Китая пешком прямо из дома и пересекать моря мне не придется.

Это было моим детским потрясением. Никакая другая книга или история приключений не впечатляла меня так, как рассказ моего знаменитого соотечественника.

Мне было интересно узнать, как изменилась эта Страна Чудес, которую семь веков назад посещал великий венецианец. Несколькими годами позже, будучи учеником пятого класса, я никак не мог понять, почему мы относимся к Китаю как к далекой планете.

Где бы я ни копался в поисках новостей, я неизбежно сталкивался с реальностью, которую не мог понять мальчуган: с миром политики. У Италии не было дипломатических отношений с этой страной, поэтому Китая не существовало. Я перерисовывал географические карты, размещая на них названия рек и городов, и вырезал из нераспроданных газет, которые мне любезно отдавал сын газетчика, статьи про Дальний Восток, таким образом положив начало архиву, который храню до сих пор. Но большинство этих статей были критичными и пронизанными антикитайскими настроениями из-за американской политики того времени.

Наконец, в пятнадцать лет я приобрел у уличного торговца книгу, которая потрясла мое юношеское сознание: нетронутое издание рассказов Лу Синя[4] на итальянском. Меня поразило оформление обложки: рука, державшая за косу извозчика рикши, вид от первого лица. Название книги было для меня загадкой: «Подлинная история А-кью». Она стоила шестьсот лир, намного больше моих карманных денег на месяц, но я купил ее без колебаний.

Именно при чтении Лу Синя я впервые по-настоящему почувствовал душу его страны. Прошло много лет, а я до сих пор не нашел никого в Италии, кто слышал бы о Лу Сине, величайшем китайском писателе XX века.

Шли годы Кеннеди[5], Европа была сражена его очарованием, и внимание молодежи было приковано к Америке. Я тоже следил за этим политическим явлением, но, в отличие от своих сверстников, которых привлекали исключительно Штаты, я мечтал побывать в Пекине. Помимо Лу Синя, мне подвернулась удача познакомиться по переписке с молодым поэтом-полиглотом, который из всех иностранных языков предпочитал итальянский и писал стихи на моем языке. Он был из Тяньциня (ныне Тяньцзинь[6], согласно транслитерации на пиньине[7]), и звали его Арманд Су. В следующей главе я расскажу нашу историю.

Мы писали друг другу непрерывно почти десять лет: каждый месяц по письму из Италии в Китай и обратно. Несмотря на отсутствие дипломатических отношений, мы решили, что наши Страны обязательно должны подружиться благодаря нам. Наша утопическая мечта, к счастью, стала реальностью, но лишь двадцать лет спустя.

С его помощью я окончательно открыл для себя Страну Чудес, пусть и издалека. Я погрузился в ее повседневную жизнь и получил подтверждение тому, о чем думал с детства: Китай был частью мира и если он был изолирован, насильно или добровольно значит, произошло что-то серьезное.

Необыкновенная красота рассказов Лу Синя и ежемесячные письма молодого поэта без всякой цензуры вселили в меня желание понять – что же привело к такому разрыву между Западом и Востоком. Я начал искать и изучать исторические тексты. Мне помогало посольство Китайской Народной Республики в Швейцарии. Тексты, которые я там обнаружил, были пропитаны китайской пропагандой, но это было для меня настоящей находкой.

В библиотеках я находил очерки западных ученых и сравнивал их с написанным китайской стороной. Конечно, они не совпадали. Для Китая история была насыщена националистическими эмоциями, а для Запада пронизана колониалистским видением.

Затем случилась Культурная революция[8], и мой друг из Тяньцзиня оказался в ее эпицентре. Его письма продолжали приходить до весны 1968-го года. А потом наступила тишина, мертвая тишина длиной в десять лет.

Когда я учился в университете, «красное» волнение затронуло и нас, начавшись с парижских студентов[9].

Я любил Китай и старался всеми способами сложить независимое мнение об исторических событиях. Меня влекла его революционная история, стремление к созданию нового мира.

Но Культурная революция ранила мои чувства, поскольку я не понимал ее причин. В поисках ответов я погрузился в исследования и подготовку диссертации на тему: «Страна вынужденного бунта», – начиная с крестьянских восстаний при императорских династиях и фокусируясь на периоде с Первой опиумной войны[10] до основания новой республики в 1949 году.

Думаю, что в те накаленные и противоречивые годы я был одним из немногих западных студентов-«революционеров», которые полюбили Китай таким, каким он был в своей глубокой сокровенности, а не за то, каким он предстал в политический период, совсем не связанный с великой духовной традицией предыдущих китайских народных войн, особенно маоистской войны 1927–1950 годов[11].

Поэтому, в то время как многие мои однокурсники, бывшие американофилы, становились фанатами маоизма, а еще позднее – израильской политики, я оставался верным другом Китая. Это были тяжелые годы, годы, которые еще предстоит глубоко осмыслить. Затем началась политика «пинг-понга»[12], последовавшая за падением Линь Бяо, военного и политического лидера, который управлял Китаем в годы «большого хаоса» (1966–1971) и в итоге был убит по приказу Мао[13], когда бежал в Советский Союз.

В Мао Цзэдуне меня впечатлила его решимость пригласить президента США Ричарда Никсона в Пекин, несмотря на развешанные по всему аэропорту баннеры против американского империализма. Это были жестокие годы Вьетнама[14], и Мао сделал свой ход с мужеством, в котором и по сей день видится что-то невероятное.

Между тем мое путешествие все еще оставалось несбыточной мечтой, хотя после «Шанхайского коммюнике»[15], подписанного Никсоном и Чжоу Эньлаем (премьер-министром Народной республики с 1949 года и до смерти в 1976 году), Италия наконец признала Китай.

Довольно скоро в Риме открылось китайское консульство, и меня пригласили на прием. Там я познакомился с генеральным секретарем, который стал моим другом и после того, как оставил должность генерального консула в Милане и переехал в Пекин на пенсию. И именно он, Чен Баошун, выдал мне мою первую визу в Китай, это был апрель 1976-го. В начале 1979-го, после десяти лет молчания, Арманд Су написал мне письмо, в котором рассказал, что его признали невиновным и выпустили из тюрьмы. Я сразу же поехал его навестить, это была трогательная встреча, которой газета Гуанмин Жибао[16] посвятила целую страницу. Арманд женился, у него родилась дочь, но поразивший его в тюрьме паралич прогрессировал, и в 1990 году он умер.

У меня осталось чувство вины, как будто я не сделал достаточно для сохранения памяти о нем. Но китайский народ не забыл его: стихотворение Арманда «Я люблю тебя, Китай» положили на музыку, а его рассказ, в котором даже упоминается наша дружба, вошел в детские комиксы.

В 1976 году, когда я впервые приехал в Пекин, я был уверен, что этот период станет важной вехой в моей жизни. И правда, с тех пор Китай стал моим вторым домом. Я могу утверждать, что являюсь редким свидетелем изменений, произошедших за последние полвека: от увядающего Мао, когда отголоски Культурной революции угасали на горизонте, до эпохи после Мао, когда произошел арест «Банды четырех» (четыре ультра-радикальных лидера Культурной революции: Цзян Цин, жена Мао, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань и Ван Хунвэнь) в октябре 1976 года. Они были арестованы в 1981 году по обвинению в подготовке государственного переворота. Затем последовало возвращение к власти Дэн Сяопина[17] в 1978 году и начало модернизации по формуле «рыночного социализма» под руководством Си Цзиньпина[18]. В общем, я увидел и пережил все, что произошло за эти сорок лет, которые перевернули мир.

Мое личное отношение к этим событиям всегда было обусловлено моим «китайским духом», взращенным уникальным опытом путешествий в далекие и недоступные регионы, гостеприимством моих восточных друзей, их человеческими переживаниями и уважением к своей стране, которая в течение 2500 дней радушно принимала меня с искренними дружелюбием и добротой.

Я с ностальгией вспоминаю многие лица и голоса, которых уже нет, но с которыми мне посчастливилось познакомиться через политику, историю, культуру и обычную жизнь. Я помню множество знаков вежливости и доброты, которые я не встречал больше нигде в мире.

Тем временем, в 1991 году, в честь 700-летия отправления Марко Поло из Китая в Венецию, по инициативе известного итальяниста Лу Тонлю я был включен в Постоянный совет управляющих Китайской академии международной культуры. Быть единственным членом некитайского происхождения в этой престижной культурной организации – большая честь для меня и по сей день.

За последние двадцать лет я путешествовал настолько часто, что пересек весь Китай вдоль и поперек: от северных регионов Дунбэя до южного острова Хайнань, с тремя посещениями Тибета. Уже тридцать лет меня сопровождает мой верный друг Лу Синь, пекинец из Шанхая, который помог мне погрузиться в чуткий и глубокий мир Китая. И это не просто слова, это истина.

Ни разу за 216 поездок у меня не возникало проблем, даже мелкой кражи или грубости. При забавных попытках надурить меня на рынках, где продается «поддельный антиквариат», я отпугиваю мошенников волшебным словом jiade, которое означает «подделка». И все заканчивается смехом торговца и похвалой моей китайскости.

За все эти годы я собрал впечатляющую коллекцию старых фотографий и гравюр, документирующих Китай прошедших дней. Изучая на этих изображениях «лицо» старого Пекина, я вместе со своими образованными друзьями-китайцами сокрушался об утере древней городской стены, большей части ее монументальных ворот и нескольких храмов. В настоящее время я работаю над книгой, посвященной великой имперской урбанистике Пекина, чтобы хотя бы таким образом сохранить память о ней.

Сегодня столица Китая – это город нарочитой современности, который поражает грандиозностью общественных работ и городским убранством, растущей эффективностью дорожной сети, бесспорным улучшением уровня жизни граждан.

Я помню, как однажды вечером в конце 1990-х, перед тем как вернуться в Италию, я прогуливался по большой улице Цяньмэнь и был приятно удивлен, увидев новый pailou (пайлоу)[19], восстановленную практически в оригинальном виде арку, на том месте, где ранее находился старинный пайлоу, разрушенный в 1950‑х годах и который я «знал» только благодаря старым фотографиям.

Вечером того же дня, собрав чемоданы, я прочитал в газете China Daily новость, которая привела меня в восторг. В газете был опубликован призыв к населению помочь властям в сборе старых кирпичей с южного участка стены, в том числе снесенного в 1950–1960-х годах. Это было нужно для того, чтобы восстановить стену от юго-западного угла улицы Дунбяньмэнь до улицы Чонвэньмэнь и создать исторический парк «Стена Мин». Кроме того, говорилось, что все дома, построенные старой кирпичной кладкой, вскоре будут снесены, для извлечения материала и восстановления, хотя бы в небольшом масштабе, вида утраченного Пекина. В последующие годы я очень радовался каждому архитектурному восстановлению и грандиозной реставрации.

Тогда я сказал себе: это и есть Китай. Даже когда он причиняет тебе боль, он тут же дарит тебе радость. Как можно, несмотря на все его противоречия, не любить его?

Завершая эту поездку, я с таким же предвкушением жду следующие двести шестнадцать.

Долгое ожидание во тьме

Я упомянул несколько внешних причин, объясняющих истинное происхождение моей страсти к Китаю. Возможно, это было чтение книг, в которых мелькали упоминания о путешествиях в эти края, в том числе и рассказы о Марко Поло. Но, по правде говоря, мои аргументы кажутся мне не слишком убедительными, ведь «знак», который определил мое увлечение, возник сразу и был непреодолим. Иногда мне кажется, что Китай зовет меня каким-то эзотерическим призывом, словно воспоминание из прошлого.

Возможно, здесь сказывается моя тяга к иероглифам и любопытство к их изучению, а также очарование, которое всегда наводили на меня изогнутые крыши и архитектура пагод.

Когда я думаю о своей жизни сейчас, на ее последнем отрезке, я нахожу ее абсолютно созвучной моим самым спонтанным и неизменным интересам. Китай вошел в мое существование сразу, с тонкой струйкой накапливаемой информации, даже несмотря на трудность ее поиска в столь равнодушные годы.

Пропаганда, незаметная для ребенка в те дни, должно быть, была очень убедительной, если вокруг меня не только мои сверстники, но и взрослые на каждом шагу демонизировали Китай. Та скудная информация, которую я получал, была не чем иным, как апокалиптическими предсказаниями. Китай изображался страной людоедов, где творятся ужасные вещи. Если предположить, что это правда, то всеобщая антикоммунистическая пропаганда готовила нас к защите и, по возможности, противостоянию нарастающей волне «желтой угрозы». Я, как и многие люди моего поколения, ощутил на себе воздействие «атлантической» дезинформации в те бесконечные послевоенные годы, которые обернулись для нас Великим Невежеством, до сих пор затмевающим знания и усиливающим предрассудки, ядовитым плодом безграмотности.

Примерно в 14 лет во мне возникло спонтанное противодействие демонизации мира, не находящегося под американским контролем. Деление планеты на хороших и плохих было для меня неприемлемо. Китай попал во вторую половину, запрещенный международным сообществом (разумеется, проамериканским), фактически вычеркнутый как государство из ООН, аннулированный декретом со своими (тогда) 400 миллионами граждан, вытесненный за «бамбуковый занавес» хорошими парнями.

Для меня единственным красивым, экзотическим, даже поэтичным во всей этой реальности был «бамбуковый занавес». Я хотел пройти сквозь него, мне казалось, что будет правильно пойти туда, постучать – и мне откроют. Другая часть, еще большая и принадлежащая плохим парням, имела «железный занавес» и была, откровенно говоря, менее экзотичной и совсем не поэтичной. Однако для меня в ней таилось свое темное очарование, которое стоило бы осветить.

Мир добра, в котором мне довелось жить, не давал мне никакой информации, кроме апокалиптических сведений о зле. Но зло тоже существовало, порой даже на моей стороне. Желание узнать все запретное, осознание того, что «мой мир» питает меня неполной и, возможно, не всегда правдивой информацией, привело меня к выводу. Я должен был сам докопаться до истины и тем самым укрепить свою свободу.

Необъяснимая потребность узнать Китай, так настойчиво стучавшаяся в мой разум, подсказала мне план действий. Найти там друзей, обмениваться с ними прочитанным, рассказывать друг другу о нашей жизни, о наших странах. А если не получится, то мои письма сами откроют «бамбуковый занавес» и даже «железный занавес».

Разве можно в 14 или 15 лет жить без мечты, которую во что бы то ни стало необходимо осуществить? Сейчас, пользуясь о Facebook и электронной почтой, я понимаю, что эпоха моих писем друзьям с разных концов света – это настоящая археология юрского периода.

Я узнал о существовании польского журнала «Радар» (издававшегося в одной из стран «плохой половины»), в котором публиковались объявления с адресами детей по обе стороны печально известных «занавесов», переписывавшихся на разных языках. Мое письмо, отправленное в Варшаву, благополучно миновало «железный занавес», и это уже стало для меня ответом. Я попросил опубликовать мой адрес, заявив, что готов переписываться со сверстниками по всему миру, но особенно хочу найти друга в Китае. В том же номере «Радара», рядом с моим объявлением, появилось и объявление молодого китайского поэта из Тяньцзиня, искавшего итальянского друга.

Мы мгновенно написали друг другу, и в течение восьми лет, пока его не поглотила Культурная революция, мы поддерживали переписку, возобновив ее десять лет спустя, когда он вышел из тюрьмы. Я уже представлял его ранее: его звали Арманд Су, и это стало нашей историей.

Самым большим сюрпризом для меня оказалась не сама возможность и легкость общения, без цензуры и уловок, а то, что Арманд Су, китаец, никогда не покидавший своей страны, писал по-итальянски и знал 21 язык. Мало того, он был еще и прекрасным поэтом, а самые дорогие его сердцу стихи были написаны именно на итальянском.

О Китае в те времена на Западе знали мало, а то, что знали, часто было искажено. Враждебная пропаганда шла полным ходом, и, возможно, я тоже попал бы под ее влияние, если бы не дружба с Армандом Су, которая с огромной любовью позволила мне увидеть его мир в совершенно ином свете.

Я сразу понял это, без малейших сомнений, ведь поэт жил в условиях абсолютно свободного экзистенциального выбора, в гармонии со всем миром, постоянно странствуя по бескрайнему Китаю, добираясь до самых отдаленных и почти недоступных уголков. Им двигало стремление докопаться до корней своей тысячелетней культуры, чтобы соединить ее с новой эпохой, с грандиозными социальными и политическими реалиями своей страны, и главное – найти точку соприкосновения с Западом. В этом Арманд Су стал беспрецедентным первопроходцем, и я осознал это уже в годы моей неискушенной юности. Меня сразу очаровала его личность.

Я начал собирать его письма, стихи, которые он писал на тончайших листах рисовой бумаги, фотографии, сделанные во время вдохновенных путешествий по самым затерянным регионам. В письмах мы делились подробностями своей жизни, привычками, мыслями, радостями и печалями, даже любовными переживаниями, обменивались семейными фотографиями. К тому времени мы с непосредственной теплотой уже называли друг друга братьями, будто знакомы всегда, словно наша дружба вызрела за долгие годы, проведенные вместе под одной крышей, с естественностью, которая казалась предопределенной кровными узами.

Уже в те ранние годы нашей дружбы Арманд обладал глубокими знаниями западной, особенно европейской, культуры. Он читал и размышлял над ключевыми произведениями классической и современной литературы на эсперанто[20] и многих других языках, которые изучал благодаря удивительному ассоциативному механизму, открывавшему его разум для любых познаний. Всецело поглощенный изучением и экспериментами над увлекательным и дерзновенным замыслом – слиянием двух самобытных культур, китайской и западной, в попытке преодолеть их разобщенность, – он, конечно, был далек от бурных процессов социальной и политической революции, охватившей Китай.

Наступили смутные годы Культурной революции, ураган, сотрясавший страну в 1960–1970-е. И Арманд сразу оказался в эпицентре этой бури. Искренний поэт был сметен вихрем, а с ним и многие другие «цветы». Незадолго до этого, работая над поэмой «Тан», он написал прекрасные строки, поражающие явным предчувствием:

Я спал весной, не замечая рассвета,

Птичьи трели звенели со всех сторон.

Ночью шел дождь и дул ветер,

Сколько цветов опало, никто знать не мог.

Радикальное безумие того, что десять лет спустя будет осуждено как «Банда четырех»[21], попытка узурпировать народную власть и насильственно подавить маоистское понимание «праведных противоречий», а также последовавшая за этим разрушительная волна анархии – все это было следствием более широкой негативной мировой конъюнктуры. Наиболее очевидным ее проявлением, конечно, была война во Вьетнаме, но не менее значимые события разворачивались и в Китае.

Арманд Су стал одной из многих жертв этого ужасающего террора. Его фанатичные обвинители сразу же объявили его «контрреволюционером».

Уже осенью 1966 года злобные эмиссары «банды» ворвались в его дом на улице Хоупэй, в доме номер один на Кан Нин Ли. Они уничтожили небольшую библиотеку, которую он собирал с таким трудом, сожгли книги, архив писем, накопленный за годы переписки с зарубежными литераторами, стихи, газеты и фотографии. Каждый клочок бумаги методично превращался в пепел на глазах у его престарелой матери. Печатная машинка, считавшаяся дьявольским предметом, символом капитализма, была разбита вдребезги. Конфисковали даже ножницы. Комнаты в доме заняли другие жильцы, оставив Арманду Су лишь крохотную каморку.

После этого разрушительного набега, истекая кровью от побоев, Арманд ночью бежал из Тяньцзиня. Он отправился в скитания по дальним городам, где у него были надежные друзья и куда безумие «красных гвардейцев»[22] – отрядов фанатичной маоистской молодежи, избивавшей и незаконно арестовывавшей «контрреволюционеров», – еще не докатилось с такой силой. Там его жизни ничего не угрожало.

Даже в этой драматической ситуации наша переписка не прерывалась. Письма приходили регулярно, минуя цензуру. Вопреки бурным событиям, я стал хранителем уникального поэтического и художественного наследия моего китайского друга. Еще до катастрофы, благодаря счастливому предчувствию, Арманд время от времени присылал мне объемные посылки со всем, что он написал: стихами, вырезками из газет и журналов со статьями и рецензиями, афоризмами, интервью. Таким образом он сохранил свои и семейные фотографии, начиная с детских лет.

Долгое время я жил в страхе за его безопасность. Письма, уже не напечатанные, а написанные мелким каллиграфическим почерком, чтобы уместить как можно больше на листе и подробно рассказать о невероятных перипетиях судьбы, приходили ко мне регулярно и трогали до глубины души.

К концу 1967 года я понял, что каждое его письмо может стать последним: тревожные мысли, которые выражал мой друг, были похожи на прерывистое дыхание загнанного зверя, постоянно ожидающего своих преследователей. Однако теперь Арманда волновала не столько собственная жизнь, сколько судьба его стихов. В каждом письме звучала навязчивая мольба о его творчестве, которое надежно хранилось на моем столе. Он умолял меня найти способ опубликовать небольшой сборник его произведений на итальянском, что тогда было весьма непростой задачей. Вскоре после этого наступило молчание.

Последнее письмо, в котором он смирился с собственной участью, но не с судьбой своих стихов, пришло ко мне в январе 1968 года. Я вновь написал ему, но ответа не последовало.

Месяцы и годы проходили, от Арманда не было ни единой весточки. Мои неоднократные попытки разыскать его с помощью писем оказались тщетными. У него был дядя, брат отца, профессор в университете США. В нашей переписке я нашел его адрес и написал ему. Дядя ответил, что знает о нашей дружбе, но ему, давно живущему в Америке, было еще труднее получать новости со старой родины. Он считал, что возможно, Арманд не умер, но находится в каком-нибудь отдаленном пограничном районе, обреченный на работу на ферме или в тюрьме. Дядя также безуспешно писал своей невестке, матери Арманда.

В октябре 1976 года, чуть больше месяца спустя после смерти Мао, «Банда четырех» пала, и я понял, что наконец-то появилась возможность что-то узнать. Я пытался найти Арманда и встретиться с ним во время своей первой поездки несколькими месяцами ранее, весной, но Тяньцзинь был строго закрытым городом, куда иностранцам въезд был воспрещен. Я вернулся на следующий год.

Несмотря на тайно распространявшиеся новости о том, что отстраненный от власти Дэн Сяопин готовится вернуться к руководству и, возможно, будет объявлена всеобщая амнистия для всех осужденных во время Культурной революции, моя вторая попытка отправиться в Тяньцзинь на поиски Арманда не увенчалась успехом. Что же с ним случилось?

К этому времени я должен был узнать правду. После десяти лет молчания и двух поездок в Китай мне просто необходимо было попасть в Тяньцзинь, добраться до того переулка рядом с Хоупэй-роуд, собрать хоть какую-то информацию, которая могла бы пролить свет на то, жив ли он, заключен в каком-то лагере или погиб в те трагические месяцы 1968 года. Мои надежды не угасали, но это было все равно что искать иголку в стоге сена, не зная, есть ли она там вообще.

И вот, когда я начал планировать свою третью поездку в Китай, заново открывая для себя страну после почти триумфального возвращения Дэн Сяопина, на мой старый адрес пришло письмо, написанное дрожащим, но сразу узнаваемым почерком. Оно было от Арманда: он был жив, только что вышел из тюрьмы и был признан невиновным.

Я плакал от радости и перечитывал письмо сотни раз. Не теряя времени, я тут же начал планировать поездку. Наконец, после почти двадцати лет, половина из которых прошла в молчании, мы с моим китайским другом юности сможем встретиться лично и обнять друг друга.

Шел февраль 1979 года, Китай готовился к празднованию 30-летия основания Народной Республики. Из посольства в Риме мне пришло приглашение присоединиться к делегации из пяти итальянских журналистов, которым по случаю торжества предстояло путешествовать по великой стране практически без ограничений. Делегацию возглавлял Энцо Бьяджи[23], для которого это была первая поездка, а я считался «ветераном». И сейчас я беру в руки дневниковые записи об этом незабываемом дне.

30 апреля 1979-го года. Я нахожусь в Тяньцзине, его родном городе. Узнаю, что он лежит в больнице, где специалисты по акупунктуре пытаются вылечить паралич, поразивший его во время тюремного заключения. Наша встреча не входит в официальную программу, она выбивается из графика, создавая, казалось бы, непреодолимые здесь проблемы. Но Бьяджи проявляет решимость, обсуждает детали с Чжу, нашим переводчиком, объясняет исключительность ситуации и вручает ему экземпляр небольшого сборника стихов Арманда Су, который я напечатал за несколько дней до отъезда – исполнение давнего обещания, которое я не смог выполнить ранее.

Чжу медленно и вдумчиво перелистывает страницы, рассматривая фотографии поэта, «пишущего по-итальянски, владеющего двадцатью одним языком, всемирно известного эсперантиста, невинной жертвы Великой смуты». Я смотрю на него с замиранием сердца, понимая, что, возможно, проделал весь этот путь в Китай в третий раз только ради встречи с Армандом. В глубине души я чувствую свое право на это, но тут же усмиряю порывы, осознавая, в какое затруднительное положение ставлю бедного Чжу, внезапно оказавшегося перед дилеммой.

Он бросает на меня понимающий взгляд, и я осознаю его желание помочь.

– Что ж, давайте посмотрим, – произносит он и исчезает с буклетом в руках, направляясь к менеджерам нашей принимающей организации, шумно обедающим за ширмой в том же зале, что и мы.

Последний кусок не лезет в горло, я пытаюсь проглотить его, запивая чаем. Боюсь, что эти чиновники в застегнутых до самого горла пиджаках не смогут понять невинность моей неожиданной просьбы, что их решение будет зависеть от разрешения министерства иностранных дел в Пекине, что в итоге мне сообщат о болезни моего друга и невозможности навестить его в больнице, да еще и в 21:30 вечера, что завтра Первое мая и у нас и без того плотный график, что мы должны вылететь в Нанкин[24]утром следующего дня и так далее…

Короче говоря, я готов к отказу. Энцо садится рядом со мной на диван, и мы остаемся в ожидании ответа. «Вот увидишь, – говорит он, – мы получим разрешение. Я пойду с тобой».

Появляется Чжу с двумя чиновниками, его лицо сияет.

– Что ж, пойдемте, – говорит он. – Мы позвонили в больницу, и ваш друг ждет вас. Вам разрешено передать ему подарки, которые вы привезли. Идемте.

Кажется, теперь я знаю, что такое счастье. Это клубок волнений, сердцебиения, смятения, желания разрыдаться. Описать его словами невозможно. Знаю лишь, что Энцо берет меня за руку и с победоносной улыбкой говорит: «Держись!» Я не могу найти свою комнату, теряюсь на лестнице и оказываюсь на другом этаже. Меня спасает портье, который провожает меня до номера. Я беру свои вещи, и мы уезжаем. Микроавтобус уже готов и ждет нас в саду.

Пока мы едем по полутемному городу, я размышляю об исключительности происходящего со мной, чувствую, что это навсегда останется одним из самых значимых событий в моей жизни. Проехав немного, мы оказываемся перед дверью, которая тут же открывается. Там нас уже ожидают. Меня представляют начальнику больницы. Он знает обо мне все: меня ждали уже несколько дней, с тех пор как история Арманда была опубликована на целую страницу в «Тяньцзинь Рибао», ежедневной городской газете, и в «Гуанмин Рибао», газете интеллектуалов. Там говорилось и обо мне: «Скоро к нему приедет итальянский друг, который собирал его стихи».

Я иду по полутемному коридору к стеклянной двери, из которой льется яркий свет. Я чувствую, что он там. Момент торжественный, меня охватывает трепет. Начальник открывает дверь, и я вижу его в полном облачении, в старом пиджаке, как на фотографиях двадцатилетней давности. Он с трудом поднимается с плетеного кресла у кровати, медсестра помогает ему. Вся команда заботится о нем, даже врач, бегло говорящий по-французски, который когда-то лечил алжирского политического лидера Бумедьена[25].

Мы долго стоим в молчаливом братском объятии, и слезы горячо струятся по моей шее. Затем он смотрит на меня, плача, и, почти прижимаясь ко мне, шепчет сквозь слезы: «Брат, мой брат. Наконец-то!»

Меня усаживают на стул рядом с ним и тут же подают ритуальный жасминовый чай; на блюдце выложены привычные сигареты, конфеты. У всех проступают слезы. Чжу даже вытирает их носовым платком.

– Двадцать лет! – говорю я. – Двадцать лет – это немалый отрезок жизни, и вот мы наконец-то вместе.

Арманд с нежностью смотрит на меня, мы начинаем разговаривать, и я прошу Чжу переводить присутствующим каждую реплику нашей беседы, совершенно непринужденной, словно между двумя родственниками, которые после долгой разлуки снова встретились и должны восполнить пробелы в жизни друг друга.

Я протягиваю ему книжку, на обложке которой красовалась его юношеская фотография. Он замирает, явно удивленный.

– Но как! – воскликнул он. – Она уже напечатана?

С удовлетворением перелистывая страницы, он внимательно рассматривает свои фотографии.

– Я был так молод, прошло столько времени, – с горечью, но со счастливыми глазами замечает он.

Он рассказал мне, что с ним происходило, начиная с января 1968-го года, с момента последнего письма. Весной его арестовали и осудили, приговорив к двадцати годам тюремного заключения. Причина? Он обожал Запад, владел иностранными языками, одевался по-европейски. Значит, он был «контрреволюционером». Возмущенный, он кричал судьям: «Фашисты!» Его заключили в городскую тюрьму, запретив иметь ручку и бумагу, но разрешив читать книги и журналы, которые мать привозила ему раз в месяц. Ему также позволили оставить старый итальянский словарь Палацци, но стихи приходилось сочинять «по памяти», в уме. Время коротал, закручивая болты. Таковы печальные противоречия Китая…

А что теперь? Его просьба о пересмотре дела была удовлетворена. Его признали невиновным. Более того, его история теперь приводится как пример «положительного элемента», своего рода национального героя, на которого должна равняться молодежь. Теперь ему назначат государственное пособие по нетрудоспособности, выделят комфортабельную квартиру в доме «бывших иностранных капиталистов», и он сможет возобновить литературную деятельность.

Вот один из тех, кто выжил в кампании «Сто цветов»[26], политическом периоде либерализации культурной жизни, начавшемся в Китае в 1957-м году и вскоре свернутом из-за опасений вызвать демонстрации и восстания масштаба прошлогодних венгерских, – кто сумел выжить – его имени суждено войти в историю.

Постскриптум. С того знаменательного дня прошло еще десять лет. Я встречался с Армандом Су еще восемь раз. В последний раз, в 1988-м году, он неподвижно лежал на кровати, не в силах ни писать, ни читать, ни даже говорить.

В 1980-м году, еще до обострения болезни, он женился на молодой работнице Тяньцзиньской ковровой фабрики Ван Руиси. В следующем году у них родилась дочь Ина, первая идеограмма[27]ее имени означает «Италия».

Арманд мечтал увидеть страну своего второго родного языка, но болезнь не позволила ему осуществить это желание. Он ушел из жизни в возрасте 54 лет осенью 1990 года.

В 1966-м году, в свои тридцать лет, предчувствуя тяжелые испытания, которые выпадут на его долю, он написал свое последнее стихотворение на итальянском языке, завершающееся словами:

«Здесь я останавливаюсь и в последний раз прощаюсь с юностью».

Он, конечно, и представить себе не мог, какое страшное пророчество заключено в этих простых строках. А может, и мог, ведь это привилегия поэтов.

Для меня период переписки с Армандом Су до его заключения в тюрьму был периодом окончательного «открытия» Китая. Я готовил университетскую диссертацию о китайской революции, с головой погружаясь в изучение ее истории и цивилизации; исследования завораживали меня, и я понял, что это станет областью моих научных интересов на всю оставшуюся жизнь.

В попытке приблизиться к Китаю, я отправился в авантюрное путешествие, длиной в несколько месяцев, на грузовом судне, которое останавливалось в различных азиатских портах, но не следовало дальше Индии. Этот необычный опыт окончательно определил мое призвание журналиста, уже прочно укоренившееся в моей душе. Выбор, который, как теперь ясно, был предначертан моей судьбой и характером. Ничто не происходит случайно, и жажда знаний сопровождает нас всю жизнь, утолить ее может лишь смерть. Да и то, возможно, не до конца.

С 1958 года итальянские (и западные в целом) газеты начали плотную антикитайскую кампанию, опасаясь скорого «вторжения» народной армии на остров Тайвань. Спор вокруг островов Куэмой и Мацу, гарнизоны которых держат националисты Чан Кайши[28], достигает максимального напряжения в августе. Китай внезапно «попадает в новости». И это пугает.

Моя коллекция газетных вырезок растет, и к концу лета я заполняю ими целый альбом. Вот некоторые заголовки тех статей, встревоживших западный мир: «За 7 дней сто тысяч пушечных выстрелов», «Нападет ли Мао в полнолуние?», «Чан призывает эвакуировать Тайбэй», «Тревога на Дальнем Востоке», «Воздушный бой в небе Квемоя», «Мао: не трогайте нас, иначе будет война», «Американские самолеты над Китаем», «Чан хочет бомбить Китай».

И вдруг напряжение исчезает, как туман, Вашингтон отступает, госсекретарь Джон Фостер Даллес заявляет о готовности встретиться с Чжоу Эньлаем, заключается перемирие.

Новость от 2-го октября – занимательный репортаж о Мао, который «пишет стихи и разбрасывает их». Затем чиновники собирают листы бумаги, разглаживают их и аккуратно хранят. После пятидесяти дней воинственных репортажей внимание к этой теме внезапно угасает. Колебания новостей о Китае характерны для 1960-х годов, и я научился не придавать большого значения сообщениям, поступающим почти исключительно от американских агентств, с изрядной долей враждебности, а вернее сказать – ненависти по отношению к Китаю.

Это были годы «великой тьмы», освещенные для меня общением с Армандом Су. Апокалиптические прогнозы, регулярно озвучиваемые прессой, я чередовал со сладостным чтением китайской пропаганды: журналы, которые прислало мне посольство в Берне, были инструментами чистой пропаганды. Бравурные истории, рассказанные и проиллюстрированные в них, были настолько категоричны, что вызывали только улыбку. Однако за журналистской суетой, за напускной наивностью авторов скрывалось горячее желание рассказать о социальных улучшениях, о «кампаниях по исправлению», направленных на решение гигантских проблем, порожденных экономической отсталостью, и стремление показать рождение нового человека.

Такая откровенная риторика нуждалась в щедрых, сочувствующих читателях, способных понять драматизм исторической ситуации, в которой возник этот «новый Китай». Для меня особенно интересными были фотографии, представляющие собой необычное и настоящее окно в ту необъятную страну, которая переживает трансформацию. Люди были изображены такими, какие они есть – простыми и бедными, как и их тяжелая жизнь в деревнях и на фабриках, примитивная урбанизация, усилия по восстановлению территории, опустошенной веками наводнений и превращения в пустыню, и при этом – неизменная политическая иконография с Великим Кормчим[29] в центре. Явная пропаганда, которая меня устраивала, поскольку позволяла заглянуть в некоторые фрагменты неизведанного.

Мы, живущие по эту сторону мира, ничего не знали о Китае тех лет. Мао несколько раз хоронили заживо, единственные новости поступали от миссионеров, недавно изгнанных и ненадолго вернувшихся, чтобы попрощаться с семьями перед отъездом на новое место. Их рассказы по понятным причинам были враждебны новому коммунистическому режиму, который выдворил их после вынужденных «признаний» в шпионаже. Никто не поведал нам о том, что произошло на самом деле: о революции[30], японском вторжении[31], гражданской войне, трагедии разоренной Страны.

Миф о Шелковом пути

От моего дома до Пекина – 7892 километра по воздуху, а по суше – более 15 000. В моем детстве это расстояние казалось непреодолимым, но желание пройти его было велико.

Мой первый полет весной 1976 года в основном следовал по Шелковому пути. Тогда маршрут из Парижа в Пекин, пролегая через Альпы и Адриатическое море, идеально повторял древний путь, пересекая Албанию, Армению, Персию, Белуджистан и, после остановки в Карачи, поднимаясь вверх по Инду и через Гималаи, вновь шел древними караванными путями между Кашгаром и Урумчи, пролетая над Синьцзяном, Ганьсу, Нинся, Шаньси.

С высоты я любовался широкими рукавами Желтой реки[32], а когда увидел змеевидную Великую стену, почувствовал, как сердце заколотилось от уверенности, что моя мечта побывать в Китае сбывается. Еще несколько часов – и я ступлю на «землю обетованную», на планету, где до сих пор лишь немногим иностранцам выпадала честь побывать.

В моей душе бушевали эмоции, пока я парил в небе, которое скоро потемнеет с наступлением ночи, уже предвкушая необъятную землю, по которой мне, как и Марко Поло семью веками ранее, предстояло пройти.

Миф о Шелковом пути пленил меня до глубины души, он стал целью, к которой я стремился любой ценой. Это был великий миф о пространстве и времени. Пространство, над которым я пролетел бы со скоростью самолета, немыслимой для темпа движения караванов семь веков назад; время, вместившее в себя века, начиная с эпохи Римской империи, правления Цинь Шихуанди[33], первого императора Китая, и до империй Хань[34] и Тан[35], для которых Шелковый путь был прежде всего идеей, мощной идеей, соединяющей неведомые и далекие миры.

Коллективное воображение человечества, живущего на востоке или западе мира, в кардинальном разделении планеты, которое сейчас успокоилось благодаря историческим и географическим условностям, при упоминании легендарного маршрута возвращается к одному из самых захватывающих приключенческих мифов. Сразу же возникает ощущение идеи, пересекающей евразийский континент еще до того, как она проложит свой путь, почти неизбежной дороги цивилизаций, движимых жаждой общения. То, что Шелковый путь – это идея, а не реальность, объясняется еще и тем, что его на самом деле не существует в одном единственном виде.

Существует множество Шелковых путей, как сухопутных, так и морских, которые имеют общие точки отправления и прибытия, но их маршруты переплетаются и расходятся, иногда на значительные расстояния. И, что еще более удивительно, центром их пересечения, местом встречи, служит одна из самых загадочных пустынь планеты – Такла-Макан[36], «место, откуда не возвращаются».

Пересекая границы этой смертоносной песчаной ловушки, длиной в 1600 км и шириной в 500 км, Шелковые пути приобретают свой мистический и легендарный статус, усиливая культовость мифа.

Он, несомненно, является архетипом, олицетворяющим стремление людей идти вперед, исследовать, общаться, а также – жажду приключений, которая всегда сопутствует великой жажде денег и торговли. Это стремление настолько глубоко укоренилось в человеческой природе, что объединяет то, что было связано еще с древних времен – Евразийский континент.

Можно поверить, что Шелковый путь существовал на заре цивилизации, будучи естественным путем формирования ДНК homo sapiens, который, наблюдая за восходом Солнца, стремился двигаться в том направлении. Его происхождение не могло быть иным – это был обыкновенный импульс, вызванный любопытством.

Ex Oriente lux[37] – свет, несомненно, должен был стать первым чудом, увиденным человеком. Поклонение солнцу было естественным, как и стремление найти место его «зарождения». Поэтому нет причин сомневаться, что Шелковый путь задолго до своего признания был стихийным «Путем Солнца», источником жизни и естественного интеллектуального развития человека.

Пустыня Такла-Макан открыла миру чудом сохранившиеся тела древних путешественников, оказавшихся там на многие века раньше, чем считалось прежде. Удивительно, что среди путешественников были представители различных рас, в том числе европейцы; останки тел сохранили черты лица, волосы и даже белокурые бороды, свидетельствуя о древних, не известных нам «путях», соединявших Восток и Запад за десять веков до нашей эры.

По этим древним тропам, преодолевая непроходимые горные хребты, такие, как Тянь-Шань, или пересекая негостеприимные пустыни вроде Такла-Макана, люди далекой древности отправлялись в невообразимо отдаленные земли. Это также подтверждает, что Шелковый путь, термин, введенный в конце XIX века немецким исследователем Фердинандом фон Рихтгофеном, обозначал не что иное, как сеть караванных маршрутов, соединявших крайние точки планеты, по которым отправлялись отважные путешественники.

На протяжении веков цивилизации, культуры и религии медленно пробирались по этому огромному пространству между двумя крайними точками Старого Света, созревая под разными солнцами, вдохновляясь различными идеями, представляя разные расы, но, неосознанно стремясь ко встрече друг с другом – именно на этих караванных путях.

В древности Шелковый путь был чем-то вроде скоростной трассы глобализации – если позволительно использовать современный термин, сам по себе не очень приятный – благодаря необъяснимой склонности человека бросить вызов одиночеству, вырваться из своего окружения, попытаться совершить нечто великое. Просто осмелиться.

Вероятно, именно скифы, кочевое индоевропейское население, превратили его в торговый путь по меньшей мере за семь-восемь веков до нашей эры, когда в своих миграциях с северо-запада Центральной Азии до Каспийского моря они впервые принесли на Запад шелк, который греки высоко ценили задолго до основания Рима.

В те времена Каспий был крайней границей известного мира. За ним, на востоке, простиралась лишь неизведанная даль, где восходит солнце. Позже, когда Шелковый путь оказался монополизирован персами[38], римляне тщетно пытались проложить по нему свой маршрут. Кровопролитные войны с парфянами[39] были не чем иным, как результатом их стремления получить доступ к этому пути, а целью был лишь шелк. Но все было напрасно.

Ханьский Китай еще в I веке до н. э. также пытался наладить связь с Римской империей, но тоже безуспешно. Парфяне прочно удерживали контроль, и все же эта загадочная дорога еще много веков служила связующим звеном между двумя далекими мирами, от долины Желтой реки до Средиземноморья.

Если бы не шелк, Рим, вероятно, не был бы так постоянно озабочен необходимостью контролировать этот путь. Для получения пряностей, в первую очередь перца, римляне уже успешно открыли морской путь в Индию, не встретив никаких препятствий. В конце концов, с шелком римляне познакомились через парфян, а самый надежный и к тому же короткий путь в Китай пролегал по суше.

Древние китайские историки оставили нам точные сведения об этом, и из их «Анналов» мы узнаем, что проблемой для Рима был прямой доступ к закупке шелка-сырца, поскольку римляне хотели производить собственную ткань. Парфяне фактически продавали римлянам не пряжу, а готовые ткани, тем самым получая дополнительную прибыль от ткачества, поэтому они решительно выступали против прямых контактов Рима с источником сырья – Китайской империей. С другой стороны римляне не разбирались в шелке и считали его растительной пряжей, получаемой из листовых волокон, а не продуктом деятельности шелкопряда.

Из записей китайских историков того времени мы также узнаем причину зависти парфян: они не могли обрабатывать ткань так же искусно, как римляне, и опасались потерять «клиентов», если те смогут напрямую закупать шелк-сырец у производителя.

Таким образом, кровопролитные войны, в которых Рим веками противостоял Парфии, были вызваны исключительно стремлением к контролю над Шелковым путем и, следовательно, доступом к Китайской империи. Одним из самых знаменитых конфликтов стала война 53 года до н. э., завершившаяся печальным поражением при Каррах, где пал Красс – полководец римских легионов.

Миф о Шелковом пути, подпитываемый древними хрониками двухтысячелетней давности, неразрывно связан с необъятными просторами этого маршрута и трудностями, создаваемыми и людьми, и самой природой. Но, несмотря на все препятствия, цивилизация упорно прокладывала себе дорогу, и в конце концов никакая военная сила не смогла бы ее остановить. Напротив, на протяжении долгого времени все евразийские регионы, через которые пролегал этот путь, были заинтересованы в обеспечении его безопасности и дальнейшем развитии. Так продолжалось почти пятнадцать веков, пока морские маршруты не стали более выгодными и безопасными, а династия Мин[40] вновь не отгородила Китай, возведя Великую стену.

Рано или поздно войнам между парфянами и римлянами суждено было завершиться. Пограничные раздоры древних персов казались анахронизмом на фоне великой идеи Шелкового пути. Рим уже задумывался о преодолении этого препятствия, разрабатывая новый северный маршрут. Начав путь из Дакии, современной Румынии, пересекая территории нынешних России и Казахстана, римляне должны были достичь Китая, спустившись с высокогорных пастбищ Синьцзяна.

Идея была многообещающей, но надвигающаяся угроза варварского нашествия отвлекла римских стратегов от этого проекта, заставив их задуматься об объединении сил для защиты империи, находящейся под угрозой. Возможно, новый путь, задуманный римлянами, оказался бы более успешным и, несомненно, сократил бы время в дороге, избавив от большинства опасностей, таящихся в бесконечных горных хребтах и бескрайних пустынях. Новая Serica Via Romana[41] могла бы стать своеобразной «скоростной магистралью», которая затем соединилась бы с северным караванным путем через Куку, Турфан и Дуньхуан, быстрее достигнув коридора Ганьсу, далее до Желтой реки и, наконец, до Чанъаня[42].

Чанъань! Волшебное слово, озарявшее угрюмые лица караванщиков, великолепный и роскошный Чанъань из чудесных сказаний, мегаполис с величественными квадратными городскими стенами, центр вселенной, причал странников множества национальностей, приключений, любовных историй. Отсюда начиналось великое путешествие к далеким берегам Средиземного моря. Прибывающие и отбывающие караваны собирались на огромной Западной рыночной площади перед Западными воротами, где среди скопления верблюдов размещались шумные толпы купцов и искателей приключений. Перед ними простиралась бесконечная неизвестность диких «западных земель», населенных коварными и не признающими законов людьми, усеянных природными препятствиями, преодоление которых требовало месяцев, а то и целых лет отважных странствий, всегда уходящих в закат.

Отправляясь в путь, караваны полагались на провидение или, попросту говоря, на удачу. Даже тем, кто двигался на запад из самого сердца Китая, не было причин для радости перед лицом неизвестности земель, где заходит солнце. Танский поэт Ван Вэй писал:

Приходи и выпей последний кубок вина,

За перевалом на западе друзей ты не найдешь.

Чанъань, столица сначала династии Хань, а затем Тан, станет самым большим и самым космополитичным городом в мире. Почти тысячу лет он был конечной точкой Шелкового пути, излюбленным местом купцов, средоточием наслаждений, наградой для тех, кто сумел невредимым преодолеть этот десятитысячный путь через пустыни, горы, степи и прерии – огромные безлюдные территории, на пересечение которых уходило не менее трех лет.

В своем синоцентрическом величии Империя Дракона представляла себе Римскую империю как «Великий Западный Китай»: они называли ее Дацинь[43], полагая, что за бесконечными пустынями и непреодолимыми горами запада она может быть лишь зеркальным отражением Поднебесной, или, вернее, тех Срединных государств (Чжунго), раскинувшихся вдоль течения Хуанхэ[44] – колыбели прославленной цивилизации.

На другой стороне земли Империя Орла располагала гораздо более точными и объективными сведениями о Царстве Серес[45], где производился загадочный шелк, который в Риме продавался буквально на вес золота и представлял огромный коммерческий интерес.

Несмотря на то, что на протяжении веков они стремились друг к другу, официальная встреча двух величайших держав древности так и не состоялась. В своем восточном походе римские легионы не смогли пройти через Месопотамию. Китай, в свою очередь, так и не отправил войска к мифическим берегам Средиземноморья. Римское стекло, хоть и будоражило воображение, конечно, не могло стать поводом для военных экспедиций на Запад.

Китай интересовался Западом скорее из литературного и, возможно, метафизического любопытства, нежели из реальной политической или торговой необходимости. Как и прежде, Китайская империя была самодостаточна, и ничего, кроме того, что было создано по ее образу и подобию, сильно ее не интересовало.

И хотя окрестности Чанъани отчасти испытали на себе влияние западной «экстравагантности», происходило это благодаря неизбежному прибытию персидских караванов, которые время от времени доставляли через пустыни различные римские новшества. Поэтому вряд ли Империя Дракона испытывала какое-либо влечение к другой империи, считавшейся слишком далекой, чтобы рисковать, пускаясь в неведомое путешествие.

Древний Китай никогда не проявлял особого интереса к внешнему миру, считая его варварским и опасным. Китай был самодостаточен, о чем свидетельствует Великая стена – воплощение стремления империи к вечной самоизоляции, в отличие от завоевательного духа других великих цивилизаций.

Шелковый путь стал смелым предприятием для замкнутого Китая той эпохи.

Если бы все зависело от Поднебесной, а не от жажды наживы персов, арабов и европейцев, этот путь оборвался бы у ее западных рубежей, на перевале Юймэнь или даже раньше, в тех туманных западных краях, которые с их пустынями и горами служили естественным барьером в виде гор и пустынь.

Марко Поло – счастливый случай

Обычно восьмилетним итальянским школьникам внушают, что наша страна – это земля святых, художников, моряков и героев. В этом преувеличенно триумфальном «портрете» действительно есть доля правды. Еще можно было бы добавить поэтов и путешественников. Я считаю последнюю категорию необходимой, чтобы в нее можно было включить Марко Поло, который, тем не менее, не является единственным великим национальным путешественником. Он также не единственный, кто в те далекие века отправился в азиатские страны, особенно в Китай.

Несмотря на мою искреннюю симпатию к синьору Поло, должен признать, что это была «случайность», а его заслуга состояла в том, что он обладал потрясающей памятью. В отличие от него, два века спустя другой итальянец совершил подвиг, который сделал его бессмертным: Христофор Колумб[46]. Нам внушают, что оба они – национальная гордость, не объясняя при этом, что если венецианец был носителем этического видения мира, то генуэзец, напротив, представлял хищническое, колониальное и империалистическое начало. Для империи Мин было к лучшему, что Христофор Колумб случайно открыл Америку, ведь его целью были сокровища Китая и мифические золотые крыши Японии.

На фоне туманного, сумеречного европейского Средневековья труд Марко Поло представляет собой революционную провокацию, пусть и с запоздалым детонатором. На самом деле пройдет не менее двух столетий, прежде чем Il Milione[47] станет своего рода отмычкой для насильственного «открытия» мира.

История – это удивительное сплетение случайностей, каждая из которых независима, но при этом тесно взаимосвязана и переплетена с другими. Марко Поло – одна из таких случайностей, как и многие другие. Его заточение в Генуе – случайность, как и встреча в темнице с Рустикелло[48] из Пизы. Из этих случайностей, опять же волею случая, рождается знаменитая книга. Необходимая прелюдия к исторической увертюре.

Чтобы понять истинное значение «Il Milione», необходимо представить Европу начала XIV века. В течение почти тысячелетия континент опустошали набеги варваров из Северной Европы. Великая империя Цезарей с центром в Италии пережила глубокие травмы и радикальные разрушения: греко-латинская цивилизация была почти полностью стерта с лица земли иконоборческим пылом, и Европа погрузилась в долгую варварскую ночь. Жажда знаний, которая когда-то вдохновляла греков и римлян, сменилась окаменелым невежеством. Первой жертвой стала география.

Суеверия, страхи, внушаемые временной властью церкви, детская ксенофобия по отношению к приходящим в упадок расам, скудость ума и средств – все это способствовало пугающему регрессу так называемого цивилизованного мира. Однако география была фундаментальной наукой как для греков, так и для римлян. Ее стратегический упадок был пропорционален культурному распаду, произошедшему в разоренном средневековом сознании.

Большая ответственность за этот регресс географической науки лежит, как я уже говорил, на вмешательстве католической церкви, которая считала, что может заменить географию Библией и ее толкованием. К мракобесию, принесенному варварами, добавилось мракобесие церковных иерархов, заинтересованных в укреплении своего влияния и, следовательно, власти.

Марко Поло имел несчастье родиться в эпоху культурной непросвященности, в историческом контексте, враждебном к новизне, знаниям и приключениям. Ментальные категории его современников, и его самого, были сформированы необузданным невежеством, подпитываемым коллективной интеллектуальной ленью. Существовало только то, что было известно; все остальное было предрассудками.

Ни одна географическая карта VII–XIII веков, которую по сей день можно найти в музеях и библиотеках, не дает представления о том, какими могли быть земли за Уралом и Гангом. Никто не осмеливался выйти за эти общепринятые «границы» из-за умственного оцепенения: пустоту называли Terra incognita[49], всегда ассоциируя ее с образом подземного мира, из недр которого выходят жуткие демоны и страшные чудовища.

Китайские «Анналы Западной Хань», подтвержденные археологическими находками, свидетельствуют о том, что несколько сотен римских легионеров, попавших в плен к парфянам после битвы при Карре в 53 году до н. э., сначала сдались конфедерации племен Сюнну, а затем китайцам. В конце I века до н. э. они основали римский город Лицзянь в северной Ганьсу. Но это еще не все: обнаружение останков египетской колесницы на раскопках близ Эдо, современного Токио, могло бы стать удивительным доказательством того, что древние египтяне, по крайней мере за три тысячелетия до Марко Поло, достигли Азии (возможно, даже Японии), так же как они, предположительно, добрались до Южной Америки, повлияв на цивилизации доколумбовой эпохи.

Отказавшись от географии как от науки прогресса, средневековая Европа регрессировала по сравнению с древними цивилизациями, и особенно по сравнению с арабами, которые, напротив, в те же века избрали ее стержневой наукой наряду с астрономией.

Этот огромный исторический пробел замедлил ход цивилизации; умственный застой сохранялся даже после публикации «Книги чудес света». На протяжении еще двух столетий географы XIV и XV веков игнорировали этот труд, считая его недостоверным или даже не имея возможности его прочесть. Лишь в Каталонском атласе[50] 1375 года книга была взята в расчет, в нем была предпринята попытка заполнить пустоту, которую оставили за Уралом и Гангом картографы предыдущих веков. И это было не случайно: Испания в то время начинала зарождаться как европейская держава.

Слепой догматизм западной средневековой мысли не только не позволил воспользоваться ценными сведениями, изложенными в «Il Milione» Марко Поло, но и не принял во внимание отчеты о путешествиях некоторых его авантюрных предшественников, среди которых были два монаха-миссионера: итальянец Иоанн де Плано Карпини, отправившийся из Лиона в 1245 году с письмом Папы Римского «к Королю и народу Тартар», и фламандец Вильгельм Рубрук, направленный в Тартарию в 1253 году по поручению короля Франции. Также были проигнорированы сведения из знаменитой Книги Сулеймана 851 года и книги арабского путешественника Абу-Заид-аль-Хасана, опубликованной в 878 году.

В то время как труды арабов могли показаться экзотичными и устаревшими, то работы этих двух миссионеров представляются более достоверными, чем повествования Марко Поло. Путешествия Иоанна де Плано Карпини и Вильгельма Рубрука свидетельствуют о заинтересованности Римской церкви в установлении властных отношений с Великим ханом монголов, безусловно, с целью защиты христианского мира, которому в то время объективно угрожала монгольская военная экспансия.

Однако отчет итальянского монаха должен был оставаться в тайне, не внося вклад в научное понимание географии. По сути, это была «политическая» миссия с целью убедить монгольского правителя заключить мирный договор с Папой Римским, а не исследование неизведанных земель. Поэтому, текст предназначался не для широкой публики, а для внутреннего пользования церковью.

То же касается и отчета Вильгельма Рубрука, посланника к Великому хану от короля Франции Людовика IX Святого[51], движимого скорее ужасом перед татаро-монгольскими нападениями на христианскую Европу, чем стремлением к власти и союзу.

И снова путешествие и книга Марко Поло выделяются как случай, оторванный от контекста своего времени, не в последнюю очередь потому, что родной город Марко Поло, Венеция, уже тогда был исключением по сравнению с остальной Европой. Поэтому стоит задаться вопросом, мог ли другой «случай Марко Поло» произойти в иное время, в другом городе или даже в другой стране, кроме Италии.

Ответить на этот вопрос сложно, а может, и невозможно. Но несомненно, что венецианская специфика XIII века признается историей повсеместно. В эпоху общей политической косности, явно обуславливающей и принижающей культуру, Венеция была исключением, уже тогда находясь в авангарде. Это республика, чья сила исходила от моря, торговли, путешествий, приключений. Таким образом, Марко Поло и Венеция – два идеально подходящих друг другу случая, оба причастные к тому далекому корню светлой латинской цивилизации, уничтоженной варварами, но, очевидно, все еще тлеющей под пеплом.

Венеция – это еще и пример светскости, свободы от религиозных устоев, современности по сравнению с городами и государствами, которыми управляли недалекие правители или папская власть. В контексте XIII века такой статус Венеции был поистине уникальным и во многом схожим с положением других итальянских приморских городов-республик. Это была попытка вырваться из культурной изоляции, в которую погрузилась варварская Европа, внутренний бунт потомков искалеченной, но не полностью уничтоженной цивилизации.

Однако Венеция, как и другие итальянские морские республики, восставшие против средневекового мракобесия, была отягощена долгим мраком политической и социальной ночи, окутавшей Европу суеверными догмами. Любой, кто осмеливается выйти за границы, установленные невежеством, считается чуть ли не опасным иконоборцем, безумным бунтарем, страшным еретиком. Всю свою жизнь Марко Поло подвергался подобным обвинениям. Несмотря на то, что его книгу жадно читали при княжеских дворах, в лучшем случае его воспринимали лишь как добродушного «сказочника». И все же искра любопытства в сонной и затуманенной Европе начала XIV века была зажжена.

Марко Поло просто выполнял свой невольный исторический долг, рассказывая о том, что он видел, слышал и пережил. Чудеса тех земель, которые другие называли неведомыми, для него были простыми истинами: это были края, по которым он странствовал, земли, где он останавливался и находил приют, дружественные территории среди гостеприимных народов.

Его доверие к Великому хану Хубилаю[52], его любознательное внимание ко всему увиденному, но прежде всего – его восхищение великой Империей, принимавшей его на протяжении 17 лет, сделали его самым искренним символом связи между Западом и Востоком.

Можно спорить о причинах, побудивших написать эту книгу: то ли из страха перед заточением, то ли в попытке скорее вырваться на свободу, поразив генуэзцев своими знаниями и рассказами. Безусловно, Рустикелло, проведший в тюрьме четырнадцать лет и к тому времени оставшийся одним из немногих выживших после разгрома пизанцев при Мелории[53], должен был увидеть в этих историях шанс на долгожданное освобождение.

По тем или иным причинам можно с уверенностью утверждать, что «Книга чудес света» мессира Марко Поло, какими бы фантазиями ни дополнял ее искусный Рустикелло и что бы ни говорили критики, остается повествованием о его реальных приключениях.

В действительности, существует английская школа мысли, отрицающая путешествие Марко Поло ко двору столицы Ханбалыка[54] и, следовательно, его странствия по Китаю и Манги[55], двум огромным регионам, составлявшим в то время Китайскую империю. Согласно этой школе, Марко Поло никогда не выезжал за пределы Персии, а все, о чем он поведал в своей книге, является лишь информацией, почерпнутой от персидских путешественников, если вообще не вопиющим плагиатом двух уже упомянутых арабских книг IX века.

Аргумент англичан заключается в предполагаемом отсутствии конкретных документов, подтверждающих путешествие Марко Поло, что порождает споры о подлинности его книги.

Однако, несмотря на утверждения некоторых английских историков, существуют документы, которые с полным основанием подтверждают истинность его слов. Защита Марко Поло и «Il Milione» не входит в мои обязанности, поскольку они способны защитить себя сами и при необходимости найдут множество защитников по всему миру. Тем не менее, в знаменитой английской школе исследований Поло прослеживается попытка скрыть иное отношение к истории. Печально известный британский дух завоевания, предвестник империализма и колониализма, породил персонажей, сильно отличающихся от Марко Поло: воинов-завоевателей, торговцев-колонизаторов, пиратов, захватывающих чужие империи, а не свободных путешественников республики, стремящихся к распространению знаний и культуры.

Действительно, если взглянуть на Европу того времени, то вполне логично, что Марко Поло мог быть только итальянцем. В разгар эпохи Возрождения, когда англичане, испанцы, французы и португальцы занимались грабежами, Венеция отправляла посольства по всему миру, а Флоренция привлекала художников и основывала банки по всей Европе.

Но, как ни парадоксально, существует и обратная сторона медали, которая и составляет суть моего аргумента. За пределами Италии книга Марко Поло превратилась в инструмент агрессии для алчных завоевателей. Если в течение двух столетий она покоилась в библиотеках избранных, то начиная с середины XV века, Il Milione подстегивала амбиции правителей небольших, обедневших европейских королевств.

Подробные описания огромных богатств Катая и Манги, особенно золотых крыш Чипангу, распаляли жадность королей Испании, Португалии, Англии и Франции. В Европе на закате Средневековья разгорелся порочный огонь колониализма, распространилась доктрина завоевания, жажда завладеть чужими сокровищами стала законом правления, правилом новой морали.

Мир перестал быть плоским и стал круглым, и это необходимо было доказать безрассудными походами. Ажиотаж, вызванный сказочными историями Марко Поло, открыл новые горизонты ранее неизвестных стран. «Миллион» раскрыл существование необъятных богатств, империи Великого Хана, оплачиваемой всем, что она имеет, – практически всем. Читатель превратил «Книгу чудес» в идеальное руководство для отважных искателей легендарных и давно забытых сокровищ.

Зарождается новое искусство – картография, возрождается интерес к неизведанному, к далеким землям и границам. Люди безрассудно устремляются в море, Европа пускается в кругосветные плавания, получая щедрую плату за свои знания. Великий океан, омывающий неведомые земли, оставался таким же загадочным, как и для римлян пятнадцатью веками ранее. Ни Атлантический, ни Индийский океаны не считались настоящими океанами – само это слово звучало таинственно, как и существование Тихого океана. Новости о походах викингов не достигали сонных дворов того времени. Мир по-прежнему оставался таким, каким его знали древние, – миром неизменных карт, не выходивших за Геркулесовы столбы[56], за Гибралтар.

Мало кто осознавал, что история человечества стоит на пороге эпохального перелома. Впереди было много того, что только предстояло открыть, узнать, исследовать. Конец античной эпохи остался позади, когда три крошечные каравеллы, столкнувшиеся с неизвестностью океана, открыли современную эру, болезненный переход от мрака Средневековья к свету Возрождения. Но какова была цена для невинных народов Нового Света!

Христофор Колумб и век хищников

В то время как Италия погружалась в великое культурное возрождение Ренессанса в попытках восстановиться от варварства и дремучести Средневековья через возвращение господства духа, искусства, мудрости и благородства в правлении, остальная Европа поддалась соблазну мирового господства и порабощения слабых. Строились флоты, создавались армии завоевателей, накапливался порох, возрождалось вооруженное пиратство, готовое грабить неизведанные земли, о которых так захватывающе рассказывал Марко Поло. Послание о знаниях и уважении к разнообразию, проповедуемое в «Il Milione», превратилось в инструмент для грабежа.

Очарованный чтением об этих чудесах и движимый духом культурного авантюризма, продиктованного его теорией о шарообразности Земли, другой итальянец, Христофор Колумб, с любопытством пытается достичь золотых крыш Чипангу, описанных автором знаменитой книги, но так и не сможет их увидеть. Итак, за пределами Китая есть еще одна земля, которую нужно исследовать, и если Земля круглая, то ее можно легко достичь с Запада, согласно знаменитой фразе «Искать Восток на Западе».

Любопытство, вдохновленное «Книгой чудес света», и стремление доказать свою научную теорию, которая могла бы открыть новые удобные морские пути, побудили Колумба стать наемником для тех, кто был готов финансировать его авантюру. Для достижения своей цели он использовал единственное оружие, способное принести ему победу: человеческую жадность. Если его предприятие увенчается успехом – в чем он был уверен – все золото Чипангу будет поделено с монархом, который предоставит ему флот.

Так и случилось, однако вместо Чипангу Христофор Колумб неожиданно открыл Америку. Эта история хорошо известна, но она наводит на некоторые размышления, связанные с венецианским путешественником.

Если «Il Milione» и была написана случайно, то уж точно не случайно ее прочитал генуэзский мореплаватель. Жаждущий новых знаний, он читал все, что было доступно в то время. Легенда о Марко Поло была широко известна при дворах XV века, каждый князь и правитель хранил в своей библиотеке экземпляр знаменитой «Книги чудес».

Несомненно, главной движущей силой Колумба была жажда приключений, но и европейская завоевательная культура его времени была ему не чужда. Начиная с захватывающих рассказов Марко Поло, Колумб мимоходом увидел и поддержал великое дело колониализма при испанском дворе. Богатства сказочного Востока будоражили умы того века. Арабские мореплаватели привозили из Китая в Средиземноморье шелк, фарфор и нефрит. Монголы, отброшенные за Великую стену, уступили трон Поднебесной славной китайской династии Мин. Так что Марко Поло был прав: за неизведанными землями лежит империя богатства, а за ней – другая, где города увенчаны крышами из чистого золота – Япония.

География вновь становится ведущей наукой, служащей теперь не только знаниям, но и завоеваниям. Европейские картографы соревнуются в искусстве заполнения «пустот» за Уралом и Гангом, книга Марко Поло предоставляет точные координаты, достоверную информацию. Реконкисты[57], Иоанн де Плано Карпини и Вильгельм Рубрук также служат великому делу европейского неоколониализма. Если агрессия против Китая откладывается на несколько сотен лет, то это опять же случайность: произошло открытие Америки.

Как минимум на протяжении трех столетий Новый Свет втягивал великие европейские державы в войну и разделение сфер влияния по всей Атлантике. Захватить, убить, уничтожить: Испания, Англия и Франция, а вслед за ними Голландия и Португалия отправились покорять мир. История в этот момент уже не случайность, а горькая реальность, обнажившая темные человеческие инстинкты.

Оковы рабства возвращаются. Беззащитные народы с примитивным вооружением порабощаются, истребляются, уничтожаются. Извращения торжествуют, им потворствует и церковь, которая в своем стремлении обратить неверных и не отказаться от пышного пиршества протягивает руку помощи кровожадным завоевателям, за исключением нескольких святых миссионеров, пытающихся смягчить ужасы, творимые их единоверцами. А ведь Средневековье было веком идиллии и цивилизации.

Фигура Марко Поло – любознательного путешественника, уважающего чужое достоинство, мягкого и незлобивого, – удивительно похожа на героя-францисканца[58]. В его чарующих рассказах о подлинных и в то же время невероятных вещах, которые он видел, в стремлении поразить слушателей, в желании поделиться незабываемыми и неповторимыми приключениями, пережитыми под бескрайними небесами Азии, а также, возможно, в острой тоске по тем далеким землям, которые он никогда больше не увидит, таился коварный зародыш алчной жадности будущих читателей.

Действительно, ни одна книга до «Il Milione» не вызывала такого мощного желания познать мир и спровоцировать в европейском обществе беспрецедентную эпидемию колониализма. С открытием Америки в судьбоносном 1492 году XV век завершился чередой завоеваний и грабежей. Новый Свет был подвергнут небывалой жестокости, применялись невиданные ранее методы массового уничтожения. Завоевательная гонка шла на скорость: кто первым прибудет, тот и захватит земли, народы и сокровища. Такова парадоксальная логика колониализма, который, после насильственного завоевания, превращается в империализм – доктрину мирового доминирования, эксплуатации богатств, господства и контроля над торговыми путями.

Новый век, открывающий так называемую современную эпоху, стал сокрушительным расцветом для американских цивилизаций. Неистовые поиски Эльдорадо – мифической золотой империи, описанной Марко Поло, которая, по мнению испанцев, находилась где-то в глубинах Южной Америки, – погнали армии конкистадоров в непроходимые леса и высокие Анды. Всего за несколько десятилетий роскошные царства майя и ацтеков были стерты с лица земли вандальной яростью новых варваров из просвещенной и христианской Европы – Испании. Золото, и только золото, стало единственной целью экспедиций через Атлантику – экспедиций жестоких армий, подчиняющихся единственному принципу: грабежу. Имена Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро и сегодня звучат зловеще.

«Книга чудес света» стала искрой, запустившей беспрецедентное насилие. Та самая Европа, которая в конце XIII века отправляла на Восток послов знания и мира, в начале XVI века направила на Запад послов грабежа и войны. Трагедия, обрушившаяся на процветающие индо-американские цивилизации, была настолько разрушительной, что они не выдержали ударов завоевателей. Всего за несколько десятилетий целый континент превратился в огромную колонию: разорение было всеобъемлющим, и его последствия ощущаются даже сегодня, спустя полтысячелетия.

Возможно, историки недооценивают степень влияния сведений, содержащихся в Il Milione. Конечно, не стоит обвинять Марко Поло или возлагать на него посмертную ответственность, однако это не умаляет факта, что его отчеты о путешествиях способствовали зарождению новой европейской колониальной и империалистической доктрины. Стоит также отметить, что между средневековым мракобесием его эпохи и новым варварством колониальных завоеваний, последовавших за открытием Америки, его личность снова выделяется на фоне безжизненного ландшафта того времени.

Марко Поло, безусловно, является самым ярким примером посланника знаний и мира, распространителя новостей, почти журналиста ante litteram[59], выступающего связующим звеном между неизведанными друг другом мирами и народами.

В его путешествии нет ничего героического; это приключение купца, который с добродушием идет навстречу судьбе, приспосабливаясь к обстоятельствам, от самых враждебных до самых благоприятных, запечатлевая в своей обширной памяти все увиденное без предвзятости и презрения, с миролюбивым добродушием умного человека, жаждущего знаний.

Будучи инструментом любопытства или хищного азарта, его книга остается невредимой. В истории она оказала неоценимую услугу в познании такой значимой части мира, как Китай, и окружающих его территорий, вобравших в себя китайскую цивилизацию. Нам придется дождаться путешественников XVIII и даже XIX и XX веков, чтобы расширить знания о великой Срединной империи. На протяжении пяти веков «Книга чудес света» была единственным источником информации для Запада о стране, имеющей столь важное стратегическое значение и столь важную роль в мировой истории. И сегодня эта книга вызывает живейшее любопытство и интерес, зажигая в нас стремление к миру, который до сих пор остается неизвестным, непонятым или плохо изученным.

Несмотря на то, что «Книга чудес света», вопреки своему замыслу, пробудила завоевательный дух европейцев, она также помогла сблизить два далеких и во многом диаметрально противоположных мира. Урок, который мы можем извлечь из этого, заключается в том, что невежество порождает подозрительность и расистский фанатизм, в то время как знание способствует диалогу и располагает к дружбе. Главная ценность этого произведения заключается именно в следующем: таинственный Восток, которого так боялись и считали логовом демонов, благодаря Марко Поло предстает в своем истинном, человеческом облике. Впервые империя Великого хана показана как великая цивилизованная держава, а китайцы – как трудолюбивый, эмансипированный и культурно развитый народ; их столица, легендарный Ханбалык, описывается как город необычайной красоты, равно как и многие другие – от Янчжоу до Сучжоу, от Ханчжоу до Нанкина.

Благодаря книге Марко Поло Китай наконец обретает облик великого государства, населенного усердными людьми, уважающими законы своего правителя. Его описания превращают эту неизвестную землю в нечто знакомое, в обитель развитой цивилизации, систему роскошного рынка. Именно этот образ будет заимствован в будущем, и именно он вдохновит Вольтера в XVIII веке написать в «Эссе о нравах и духе народов», что Китайская империя является примером хорошей социальной и политической организации, выделяя мандаринскую систему экзаменов как высший образец культурной и правовой демократии.

А что же Италия? На протяжении семи столетий она была в долгу перед своим знаменитым путешественником, испытывая естественную симпатию к Китаю. По правде говоря, это была не единственная заслуга Марко Поло: помимо малоизвестных миссионеров, нельзя забывать о Маттео Риччи[60] и Джузеппе Кастильоне[61], которые сумели полностью проникнуться духом этой цивилизации.

Конечно, по сравнению с другими народами, мы имеем привилегию быть соотечественниками Марко Поло, который в своей «Книге чудес света» обобщил культурное и человеческое отношение, в конечном счете свойственное итальянскому характеру: открытость и уважение, терпимость и стремление к интеграции. В европейской истории просвещенный купец – это итальянский купец, хорошо знакомый с традициями конфуцианского меркантилизма.

Марко Поло обнаружил в Китае ту предрасположенность к обмену товарами, культурами и знаниями, которая позже стала основой итальянского Ренессанса. Не случайно эти связи проходили через Италию, идеально сочетаясь с Китаем. Уже во времена Римской империи, когда Китай был объединен императором Цинь Шихуанди, начались попытки сближения и торговли по Шелковому пути. За два века до нашей эры между Римом и Чанъанем зародилась связь – возможно, это было взаимопонимание между двумя великими древними империями, стремящимися противостоять угрозе от сарматских варваров[62]. И неудивительно, что Шелковый путь соединил два крайних полюса – китайский Чанъань и Рим, а затем и итальянскую Венецию.

Но на этом сходство между древним Китаем и древней Италией не заканчивается. Если Цинь Шихуанди построил Великую Китайскую стену, чтобы защитить свои земли от набегов кочевых народов северных степей, то император Адриан возвел знаменитый вал в Британии[63], на самой дальней границе Римской империи, чтобы отразить угрозу варваров-шотландцев.

Совпадение исторических событий или одинаковые действия великих цивилизаций, достигших высокого уровня развития? Как бы то ни было, эти параллели свидетельствуют о некоем родстве, общности мышления, а в современных терминах – даже о своеобразном чутье.

Марко Поло – наследник этого древнего чутья. Ему посчастливилось укрепить его за долгие годы пребывания в стране, язык, обычаи и менталитет которой он впитал в себя. Его отличие от всех других путешественников состоит в том, что он стал другом великого хана Хубилая, завоевал его доверие, служил ему преданно и удостоился его благосклонности. Поэтому он гораздо больше, чем просто путешественник и купец: он – новый человек Запада, свободный от предрассудков своего времени и открытый приключениям. Внимательным и любопытным взглядом Марко Поло наблюдает за всем новым, ценит это, пробует на вкус с космополитической утонченностью, избирает Китай своей новой родиной, реализует свои страсти, погружаясь в китайскую жизнь, но при этом не забывает о далекой Венеции. Его последняя внутренняя борьба – между желанием остаться и вернуться, ведь он любит оба города, Ханбалык и Венецию, два полюса его вселенной.

Подлинная новизна «Книги чудес света» кроется в выходе за узкие рамки маленькой, склочной родины в необъятные просторы, к которым устремляется изумленное человечество, чтобы открыть неведомое – новые земли, новые народы, осознать, что те, кто живет вдали от нас, вовсе не плохи, а зачастую даже лучше нас. Они могут научить нас бесчисленному множеству вещей, о которых мы и не подозревали, приоткрыть новые горизонты науки и даже поразить своей экзистенциальной безмятежностью.

С одной стороны, книга разжигает колониальные и империалистические аппетиты, порожденные культурой постварварского, но все еще варварского в культурном плане Запада, во многом антиэллинистического и антилатинского. С другой стороны, «Книга чудес света» – это подготовка интернационализма, который расцветет лишь в конце XX века. Ее предвидение пророческое: на страницах книги сегодня, более чем когда-либо, возникает образ современного купца, путешественника XXI столетия.

Исключительность Марко Поло – в его способе взаимодействия с миром – он завоеватель знаний и технологий, а не империй и богатств. В его беспрепятственных пересечениях Азии кроется что-то чудесное, и вся его история чудесна: его рождение в этом городе, путешествия отца и дяди, их возвращение и новый отъезд с Марко в детстве, преодоление тысячи превратностей и опасностей, прибытие ко двору Великого хана, дружба с государем, долгое пребывание в империи, пока он не получил должности, пользующиеся доверием и авторитетом, опасное возвращение, участие в войне Венеции против Генуи, пленение и заключение в тюрьму, встреча в одной камере с Рустикелло, идея написать книгу, любопытство генуэзцев, освобождение, возвращение в Венецию и спокойная старость, полная ностальгии и воспоминаний.

Так, по счастливому стечению обстоятельств, эта замечательная книга дошла до нас и стала частью великих загадок человеческой истории. Если бы не случайная встреча с пизанским писателем, мы никогда не получили бы «Книгу чудес света» и не узнали о существовании ее автора, как до сих пор ничего не знаем о многочисленных безызвестных путешественниках, не только венецианцах, которые до и после него отправлялись в те же края в поисках приключений и удачи.

Марко Поло был одним из тех, кому посчастливилось вернуться и надиктовать свои воспоминания, которые иначе канули бы в Лету, и о нем самом ничего не было бы известно. В отличие от многих безымянных странников и купцов прошлого, его история стала символом дружбы между народами, предвестником нового мира, который все мы ожидаем.

Ценность его свидетельств необычайна, благодаря их исключительной уникальности, что делает их еще более притягательными для нас спустя семь веков. Именно по этим причинам я считаю историю Марко Поло и его книги удивительным случаем, предопределенным судьбой, как и все события, большие и малые, составляющие историю человечества.

После более чем двадцатилетнего отсутствия в Венеции он стал возвышенным «неудачником». Мир «чудес» звал его обратно к своему ослепительному великолепию и роскоши. В ожидании невероятного «прохода» в Трапезунд или Акко[64] его жизнь протекала довольно уныло, он постоянно рассказывал об одних и тех же приключениях, извлекая из своей богатой памяти удивительные истории, которые прославили его как «мессира Мильоне», автора той книги, что бесконечно размножала чудеса, о которых стоило поведать.

Запретная империя

Наполеон первым осознал, что Китай станет великой державой будущего. Он предостерег своих современников: «Laissez dormir la Chine!»[65]. Однако англичане, португальцы и голландцы за сто пятьдесят лет до французов уже предпринимали попытки проникновения в Поднебесную с единственной целью – завладеть ее сокровищами. Великая «Несокрушимая империя», на протяжении более двадцати веков создававшая миф о своей исключительной цивилизации, была самой богатой страной мира.

Понять современный Китай невозможно, не зная его прошлого. Китай 2020 года во многом перекликается с великой империей Хань, которая уже двадцать веков назад стремилась вместе с кесарским Римом Цезарей создать преемственность политических, экономических и культурных союзов от Средиземного до Японского морей. Это «видение» впоследствии было воплощено Чингисханом и его наследниками, которые с помощью «Pax mongolica»[66] обеспечили долгий период плодотворных обменов вдоль Шелкового пути.

Сегодня проект «Новый шелковый путь» председателя КНР Си Цзиньпина связан с великой идеей создания европейского суперконтинента мира и процветания, которая на протяжении более двух тысячелетий вдохновляла народы Европы и Азии, затрагивая Африку, а в перспективе – Америку и Океанию. То, что казалось утопией, становится реальностью, пройдя через самые парадоксальные противоречия.

Между двумя мирами, Западом и Востоком, долгое время зачастую существовало драматическое непонимание. История полна болезненных и тревожных событий, предрассудков и жестокости, несправедливости и страданий. Китай, страдавший от несправедливости, сумел превратить эту историю в силу и даже первенство. Все это имеет смысл и должно быть честно объяснено. Чтобы понять сегодняшнюю мощь Китая, необходимо знать некоторые исторические координаты его прошлого, особенно в том, что касается его отношений с остальным миром.

Рим, 30 мая 1663 года. Трибунал Святой инквизиции разрешает публикацию книги о Китае, написанной священником, чьи взгляды невольно подрывали устои. Эта книга исторического значения представляла собой тонкое обвинение в адрес слепоты церкви по отношению к уже разгоревшемуся «китайскому вопросу». Ее автор – отец Даниэлло Бартоли[67], миссионер и официальный историк Общества Иисуса[68], неоднократно и безуспешно стремившийся отправиться в Поднебесную.

Китай, занимающий треть Азии, до сих пор является неисчерпаемым источником информации о Стране гибискуса в XVI и XVII веках и представляет собой горячую защиту выбора, сделанного отцом Маттео Риччи, сторонником признания уникальности китайской вселенной. Однако ответственность за неудачу в евангелизации Китая будет возложена на Римскую церковь, которая отвергла усилия Риччи, отрицая их достоверность, чтобы угодить мракобесию и ревности других миссионерских религиозных орденов, враждебных иезуитам. Иезуиты же, в отличие от них, с уважением относились к конфуцианским обрядам.

После Марко Поло, жившего всего тремя столетиями ранее, никому не удавалось подойти к Китаю с таким пониманием и деликатностью, как Маттео Риччи. Книгу Даниэлло Бартоли, представляющую собой не что иное, как архивную и документальную реконструкцию многочисленных отчетов «китайских иезуитов», можно также считать наиболее достоверной работой в отношении отчетов различных западных послов, достигавших двора в Пекине в те века. Иезуиты были самыми авторитетными свидетелями современной им китайской действительности, а после путешественников XIII и XIV веков они были единственными, кто с середины XVI до конца XVII века имел определенную свободу передвижения в пределах империи.

После середины XIV века, когда Китай был вновь завоеван династией Мин, Поднебесная значительно укрепила и расширила Великую стену. После эпохи великих морских открытий XV века Китай под властью Мин постепенно вновь замкнулся в себе, и лишь благодаря упорству иезуитских миссионеров Запад смог поддерживать контакты с этой загадочной страной. Именно по картам, составленным миссионерами в XVII веке, Европа в XVIII столетии вновь обратила свой взор на Китай и проложила торговые пути в поисках выгодных сделок.

Китайцы всегда гордились неприступностью своих земель, и с самого рождения им внушали уверенность, что нет в мире ничего прекраснее Китая – своего рода рая, куда стремятся попасть все варвары, желая завладеть его несметными сокровищами. Строжайшие законы запрещали въезд иностранцам, которых в народном воображении считали источником смуты и бед. С незапамятных времен среди китайцев ходило пророчество, что однажды Поднебесную завоюет народ белокожих людей в диковинных одеждах, прибывших к небесным берегам на вооруженных кораблях. Потому китайцы, подозрительные ко всему чужому, стали с недоверием относиться к послам, считая их шпионами, засланными для подготовки завоевания. Их заставляли путешествовать преимущественно ночью, а если днем, то в закрытых паланкинах; им запрещалось пользоваться картами для определения городов, которыми им, разумеется, не дозволялось владеть. Их запирали в строениях, называемых «домами для чужеземцев» – своего рода тюрьмах, окруженных высокими стенами и охраняемых вооруженными солдатами. А если они и выходили на улицу, то всегда в сопровождении мандаринов[69], разгонявших толпу бамбуковыми палками.

Что до «дома для иностранцев» в Пекине, то, как пишет отец Бартоли, содержащиеся в нем чужеземцы, включая послов и миссионеров, не покидали его стен, кроме как для аудиенций в Министерстве церемоний. И если для послов и их свиты жилища были едва пригодны, то «все прочее – это руины комнат, больше похожих на хлева, нежели на человеческое жилье, черные и зловонные, полуразрушенные, без окон, без выходов, без стульев и без кроватей».

Так и отец Риччи, прибыв в Пекин в 1601 году, был заключен в тюрьму, пока в дело лично не вмешался мандарин, который после допроса, впечатленный его ученостью, посоветовал написать прошение императору, чтобы получить свободу передвижения по городу. Так и случилось.

Добиться, подобно Маттео Риччи, возможности постоянно пребывать в Пекине в начале XVII века было почти чудом, учитывая, что поднебесная столица была закрыта для всех иностранцев. Наконец, отец Бартоли отмечает, что страх, будучи лучшим советчиком благоразумия, научил китайцев: нет иного способа защититься от чужеземцев, кроме как не пускать их в город.

Даже в конце XVIII века Запад обладал довольно скудными сведениями о географии Китая. Карты Империи лишь в некоторой степени отражали реальность, их границы были размыты и неточны. Корея долгое время считалась островом, а Тартария представлялась своего рода «Terra incognita», простирающейся до полярных островов. Города, за исключением Пекина, для которого иезуиты составили достаточно правдоподобные карты, наносились на квадраты примерно, без каких-либо ориентиров, кроме, возможно, близости реки или горных хребтов.

Представления о городах создавались по рисункам, основанным главным образом на рассказах или воспоминаниях немногочисленных путешественников. Эти образы всегда были однотипными: один вариант для равнинных городов, другой – для морских или речных портов. Ярким примером служат первые наивные «городские портреты», опубликованные в «Отчете» голландца Йохана Нейхофа, которые позже воспроизводились в различных гравюрах французских, английских и итальянских переводов, изданных в середине XVIII века.

Таким образом, несмотря на то, что о существовании Поднебесной известно с древнейших времен, вплоть до XVIII века она оставалась для европейцев смесью сказочного и мифического. После «Книги чудес света» Марко Поло и до бурного роста публикаций в XVIII веке, среди которых выделяется ценнейшая «Общая история путешествий», напечатанная в Венеции в 1753 году, о Китае почти ничего не было слышно, что лишь усиливало его загадочность.

Поистине удивительно, что прошло более двух столетий, прежде чем Запад узнал о существовании за пределами азиатских пустынь огромной империи, воплощающей высокую цивилизацию. Однако после короткого, менее века, периода монгольской эпопеи Китай вновь погрузился во тьму, словно великая Страна чудес растворилась в небытии. В свою очередь, два столетия, прошедшие от Марко Поло до Христофора Колумба, казалось, вернули Европу в некое невинное невежество, а может быть, в умышленное забвение. Любопытство, всегда толкавшее человека выйти за пределы собственных границ и отважиться исследовать неизведанное, в эпоху Возрождения будто угасло. Хорошо, если не навсегда.

Таинственное Королевство шелка

Торговля шелком еще с древности принесла Западу славу великой империи Дальнего Востока. Сиры (жители древнего государства Серес, родины шелка, то есть китайцы), о которых упоминает Гораций[70], отправили послов к Августу[71] в I веке до н. э. Греческий историк Арриан[72] во II веке говорит о сини, или тини, из чьих областей стекались шелка, которые затем обрабатывались в Бактрии (Бухаре). Индийцы, персы и арабы издавна вели торговлю шелком с южными районами Китая, а в 94 году н. э. император Хэ[73] из династии Хань, стремясь установить дружеские отношения с западным миром, отправил одного из своих министров с посольством в далекую Аравию.

Некоторые ученые прошлого утверждали, что святой Фома[74] проповедовал христианство в Китае, однако в XIX веке это предположение было опровергнуто из-за отсутствия документальных свидетельств. В действительности не само христианство, а несторианская ересь проникла в Китай и распространялась там с определенным успехом. В 1625 году свиты Гэ обнаружили в Сиане знаменитую несторианскую стелу, датированную 635 годом – временем правления Тай-цзуна[75], правителя династии Тан, который с интересом относился ко всем религиям.

Доподлинно известно, что во второй половине II века Марк Аврелий[76], желая заполучить высококачественные шелковые ткани, отправил посольство в Царство Шелка. Однако неясно, добралось ли оно до Китая, или же император получил драгоценную ткань от персов, выступавших в то время посредниками между Римской империей и Поднебесной. Арнобий[77] в IV веке упоминает серов среди народов, принявших христианство, а Феофилакт Симокатта[78], писатель начала VII века, повествуя о покорении аваров турками в 597 году, рассказывает о союзе с далеким царством Тогас, правитель которого носил титул Тай-сан, «Сын Неба».

Это было весьма отдаленное царство, славившееся отсутствием внутренних раздоров благодаря наследственной преемственности князей, справедливым законам и миролюбию жителей. Светлокожие обитатели этой страны занимались разведением шелковичных червей, что приносило им немалую прибыль. Царство пересекали две великие реки, а столицей являлся город Хубдан. Ныне известно, что народы Центральной Азии в ту эпоху называли древнюю столицу Чанъань (современный Сиань) именно этим именем, а значит, та самая вожделенная империя была не чем иным, как Китаем эпохи Тан.

В VIII–IX веках учение Мухаммеда восторжествовало от Африки до Индии, и победоносные знамена мусульман достигли границ Китая. Вера Аллаха проникла в западные регионы Поднебесной, а затем распространилась повсеместно.

В 850–877 годах арабская миссия во главе с купцом Сулайманом из Басры совершила путешествие в Китай, о чем свидетельствует важный анонимный отчет, хранящийся в Национальной библиотеке Парижа: «Известия из Китая и Индии». В нем впервые упоминается использование чая: «Император оставляет себе доходы от соли и некой травы, которую жители заваривают в кипятке и продают в огромных количествах, получая весьма значительную прибыль».

Я лишь вкратце упомяну о монгольском завоевании Китая и установлении династии Юань в XIII–XIV веках, когда торговые и политические контакты между империей великого хана и Западом настолько активизировались, что самым оживленным маршрутом той эпохи, несомненно, стал Шелковый путь.

Задолго до Марко Поло и Одорико Фриульского[79] многие отважные путешественники отправлялись с Запада в далекий и загадочный Ханбалык, ныне известный как Пекин. Араб Ибн Баттута[80] оставил нам увлекательный дневник, в котором, помимо прочего, повествует о диковинных бумажных деньгах и утверждает, что китайские джонки достигали индийского порта Каликут[81].

В первой половине XIII века папа Иннокентий IV первым задумался об отправке миссионеров в неведомые земли Тартарии и Китая. На Лионском соборе он провозгласил свой евангелический и политический замысел, и вскоре в Азию отправились священники-доминиканцы и младшие монахи ордена францисканцев.

Умбрийский монах Иоанн де Плано Карпини был назначен руководителем одной из этих миссий в 1246 году. Он был настолько поражен великолепием сокровищ тартарского двора и удивлен сходством буддийских и христианских обрядов, что предрек скорое обращение империи в истинную веру.

Людовик IX, король Франции, в 1252 году отправил в Ханбалык брата Вильгельма Рубрукского, которого там радушно приняли. Интерес к Китаю в христианской Европе XIII века был настолько велик, что папа Николай IV в 1288 году отправил Иоанна Монтекорвинского нести слово Божие в эти земли. Великий хан оказал ему столь теплый прием, что добрый монах смог обосноваться при дворе, возвести церковь и обратить в веру тысячи людей, включая монгольских князей. Успех был настолько значителен, что в 1314 году Климент V учредил архиепископскую кафедру Ханбалыка и назначил Иоанна Монтекорвинского первым епископом тартар и китайцев.

Несмотря на миссионерский пыл тех лет, практичные итальянские купцы быстро осознали важность торговли со Средней Азией и Китаем, который тогда именовали «Катаем». Многочисленные труды XIV и XV веков, включая любопытный трактат о торговле флорентийского банкира, купца и политика Франческо Бальдуччи Пеголотти, автора всеобъемлющего руководства по международной торговле в Евразии «Практика торговли», написанного в 1339–1340 годах, свидетельствуют о том, что территории между Черным морем и Тартарией были хорошо знакомы европейцам того времени.

С падением Монгольской империи в 1368 году и восшествием на престол династии Мин Китай вновь стал закрытой страной. Шелковый путь оказался перекрыт, южные порты закрыты, и Европа быстро забыла о Поднебесной. Но после открытия Америки изучение океанских просторов вошло в моду, наступила эпоха великих мореплавателей, и границы Старого Света раздвинулись в поисках быстрых и безопасных морских путей.

Спустя несколько лет после прохождения мыса Доброй Надежды, в 1516 году португальцы первыми достигли китайского побережья в районе Кантона[82] на судне, прекрасно оснащенном как для ведения боевых действий, так и для торговли.

Идея этого плавания принадлежала генерал-капитану Малакки Афонсу де Албукерки, который предвидел, что тот, кто первым создаст базу в Китае, долгое время будет обладать монополией на шелк, чай и фарфор – три товара, пользующиеся огромным спросом в Европе. Однако, как только португальцы прибыли в Кантон, китайские власти даже не позволили им сойти на берег, согласившись лишь на обмен товарами, и приказали немедленно покинуть порт.

Неудача не смутила предприимчивого преемника Албукерки, нового губернатора Индий Лопеса Суареса, который отправил уже не одно, а восемь судов под командованием Фернана Переса де Андраде. На борту находился Томаш Перейра, назначенный послом самим королем Эммануилом[83], а трюмы были заполнены подарками и письмами для императора Чжэнде. Как только флот показался в виду Кантона, его тут же окружили военные джонки и взяли под пристальное наблюдение, вынудив командующего укрыться в море за островом и вернуться лишь с двумя кораблями, которым разрешили причалить.

Подкупив китайцев подарками, португальцы получили разрешение добраться до Пекина, куда они прибыли в 1521 году. Однако их опередила весть о том, что тем временем остальные шесть кораблей были вынуждены блокировать порт, устроив канонаду Кантона. Китайцы успешно отразили нападение, заставив нападавших отступить, поэтому в Пекине дипломатическая делегация была немедленно арестована и впоследствии выслана. Попытка восстания была подавлена, а посол Перейра умер от пыток в тюрьме. В 1542 году они предприняли новую попытку, но были пойманы, жестоко избиты и брошены в тюрьму, после того как им отрубили большие пальцы – наказание за подозрение в воровстве.

Империя была настороже. Наглость португальцев возмутила императора Цзяцзина[84], который издал суровый указ, ограничивающий всю торговлю с иностранцами Кантоном, а неугодным лузитанам выделил остров Макао, расположенный неподалеку в устье Жемчужной реки.

Шел 1573 год, и на следующие 426 лет эта колония стала самым долговечным европейским владением в мире. Она прекратила свое существование лишь 20 декабря 1999 года.

После того как иностранные купцы успокоились и наконец, удовлетворенные тем, что укрепили свои позиции на краю империи, были готовы отправиться к близлежащим островам Японии, XVII век принес новую угрозу европейского торгового вторжения.

Голландцы стали первыми европейцами, «открывшими» Китай в начале XVII века. В 1607 году их корабли впервые бросили якорь в запретных водах Поднебесной. После неудачной попытки потеснить португальцев в Макао, «красноволосые», как прозвали их китайцы, высадились на Формозе[85] – острове, находившемся под влиянием Китая, но фактически оставленном без присмотра бдительными императорскими чиновниками. Формоза расположена напротив процветающей провинции Фуцзянь, недалеко от Чжэцзяна с его лакомым кусочком – портом Нинбо.

Это вызвало негодование со стороны португальцев и испанцев, которые увидели в голландском присутствии угрозу своим монополиям. Тем временем голландцы отправляют свое посольство на материк, в Пекин, где располагалась резиденция императора. Это был 1656 год, и прошло всего десять лет с момента восшествия на небесный трон новой маньчжурской династии[86].

Об этой дипломатической миссии нам известно довольно много благодаря Йохану Нейхофу, отправленному с ней в качестве летописца. Он составил богато иллюстрированный интересными, но не всегда достоверными гравюрами, отчет о путешествии. Поговаривают, что автор приправил европейскую реальность китайскими фантазиями, ведь, по его собственному признанию, голландцы что в Кантоне, что в Пекине никогда не покидали отведенных им покоев, где их учтиво держали взаперти.

Во французском издании отчета, вышедшем годом позже, редактор Тевенот признался, что намеренно не включил многие листы с изображениями китайских городов, обнаружив их несоответствие описаниям и заподозрив в них плод воображения Нейхофа. В конце концов Тевенот оправдался, заявив, что «все города Китая похожи друг на друга, так что достаточно увидеть один, чтобы считать, что видел их все».

Эта дипломатическая миссия не принесла результатов, и голландцев отправили обратно в Кантон, откуда они вернулись на свою базу на Формозе. Через несколько лет, в 1662 году, маньчжурский двор не смог собрать армию для захвата острова и окончательно изгнал «красноволосых» в море, вынудив их отступить в свою колонию в Батавии[87].

Были и другие попытки, но они оказались малоуспешными: в 1612 году король Дании Кристиан IV пытался создать специальную Комиссию Востока, в 1626 году король Швеции Густав Адольф издал указ, стимулирующий торговлю с Китаем, который так и не был реализован, а испанцы после завоевания Манилы стремились утвердить свое владычество на соседних Филиппинах, но потерпели неудачу.

Русские давно поддерживали связи с Китайской империей, ведь их сибирские территории граничили друг с другом. В 1655 году русское посольство прибыло ко двору в Пекине, но посланники царя отказались совершить девять поклонов, предписанных церемонией koutou (коутоу)[88]. Их тут же с позором выдворили и отправили восвояси. Петр I[89] в 1720 году снарядил второе посольство: московитский посланник Исмаилов всячески пытался избежать унизительных поклонов, но, чтобы быть принятым императором Канси[90], ему пришлось девять раз склониться до земли. Так Россия сумела оставить в Пекине своего представителя, хотя с ним обращались как с пленником и вскоре услали с караваном, идущим в Московию.

Русские не сдавались, и в 1806 году царь отправил новое посольство из пятисот человек. Но и эта попытка провалилась: посол Юрий Головкин наотрез отказался совершать ритуальные коутоу, и император Цзяцзин[91] велел изгнать все посольство.

Последними, но, как мы увидим, самыми опасными из всех, были англичане. Поднебесная всегда манила их, разжигая желание завоевать ее, как они покорили Индостан.

Лорд Клайв, губернатор Индии, не раз предлагал правительству Его Величества захватить Китай, чтобы расплатиться с государственным долгом Великобритании. Но в палате лордов у него нашлись ярые противники, и проект отложили в долгий ящик.

В конце XVI века королева Елизавета[92] снарядила в Китай три корабля с письмом Бенджамина Вуда для императора. Но миссия эта так и не достигла цели – все три судна попали в шторм и затонули.

В 1637 и 1664 годах англичане вновь пытались попасть в Китай: первой попытке помешал шторм, второй – происки португальцев. Лишь в 1685 году судну «Восторг» удалось пристать к берегу в Амое[93], но вскоре его вынудили убраться восвояси. Восемь лет спустя «Дефенс» причалил в Кантоне, но китайские власти тут же обложили его непомерными налогами. А когда случайный выстрел из ружья убил китайца, налог и вовсе утроился. Платить англичане отказались и ушли несолоно хлебавши. Лишь в 1727 году они вернулись в Кантон. Но этот порт не мог удовлетворить их экспансионистские аппетиты, им нужна была девственно чистая зона влияния, например, в Нинбо. И действительно, в 1755 году в этот порт вошел военный корабль, но мандарины (имперские чиновники в провинциях) немедленно конфисковали пушки, наложили огромный штраф и велели британцам больше никогда здесь не появляться. Экипаж арестовали, всячески унижали и отправили в Кантон, где сначала бросили за решетку, а потом, невзирая на протесты живших там иностранцев, отослали на родину на борту судна «Хорсендон».

Столкновение между двумя мирами было жестоким. Империя Драконов не желала видеть рядом чужеземцев, слепо веря в свое превосходство и не проявляя интереса к торговле с длинноносыми. Но неудачные попытки вторжения англичан не оправдали надежд придворных мандаринов.

Недостаточно было просто заключить в тюрьму нарушителей указов о высылке. Изгнание их из вожделенных портов и побережий не заставило англичан отказаться от планов новых вторжений. Вернувшись на родину, они размышляли, как наиболее эффективно выиграть партию и вернуться в воды Поднебесной, чтобы утолить жажду мести, но прежде всего – найти место для последней высадки.

Альтернативная цивилизация

Напряжение в стране нарастало, и китайцы не собирались уступать. Империя была закрыта для всех иностранцев, никто не мог ступить на ее землю, посольства были нежеланными гостями. Уступки Кантона и Макао должны были удовлетворить аппетиты торговцев, в том числе и китайских. Иначе множество голов полетело бы с плеч. Провокации европейцев не прекращались, и на протяжении всего XVIII века Британии предстояло вести жесткое перетягивание каната.

Ее могущество разрослось до неприличия, Англия господствовала на морях пяти континентов, только что завладела Австралией, но оставалась в стороне от сказочных дел с Китаем. Могущество португальцев было несоизмеримо с размерами далекой родины и реальными возможностями для колонизации. Торговля была почти полностью монополизирована ими, и Англия не могла этого допустить.

Поэтому в конце XVIII века король Георг III[94] предпринял последнюю мирную инициативу перед переходом к экспансии. Миссия была возложена на лорда Макартни, в сопровождении которого находились сэр Джордж Леонард Стонтон, его маленький сын Томас и семьсот человек, включая моряков, слуг, дипломатов, молодых аристократов, ученых, врачей, ботаников, художников, музыкантов и солдат. Эта разнообразная и живописная компания на трех кораблях – «Лев», «Индостан» и «Джеколл» – 26 сентября 1792 года отправилась в Пекин, не забыв также взять на борт нескольких ценных переводчиков, приглашенных из Китайского колледжа в Неаполе.

Сэр Стонтон вел подробный дневник этого путешествия, щедро иллюстрированный художниками на борту, и именно из него мы узнаем все подробности. Встреча с китайскими мандаринами была, мягко говоря, триумфальной: гостей беспрерывно угощали разнообразными блюдами и напитками, одаривали подарками и вниманием.

Караван лорда Макартни наконец достиг своей цели. Он проплыл вверх по реке Байхэ и прибыл в Пекин под звуки праздничного салюта. Однако император Цяньлун[95] находился не в столице, а в своей летней резиденции Джехоль, ныне известной как Чэндэ, расположенной на противоположном берегу реки Му. Пока британская миссия ожидала его прибытия, им предложили начать благоговейную практику коутоу, чтобы выразить свое почтение Трону Дракона.

Британские послы пытались избежать этого ритуала, но мандарины оставались непоколебимы. После долгих переговоров посол выразил готовность удовлетворить требования китайской стороны, при условии, что мандарин, равный ему по статусу, отдаст аналогичное почтение портрету короля Георга. Ответа он так и не дождался, но партия груза все же была переправлена через Великую Стену, чтобы предстать перед императором. Что касается коутоу, то, казалось, был найден достойный компромисс: отказавшись от поклонов перед портретом английского монарха, мандарины спросили у Макартни, каким образом он выражает уважение своему правителю. Тот ответил, что привык преклонять одно колено и с радостью сделал бы то же самое перед императором Китая. Однако китайский этикет требовал выполнения коутоу под угрозой провала миссии, и Макартни был вынужден согнуться и поклониться, прижавшись лбом к земле.

Встреча с Цяньлуном прошла в очень вежливой манере. Император преподнес свои дары и вернулся в Пекин, чтобы осмотреть подношения, врученные ему «данником» с Запада. Но приближалась зима, а англичане начали вызывать подозрения у китайских хозяев своим обременительным присутствием. Император дал понять послу, что, поскольку реки и море вот-вот замерзнут, делегации желательно покинуть Пекин. Он отправил ему письмо для царя и щедрые подарки – знак, что пора немедленно отбывать. Так делегация неохотно покинула Небесную столицу, ничего не добившись.

Миссия потерпела неудачу, и перед отъездом Макартни получил от мандарина, ставшего его другом, записку, в которой говорилось: «Китайцы воспринимают посольство лишь как визит для вручения подарков по случаю торжественного праздника, во время которого разрешено пребывание в стране. Среди множества посольств, принятых в прошлом и настоящем веке, не найдется ни одного, которое было бы допущено к более длительному пребыванию». В конце записки следовал совет – не задерживаться в Пекине.

Сопровожденные до самого Кантона, все англичане были вынуждены вернуться на свои корабли и отплыть обратно на запад. Их просьбы о торговле в Нинбо, Амое, Тяньцзине и других портах остались без внимания. В письме к королю Георгу император писал, что у Китая есть все и он ни в чем не нуждается, что его подарки были приняты как дань, однако он не видит для них применения, и напомнил, что английская торговля должна ограничиваться портом Кантон.

– Вы не должны огорчаться, – добавил Цяньлун. – Ведь я ясно предупредил вас. Так давайте же жить в мире и согласии, но прислушайтесь к моим словам.

По завершении этой безуспешной миссии английские газеты сообщили о радушном приеме, оказанном послу, утверждая, что император Китая гордится дружбой с Англией. В китайских изданиях же по всей империи распространилась новость, что «посол короля Запада прибыл издалека, чтобы выразить свое почтение Сыну Небес перед лицом своего Господа и воздать хвалу Его Небесному Величеству».

Новый век станет свидетелем решимости Великобритании подчинить себе Китай, ее готовности в течение нескольких десятилетий развязать две опустошительные войны на этих далеких, но самодостаточных землях. Британская хитрость спровоцирует агрессию со стороны других держав, включая Францию и Японию, а затем Россию и Германию. Но именно стремление британцев завладеть богатствами Китая приведет Поднебесную империю к катастрофе и краху, заразив страну опиумом, выращенным в индийской колонии. Эта позорная страница не только в истории Англии, но и всего Запада, символизирует порочный колониализм и расизм, и демонстрирует иллюзорное превосходство белой расы.

Почти пять веков Великая Запретная империя сопротивлялась высокомерию европейцев, отчаянно защищая свою независимость и гордое уединение. Великая стена, задуманная и возведенная за два века до нашей эры, и по сей день стоит как символ этого удивительного стремления Китая сохранить свою уникальность перед лицом остального мира.

История следует своей логике: иногда она стремительно движется вперед, подстегиваемая мощью оружия, а иногда медленно просачивается под влиянием вечной силы культуры, которая впоследствии формирует цивилизацию. Китай с древних времен ограждал себя от ужасов вторжений и заражений, которые могли последовать за алчностью иностранных народов. Европа торговли и завоеваний предоставила Китаю лишь несколько примеров понимания, уважения и дружбы (Марко Поло, Маттео Риччи и Джузеппе Кастильоне, трое из немногих итальянцев, которым удалось вызвать искреннее расположение к себе).

Запретная империя была отчасти открыта с восхищением и удивлением именно теми, кто был очарован альтернативой, которую представляла собой китайская цивилизация. К знаниям стремилось меньшинство, в том время как большинство путешественников были движимы алчностью и жаждой завоеваний.

Китайцы династий Мин и Цин не ошибались, полагая, что иностранные посольства скорее являются авангардом шпионов, чем истинными посланниками мира. Требования иностранцев, предъявляемые к китайскому престолу, всегда были однотипными, нарастали, как крещендо[96] коммерческой жадности, игнорируя законы и обычаи империи.

XVII век, безусловно, стал тем историческим моментом, когда Европа стремилась вновь включить Китай в круг своих интересов, начиная с необходимости элементарных знаний. Листая книги того времени, в основном посольские доклады, можно найти подтверждение современным западным предубеждениям. Книга Марко Поло и «Relatio» Одорика Фриульского выделяются среди прочих своим энтузиазмом, и можно с улыбкой простить многочисленные неточности и даже наивность той эпохи. Нам важен сам подход, стремление понять и честно рассказать об увиденном.

Вместо этого, отчеты XVII века пронизаны порочащими предрассудками Европы, омраченной инквизицией. Описания религиозных верований китайцев, за исключением описания иезуитов, часто мрачны и отягощены примесью шарлатанства. На некоторых гравюрах изображены невероятные божества, причудливые ритуалы, несуществующие культы. Доподлинно известно, что китайские императоры никогда не были идолопоклонниками: они считали себя воплощением небесного мандата, земными посредниками между своими подданными и Тянь, Небом – философской, а не сверхъестественной сущностью. Однако на некоторых гравюрах, в определенных европейских книгах XVII и XVIII веков, китайские императоры иногда представлены преклоняющимися перед почти непристойными божествами, такими как Молох[97], питающийся человеческой плотью.

Нелепость некоторых историй в сочетании с откровенно фантастическими образами способствовали затуманиванию представлений об империи, которая на самом деле была гораздо более цивилизованной, чем современная ей Европа, и даже в вопросах религии придерживалась светского подхода, что подмечал сам Маттео Риччи, ссылаясь на конфуцианство и прочие утонченные философии Поднебесной. В отличие от Европы, охваченной религиозным мракобесием, Китай в те века обладал яркой культурой, основанной на законах удивительной прогрессивности и справедливости. Благодаря научной информации, предоставленной иезуитами, и Папа Римский, и европейские дворы, несомненно, узнали другую правду, отличную от той, что содержалась в современных им ненаучных, плохо документированных книгах.

А ведь во Франции XVIII века увлечение Китаем означало, прежде всего, интерес к новаторским законам, которые считались мудрыми и даже современными, как успел заметить философ Вольтер, истинный поклонник «современности» Поднебесной. Класс литераторов был новинкой в феодальной Европе, он олицетворял собой эмансипацию культуры. Европа не обращала внимания на это подлинное превосходство Китая, ведь необходимость завоевания его богатств была более насущной. В самом деле, что могла предложить Европа XVI, XVII и даже XVIII веков Китайской империи, которой платили за все ее товары?

Учитывая, что ничто из преподносимого в дар императору не было оценено по достоинству, европейцы попытали счастья с предметами, способными больше всего его заинтриговать: музыкальные шкатулки, часы с заводным механизмом, автоматы, мореходные приборы – иными словами, все то, что можно было счесть почти игрушками. «Диковинки», привезенные в дар, радовали императора изобретательностью, но не практичностью. Это были лишь любопытные предметы для коллекционирования. Торговать европейцам было нечем, купцы могли только покупать. Но план нападения, позволяющий завладеть желаемым, не потратив ни гинеи, у них уже был готов.

Они планировали обменять серебро, полученное от китайцев, на опиум, который станут продавать при пособничестве коррумпированных мандаринов. Наступал зловещий век опиума.

Приятно познакомиться, Запад!

К концу XVIII века англичане уже пытались тайно ввозить в Китай опиум, выращиваемый Ост-Индской[98] компанией на холмах Ассама над Бенгалией, при содействии некоторых китайских торговцев Кантона. Наркотик начал распространяться среди китайцев, и поскольку двор пребывал в неведении, контрабанда беспрепятственно продолжалась в первые десятилетия XIX века. Пока в 1832 году небольшое британское судно не причалило к Фуцзяню, намереваясь ввезти зелье в эту богатую провинцию, и не было с боем отогнано императорскими войсками. Но ущерб был уже нанесен, контрабанда опиума настолько укоренилась на южном побережье империи, что, когда Пекин это осознал, было слишком поздно. К 1833 году опиум уже составлял половину общей стоимости британского импорта в Кантон и Линьдин, тогда как экспорт чая значительно сократился.

Английский дипломат Джон Фрэнсис Дэвис, современник тех событий, честно писал: «Количество опиума, которое мы импортировали в Китай, превышало количество чая, которое мы экспортировали: пагубный наркотик, который мы продавали китайцам, по стоимости превзошел полезный лист, который мы у них покупали, и торговый баланс был уравновешен серебром».

Один из членов Цензорского совета[99] писал императору: «Я слышал, что те, кто пристрастился к опиуму, в конечном итоге жаждут его настолько сильно, что только вкус этого пагубного наркотика способен их успокоить. Если же они не могут раздобыть опиум в привычное для курения время, их конечности слабеют, из глаз и носа сочится влага, и они становятся неспособны заниматься чем-либо. Таким образом, для курильщиков опиум превратился в неотъемлемую часть их существования. Местные власти, подкупленные подарками, закрывают глаза на это зло или ослабляют преследование. Большинство торговцев, ввозящих товары из Кантона, промышляют контрабандой опиума. Полиция, также погрязшая в коррупции, скорее скупает опиум, нежели борется с его распространением».

В конце своего тревожного доклада цензор предложил принять закон, предусматривающий суровые кары. Император одобрил его предложение и пошел еще дальше: в 1839 году он приказал конфисковать весь опиум и отправил в Кантон своего уполномоченного, вице-короля Линь Цзэсюя, с указанием публично сжечь ящики с опиумом на площади. Этим жестом он преследовал двойную цель – преподать урок англичанам и произвести впечатление на народ.

Британское правительство было оскорблено подобными действиями, и правительство Индии от имени Англии объявило Китаю войну. В феврале 1840 года из различных портов Индии и мыса Доброй Надежды в плавание отправились двадцать три военных корабля и транспортных судна под командованием адмирала Джорджа Эллиота. Королева Виктория[100] подписала указ, предоставляющий британскому флоту право захватывать все встреченные китайские суда и присваивать их груз. Английская консервативная газета The Standard писала: «Как эта война с пиратами отразится на моральном облике нашего флота? Если мы как нация вернемся к практике 15–16 веков, не захотят ли наши моряки последовать ее примеру? Мы не можем удержаться от протеста против этой войны».

Многие политики в парламенте осуждали эту войну. Граф Стэнхоуп заявил: «В глазах всего мира это позор, что Англия вынуждена воевать с империей в 350 миллионов человек из-за того, что какой-то английский подданный вопреки законам этой империи ввез в Китай опиум».

Сэр Стердж высказался так: «Я утверждаю, что министерство, втянувшее нас в такую войну ради угождения контрабандистам опиума, станет для нации врагом опаснее, чем сам император Китая, и каждый честный человек, независимо от вероисповедания, обязан протестовать против подобного скандала».

Тем временем в Кантоне был обнародован императорский указ, в котором император Даогуан[101] постановил: «Каждый местный житель, уличенный в курении опиума, приговаривается к смертной казни, и мы должны проявлять не меньшую суровость к иностранцам, с огромной выгодой для себя принесшим в империю это бедствие».

Затем, обращаясь к королеве Виктории: «Ваше Величество, как правительница почтенной нации, руководствуясь совестью перед ликом вечной справедливости, несомненно, призовете своих подданных проявлять глубочайшее уважение к нашим законам (…) Нам известно, что в вашей стране опиум запрещен с чрезвычайной строгостью; это явное доказательство того, что вы прекрасно осознаете вред этой торговли».

Ответа, разумеется, не последовало, лишь в начале июня в кантонские воды прибыл британский флот, и после отказа мандаринов подчиниться 25 июня прогремел первый пушечный выстрел. Последовавшая за этим бомбардировка была устрашающей.

«Первая опиумная война» – именно так она, к сожалению, войдет в историю – длилась два года и охватила все побережье южного Китая вплоть до Нанкина, когда 6 августа 1842 года более семидесяти британских кораблей, поднимаясь по реке Янцзы, предстали перед древней столицей.

22 августа император сдался требованиям о капитуляции, а 29-го на борту корабля «Корнуоллис» был подписан «Нанкинский договор». Этот документ ознаменовал не просто договоренность, а безоговорочную капитуляцию: порты Кантон, Амой, Фучжоу, Нинбо и Шанхай были открыты для британского судоходства; остров Гонконг был передан в вечное владение Его Величеству; Китай обязали выплатить шесть миллионов долларов в качестве компенсации за уничтоженный опиум, двенадцать миллионов долларов на покрытие военных расходов и еще три миллиона в качестве компенсации убытков британским торговцам. Настоящий пиратский грабеж под дулом пистолета.

Договор, который китайцы справедливо назвали «неравноправным», должен был быть ратифицирован императором. Промедление с ратификацией – Даогуан скончался в то время, а следующий император Сяньфэн[102] тянул время – повлекло за собой, помимо похищения и убийства гонцов с ультиматумом, «Вторую опиумную войну», развязанную в 1860 году одновременно Англией и Францией. В этой войне Китай потерпел поражение, предоставив иностранцам новые разорительные уступки и еще более обременительные контрибуции.

Громкие «успехи» Англии побудили и другие державы угрожающе заявить о себе в униженных портах империи. Первой пришла Франция с претензиями на оккупацию Тонкина, части соседней провинции Юньнань и острова Хайнань. Китайцы оказали сопротивление, и война с Францией оказалась столь же молниеносной и разрушительной. Снова последовали уступки и контрибуции. Затем – Соединенные Штаты, бесцеремонно потребовавшие и получившие «свою долю».

Так, XIX век стал для Поднебесной роковым веком унижений, болезненных территориальных потерь, финансового краха и в итоге крушения самой династии. К концу XIX века к ненасытным аппетитам англичан, французов, русских и американцев присоединились стремления немцев, японцев, австро-венгров, бельгийцев и, наконец, итальянцев, только что завершивших войны за независимость и колониальную бойню при Адуа в Абиссинии[103].

Столкновение с Западом происходило в соответствии с империалистическими правилами того времени. «Хозяева» Китая съезжались со всех концов света, навязывая свои законы, глумясь над культурным своеобразием и слабостью китайцев. Вместе с иноземными солдатами прибывали многочисленные миссионеры и первые любопытствующие путешественники. В тайную сокровищницу Поднебесной, Запретной империи вторгались с неслыханной жестокостью, и каждый привносил свои порядки.

Военное превосходство Англии над Китаем было ошеломляющим: британская армия напоминала охотничий отряд, выступающий против почти безоружных китайских солдат. Она отличалась впечатляющей эффективностью. Англичане находили китайскую артиллерию крайне отсталой: их пушки были очень тяжелыми по отношению к калибру, некоторые весили до семи тонн и, несмотря на толщину металла, легко разрывались. Каждое орудие требовало отдельного склада боеприпасов, а артиллеристы после выстрела прятали пушку в глубоком окопе, опасаясь, что она взорвется. Порох, хотя и качественный по составу, был грубо обработан. Солдаты не знали ни бомб, ни гранат и стреляли цельными шарами из мрамора, гранита или железа.

Для защиты крепостей китайцы использовали нечто вроде ручных гранат из фаянса, наполненных «греческим огнем», который нельзя было потушить водой. Также они бросали зловонные бомбы: поджигали фитиль, кидали, и когда те разбивались о землю, содержимое воспламенялось, наполняя воздух невыносимой вонью. Некоторые стрелки были вооружены рогатками для метания камней на значительные расстояния с большой точностью.

Китайские ракеты казались англичанам детскими игрушками: не длиннее пятнадцати сантиметров, они крепились к бамбуковой палке с железным наконечником и оперением. Производя много шума, ракеты не причиняли никакого вреда. Зато речные оборонительные сооружения были изобретательны: джонки, груженные острыми камнями, затапливались так, чтобы топить вражеские корабли, ломая им киль[104], или поперек реки натягивались большие цепи, закрепленные по берегам. Их поднимали лебедками перед самым носом английских судов, которые оказывались в ловушке под градом ядер с берега, хотя те редко попадали в цель из-за отсутствия прицелов.

Столкновение двух цивилизаций стало потрясением, особенно для китайцев, вынужденных подчиниться своим новым правителям. Но наряду с насилием и попранием законов, чужеземцы принесли в Китай и зачатки новой цивилизации – технологической и научной, той самой, что сделала западные державы настолько превосходящими, что позволила им одержать победу над Поднебесной.

Век колониальных войн завершился последней вспышкой восстания боксеров[105] – отчаянной попыткой противостоять иностранному завоеванию. Боксеры считали христианскую проповедь самой коварной из угроз. Увы, их мятеж был и слишком запоздалым, и наивным, чтобы рассчитывать победить огневую мощь пушек мистической верой в свою «небесную» неуязвимость.

Об этих событиях в современном Китае говорят мало, но, как ни странно, все о них неплохо осведомлены: хорошо известно, что произошло в Пекине летом 1900 года. Двойственная натура боксеров в некотором смысле восходит к А-кью, литературному персонажу Лу Синя: пуританская доверчивость сочеталась в них с династическим патриотизмом миссии по спасению поруганной империи и одновременно со стремлением свергнуть маньчжурскую династию как иностранных захватчиков наравне с прочими чужеземцами. В итоге они были наказаны обеими сторонами: иностранцы взяли их в плен и передали на казнь императорским палачам, отрубившим им головы одним ударом. Это стало уроком для Китая: ему предстояло пройти между Сциллой старого и Харибдой нового времени.

Портрет другого народа

Прекрасные путевые заметки о Китае, написанные западными путешественниками в XIX и начале XX века, сыграли ключевую роль в ознакомлении Запада с китайским народом и его обычаями. В результате сложился собирательный «портрет», в котором смешались несколько клише, отпечатавшихся со временем в западном коллективном сознании как «типичное представление» о китайцах.

Ни один народ в мире не удостаивался такого пристального внимания, комментариев, изучения и описаний, а порой и насмешек или даже принижения, как китайцы. Их экзотическое своеобразие, обычаи, этикет, этический кодекс, зачастую противоположный европейскому, вызывали как минимум любопытство.

Об этих различиях и странностях подробно рассказывали знаменитые путешественники-репортеры прошлого: англичане Джон Томсон и Томас Уэйд (почетное китайское имя Вэй Томас), немец Эрнст фон Гессе-Вартег, итальянец Луиджи Барзини, француз Пьер Лоти, американка Элиза Скидмор.

Китайская коса, еще в XVIII веке не привлекавшая особого внимания европейцев, привычных к моде на парики и косички, в XIX столетии стала отличительной приметой подданных Небесной империи, настолько бросающейся в глаза, что ее замечали, как курьезную особенность.

Мода на ношение косы, которую в обязательном порядке и с легкостью носили все мужчины Поднебесной, была навязана маньчжурскими завоевателями в середине XVII века и продержалась до первых десятилетий XX века. Черная коса длиной около 30 см была у всех без исключения – от императора до самого скромного носильщика. Исключение составляли лишь буддийские монахи, чья религия предписывала бритье головы, а даосские священники смогли сохранить свою традицию, собирая волосы в пучок.

До завоевания Китая татары[106] не отличались осторожностью, но и им пришлось покориться новой моде и заплетать волосы в косу, ведь император приказал всем цирюльникам ходить по деревням и городам с бритвой в одной руке и мечом в другой, оставляя китайцам нехитрый выбор: либо стричь волосы, либо расстаться с головой.

Этот драконовский закон становился причиной частых бунтов, которые неизменно подавлялись кровавыми расправами, и головы непокорных незамедлительно катились с плеч. В конце концов прагматизм взял верх, и люди выбирали менее болезненную стрижку. Немалую роль сыграло и то, что император решил убедить своих новых подданных мирным путем, приказав всем приговоренным к высшей мере наказания отрезать косички, дабы для тех, кто их носил, это стало доказательством благонадежности.

Сопротивление утихло, и вскоре вся империя стала носить косичку как символ высокого статуса и изысканности. Мужчины гордились своими «конскими хвостами», удлиняя их с помощью плетеных конских волос и красных лент, завязанных в большой бант.

Детям разрешалось отращивать волосы весьма любопытным образом – небольшими локонами, разбросанными возле ушей и на затылке, а промежутки между ними выбривались, так что казалось, будто у них несколько косичек. Но в четырнадцать лет всех сбривали под затылок, и юноши начинали отращивать косу как символ взросления и зрелости.

Когда в семье наступал траур, мужчинам не полагалось ни расчесывать, ни стричь волосы. При кончине императора косу держали распущенной сто один день, после чего в нее на время вплетали белые ленты. Только рабочим и лодочникам дозволялось обматывать косу вокруг головы, чтобы она не мешала трудиться. Однако, если работнику требовалось побеседовать с представителем более высокого сословия, он обязан был распустить косичку – явиться перед важной персоной с завязанной на голове косой считалось верхом неуважения. Ни одно действие не воспринималось китайцами столь оскорбительным, как обрезание косички, к которой все относились с величайшей щепетильностью, граничащей с суеверием.

Когда в конце XIX века стали возникать первые антиправительственные группировки, маскирующиеся под религиозные секты и объявившие войну косам, в городах начались волнения. Смельчаки нападали на косоносцев прямо на улицах, обрезая им драгоценные локоны. Власти предупреждали людей не выходить на улицу ночью, запирать двери домов и даже возводить ограды для защиты причесок.

Помимо кос, больше всего европейских путешественников XIX века в Китае удивляло положение женщин. Гости поражались, не встречая на приемах ни жены, ни дочерей хозяина дома. Дамы семейства были невидимками, не участвовали в банкетах, а вместо них приглашались куртизанки, обученные развлекать мужчин беседой, песнями и грациозными манерами. В театре у женщин имелись особые ложи, недоступные для мужчин. Во время выездов в каретах или паланкинах тоже можно было видеть только мужчин, тогда как женщины передвигались отдельно в другое время.

Считалось неприличным осведомляться о здоровье супруги, просить разрешения ее навестить, не говоря уже о подарках для нее. В общественной жизни женщин словно не существовало, несмотря на высокую церемониальность обычаев. Единственной женщиной, с которой разрешалось разговаривать, была мать семейства. Если гость хотел выказать ей почтение (но ни в коем случае не жене хозяина), гость должен был использовать строго определенную формулу: «Я передаю свои пожелания мира в великолепные покои долголетия». Обсуждая жену друга, ее следовало называть «почтенная госпожа» или «Ваша избранница»; говоря о своей собственной, использовали термин jiannei, что означает «малышка из внутренних комнат».

Между китайскими и маньчжурскими женщинами существовали определенные различия. Китаянки бинтовали ноги, а маньчжурки не калечили их и носили атласные или шелковые туфли на высокой белой подошве, сшитой из множества слоев набивного хлопка. Маньчжурки также отличались одеждой: они носили брюки, как у мужчин, а поверх белых или синих носков завязывали яркую ленту. Их короткая кофта из хлопка или шелка застегивалась у бедер на завязки и едва прикрывала талию.

Как и у мужчин, все их нижнее белье сводилось к маленькому нагрудному платку, подвешенному на шее с помощью металлической цепочки и застегивающемуся на талии. Вокруг бедер повязывался короткий передник, образующий подобие мини-юбки. Поверх всего этого они надевали длинный халат без пояса, скрывающий ноги, оставляя видимой только высокую подошву обуви. Различные элементы одежды маньчжурских женщин обычно были одного цвета, но украшались широкой разноцветной лентой.

Как и китаянки, маньчжурки обильно белили и румянили лица, удваивая толщину нижней губы. Только бесстыжие женщины пренебрегали косметикой. Нанесение макияжа требовало времени и сноровки. Сначала лицо смазывали медом, затем покрывали свинцовыми белилами, которые хорошо ложились после припудривания, а потом легкими движениями тряпочки, смоченной кармином, наносили румяна. Такой слой мог держаться два-три часа, и когда он начинал сходить, сверху добавляли новые слои краски.

Верхом кокетства считалось проводить вертикальную линию между глазами кармином и украшать виски вырезами из позолоченного шелка, украшенными маленькой жемчужиной или парой антенн, которые изящно колебались при ходьбе дамы.

Что касается причесок, у маньчжуров была своя особая мода: они делали пробор посередине головы, разделяли волосы на две части и завязывали каждую узлом на макушке. В месте соединения горизонтально крепилась металлическая шина длиной двадцать пять сантиметров, на которой волосы поднимались вправо и влево, скрепляясь узлами из красного шнура. Настоящие или искусственные цветы, длинные булавки и бабочки завершали образ.

Использование золотых или эмалированных серебряных наперстков было характерно как для маньчжуров, так и для китайцев. Они служили для защиты длинных ногтей, но также носились в качестве украшения на коротких ногтях.

Ни в одной стране мира обычаи не соблюдались так строго и не имели столь противоположный нашему понимание смысл, как в Китае. Если к человеку приходил гость, он не снимал, а надевал шляпу. Он не пожимал руку друга, а сжимал свою собственную. Проходя мимо, он подавал не правую, а левую руку. На обеденном столе не было белой скатерти, ведь белый – цвет траура. Скатерти не было вовсе. Ни один китаец не хотел казаться моложе, лишь старше. Лучшим комплиментом для него было сказать, что он выглядит старше своих лет. Вместо трости они носили веер. На прогулках вели за собой не собак, а певчих птиц в клетках или просто привязывали их за указательный палец.

Китаец мог стойко переносить самые сильные оскорбления, не обижаясь и часто смеясь над ними, однако наступление на мизинец ноги считалось серьезным проступком.

Все эти обычаи были закреплены государственным законом и регулировались Министерством обрядов Ли Бу, которое занималось кодификацией церемоний праздников, военных и административных правил, рождений, свадеб, похорон, траура, поклонения предкам, почестей, униформы, костюмов, одежды для лета и зимы, дня для переодевания, способа приветствия, прогулок, поездок в карете, на тележке, верхом – словом, всей жизни небесного подданного от рождения до смерти и после нее.

Конфуций утверждал, что ни одно действие не обходится без предписанных церемоний. Китайцу не разрешалось строить дом по собственному усмотрению; он обязан был следовать законам фэн-шуй, или «ветра и воды», иными словами, геомантии[107].

Ему не позволялось возводить свое жилище выше дома соседа, если тот занимал более высокое положение в обществе. Также необходимо было заботиться о домовых духах, отгоняя злых духов с помощью зеркал в окнах, чтобы те не проникли внутрь или не споткнулись о порог.

Закон также предписывал, каким должно быть платье, какого цвета, с каким количеством пуговиц. У зонтов и зонтиков были свои правила, которые нужно было неукоснительно соблюдать. Только особые сословия могли облачаться в шелка. Если буржуа расшивал свое платье золотыми нитями, а вместо черных суконных туфель надевал шелковые, его строго наказывали. Мандарины и их жены должны были одеваться в соответствии со своим классом. Каждый класс отличался цветом, количеством пуговиц и драгоценными камнями, разрешенными к ношению на головном уборе.

Закон устанавливал восемь уровней приветствия. Самым важным из них было приветствие императору – koutou (коутоу), заключавшееся в падении на колени с сомкнутыми ногами и касании лбом земли, от чего европейские послы XVII и XVIII веков всегда отказывались.

За приветствием второй степени следовал тот же жест с добавлением поклона; третье приветствие состояло из приседания, будто для падения на колени; четвертое, gui (гуй), – падение на колени; далее шли различные степени коутоу, вплоть до трех сань коутоу, то есть девяти поклонов.

Перед начальством было запрещено носить линзы и очки. Когда мандарин второго ранга встречал высшего по статусу, он должен был слезть с коня и произнести положенное приветствие. При виде мандарина простолюдины должны были немедленно опуститься на колени, но для пожилых людей делалось исключение из этого правила. Даже подсудимым с сединой или белоснежными волосами судьи из почтения к их годам предлагали присесть.

Дома мандаринов традиционно имели три входа: центральный предназначался для приема гостей равного или более высокого положения. Во время званых обедов посетитель не был обязан пить чай из поставленной перед ним чашки, если только ее не поднес сам хозяин дома. Если после этого жеста хозяин прикасался к чашке гостя, ставя ее на стол, это служило деликатным намеком, что гостю пора уходить.

Когда посетитель интересовался количеством детей у хозяина, тот отвечал с напускной скромностью: «Увы, я не слишком удачлив в этом вопросе, у меня лишь один маленький таракашка». В ответ на аналогичный вопрос о потомстве гостя нередко спрашивали: «А сколько у вас драгоценных свертков?» Ответ звучал примерно так: «Всего два глупеньких поросеночка».

При обращении к человеку никогда не называли его по имени, предпочитая уважительное «почтенный» или «уважаемый старший брат», если речь шла о действительном родстве. Старшего в семействе Чанг именовали «Великий Чанг», второго – «Номер два», третьего – «Номер три» и так далее. Лишь старший сын обладал привилегией называть братьев и сестер по имени. И наконец, категоричное «да» или «нет» в беседе никогда не звучало, поскольку считалось нарушением этикета. Вопросы и ответы всегда сопровождались комплиментами.

И многие другие «странности» были тщательно описаны нашими авантюристами-глобалистами. Например, они отмечали, что китайцы начинают трапезу с десерта, а заканчивают супом; что они не разговаривают во время еды, а только после; что они пользуются не столовыми приборами, а исключительно палочками; что нож на столе считался бы серьезным нарушением этикета, приравниваясь к оружию. Писали они кисточкой, а не пером, выводя иероглифы вертикально справа налево, и начинали читать книгу с той страницы, которая для нас является последней. В письмах сначала указывался год, потом месяц и, наконец, число. Летом, даже в самый разгар жары, они пили горячую подсоленную воду, а зимой надевали одежду слоями, стараясь особенно утеплить ноги.

Судебные приговоры, рассматривавшие преступления, часто были настоящими шедеврами театральности. Монсеньор Лоренцо Мария Бальони в своих миссионерских мемуарах «Тридцать три года в Китае» повествует о бедном крестьянине, которого скупость хозяина довела до отчаяния, и он в отместку поджег сарай. Выслушав доводы обеих сторон, судья постановил, что наказаны должны быть оба: крестьянина похоронят заживо в роскошном и очень дорогом гробу за счет хозяина. Справедливость восторжествовала, и каждый получил то, что заслуживал.

Я мог бы исписать еще немало страниц, пересказывая забавные истории, которыми пестрят записки наших путешественников прошлого. Сегодня, когда китайцы слышат рассказы о своих не столь уж древних, но по большей части неизвестных обычаях, они отвечают благожелательной улыбкой недоверия, а более образованные и чуткие из них испытывают даже некоторый понятный дискомфорт.

Многовековое искусство каллиграфии

Однажды в поезде я делился этими историями о старинных китайских традициях с поэтом Андреа Дзандзотто, моим давним другом. Мы вместе возвращались из Падуи, и он попросил меня немного рассказать о Китае. Особенно его занимала важная проблема языка. Помимо сложности погружения в мир иероглифов, вызывающих особое восхищение, ему было любопытно понять процесс их упрощения от замысловатых к более простым формам, «похудевшим» в сравнении с пышностью старой письменности.

По мнению Дзандзотто, который ценил «структуру» нашего языка, где слова изобретаются и звуки передаются буквами, упрощение иероглифов, задуманное Мао в попытке искоренить неграмотность, должно было привести к утрате письменного языка своего очарования и, возможно, части смысла. Хотя разговорный язык не претерпел изменений, упрощенный иероглиф, более понятный и простой в написании, означал «разрыв» с прошлым. Со временем китайцы могли потерять возможность читать свою классику, оказавшись отрезанными от богатой письменной культуры предков. Мы прибыли в Тревизо, сами того не заметив, обсуждая в пригородном поезде «угрозу» утраты китайских иероглифов и распространения в Китае своеобразной «малой» литературы.

На самом деле письменность имеет совершенно особое значение не только для китайской культуры, но и является предметом пристального изучения почти во всем мире. Иероглифы – основа китайской цивилизации, самые древние свидетельства их использования относятся к XIII веку до н. э., к мифической династии Шан (1675–1046 годы до н. э.).

Самая ранняя форма иероглифического письма в виде пиктограмм, возникших из наблюдений за природой, была обнаружена на костях животных, панцирях черепах и вазах – находках, сделанных при раскопках мест, где, по сообщениям историков прошлого, существовали человеческие поселения, особенно в период расцвета бронзового века[108].

Спустя полтысячелетия письменность развилась, и самые древние иероглифы, вырезанные в основном на бамбуковых дощечках, археологи датируют примерно 1250 годом до нашей эры. Таким образом, можно сказать, что китайская письменность насчитывает более трех тысяч лет. И хотя она трансформировалась в различные формы, она сохранила свою образность, черпая вдохновение в движениях человеческого тела, многообразии чувств, животных, растений, земли с ее элементами, неба с солнцем, луной, звездами – всего того, что нужно было превратить в символы.

Структура письменного китайского языка лишь на 6 % состоит из идеограмм (иероглифов-рисунков), в то время как оставшиеся 94 % представляют собой логические и фонетические сочетания. Таким образом, 300 наиболее употребительных иероглифов с добавлением суффиксов позволяют достичь минимального уровня понимания, тогда как для чтения газеты необходимо знать не менее 2000 иероглифов, что все равно означает лишь базовую грамотность.

Знаменитый словарь, составленный императором Канси в 1716 году, содержал 49 030 иероглифов, тогда как современный наиболее полный словарь включает 85 000 иероглифов, многие из которых редко используются. Но в прошлом веке были добавлены некоторые новые иероглифы, в особенности связанные с химическими элементами, а другие неологизмы создавались путем придания нового значения уже существующим знакам или составлением многосложных слов.

Каждый отдельный иероглиф соответствует не слову, а слогу. Слово алфавитного языка может быть переведено одним слогом, а чаще двумя или тремя в сочетании друг с другом. Каждое понятие выражается знаком или их сочетанием: с добавлением одного или нескольких иероглифов передаются разные смыслы.

В разговорном языке, напротив, большое значение имеет произношение, в котором используются четыре тона. Неправильно выбранный тон может привести к путанице и недопониманию. Эта «опасность» легко порождает двусмысленность разговорного китайского языка, тогда как письменный язык можно назвать математически точным. Иероглифы пишутся в строгом порядке по кодифицированным правилам.

Вот пример. Четыре тона слога «ма» записываются четырьмя разными иероглифами и, очевидно, имеют разные значения в зависимости от тона: mā (мать), má (конопля, лен), mă (лошадь), mà (ругательство). Если добавить еще один иероглиф, получится другое, двусложное слово: măbiàn (кнут), măfēng (оса), mălù (дорога), màmíng (позор), máfēng уже с другими тонами (проказа), májìang (кунжутная паста).

Не менее интересны переносные значения иероглифов. Например: ān (мир) женщина под крышей; hăo (хороший) женщина + ребенок; xiū (отдых, отдыхать) человек + дерево; huŏ (огонь), huŏchē (поезд) огонь + вагон; huŏshān (вулкан) огонь + гора.

Как искать иероглифы в словаре, если нет алфавитного порядка? По количеству черт, из которых состоит искомый знак. Нужно знать, сколько в нем черт, а затем уметь правильно их писать, исходя из 8 базовых штрихов. Есть настолько сложные иероглифы, что в них может быть до тридцати черт.

В 1956 году для борьбы с повсеместной неграмотностью Мао решил реформировать письменность, максимально упростив сложные иероглифы. Единственная подобная реформа до этого была проведена две тысячи лет назад основателем империи Цинь Шихуанди.

Каллиграфия – это высшее проявление индивидуальности, поскольку здесь допускается любая художественная вольность и приветствуется графическая интерпретация иероглифов. Подражание знаменитым мастерам прошлого высоко ценится, но еще больше ценится оригинальность собственного выражения. Если каллиграфы Первого императора должны были следовать канону кодифицированных знаков, то начиная с эпохи Тан (618–907 годы) их прославляли за свободу интерпретации, способность изобретать стили и все больше привносить каллиграфию в живопись и поэзию.

Ритуал каллиграфии и сегодня проводится с большим усердием, увековечивая одну из самых узнаваемых китайских традиций. Обмакивание кисти из шерсти куницы в тушь, разведенную на специальном камне (яньтай), и танец искусно нарисованных знаков – это само по себе зрелище, которое заслуживает глубокого уважения.

Красивая каллиграфия, непременно сопровождаемая красным оттиском авторской печати, по праву считается произведением искусства наравне с картиной. Тот, кто получает ее в подарок, обрамляет и с гордостью вешает на самое видное место в доме. Другие же каллиграфические надписи на вертикальных полосах бумаги парами развешивают по бокам от алтарей предков. Считается, что их чтение служит добрым предзнаменованием не только для всей семьи, но и для гостей.

Готовность «понять» Китай

Назвать это добрососедством было бы неверно, но лишь из-за расстояния. И все же, если можно так выразиться, отношения между Китаем и Италией всегда были дружескими. Лучшими из тех, что помнит история, и самыми продолжительными.

Римляне открыли Шелковый путь еще в III веке до нашей эры. Их привлекла не жажда завоеваний, а загадочная ткань – шелк, который умели производить только в Стране Шелка. Настолько ценный, что его использовали исключительно для одеяний знати.

Китайский император Цинь Шихуанди, тот самый, в легендарной гробнице которого было более шести тысяч терракотовых воинов и коней, вероятно, не был исключением. Очарованный цивилизацией далекой страны, где заходит солнце, именуемой Великим Западным Краем и бывшей Римской империей, в то время, когда он начал строительство Великой стены (215 год до н. э.), он отправил нескольких «разведчиков» в западные регионы, возможно, с намерением направить Риму предложение о союзе против варваров. Все следы их пребывания в Антиохии[109] были утеряны.

Записей о таком посольстве не сохранилось, но, если бы эти посланники действительно достигли Рима, они нашли бы его разоренным Второй Пунической войной и вряд ли вернулись бы, чтобы засвидетельствовать свою миссию. Однако в китайских источниках того периода, еще не до конца расшифрованных, могли остаться следы их путешествия, которые еще предстоит изучить. И все же это родственное чувство между двумя великими мирами Востока и Запада продолжало подпитываться взаимным интересом и уважительным любопытством. На протяжении веков Рим и Чанъань, древняя столица Срединной империи, обменивались достижениями своих цивилизаций. Неслучайно в музее Сианя можно полюбоваться статуэтками эпохи Хань (II век до н. э. – II век н. э.), изображающими древних римлян, узнаваемых по мощному телосложению, смуглым кудрявым головам и характерным костюмам.

А Шелковый путь был прежде всего связующей нитью между сердцем Китая и сердцем Римской империи, по которой шли стекло, мозаика, кожа из Рима, а шелк, фарфор, бумага – из Китая.

Даже мрачные времена Средневековья не остановили поток связей между Италией и Китаем. Именно монахи возобновили этот путь, стремясь сократить его через сибирские тропы, ведущие прямо в Тартарию. Достаточно упомянуть двух знаменитых предшественников Марко Поло: Иоанна де Плано Карпини и Иоанна Монтекорвинского, а вскоре после них – Одорика Фриульского, автора довольно причудливого путевого дневника Relatio.

Торговля, вера, культура, политика – нить необыкновенной дружбы двух цивилизаций, которые всегда стремились к взаимопониманию и уважали друг друга. Ведь если Марко Поло стал символом дружбы между Страной чудес и всем миром, то прежде всего он олицетворяет отношение Италии к Китаю. В самой отдаленной китайской деревне любой школьник знает его имя и связывает его с понятием близости. Примечательно, что если этот же мальчик назовет иностранный город, то это будет Рим – Luo-ma. Пусть он не знает, где тот находится, но по атавистической исторической памяти осознает, что это синоним древних и надежных отношений.

Листая «Анналы Китая», мы находим рядом с Марко Поло и других прославленных итальянцев. Среди них иезуит Маттео Риччи заслуживает особого внимания за все, что он до сих пор значит для китайской культурной вселенной. Некоторые жизненные переживания позволяют погрузиться в истории, которые, казалось бы, вам не принадлежат. Но со временем вы обнаруживаете, что полностью в них вовлечены – телом и душой.

За сорок четыре года моих постоянных поездок в Китай, особенно в притягивающий меня почти эзотерической силой Пекин, я часто вспоминал 24 января 1601 года, канун лунного Нового года, когда Маттео Риччи наконец увидел стены небесной столицы. Прибыв из Тяньцзиня, он, несомненно, вошел через Цихуамэнь – великие восточные ворота, позже переименованные тартарами в Чаоянмэнь и ныне не существующие.

По невероятному стечению обстоятельств ровно через четыреста лет, 24 января 2001 года, накануне очередного Нового года, я оказался в этом самом месте. Стоял морозный день, ветер дул с монгольского плато[110].

Мой отель, ставший за эти годы моим пекинским домом, расположен почти в конце Внутренней улицы Чаоянмэнь, откуда виднеются желтые крыши Запретного города[111]. А вот гостиница отца Маттео Риччи располагалась ближе к стенам, менее чем в двух километрах от моей. Была ли там еще тогда ледяная корка, устойчивая к вечной тени стен? Накануне вечером выпал снег, он лежал эмалью на серых пекинских домах, а в воздухе пахло углем, как и в старые времена.

Слава литератора, заслуженная Риччи после долгих лет учебы в португальском анклаве Макао, куда он прибыл 7 августа 1582 года, незадолго до своего 30-летия, опередила его самого. Там, на краю необъятной Китайской империи, началось самое необычное приключение понимания и сопереживания, когда-либо предпринятое иностранцем по отношению к столь далеким народам и цивилизациям.

Едва ступив на землю Макао, он сбросил скромное облачение буддийского монаха и перестал брить голову. Чтобы вернее привлечь почтительное внимание людей, которых намеревался обратить в свою веру, он облачился в роскошные шелковые одежды мандаринов, прикрыв голову литературной шапочкой: в Китае встречали по одежке, и Риччи сразу к этому приспособился. Просвещенного христианской верой миссионера интересовала не внешность, а цель – евангелизация.

Китайские поклонники уже прозвали Маттео Риччи «Ситай», или «Мастер Дальнего Запада», благодаря славе, приобретенной необыкновенными научными познаниями, воплощенными в картах, небесных сферах и часовых механизмах, поражавших незнакомых с этим китайцев.

Но я хочу рассмотреть не столько его исключительную биографию, сколько некоторые аспекты отношения Риччи к Китаю, особенно в последнее десятилетие жизни, когда император наконец разрешил ему жить в Пекине и наблюдать изнутри устройство этой долгое время загадочной империи.

Годы учебы в Макао и последующие странствия по Нанкину развили в нем необычайную способность понимать и ценить многообразие Китая. Погружение в китайскую культуру было настолько глубоким, что верховный магистрат провинции Нанкин сказал то, что никто и никогда не осмелился бы произнести: нельзя называть «иностранцем» человека, прожившего в империи 20 лет, говорящего на ее языке, перенявшего ее обычаи и привычки, соблюдающего ее законы и, более того, являющегося справедливым и святым. В этих двух строках заключена уникальность добродетели нашего великого миссионера-иезуита, оставившего столь глубокий и неизгладимый след в душе Китая. Никто из иностранцев ни до, ни после него не отваживался на подобное и не был на это способен.

Благодаря этой уникальности китайцы и сегодня высоко чтят Маттео Риччи, удостаивая его заслуженного звания Ситай. Именно через его возвышенную человеческую, научную и духовную фигуру Китай вновь соединится с Западом – при условии, что Запад переймет свойственный великому иезуиту дух понимания.

Его прибытие в Пекин зимой 1601 года стало осуществлением мечты, а его энтузиазм был не чем иным, как радостью души, осознавшей, что она достигла цели, предначертанной Провидением. Действительно, было необъяснимо его ярое стремление попасть в столицу Поднебесной и получить возможность общаться с двором, а может, и с самим императором – мифическим Сыном Неба. В этом стремлении Маттео Риччи было что-то исключительно особенное, как и в представлении «небесной» идеи о том, что верховная власть передается Сыну Неба на земле, дабы он мудро правил людьми и делал их счастливыми.

Как ни странно, столь глубокая цивилизация, как китайская, не основывалась на религии, а опиралась на силу мандата[112], исходящего от Небесного Отца. Маттео Риччи отлично понимал, что этот вопрос требует особой деликатности, но с помощью уважения и науки, понимания и культуры, великодушия и интеллекта, несомненно, можно было бы легко преодолеть упрямую традицию в пользу новизны научных посланий, предвосхищающих христианские истины.

Его «стратегия» действительно была хорошо обдумана благодаря двадцатилетнему знакомству с китайским менталитетом и особенностями его характера, но стала скорее результатом спонтанного вдохновения, чем заранее разработанного плана.

Риччи искренне верил в судьбоносность встречи двух культур и цивилизаций. Его попытка проникнуть в сердце императора Ваньли[113] была продиктована убежденностью, что он встретит доброго и просвещенного правителя. Но строгий этикет пекинского двора запрещал любые прямые контакты между иностранцем и Сыном Неба, даже если иностранец был настолько необычен, что его называли Ситай, «Мастером Дальнего Запада». Так и не состоялась эта личная встреча, хотя император испытывал глубочайшее уважение и интерес к этому человеку науки и святости, прибывшему издалека.

Он послал к Риччи придворного художника, чтобы обменяться с ним портретами, пожаловал землю внутри стен Императорского города для постройки церкви и дома. После его смерти устроил похороны, достойные мандарина, почтил мраморной стелой с двумя драконами и впервые в истории Китая даровал иезуитам землю под кладбище.

Император настолько высоко ценил Риччи, что его труды, написанные непосредственно на китайском, свободно распространялись среди литераторов империи, высоко ценивших их за глубину мысли и новизну идей. Под китайским именем Ли Мадоу, являющимся транслитерацией фамилии и имени, Маттео Риччи императорским указом был внесен в список выдающихся людей эпохи Ваньли (1572–1620), самого долгого правления династии Мин.

В своем ценном труде «La Cina terza parte dell’Asia» отец Бартоли создает самые красочные и захватывающие страницы, основываясь на трудах отца Риччи и его единоверцев, живших рядом с ним в Пекине на протяжении десятилетия. Сведения, почерпнутые из отчетов нашего уроженца Мачераты, поражают своей глубиной и даже актуальностью.

Когда Бартоли описывает Пекин, опираясь в значительной степени на рассказы отца Риччи, обилие деталей поражает, включая страницы, посвященные гигантским стенам города, не говоря уже о подробностях жизни императора, придворных, мандаринов и простого народа. Книга Марко Поло «Il Milione», навсегда ставшая культовой в описании древнего Китая, меркнет перед трудом, собранным Бартоли по свидетельствам Риччи и других миссионеров-иезуитов XVI–XVII веков.

Подход Риччи пронизан уважением к чужой цивилизации, но в то же время отличается почти нотариальной строгостью в освещении ситуаций, неприемлемых с точки зрения христианского учения. Однако он никогда не допускает неприятия или отказа от общения из-за различий в религиозных убеждениях. Маттео Риччи все видит и все подмечает, никогда не теряя из виду цель своей миссии – нести Благую весть. Но он умеет различать, терпеливо истолковывать, мудро приспосабливаться и уступать, ища решения, полагаясь на силу знаний, очарование науки и формулируя доктрину, приемлемую для иной цивилизации, но вместе с тем несущую в себе определенные ценности. Пекинское десятилетие пронизано духом понимания – единственной предпосылкой для успешной евангелизации. Это отношение истинного христианина, который видит в другом человеке своего брата и не навязывает ему насильно свои идеи и веру. Напротив, он стремится покорить его доброжелательностью, святостью, наукой, которая сама является плодом богоискательства. И китайцы, начиная с самого императора, прекрасно это понимали.

К сожалению, после кончины деятельность его была в некоторой степени скомпрометирована: его ослепительное просвещение так и не нашло повторения, хотя легионы его последователей упорно занимались евангелизацией Китая. Миссия эта была трудной без культурного посредничества, которое так великолепно удалось воплотить в жизнь лишь отцу Риччи.

Это был – и современность свидетельствует об этом – единственно верный путь к сердцам китайцев. Без этого особого «посредничества» христианству вряд ли удастся утвердиться в Китае, хотя время для этого уже почти созрело.

Как бы парадоксально это ни звучало, но, несмотря на семидесятилетнее коммунистическое правление, страна совершенно не похожа на государства так называемого «реального социализма» Европы с их атеистическими и неолиберальными режимами.

Древняя светская духовность императорского Китая каким-то чудом пережила перипетии маоистской революции, которая в своем противоречивом стремлении создать нового человека сумела сохранить самобытность китайской души. Явное стремление к массовой морали, противостоящей эгоистическому индивидуализму капиталистических обществ, могло бы привести к глубокой встрече с универсальными ценностями христианства. Маттео Риччи был не визионером, а ученым с математическим складом ума и сердцем, преисполненным любви. Его труд был направлен именно в этом русле, и если взглянуть на него сегодня, то он пророчески вдохновляет на решение «китайского вопроса» – вопроса, который веками оставался открытым в противостоянии с остальным миром.

Его уникальность и особенность заключаются в том, что отец Риччи, более четырех веков назад, прекрасно осознавал и стремился донести до людей в своем трактате Dell’Amicizia («О дружбе»): идею веры в Бога и понимание христианских добродетелей через практику взаимного уважения. Но Китай – не страна варваров, за его плечами две с половиной тысячи лет цивилизации, конфуцианской и даосской культуры, философии, создавшей иное понимание человека как части сообщества и заложившей основы светской, цивилизованной морали. Маттео Риччи стремился примириться с ними, ища точки соприкосновения и аналогии, осознавая, что это единственный путь к реализации проекта универсальности человеческой души. Сегодня эта дорога все еще открыта, но ее еще предстоит пройти, продолжая путь с того места, где Маттео Риччи остановился 11 мая 1610 года, в день своей кончины.

Невозможно забыть и четвертого великого «китайского» иезуита, миссионера и культурного деятеля такого масштаба, что современники называли его «Конфуцием Запада», а мы можем назвать первым и величайшим наследником Маттео Риччи. Джулио Алени из Брешии было 28 лет, когда он высадился в Макао в год смерти Ли Мадоу; он проведет в Китае почти полвека и скончается в 1649 году в Яньпине (современный Наньпин, провинция Фуцзянь), уже после маньчжурского завоевания.

Отец Ай Рулюэ, как будут называть его последователи и почитатели, станет первым христианским миссионером, ступившим на землю провинции Цзянси, и вскоре прославится на весь Китай своей обширной эрудицией. Он носил одежду ученых мужей, прекрасно говорил и писал по-китайски, разбирался в математике, географии и астрономии. Вдохновленный трудом отца Риччи в Наньцзине, он создал карту мира, опубликовал всеобъемлющий трактат о Евангелии и западных науках в 25 томах, украшенный гравюрами, написал еще восемь томов «Жизни Иисуса» (изданы в Пекине в 1635–1637 годах) и шеститомный трактат по географии. Это еще один яркий пример глубоко искреннего восхищения и признания итальянцами цивилизации Поднебесной.

Другим итальянским талантом, который спустя несколько десятилетий прославится в Китае ценным трудом не только для Поднебесной, но и для всего мира, вновь станет иезуитский миссионер, уроженец Трентино Мартино Мартини с его «Новым атласом Китая»[114].

Изданный в Амстердаме в 1655 году, этот труд стал первым современным картографическим изданием, посвященным географии Империи Дракона, и включал в себя 17 подробных листов, раскрашенных вручную. Он превзошел предшествующую ему в начале XVII века карту, созданную Маттео Риччи, которая была, по всей видимости, лишь приблизительной. Работа Мартини сохраняла свое превосходство почти столетие и стала первой после «Книги чудес света» Марко Поло, распространившей столь обширные географические сведения о Срединной империи, что она вновь привлекла внимание западного мира после более чем трехвекового забвения.

Мартини, еще один итальянец, очарованный Китаем, друг китайского народа, почитатель его цивилизации и популяризатор его знаний, с уважением относится к величию Китая в том числе как экономической державы, что выражается в его географических просторах и местоположении в мире. В самом центре мира – Чжунго[115].

Еще одним выдающимся героем иезуитской миссии в следующем столетии стал миланец Джузеппе Кастильоне, художник, посланный ко двору Пекина папой, после того как император Канси попросил живших в Пекине миссионеров прислать из Италии живописцев для внедрения западных техник кьяроскуро[116] и перспективы в китайское искусство.

Кастильоне, проведший 51 год в Запретном городе и скончавшийся там в 1766 году, служил трем императорам: Канси, Юнчжэню[117] и Цяньлуну. Он прославится под китайским именем Лан Шинин и станет придворным портретистом, автором наиболее ценимых в Китае полотен XVIII века, сочетающих западный и китайский стили в совершенно уникальной и самобытной манере.

Так родился новый стиль: европейское кьяроскуро и перспектива соединились с яркими красками китайской традиции и изысканностью каллиграфии. Кастильоне-Лан Шинин нашел компромисс, так радовавший императоров, и писал на шелке картины, одновременно «мысля» двумя разными традициями: итальянского Возрождения и Китая.

Идиллия ненадолго прервалась в начале прошлого века, когда летом 1900 года Италия присоединилась к «Экспедиции восьми держав» для подавления так называемого «Боксерского восстания». Это было восстание против иностранцев и китайцев, принявших христианство, инициированное фанатичными членами тайного общества (общества справедливости и гармонии), которые занимались ритуальным боксом. В восстании участвовали и молодые энтузиасты кунг-фу, и последователи эзотерических учений. «Боксеры» были подавлены, а Империя вынуждена была подписать унизительный мирный протокол, превративший ее в гиперколонию победивших держав. Скорее из-за нерешительности правительства в Риме, чем из сочувствия к Китаю, наш экспедиционный корпус прибыл месяцем позже и не участвовал в бойне.

Надо отдать должное нашему тогдашнему послу, маркизу Джузеппе Сальваго Рагги из Генуи, предотвратившему преступления итальянских солдат, посоветовав их командирам, включая генерала Томмазо Сальса из Тревизо, дядю писателя Джованни Комиссо, не участвовать в убийствах и грабежах. И среди многочисленных проявлений симпатии к китайскому народу запомнилась зимняя «карательная экспедиция», порученная генералиссимусом, немецким фельдмаршалом Альфредом фон Вальдерзее, батальону итальянских берсальеров[118].

Итальянским берсальерам было приказано отправиться в Баодин[119], чтобы расправиться с людьми, заподозренными в сговоре с боксерами, и сровнять с землей городские стены. Когда трехцветные войска после адского марша на морозе прибыли в город, они обнаружили, что на главной улице перепуганное население предлагает деньги, шелка, ценности. Солдаты дали понять, что все это излишне, они никого не тронут и не разрушат стены. Тогда кто-то предложил меховую шубу, и солдаты, плохо подготовленные к китайской зиме, показали, что она им по душе, так что вскоре все итальянцы оказались закутаны в теплые меха. Предложение настолько пришлось по душе итальянцам, что полковник Винченцо Гариони, командир батальона (и, кстати, мой земляк из Бьядене-ди-Монтебеллуна), отверг конфискацию десяти тысяч таэлей серебра по приказу верховного главнокомандующего. Можно представить себе зависть солдат других контингентов, когда они увидели итальянцев, возвращающихся в Пекин, закутанных в меха и в хорошем настроении, будто вернувшихся с прогулки.

Отношения между фашистской Италией и националистическим Китаем оставались дружественными вплоть до 1938 года: Бенито Муссолини[120] и Чан Кайши симпатизировали и помогали друг другу. Итальянцы «переоткрыли» для себя древнюю Срединную империю, и им по душе было заявленное «братство» между «чернорубашечниками» Муссолини и «синерубашечниками» Чана.

В 1930-е годы итальянский посол Галеаццо Чиано вместе с супругой Эддой, дочерью дуче, стали символами «сладкой жизни» космополитического колониализма, производя фурор в Шанхайских концессиях. Однако в 1938 году Муссолини неожиданно отвернулся от Чана и «обручился» с Японией, заключив печально известный пакт «ось Рим-Берлин-Токио».

История еще не раскрыла всех подробностей этого изменчивого союза: возможно, предательство фашистами нанкинского правительства было продиктовано стремлением дуче опередить нацистскую Германию в заключении союза с японскими милитаристами. Не хотел ли Муссолини обойти Гитлера в союзе с Токио, направленном против США?

Стоит вспомнить, что после японской агрессии против Маньчжурии[121] в 1931 году фашистская Италия «создала» китайские ВВС, базировавшиеся в районе Наньчана, отправив эскадрильи истребителей Fiat C.R. 32 (знаменитые Caccia Rosatelli) вместе с инструкторами к Чан Кайши. Боевые действия против японских захватчиков велись и после 1937 года, когда Токио, воспользовавшись «инцидентом на мосту Марко Поло», вторгся в Северный и Восточный Китай и устроил, в частности, чудовищную Нанкинскую резню[122].

Муссолини встал на сторону Чана еще в 1932 году, разрешив продажу 16 истребителей. Но на этом помощь не ограничилась. В Наньчане была создана летная школа, которую окончили 266 офицеров и 800 курсантов, а 25 инженеров отправились в Италию для освоения авиационных технологий и основания факультета в Нанкинском университете.

«Воздушная миссия» завершилась весной 1938 года, когда Муссолини отправил в Японию «Морскую миссию» фашистской партии, посетившую также Корею (тогдашнюю японскую колонию), Маньчжоу-Го (марионеточное государство в руках Японии) и оккупированный армией микадо[123] Северный Китай.

Однако, помимо этих мимолетных политических и военных «миссий», ограниченных временными рамками, диктуемыми союзами и оппортунизмом, нельзя забывать о великой и зачастую безымянной миссии христианства. В дополнение к тем великим столпам, о которых я уже упоминал, я говорю о множестве неизвестных святых миссионеров, посвятивших свои жизни духовному обращению китайцев и самому Китаю. Они жили самоотверженно, словно следуя предначертанной судьбе.

Страна в то время была погружена в страдания, эпидемии и войны, но они сделали ее своей любимой родиной, принося помощь, облегчение и показывая пример. Прежде всего, католическая церковь, с иезуитами и францисканцами в первых рядах, стала помогать самым бедным, больным, беззащитным, бесхозным и брошенным. После столетий нелегкой евангелизации, в условиях сложного понимания глубинной души Китая, христианство не достигло больших успехов. В 1949 году, когда к власти пришли коммунисты и началась неизбежная «расплата» за революцию, пропагандировавшую атеизм, в стране насчитывалось, возможно, 50 миллионов христиан – католиков и протестантов вместе, причем последних, разумеется, было больше. Католиков, вероятно, было не более десяти миллионов, священников – чуть меньше шести тысяч, половина из них – китайцы. Судебные процессы, тюрьмы и высылки были не редкостью.

С основанием Народной Республики Ватикан не признал новое правительство и в 1952 году отозвал апостольского нунция (посла Папы), переведя его в Тайбэй, столицу острова Тайвань, где укрылся Чан Кайши со своим националистическим правительством, потерпевшим поражение от коммунистов. Это была серьезная и роковая ошибка.

Народное правительство, приняв к сведению разрыв дипломатических отношений, конфисковало все имущество церкви, запретило богослужения, судило большинство священников, осудив тех, кто якобы был виновен в шпионаже в пользу иностранных властей. К 1955 году были изгнаны все миссионеры, а для местного духовенства начались «перевоспитательные кампании». Китайские епископы, отказавшиеся отречься от власти Ватикана, оказались за решеткой.

Эта глава истории полна трагизма и боли. Несколько сотен миссионеров были вынуждены покинуть Китай, найдя приют в соседних странах и продолжив свою религиозную деятельность, особенно среди многочисленных китайских общин Таиланда, Филиппин и Индонезии. Некоторым удалось обосноваться в Гонконге, Макао и на Тайване.

В начале 1950-х годов была развернута кампания по подрыву легитимности католической организационной системы. Папа Римский, глава иностранного государства, считавшегося «враждебным», лишился права назначать китайских епископов.

Мао и его последователи не могли недооценивать значимость столь многочисленной общины верующих, принадлежащих к одной из трех важнейших религий страны наряду с буддизмом и исламом. С различными американскими и англосаксонскими христианскими церквями, некоторые из которых организованы как секты, проблема решалась проще. Они не подчиняются верховному лидеру, такому как Папа Римский, имеют тесные связи (возможно, даже разведывательные) с посольствами своих стран, обладают прямым политическим влиянием, и изгнание их «пасторов» вместе с семьями само по себе не влечет за собой дипломатического разрыва со страной происхождения.

Подтверждением тому стало возвращение в Китай многих некатолических организаций после открытия страны в 1980-х годах. Им разрешили основывать миссии и строить церкви, хотя свобода действий была сильно ограничена.

Однако в некоторых случаях, особенно в отдаленных районах, «пасторы» возводят несанкционированные церкви без необходимой лицензии, рассчитывая на поддержку новообращенных и на подкупность местных чиновников.

Большинство этих незаконных построек снесли бульдозерами по приказу высшей политической власти. Последовали штрафы, а в некоторых случаях и аресты. Новости об этих событиях распространялись в основном в США, сопровождаясь видеозаписями разрушенных церквей и крестов, а также неизбежными комментариями о «религиозном преследовании».

Совсем иначе обстоят дела с Католической церковью, которая для верующих представляет собой политическую силу, равную, а возможно и большую, чем нация. Речь идет не о сносе церквей, а об их восстановлении за государственный счет как исторических памятников. И сейчас идет активный обмен делегациями в попытке установить взаимоприемлемые отношения.

С частью католических иерархов было достигнуто понимание: священники и верующие объединятся в Католическую патриотическую ассоциацию, которая будет иметь свободу вероисповедания в тех же зданиях, что и ранее, включая церкви, но не сможет вести прозелитическую[124] деятельность за пределами освященных территорий. Однако не ограничительные правила стали причиной раскола в китайском католическом мире в коммунистическую эпоху. Суть вопроса заключалась в подчинении Ватикану и назначении епископов Папой, что было недопустимо для правительства: глава иностранного государства никоим образом не мог вмешиваться во внутренние дела и назначать на должности китайских граждан. Епископов должна была избирать сама община из списка кандидатов, согласованного с правительством. Так родилась Патриотическая церковь, которую Ватикан немедленно отлучил от церкви. Большинство не согласилось, предпочтя «катакомбы» – так появилась Церковь молчания, подпольная и гонимая, но верная Риму.

В начале 1980-х политическое отношение к религиозным культам стало постепенно либерализироваться: вновь открылись храмы, мечети и церкви, как католические, так и протестантские. Государство объявило все религиозные здания, построенные до 1949 года, «культурным наследием», подлежащим реставрации и содержанию, и даже поощряло строительство новых культовых сооружений на государственные средства. Однако для католиков проблема осталась нерешенной.

Ситуация казалась безвыходной из-за догматической непримиримости обеих сторон. Прошло более пятидесяти лет, а позиции оставались непоколебимыми. Однако с приходом к власти папы Бенедикта XVI началась оттепель.

Между Пекином и Ватиканом начались секретные переговоры, которые с приходом Папы Франциска[125] стали более открытыми и очевидными. В 2016 году, возвращаясь из апостольской поездки и пролетая над Китаем, понтифик выразил свою обеспокоенность и направил теплую телеграмму председателю КНР Си Цзиньпину, которая была тепло воспринята в Пекине. Конфиденциальные встречи продолжались, пока 22 сентября 2018 года не было подписано историческое «Временное соглашение» о назначении епископов и нормализации отношений.

Настало время для воссоединения двух китайских Церквей: Патриотической Церкви и Церкви Молчания, которые, наконец, объединились в единое тело, насчитывающее 12 миллионов верующих.

Соединенные Штаты упорно, но безуспешно, противостоят этой ситуации. 30-го сентября 2020 года, вернувшись из своего «турне по свободному миру» в поисках союзников для антикитайского крестового похода, затеянного президентом Трампом[126], в Рим прибыл госсекретарь Майк Помпео. Он даже призвал Папу приостановить переговоры с Пекином и присоединиться к Вашингтону в наступлении на «китайских коммунистов, преследующих христианскую веру». Но Папа, находящийся накануне публикации энциклики[127] «Fratelli tutti»[128], отказался принять его и назначил встречу со своим государственным секретарем монсеньором Пьетро Паролином, который холодно ответил, что Ватикан продолжит поддерживать хорошие отношения с Китаем, что является важным для всей Церкви. Итальянское информационное агентство Ansa назвало это событие «Столкновением между США и Ватиканом». Такого еще не случалось.

ВЫСАДКА НА «ПЛАНЕТУ КИТАЙ»

Большой скачок

5 апреля 1976 года. Ясное, солнечное утро. Весеннее солнце уже пробудило первые трепетные листья на деревьях. Звонок телефона прервал мысли о наступающем дне, которые неизменно остаются одинаковыми: блуждание среди островов моего ежедневного архипелага в надежде вырваться в открытое море. Я хочу покончить с анонимным мелким саботажем. Рискнуть, пусть даже с шансом утонуть.

Меня пригласили в Китай. Я грезил об этой поездке с детства, а теперь она внезапно стала реальностью, и в глубине души меня охватило великое смятение. Сильный ветер вырывает меня из мертвого штиля, и вот уже я вижу бурное море эмоций и сюрпризов.

Я отмеряю расстояние по атласу. Как и много раз прежде, я мысленно повторяю путь Марко Поло. Расстояние немалое, кажется, будто до Луны, а может и дальше. Каким окажется Китай? Мне кажется, что о Луне я знаю куда больше.

Рим. Секретарь Чен Баошун весел, он принимает меня в небольшом красном зале посольства среди сосен Париоли. Круглолицый, сияющий как фарфор молодой человек тут же подходит, чтобы налить кипяток в чашки. Господин Чэнь прекрасно говорит по-итальянски, который выучил в Перудже, куда приехал по Транссибирской магистрали еще студентом. Он родом из Шанхая, где живут его престарелые родители и двое сыновей, а жена, госпожа Шэнь, тоже работает в посольстве. Чайный мальчик возвращается, лицо его сосредоточено, словно он совершает религиозный ритуал. Кипяток булькает в термосе, и маленькие листочки, лежавшие на дне чашек, вновь оживают, всплывая на поверхность с быстрым мерцанием.

Господин Су, визовый офицер, входит в кабинет. Бросив взгляд на мой паспорт, он неторопливо удаляется. Вскоре он возвращается. «Ну вот, – говорит он. – Все в порядке, можете идти. Приятного вам путешествия». Они провожают меня до двери, и мы обмениваемся прощальными поклонами. «Счастливого пути, – говорит мне мистер Чен, крепко пожимая руку. – Вы отправляетесь в город, которого я никогда не видел и, возможно, никогда не увижу».

Я люблю путешествовать. Когда нет возможности отправиться в поездку, я представляю ее – разглядывая атлас или просто в своем воображении. Я уже увидел кое-что из большого мира: кусочки Европы, Египет, Аравию, Персию, Индию, Пакистан, и это было своего рода тренировкой для великого полета, для великого прыжка. Каждое из этих путешествий было подготовкой к преодолению длинного и высокого барьера планеты Китай. В эти дни я рассказываю об этом друзьям, и они смотрят на меня с восхищением и удивлением, словно я собираюсь на Луну. Дни текут бесконечно, сменяясь солнечным светом и весенними облаками, ленивые, неспешные дни.

После дождя вновь выглядывает солнце. Чистое, мартовское, то и дело скрывающееся за набегающими тучами. Повсюду пробивается зелень, знаменуя начало сезона, и скоро зацветут акации и бузина. Последние денечки тянутся неприметно, и я стараюсь ничего не забыть: бумагу для письма, ручки, фотоаппарат, катушки с пленкой и самое необходимое, чтобы не повторять ошибок, каждый раз собирая лишние вещи. Моя душа сжимается в ожидании, готовясь к наплыву эмоций, которые несут последующие дни. Я понимаю, что поступаю совершенно рационально, вопреки тому, как, казалось бы, должен был поступить накануне отъезда в Китай.

Я стараюсь стереть образы из глубин памяти, чтобы не сравнивать и не говорить себе: вот, это и это я уже видел или читал. Я еду не ради того, чтобы побыть туристом не для того, чтобы убедиться: да, Великая Китайская стена и впрямь такая, а если повернуться спиной к югу, вдали виднеются бескрайние монгольские степи.

Я не хочу исходить из мысли, что Китай далеко. Почему бы хоть раз не задуматься, что это мы далеко от него?

Я отправляюсь в путь, желая понять и надеясь найти честные ответы на свои сомнения, а пока стараюсь подавить случайные мысли, разгулявшиеся в порыве представить тот Китай, который хотелось бы увидеть. В этом ожидании сквозит чувство растерянности, ведь я нахожусь меж разумом и эмоциями в их жаркой схватке за право одержать верх и завладеть моей душой.

Венеция. Долгое путешествие начинается здесь, в аэропорту Марко Поло. Весьма символично, что полет, конечная цель которого – Великий Китай, стартует из аэропорта, носящего такое имя. Семь веков назад Марко Поло честно преодолел расстояние от Венеции до Поднебесной, большую часть которого прошагал пешком. Завтра в это же время я буду в Пекине, и это тоже кажется чем-то нереальным.

Здесь, в небе, за конденсационным следом реактивного самолета, теряется изрядная доля поэзии. Мы пересекаем Альпы в мгновение ока, оставляя позади эмоции и мысли, словно между Венецией и Парижем не больше четырех шагов по синеве.

Остановка в транзитном аэропорту навевает смутные чувства. Я смотрю на европейцев, приземляющихся здесь, в Шарль-де-Голле[129], и они кажутся мне нелепыми. Начинаю понимать китайцев, которые находят нас забавными с нашими длинными носами и круглыми глазами, с манерой ходить, будто лесорубы или моряки, ступая по земле так, словно говоря: я здесь хозяин.

Аэропорт выстроен по последнему слову техники, но с первого взгляда вызывает у меня отторжение. Виной тому мой провинциальный вкус, предпочитающий простоту и привычное, с недоверием относящийся к сложным технологиям. Я убежден, что в будущем нас ждет шаг назад. И все же меня завораживает тайна этих мудреных машин, авиалайнеров – великое чудо. Не хочу знать, как они устроены изнутри, мне все равно. Лучше дать волю фантазии и представить самолет живым существом, в двигателе которого заложено желание взмыть в небо навстречу другим людям.

Самолет совершает прыжок в темноту, но меня успокаивает блестящий черный затылок с двумя косичками цвета эбенового дерева – это маленькая китайская стюардесса приносит чай.

Я дремлю у иллюминатора, окруженный звездной ночью, какой еще не видел, и когда просыпаюсь, мои часы показывают два часа ночи по итальянскому времени, а здесь уже пять утра, и над Персией начинает светать. Внизу земля – коричневая, морщинистая, безлюдная.

С восходом солнца, отодвигающим ночь за крыло, приносят завтрак – довольно необычный: мягкая сладковатая булочка, четыре жареные птички, налепленные на две ложки риса, маленький пакетик маринованных овощей. Мы пролетаем над снежными горами, затем снова над пустынными болотами с допотопными бороздами, прорезанными древними катаклизмами.

Мы приземляемся в Карачи[130], где невыносимо жарко. Через час мы снова в пути, поднимаясь вверх по течению Инда[131], извивающегося от Каракорума[132]. И вдруг, неожиданно, мы снова оказываемся над белоснежными вершинами и облаками. Самолет забирается все выше, проносясь на своих двигателях над бесконечным горизонтом, пока в одиночестве, словно заблудившаяся на краю света птица, не достигает Гималаев[133].

Два часа летим над горами, укрытыми устрашающими сугробами, где самые высокие пики возвышаются мощными клыками, отбрасывая зловещие тени на серые безлюдные долины. Здесь мир вздыбил плечи, обнажив кости, – это его самая высокая крыша.

Самолет хрипит, словно тело, уставшее от чудовищных усилий, двигатели хрупко бьются, будто сердце, в одиночку трудящееся среди снегов, а внизу все то же безупречное зрелище – облака, долины и горы. Поднимаю глаза и вижу пурпурное, чернильное небо.

Гималаям надоело быть неприветливыми, и мы начинаем спускаться и въезжаем в Синьцзян[134] – первую китайскую землю для тех, кто следует этим маршрутом. Облака превращаются в белые перистые, а внизу Китай начинает покрываться шоколадной пылью – насыщенно-коричневой, медленно переходящей в пепельную. Затем земля белеет, и непонятно, снег ли это или отражение золы, озаренной солнцем. Отчетливо видны масштабные человеческие творения – длинные линии дорог, железнодорожных путей и каналов, прорезающие пустынную местность точными геометрическими узорами.

Миновав Урумчи, где земля холмиста и бела, словно солончак, мы летим на восток, к пустыне Гоби[135]. Здесь земля вновь меняет цвет, желтея, а песок, гонимый ветрами, уносится за горизонт. Самолет тащит свою тень по дюнам.

Я начинаю различать деревни, окруженные квадратными стенами, такими же, того же желтого цвета, что и земля, – они ютятся возле извилистых рек. Это маленькие шрамы на теле земли, рукотворные татуировки на этом огромном туловище, которое, если смотреть с высоты одиннадцати тысяч метров, создает ощущение бездонной дали.

Чем дальше на восток, тем яснее ощущается присутствие человека. Появляются возделанные поля, вырванные у пустыни, – большие темные геометрические фигуры на пепельной земле, постепенно переходящей в белесый оттенок. Вижу черные серпантины рек, похожие на вены уставшего тела, погруженного в бесконечные опаловые просторы. Розовый цвет разливается по всем сторонам света и поднимается вдоль гор, испещренных следами древних наводнений.

К полудню земля меняет оттенок, становясь серо-фиолетовой, а холмы напоминают гроздья срезанных глициний[136] среди розоватой пудры. Великий Китай из моих грез – как захватывающе парить над этими необъятными просторами! Через три часа – Пекин!

Я смотрю вниз, и за облаками открывается пустыня Гоби, окаймленная в полуденном свете высокими пиками Тянь-Шаня[137] – Небесных гор, за которыми простираются желто-зеленые глины лессовых[138] плато. Русла рек становятся насыщенными, похожими на окаменевших драконов или огромные скрюченные деревья. Земля обретает плоть, это живая, пульсирующая материя с красными прожилками воды, напоминающими кораллы на морском дне. Деревни множатся на возделанных землях, отвоеванных у аллювиальных[139] песков и глин. Равнина чередуется с невысокими горами, которые сверху похожи на коконы, выныривающие из переливчатого моря.

На закате из земли поднимаются зеленые морщинистые горы с серым драконом на спине – это первый участок Великой Китайской стены. Она начинается на равнине и упорно карабкается по горным хребтам, извиваясь без остановки. Где-то я читал, что это единственное творение человека, видимое невооруженным глазом с Луны. Не знаю, правда ли это, но подобный шрам точно невозможно не заметить. Городов не видать, зато Стена настолько отчетлива, что кажется, ее можно потрогать.

Великий Китай открывается моему взору – это вихрь эмоций, возрождение эпического и мистического чтения. Затем мы пролетаем над высокими рукавами Хуанхэ, Желтой реки, текущей молочно-кофейным потоком среди коричневой земли.

Дома уже одиннадцать утра, а солнце, заходящее то здесь, то там, за поворотом Земли, все еще поднимается в небо моего знаменательного дня.

Внезапно самолет поворачивает вправо и начинает снижаться. Он снижается мягко, как усталый воздушный змей после межконтинентальной гонки по небу через полмира, снижается так же нежно и плавно, как лист, сорвавшийся в солнечный день и медленно планирующий к земле, погружаясь в тень вечера.

Внизу – Пекин. Когда огромный серебристый змей, пролетевший над горами, морями, пустынями, реками и континентами, наконец касается земли, неожиданно темнеет. Двигатели с шипением выполняют последний заход на посадку, а возвращающиеся на родину китайцы приветствуют экипаж, благополучно доставивший их домой через двенадцать тысяч километров полета.

Черная китайская ночь встречает меня на трапе самолета легким дуновением теплого воздуха с ароматами жасмина и парафина. Толпа ожидает у ограждения под развевающимися на ветру красными шелковыми флагами, оттеняющими огромный портрет Мао Цзэдуна. Его широкая улыбка выглядит непринужденной. Встречающие открыто аплодируют в ответ на приветственные возгласы, пассажиры рейса тоже хлопают в ладоши.

Формальности с полицией и таможней проходят очень быстро, чуть медленнее – досмотр нескольких коробок, загруженных в Париже, в которых, как я полагаю, находятся телевизоры. Мне кажется, что на меня смотрят тысячи раскосых глаз, будто я марсианин, высадившийся невесть в каком мире. Если Китай далеко, то насколько же дальше Европа?

Девушки в зеленой униформе, все с аккуратными косами, разглядывают меня с напряженным любопытством. Два солдата, расположившиеся в зале ожидания, тоже глядят на меня с неподдельным интересом, а небольшая группа людей в синих фуражках пытается мне подмигивать. Пухлый малыш, закутанный в оранжевый шелковый комбинезон, осторожно подходит, изумленно смотрит на меня, а затем убегает к старушке, которая манит его в угол, где он с удовольствием потягивает кипяток из чашки. Люди стоят в очереди к раковине, чтобы набрать в свои кружки горячей воды, пока из громкоговорителя женский голос объявляет об отправлении рейсов в Сиань и Чунцин, а также о прибытии самолета из Шэньяна.

Очевидец в Пекине

Ехать в Пекин было нельзя. Уже восемь часов вечера, слишком поздно. Самолет приземлился почти на час позже расписания.

Мое первое впечатление было таким, будто я очутился в самой отдаленной точке Земли, в том числе и потому, что во время долгого снижения к аэропорту я не увидел ни одного огонька. Я летел почти двадцать часов с одной остановкой в Карачи, на Boeing 707 авиакомпании «Китайские авиалинии», заполненном дисциплинированными маленькими мужчинами в одинаковых синих или черных куртках, почти все в кепках. Среди них едва можно было различить женщин – они были одеты так же, как мужчины.

В зале ожидания аэропорта, куда меня пригласили две молодые стюардессы в маленьких голубых пилотках, витал насыщенный аромат жасмина. Массивные кресла с кожаной обивкой выглядели несколько потрепанными, но украшавшие их вышитые салфетки искупали этот недостаток своей изысканностью. Это было элегантное помещение с двумя большими картинами на стенах, усыпанными воздушными, закрученными иероглифами, а на маленьком столике, увенчанном гигантским красным эмалированным термосом с большими чайными чашками, в стеклянной вазе одиноко цвела ветка сирени.

Этот нежный штрих, не несущий никакого революционного смысла, учитывая царивший в те годы климат, я воспринял как символ удачи. Затем обе проводницы вернулись с огорченным видом и на своем ломаном английском сообщили, что я не смогу поехать в город, так как уже слишком поздно, такси нет, и никто не отвезет меня до утра. Поэтому они пригласили меня следовать за ними в столовую на ужин. Я понятия не имел, где мой багаж, поскольку мы миновали зону прилета, но меня не слишком волновало, как и где я проведу эту ночь.

Был вечер 29 апреля 1976 года, и после долгих лет ожидания и изнурительного перелета я наконец оказался в сердце загадочного Китая. Волнение от осознания того, что я наконец-то попал в Запретную страну, не позволяло мне думать ни о чем другом, кроме как безропотно довериться разворачивающимся передо мной первым китайским впечатлениям. Запах, вкус, атмосфера Культурной революции витали в воздухе, смешиваясь с ароматами парафина и жасмина, а также – по правде говоря – с едким запахом чеснока, который я ощущал все сильнее с каждым вздохом двух маленьких хозяек, за которыми следовал.

Столовая аэропорта была уставлена большими круглыми столами. Вдоль стены, сложив руки, стояло около дюжины официанток в белых халатах, которые тут же дружно бросились к столику, накрытому на десять персон, куда меня только что усадили.

Я с любопытством огляделся, но других посетителей не заметил. Меня позабавило то, что я оказался окружен роем молодых девушек, жаждущих меня обслужить, – ситуация совершенно нереволюционная, но весьма приятная для гостя, приехавшего издалека.

Конечно, я не понимал их языка, а хостес переводили весьма невнятно, поэтому с кухни мне принесли невероятное количество еды, настолько большое, что я понял – они ожидали по меньшей мере десять обедающих, судя по числу блюд и их изобилию. Невозможно было представить, что я съем десять жареных яиц или смогу переварить три огромных блюда мяса, три рыбных блюда и три овощных, в дополнение к миске риса и горке пампушек. Даже десять бутылок пива были явным перебором для меня одного, и я смеялся, глядя, как десять моих ангелов-хранителей, разочарованные моим скромным аппетитом, вынуждены были унести почти весь этот пир обратно.

После ужина обе официантки вернулись, чтобы проводить меня в номер, но я сказал, что еще слишком рано и хочу осмотреть аэропорт. Удивленные такой просьбой в столь поздний час, то есть в девять вечера, они жестом предложили следовать за ними.

В центральном зале шло заседание «революционного комитета», в котором участвовали все дежурные сотрудники, показавшиеся мне совсем юнцами. Они сидели на полу, скрестив ноги, и оживленно спорили, держа в руках знаменитые красные книжечки. В зале возвышалась большая статуя Мао в окружении многочисленных цветочных горшков.

Я поинтересовался, о чем они так горячо дискутируют, и один из них, неплохо говоривший по-английски, пояснил, что нужно решить, кто будет руководить аэропортом на следующий день. Уместно ли мне сейчас спросить, где мой багаж? Не стану ли я мешать революционному коллективу, решающему завтрашнюю судьбу столичного аэропорта?

Пересекая площадь перед атриумом казармы, я обнаружил, что мой багаж надежно охраняется солдатом, стоящим на посту. Здесь, на пороге гостиницы, которая станет моим пристанищем на ночь, проводницы встретили меня без подобострастия, но с большой учтивостью. Они сообщили, что разбудят меня в семь часов и проводят в столовую на завтрак. А как же Пекин? Потом. После завтрака придет кто-нибудь еще, чтобы поприветствовать меня в городе.

Маленькая комната, в которой меня тут же заперли, едва я вошел со своим багажом, во всем напоминала пятизвездочную тюремную камеру. Две железные кровати сразу же навеяли воспоминания о старой больнице, но выглядели забавно в своих розовых и голубых вышитых покрывалах. На небольшом деревянном столике стоял привычный набор чашек с крышками и термос с кипятком. Два маленьких кресла с вышитыми белыми салфетками дополняли обстановку, как и подвесная вешалка, тоже деревянная. Маленькая железная дверь вела в темную каморку с туалетом в турецком стиле. На окне красовалась решетка, словно в камере, а легкая занавеска была расшита цветами пиона.

Я сразу смекнул, что проникающий свет разбудит меня в пять утра, а поскольку сейчас было почти десять, то есть середина ночи, я забрался на первую попавшуюся кровать и неожиданно провалился в сон.

В ту первую ночь в Китае я спал так крепко, как не спал уже много лет. Это был глубокий, непробудный сон, и кто знает, сколько бы он еще продлился, если бы меня не разбудил властный звук трубы, вторящий кваканью громкоговорителя. Я вскочил с кровати, отдернул великолепный, залитый солнцем занавес и увидел армию в нижнем белье, беспорядочно выстроенную, выполняющую ритм гимнастических упражнений, в то время как офицер-выпускник, сидящий на возвышении, задавал темп «И, Эр, Сан. Раз, два, три», чередуя его со всплесками самого знакомого лозунга в Китае того времени: «Мао Чжуси Ваньсуй! Десять тысяч лет председателю Мао!»

Маленький человечек в синем пиджаке, застегнутом до подбородка, с блестящей авторучкой в нагрудном кармане, поприветствовал меня звонким «бонжур, месье!», смеясь сквозь ряд неровных зубов. Непричесанные волосы и явно сонные глаза – вот две черты, которые сразу бросились мне в глаза в этом молодом переводчике, которого Государственное туристическое агентство предусмотрительно прикрепило ко мне.

Он представился без лишних предисловий: товарищ Фань Чуаньшэн, в моем распоряжении, чтобы сделать мое пребывание в Пекине как можно более приятным и вежливо, но твердо информировать о том, что мне разрешено и что запрещено по законам Китайской Народной Республики.

Мне сразу полюбилась его деликатная готовность изящно отказать в любой просьбе. Интересно, как мне заручиться его поддержкой и сделать первые шаги к пониманию его страны? Он дружелюбно сообщил, что отель, в который меня определили, называется Hsin Chiao (на пиньине – Xin Qiao). Хотя он был построен с помощью русских, номера там очень комфортабельные. Отель расположен в самом центре города, у входа на улицу Легаций, известную со времен Боксерского восстания. Он также упомянул, что единственный «западный» ресторан в Пекине работает на третьем этаже, но только на завтрак, добавив, что вся остальная информация будет предоставлена мне по мере необходимости и заверил, что будет следовать за мной, как тень, не давая мне и мысли о свободе передвижения.

Он представил меня водителю, будто мы были старыми друзьями, и тот приветствовал меня сердечным «ни хао» – словом, мгновенно вошедшим в мой новый словарный запас. Дорога в Пекин представляла собой не более чем проселочную дорожку, обрамленную двойными рядами тополей, образующих зеленый туннель. По ней с удручающей медлительностью проносились повозки, телеги, грузовики, курьеры и редкие автомобили, сопровождаемые по обеим сторонам стаями велосипедистов, молчаливо и без особого энтузиазма крутящих педали. На перекрестках движущийся хаос постоянно грозил обернуться авариями, которые чудом обходили нас стороной, не создавая помех и не вызывая никакой реакции. Затем, когда движение возобновлялось, все, едва касаясь друг друга, двигались к своей цели в вихре тополиного пуха, плотно танцующего в воздухе. Местность вокруг была интенсивно возделана, словно гигантский огород, но я не видел ни домов, ни деревень – только группы крестьян, склонившихся над желтой пыльной землей, прочесывая ее на фоне весело развевающихся красных флагов.

Пекинские окраины были уставлены маленькими глиняными домиками с изогнутыми серыми крышами и уродливыми, слегка обшарпанными, бетонными многоэтажками. Окружающая зелень смягчала жутковатый горизонт, из которого прорастали серые кварталы маленьких домов, затененные пышными акациями.

Я уже находился в загадочном Пекине, сам того не осознавая, – обильная зелень закрывала горизонт. Чем дальше вглубь города, тем больше деревья закрывали дома, оставляя лишь проблески маленьких серых оград и лакированных дверей под развевающимися крышами.

Повсюду толпились люди. Все профессии и занятия разворачивались прямо на улице, словно люди жили там, а маленькие домики за ними были лишь кулисами для представления повседневной жизни, а не жилищами.

Я не понимал, что бесконечные пригороды, кишащие велосипедами, телегами, запряженными мулами, грохочущими грузовиками, переполненными курьерами, пешеходами и людьми, ожидающими кого-то или застигнутыми врасплох на пороге, – я не осознавал, что это и есть Пекин. Проезжая по нему, я не мог поверить, что это город.

Его деревенский пыльный облик, скромность построек, спутанный клубок людей в синем хлопке, отсутствие торжественных дворцов и памятников, которых я не видел, спокойная непрерывность акаций с легкой листвой, то прикрывающей, то скрывающей все вокруг, – все это наводило на мысль о сельском пригороде, а не о пульсирующем сердце столицы Китая. В этой бесконечной густонаселенной окраине и в отсутствии нарочитого милитаризма не чувствовалось торжественности режима.

Столица красного Китая предстала передо мной в своей безоружной и доброжелательной человечности, удивив такой непринужденной нормальностью. Мы свернули на широкий проспект, и вскоре я узнал от своего спутника Фаня, что это легендарный Чанъаньцзе[140], бесконечный мир, ведущий к площади Тяньаньмэнь. По обеим сторонам все те же маленькие серые домики, увитые акациями, лишь движение стало немного более оживленным. Когда мы свернули на улицу Ванфуцзин, главную торговую артерию города, громада Пекинского отеля предстала передо мной во всей красе. Наконец-то я увидел более внушительные здания, а на обсаженных деревьями тротуарах толпилось еще больше людей, заполняя магазины.

Мы миновали церковь, окруженную высокой стеной – это был Восточный собор. Чуть дальше, в пределах видимости желтых крыш Галереи современного искусства, мы остановились перед зданием явно советской постройки – малосимпатичным образчиком стиля 1950-х, распространенным по всей Восточной Европе. Это был отель Hua Chiao, предназначенный для китайцев, живущих за границей.

Здесь я вышел, так как в этом здании располагался офис, где должны были проверить мой паспорт – по прибытии вечером в аэропорту никто его не спрашивал. Выбравшись из машины, я глубоко вдохнул этот новый воздух с ароматом жареного риса.

Я вошел в неубранный холл, и Фань сразу указал на дверь визового отдела. Нам предложили по чашке чая, и все формальности были улажены очень быстро. Фань сказал что-то, вызвавшее искренний смех чиновника, который вручил мне паспорт, держа его обеими руками – этот обычай сохранился у китайцев и по сей день, когда они передают свои визитные карточки.

Что ж, все было в порядке, теперь я официально зарегистрирован, и мы могли отправляться в мой отель. Сегодня, спустя сорок четыре года после того утра, я не могу не вспомнить, что свои первые шаги в Пекине я сделал именно в том холле. А когда в конце 1990-х этот отель отремонтировали, расширили и превратили в престижную пятизвездочную гостиницу, он стал моим постоянным пристанищем под обновленным названием Hua Qiao Da Sha.

Отель Hsin Chiao, напротив, находился сразу за воротами Чонгвенмен, которые снесли десять лет назад, недалеко от железнодорожного вокзала. Номер выходил на юг, в сторону «китайского города», и вполне соответствовал репутации отеля.

Эдгар Сноу, знаменитый американский журналист и автор книги «Красная звезда над Китаем», который в 1930-х годах отважился присоединиться к Мао и Красной армии на революционной базе в Яньане, пересекая линию фронта националистов Чан Кайши, дважды останавливался здесь. В 1960–70-х он вернулся в Пекин уже как гость Мао и вновь поселился в этом отеле.

В течение всего периода Культурной революции Hsin Chiao предназначался для иностранных делегаций «друзей революции», и персонал был хорошо подготовлен для работы с «варварской» клиентурой, имеющей причудливые вкусы и потребности – такие как использование вилок и ножей за столом, необходимость гладить рубашки и брюки, а также пользоваться телеграфом, поскольку телефонная связь все еще оставляла желать лучшего.

Поэтому, как только я получил свой номер и тяжелый латунный ключ с четырьмя иероглифами «Hsin Chiao Bin Guan», выведенными красной краской на громоздком алюминиевом брелоке, приветливый Фань проводил меня на почту в углу холла. Там я печатными буквами написал текст телеграммы для отправки домой: «Хорошо добрался Пекин прекрасен солнечно».

Вечером, желая позвонить и обнаружив отсутствие телефона в номере, пришлось делать заказ у дежурного на этаже. Он находился за столиком у входа в холл, оснащенным термосом и телефоном. С паспортом в руках я заполнил анкету и почти всю ночь ждал, когда парень постучит в дверь, ведь Италия была на очереди после нескольких часов переключений через Сибирь. Тогда еще сложно было представить будущую эпоху мобильных телефонов и даже прямых звонков с прикроватной тумбочки, блаженно лежа в постели.

Именно благодаря невинному соучастию Фаня, который однажды, в далеком будущем, приедет в Италию и станет гостем в моем доме, мне удалось быстро проникнуть в повседневную душу Пекина. Согласовав с ним программу посещения знаменитых и непременных достопримечательностей, я тут же составил для себя неофициальную программу, неизвестную моему новому другу, озабоченному главным образом тем, чтобы я был готов в восемь утра, когда он заедет за мной со своим водителем.

В Пекине, когда ужин заканчивался около половины седьмого, вечер становился абсолютно безлюдным. На улицах почти никого, все рестораны закрывались в восемь, как и кинотеатры с театрами. Смена такси завершалась, а в гостиничных номерах не было телевизоров. Выходить на улицы было тоскливо, лишь изредка попадались запряженные мулами тележки из сельской местности, груженые овощами для утренних рынков.

Поэтому я ложился спать до девяти, а когда рассвет стучался в окно, вставал, порой до пяти. Быстро умывшись холодной водой, ведь горячей не было, побрившись водой из термоса, я одевался и выходил на улицу с неразлучной Konica[141] на плече. Охранник у дверей отеля смотрел на меня слегка удивленно, но вежливо приветствовал громким «ни хао!».

У меня в памяти всплыла старая карта времен Империи. В целом топография Пекина с тех пор не сильно изменилась. Если не считать бесславного разрушения татарских стен и почти всех ворот, город остался практически нетронутым, все важные памятники были на своих местах. Многие храмы превратились в школы, фабрики, склады, но они по-прежнему находились там, где я их запомнил.

Прежде всего почти нетронутой осталась подлинная ткань народного Пекина – клубок бесчисленных hutong (хутунов)[142], лабиринт улиц, переулков и проходов, великая паутина «тартарского»[143] и «китайского» города. Каждое утро во время моих первых поездок во второй половине 1970-х годов я в одиночестве блуждал по незнакомым, но уже таким привычным закоулкам интимного Пекина, который постепенно открывался мне с обезоруживающей искренностью. Я был совершенно один, но не замечал этого, ведь вокруг были добрые люди, наблюдавшие за моей фотографической акробатикой и не чувствовавшие себя оскорбленными «чужим» глазом моей камеры.

Чем больше я проникал в эту бедную, но исполненную достоинства жизнь, тем больше я ей симпатизировал. Дети, идущие в школу со складными стульями, поскольку школы были так бедны, что у них не хватало мебели; старики, блаженно курящие длинные трубки; женщины, занятые повседневными делами; уличные торговцы с незаконченными альбомами товаров на продажу; лавочники, приглашающие меня в свои закутки; хозяева, дружелюбно протягивающие руку, чтобы помочь преодолеть порог типичного пекинского двора сыхэюань[144] и угостить чашкой чая или жареными тыквенными семечками.

В тенистом лабиринте хутунов я с удовольствием бесцельно бродил, впитывая глазами и сердцем человечность людей – никогда не враждебных, всегда улыбающихся, даже последних «красных гвардейцев», гордящихся своими уже не столь авторитетными повязками, но по-прежнему символизирующими патриотизм, который легко понять.

В ту далекую весну Мао был еще жив, и его всеобъемлющее присутствие ощущалось повсюду, словно его харизма достигла религиозной беатификации[145] и уже вознеслась до божественного статуса. Его добродушное лицо выглядывало не только из великих дворцов Тяньаньмэнь, но и из всех общественных зданий, – всегда бдительное, скорее успокаивающее, чем устрашающее.

Пиньинь, латинизированная транслитерация иероглифов с указанием тонов, еще не была введена, поэтому все улицы, хутуны и любые другие названия, естественно, писались только китайскими иероглифами, которые я уже начал узнавать и понимать. Начнем с того, что в Китае не четыре, а пять сторон света – к северу, востоку, югу и западу нужно добавить центр, zhong (чжун), самый важный, указывающий, например, на Тяньаньмэнь, сердце Пекина.

Поэтому, чтобы сориентироваться, я никогда не спрашивал, идти мне направо или налево, важнее было понять, в какой стороне север, юг и чжун, ведь мой отель находился недалеко от Тяньаньмэнь. Глядя на уличные знаки, которые и сегодня всегда указывают, на севере или на юге, на востоке или на западе ты находишься, ориентироваться было легко. Оказавшись на «Северной внутренней улице» Андинмэнь, чтобы вернуться, мне нужно было попасть на «Южную внешнюю улицу» Чунвэньмэнь, ведь мой отель находился на пересечении с «Западной внутренней улицей» Дунбяньмэнь. В общем, забавное упражнение в ориентировании, которое часто выполнялось по положению солнца. А потом мне оставалось только посмотреть на серые крыши Пекина, чтобы увидеть, где возвышаются желтые крыши Запретного города, и я сразу находил дорогу назад.

Сегодня в это трудно поверить, но в те времена было очень мало зданий выше Зала Высшей Гармонии[146], и, приглядевшись, я всегда мог рассмотреть желтые крыши, выступающие из зелени деревьев. Они служили своего рода ориентиром, а ближе к закату переливались, словно эмаль, испуская сочные желтые отблески, будто жареные яйца на огромной сковороде со шпинатом.

Жизнь текла неспешно, как в сельской деревне, под ритм велосипедов, которые в определенные утренние и дневные часы заполняли улицы праздничным звоном.

Особенно рано утром в парках или на открытых пространствах вдоль улиц можно было увидеть пожилых гармонично двигающихся людей, занимающихся гимнастикой тай-чи, или тех, кто крутит деревянные мечи, обмотанные красным шелком, и более молодых, ритмично двигающихся под боевую и немного плаксивую музыку, с вытянутыми вперед лицами, словно бросая вызов воображаемому противнику.

Такси на улицах не останавливались, их было мало, и чтобы поймать машину, нужно было идти в гостиницу, где начиналась и заканчивалась поездка. В те времена и гостиниц-то было немного, в городе их можно было пересчитать по пальцам.

Рекомендовалось посещать гостиничные рестораны, поскольку там подавали более «интернациональную» пищу, то есть можно было выбрать блюда кантонской и сычуаньской кухонь, более знакомые иностранцам и считавшиеся экзотикой для пекинцев. Мне нравилась большая мусульманская закусочная на перекрестке Сидань, которую часто посещали представители интеллигенции из-за расположенного рядом книжного магазина. Они всегда приветствовали меня с симпатией и разрешали сидеть в обеденном зале наверху, ведь там были скатерти, а пиво хранилось в холодильнике – исключение для иностранцев, поскольку китайцы никогда не пьют ничего холодного, только кипяток даже в разгар лета, разве что с щепоткой соли.

В почти безлюдных дворах Запретного города изумленно бродили посетители, ощупывая загрубевшими крестьянскими руками золотые лакированные поверхности и скульптуры, украшающие небесный дворец. Люди в хлопковых одеждах мечтательно ступали там, где императоры ставили ноги, обутые в шелка, и дивились такой красоте. В их глазах читалось разочарование, когда они с недоверием смотрели на Небесный трон, симулякр власти, которую народ разрушил, но теперь восхищался ею. Тоска по святости была почти осязаема, и неспешная, ласкающая музыка лилась с огромных изогнутых крыш, скользила по мраморным решеткам, проносилась над просторными внутренними дворами и замирала в тени скрежещущих зубами драконов.

Я наблюдал, как все еще бедные крестьяне радостно бродят по этому величественному месту, которое даже меня, чужестранца, опьяняло своим совершенством, и увлеченно фотографировал все вокруг, словно неофит, а добродушный Фань с легким скепсисом и иронией смотрел, как далекое прошлое Запретного города пробуждает что-то в глубине моей души.

Я объяснил, что древние зодчие постигли совершенство гармонии и что это место олицетворяет для меня квинтэссенцию тысячелетней китайской цивилизации. Он с пониманием усмехнулся моим восторженным дифирамбам прошлому, которое сам критиковал, но признал необходимость пересмотра отношения к нему. В то время отрицание «феодального» наследия считалось политической нормой, но после эксцессов Культурной революции в воздухе уже веяло послаблениями, сопровождавшими долгую агонию председателя Мао. Я ощутил то чувство ожидания, которое предвещает великие перемены, тот волнующий момент затишья перед бурей, когда вот-вот должно что-то произойти, но пока не происходит. Весной 1976-го, за пять месяцев до кончины Великого Кормчего, Пекин окутала наркотическая атмосфера безболезненной хвори, недуга, дошедшего до самой последней стадии.

Поездка на Великую стену открыла передо мной глубинку сельского Китая. Дорога, как и в прошлые века, извивалась по обветренным горным склонам. Мы проезжали через деревни, словно сошедшие со страниц рассказов Лу Синя: стада коз карабкались по скалам в тщетных поисках редких травинок.

В Бадалинге[147] всегда было полно туристов и любопытных крестьян. Вид waiguoren (вайгуорен), то есть иностранца, вызывал у них неподдельный интерес. Это были сельские жители, приехавшие на экскурсию из отдаленных уголков необъятного Китая. Они несли огромные сумки с едой и вели за собой нарядных детей, укутанных в разноцветные одежды.

Великая стена с первого взгляда ошеломила меня своей невероятной монументальностью. Она простиралась у моих ног и перед глазами, заполняя весь горизонт, перепрыгивая из долины в долину, дерзко взбираясь на вершины – непоколебимый символ воли этого народа к выживанию в мире.

«Если мы не дойдем до Великой стены, мы не настоящие китайцы» – написал председатель Мао в знаменитом стихотворении во время «Великого похода»[148] – эпической экспедиции коммунистической армии в 1934 году, спасавшейся от истребительных кампаний гоминьдановских войск[149]. Тогда они пешком прошли от Красной базы в Цзянси до Яньаня в Шэньси, куда прибыли через год, в октябре 1935, измотанные до предела. В этой фразе крылась неоспоримая правда, осознание принадлежности к великой родине, олицетворением которой была Великая стена.

В последующие годы, после открытия для международного туризма, мои визиты на Великую стену лишь подтвердили вульгаризацию ее мифа, почти «духовный» декаданс. С наплывом шумных толп организованных путешественников Бадалин превратился в своеобразный караван-сарай торговцев с их безвкусными сувенирами – апофеоз китча на фоне грандиозного памятника. Это тоже было знаком открытости, но в то же время с ностальгией возвращало меня к прежней Стене, к крестьянам, проделавшим весь этот путь в духе Великого похода.

Фотографии, которые я сделал в одиночестве за несколько лет до этого, остались выгравированными скорее в моем сердце, чем на пленке. Так было во всех этих местах, от Храма Неба[150] до Императорского дворца, где я соприкоснулся с пекинской человечностью, так повлиявшей на мою будущую открытость к пониманию. Меня поразила не экзотика, а искренняя простота людей, казавшихся незапятнанными и готовыми принять мою инаковость как человека с далекого Запада.

Если, расплачиваясь за покупку в магазине, я забывал взять сдачу, пусть даже мелочь, продавщица бежала за мной по улице с неизменным fapiao (фапяо) – чеком и деньгами, которые она отказывалась принимать в качестве чаевых. В те годы чаевые считались неприличными, почти оскорбительными. Такова была реальность тех лет.

Времена меняются, а вместе с ними и привычки, даже хорошие, которые, как я понял, не могут быть вечными. Все началось с мальчиков в отеле, которые заботливо доносили ваш чемодан до номера, а потом стояли у двери в ожидании чаевых. Ничего удивительного, это происходило по всему миру, и даже Китай становился «современным».

Но однажды у меня не оказалось мелких купюр юаней, и я протянул молодому человеку, стоявшему у двери, банкноту в 50 юаней. Он удивленно посмотрел на меня, но я жестом попрощался с ним. Примерно через десять минут в дверь постучали. Это был тот же парень, и он вернул мне 30 юаней, считая, что правильные чаевые – 20, как это было принято. Меня очень удивил такой жест, я бы сказал, «честности». Я отдал ему 50 юаней, вернул 30 и сказал, что уже заплатил чаевые за услугу, которую он окажет мне при отъезде.

Я прекрасно понимал, что этого не произойдет. Однако утром, когда мне нужно было уезжать, он подошел к стойке консьержа и позвонил в мой номер, чтобы спросить, во сколько забрать мой багаж, напомнив, что услуга уже оплачена. Перед тем как я сел в такси, он незаметно вернул мне 10 юаней, которые я тут же оставил ему.

Мой «Вергилий» Лу Синь

Наступило время, когда на сцене появился Лу Синь, ставший мне не просто другом, а настоящим братом, который с лета 1986 года и на протяжении последующих лет оказывался незаменимым проводником в моем особом путешествии по лабиринтам его страны.

Я приехал с идеей открытия первого итальянского ресторана в Пекине, которую мне доверил друг-ресторатор, владелец известной группы высокой кухни. Лу Синь был человеком, назначенным китайским партнером – Государственным туристическим агентством, в то время одним из самых молодых менеджеров строящегося отеля Beijing International.

Мы познакомились на банкете, устроенном в мою честь. Его открытое дружелюбие и явное стремление к общению сразу меня привлекло. Ему было около тридцати, он был женат на дочери дипломата и сам уже растил трехлетнюю дочь, которую мы позднее стали называть Лючией. Бывший «красный гвардеец», в значительной степени исправившийся, но слегка ностальгирующий («по чистоте наших идеалов и харизме председателя Мао»), единственный сын фотографа, который также преподавал английский, и госслужащей, выпускник по кафедре испанского («потому что никто больше не хотел там учиться»), но ученик своего отца, обучавшего его английскому («более полезному, но мест в университете уже не было»), любитель электроники (фотоаппаратов, видеокамер, а со временем – мобильных телефонов, компьютеров, GPS-навигаторов), и когда он объяснил, что его имя Син означает «трудолюбивый», я сразу понял, что нашел бриллиант среди простых камней.

Сяо Лу – я стал так его называть, потому что он был младше меня – оказался нужным человеком в нужном месте и в нужное время. Быстро соображающий, находчивый в решении проблем, готовый стать посредником между двумя зачастую противоположными менталитетами, всегда осведомленный, гибкий в суждениях, никогда не придерживался догм, но обладал необыкновенной способностью к здравому смыслу и был готов отказаться от неэффективных идей. Лу Синь был и остается моим Вергилием[151] в трехмерном многогранном путешествии по Китаю прошлого, настоящего и будущего.

Честно говоря, не знаю, насколько глубоко я смог бы проникнуть в суть без него, бесценного спутника в моих поездках и странствиях по его родине.

Мы побывали повсюду, от далеких провинций Синьцзян до Хэйлунцзян, от Монголии до Тибета, от Ганьсу до острова Хайнань. Но особенно дорога для меня его дружба в Пекине – его Пекине, всегда полном сюрпризов.

Сяо Лу и Лао Ма – так он окрестил меня по-китайски – неразлучная парочка в глазах друзей, которые нас знают и с которыми мы часто видимся. Со временем мы выработали свой собственный язык, непонятный никому, – смесь пяти языков: китайского, итальянского, английского, испанского и венецианского диалекта. Болтая на нашем причудливом наречии, мы используем то слово, которое первым приходит на ум. Сплав пяти языков породил очень быструю речь, к которой мы прибегаем в любом разговоре, что особенно выручает, когда сидишь за столом на банкете, где всегда царит полная неразбериха.

Используя английские слова, мы никогда не соблюдаем произношение, а приправляем их собственными интонациями, итальянизируя или синтезируя, так что они становятся непонятными для других, но ясными для нас. Мы считаем, что язык должен быть ключом, открывающим запертую дверь и впускающим нас. Поэтому нас не пугают ошибки ни в произношении, ни в грамматике.

Мы просто открываем дверь и понимаем друг друга. С помощью этого странного языка мы отточили такие нюансы, интуицию и сложности, что порой достаточно одного слова, чтобы мгновенно понять не только текущую психологическую ситуацию, но и того, кто перед нами, и сложившиеся обстоятельства.

Мое долгое путешествие вглубь меняющегося Китая обрело в лице Лу Синя своего необычного проводника. Он – бесценная находка для режиссера: вам нужна военная форма времен борьбы за независимость, испанское кресло XVII века, автомобиль 1910 года, полевой телефон, граммофон, шлем гладиатора или пергамент XIII века? Именно к нему, «искателю», вы и обратитесь.

Лу Синь был и остается человеком, который невероятным образом находит все, о чем бы я его ни попросил, – не только предметы, но и людей. И каких людей! В огромном строительном хаосе столицы, переживающей глубокие преобразования, когда целые кварталы исчезают в одночасье под натиском бульдозеров или взрывов динамита, когда хутуны поглощаются руинами, а названия улиц и мест навсегда стираются с городской карты, Лу Синь сумел отыскать среди прочих мастера, воссоздавшего императорский Пекин по деревянной модели, художника, которого никто не знал, где искать, потому что он затерялся во время Культурной революции, и не кого-нибудь, а вдову последнего императора Пу И[152], одиноко и анонимно доживавшую свои дни в обреченном на снос многоквартирном доме.

В те годы я был увлечен поисками следов древней монументальности Пекина, исследуя то, что осталось после градостроительных вмешательств 1950–1960‑х годов, когда исчезли городские стены, а вместе с ними и четырнадцать из шестнадцати ворот. Чудом уцелевшая угловая башня Дунбяньмэнь навела меня на мысль, что за лачугами, выросшими вместе с убогими многоэтажками прямо по оси восток-запад до Чунвэньмэнь, напротив моего первого отеля Hsin Chiao, можно отыскать следы старых стен. Я не хотел впутывать Лу Синя в эти поиски, опасаясь, что ему будет неловко сопровождать иностранца в столь убогие места, да еще и с «миссией», которая, мягко говоря, была спорной в глазах бездумных и безответственных градостроителей.

Так что утром я отправился в путь в одиночестве, вооружившись фотоаппаратом и твердым намерением пробиться сквозь унылый барьер маленьких домов и бараков. Я шел через дворы и дворики, за которыми с понятной настороженностью наблюдали местные жители. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил, что древние стены по-прежнему стоят, хотя и скрытые под уродливыми постройками, которые громоздились одна за другой. Для возведения этих домов использовались кирпичи, взятые из самих стен.

Разрушения не ограничивались окрестностями угловой башни Дунбяньмэнь, а тянулись почти до самых ворот Чунвэньмэнь на протяжении двух километров. Если безжалостно снести все, что понастроено вблизи тартарских стен и валов, убрать весь этот строительный мусор, многоэтажки и дома, возведенные из кирпичей, снятых со стен, то Пекин сможет вернуть себе хотя бы остатки величественной городской стены, которая веками считалась одним из его чудес.

Я принял участие в дебатах, впоследствии наделавших много шума в газетах и даже в руководстве пекинского муниципалитета. И вскоре произошло то, что казалось невозможным: дома и гаражи снесли, извлекли более двух миллионов старинных кирпичей, спасли древние акации, а на этом месте разбили «Парк стены Мин», который уже несколько лет служит местом прогулок и воспоминаний для пожилых людей.

С того момента мой друг тоже проникся священным огнем любви к старине и присоединился ко мне в поисках старого Пекина, который, как ни странно, с каждым днем все больше возрождался из строительного хаоса прошлых лет, когда город был поглощен бессистемной и убогой застройкой революционного периода. Так у меня появилось желание организовать поиски возрождающегося прошлого в виде кропотливой работы со старинными картами для моего издательского проекта под названием «Пекин – столица Поднебесной», над которым я продолжаю работать и по сей день.

Редактор журнала Beijing This Month также выделил мне место для колонки, которую я наполнил своими историческими изысканиями и «открытиями».

Мое пекинское приключение стало еще более наполненным, когда я встретил Лунный Новый год вместе с Лу Синем и его семьей в заново открытых и отреставрированных старинных храмах. Это было драгоценное погружение в неизменное сердце Пекина с его достопримечательностями, развлечениями и кухней.

Чем больше рос новый город, тем сильнее становилась ностальгия по его прошлому, по возвращению к духу древней столицы чудес. Я не оговорился – именно к духу, а не к внешнему облику. Пекин стремительно преображался, и за сотню моих поездок в 1980–1990-е годы я своими глазами видел, как дракон сбрасывает старую шкуру. День за днем Пекин терял свое очарование скромной пригородной окраины и превращался в мегаполис XXI века. С каждым моим приездом исчезали целые кварталы, в том числе и прекрасные siheyuan (сыхэюань), и это была рана, которая однажды непременно даст о себе знать. Ведь было очевидно, что после разрушения придет прозрение, и те старые дома, что были снесены, будут отстроены заново.

В последние годы в Пекине это происходило повсеместно – не только вокруг Запретного города и в районе Барабанной башни, но и, что особенно поражало, в Цяньмэне, где целый квартал был воссоздан в облике начала XX века, вплоть до трамваев на улицах. Юндинмэнь, Ворота вечного покоя, южные ворота внешнего города, парадный въезд в Пекин с юга, были снесены в 1960-х, но в начале 2000‑х частично восстановлены на прежнем месте, и уже поговаривают о возрождении Дианьмэнь. А внутренние боковые стены, оштукатуренные пурпурно-красным и увенчанные желтой черепицей, вновь предстали взору после сноса лачуг, что лепились к ним изнутри.

Как сильна и искренна сегодня ностальгия пекинцев по этой великолепной столице, которая то и дело всплывает в сознании и частично воссоздается в некоторых из ее самых узнаваемых памятниках. Но в то же время, в годы первой «модернизации», вместе с ветхими хутунами вырубались и акации, в священных стволах которых, словно в монументах, хранилась память об империи. Но вместе с поэзией ушла и нищета, и было неизбежно, что городской проект более цивилизованной и современной жизни предполагает определенные жертвы. Пекину не хватало благоустроенных домов с водопроводом и канализацией, не хватало дорог, коммуникаций, электросеть была примитивной (паутина проводов над головой) – все нужно было упорядочить, перестроить, заставить работать.

Тридцатилетняя автаркия[153] обеспечила выживание и удвоение населения, но также стала серьезным испытанием. Провозгласив лозунг «хорошо питаться и хорошо одеваться», Мао добился своей первоочередной цели – чтобы каждый был сыт и одет, пусть даже речь шла лишь о миске риса и хлопковой тунике: самый минимум, чтобы не умереть с голоду, как бывало прежде.

Ведь в 1949 году катастрофа была всеобъемлющей, страдания – повсеместными, голод – неумолимым, а смертность – запредельной. Теперь сдерживать чрезмерный рост населения предстояло путем контроля рождаемости – мудрой политики реформаторов 1980-х годов. Пекину также следовало исходить из этого правила, чтобы гарантировать семьям несколько дополнительных пунктов благосостояния, ослабить давление аномального прироста населения и спланировать новый город, обеспечить строительство жилья, дорог, больниц, школ, столовых, расширить и улучшить сеть транспорта и коммунальных служб, создать новые рабочие места, действительно обеспечить занятость каждого, пусть даже монотонной работой с оплатой в несколько десятков юаней в день.

Наблюдая этот поистине революционный пыл, я с каждой моей новой поездкой видел, как Пекин менял свой облик, превращаясь в современную столицу, готовя к нашествию туристов роскошные отели. Этот неудержимый рывок в XXI век привел к уничтожению большей части «местного колорита», который, по сути, был представлен, в основном, непригодными для жизни лачугами, где лишь старики цеплялись за свое прошлое из понятной привязанности.

Моя душа, полюбившая эти хутуны и столетние акации, была в смятении, но разум понимал, что бедность не должна быть вечной, у нее есть предел терпимости, который необходимо преодолеть любой ценой, даже если это влечет за собой неизбежные спекуляции.

Пекин был перевернут с ног на голову, его горизонты заполонили огромные краны и небоскребы, все постепенно становилось неузнаваемым, бесконечная шумная стройка, на которой я видел, как рождается будущее и футуризм. Волна современности, накрывшая Китай, была мощнее сотни землетрясений. Ветхий город, который и городом-то не назовешь, рушился под ударами, сносящих его рабочих. Я бродил среди руин, где бригады складывали в кучу древние почерневшие балки и пепельно-серые кирпичи, и все напоминало место взрыва.

На выпотрошенных и расчищенных кварталах хутунов среди мук сентиментальности и ностальгии возвышались улицы, мосты, дворцы и площади со всеми атрибутами городского убранства. Люди тоже менялись. Не только в одежде, которая теперь соответствовала европейским стандартам, но и в привычках, и в поведении.

Честно говоря, не знаю, стали ли они счастливее, – это тема для социологов. но те милые безымянные лица, которые я знал сорок лет назад, сегодня уже не встретишь.

Однако они навсегда останутся в моем сердце и на фотографиях, сделанных мной тогда, всегда с благодарностью за разрешение их запечатлеть, иногда с удивлением, иногда с радостью позируя, особенно старики и дети.

В один из прекрасных октябрьских дней 1988 года, когда солнце ярко светило, а листья окрасились в золотистые тона, я вернулся в Пекин после недельного путешествия по Северной Корее. Лу Синь пригласил меня на неспешную прогулку за Колокольней, в тихий район, где еще сохранились нетронутые хутуны. Мы бродили больше часа и вдруг оказались на узкой улочке, вдоль одной стороны которой тянулась высокая толстая серая стена, увенчанная листвой столетних акаций, а на другой – более низкие ограды старинных сыхэюань. Дорога была настолько узкой, что не позволяла толком оглядеться по сторонам, и разглядеть, что скрывается за стеной, казалось невозможным. Но внезапно я увидел все, что находилось за ней, словно стена стала прозрачной.

Я спросил Лу Синя, известно ли ему, что там за стеной, и он ответил отрицательно. Меня будто парализовало, ведь мне казалось, что я точно знаю, что там, хотя на самом деле я лишь увидел большой сад с огромными камнями, насыпями, поросшими деревьями и кустарниками, рядом деревянных павильонов с серыми черепичными крышами и парапетами, украшенными повторяющимся узором летучих мышей, и, наконец, пруд с изящной беседкой посередине, открытой со всех сторон и соединенной с берегом небольшим деревянным мостиком.

Рассказывая об этом Лу Синю, который слушал меня с изумлением, я добавил, что никогда здесь не бывал, но все казалось удивительно знакомым. Он ответил, что мое описание потрясающе точное, и я просто обязан увидеть это своими глазами.

Единственным входом служили массивные железные ворота, накрепко запертые цепями и висячим замком. Неподалеку находилась мастерская по ремонту велосипедов, и Лу Синь сказал, чтобы я подождал, пока он сходит и все разузнает.

Я стоял перед этой загадочной стеной, которая так манила меня и сквозь которую я словно видел то, что она скрывает, будто уже прекрасно это знал. Это вызывало некоторую тревогу, ведь ничего подобного со мной раньше не случалось.

Через несколько минут Лу Синь вернулся в сопровождении старика, который оживленно жестикулировал и разводил руками. Подойдя ко мне, Лу Синь попросил еще раз описать мое видение. Пока я перечислял детали, а Лу Синь переводил, старик испустил возглас удивления, его маленькие глаза расширились. Он недоверчиво посмотрел на меня и принялся открывать замок, оказавшись смотрителем этого места. Войдя в ворота, я понял, что уже бывал здесь прежде. Но когда? Никогда.

Все в точности соответствовало тому, что я видел и описывал, вплоть до мельчайших деталей – летучих мышей, вырезанных на балюстрадах. Чем дальше мы проникали в это совершенно заброшенное место, где множество черепиц сорвалось с крыш и раскрошилось на каменных дорожках, тем сильнее меня охватывали чувства умиротворения и эйфории, хотя я и не понимал, что со мной произошло.

От старика я узнал, что здесь жил принц Кун (в пиньиньской транслитерации – Гун), умерший в 1898 году, брат злополучного императора Сяньфэна. Я почти ничего не знал о нем, и в то время ни на одной карте Пекина не было обозначено этой древней резиденции, как и многих других, еще не восстановленных. Когда мы уходили, Лу Синь продолжал твердить мне, что это просто невероятно.

Я не стану сейчас вдаваться в подробности этой истории, но могу лишь добавить, что в последующие годы у меня с ней установилась странная и загадочная связь. После тринадцати лет бесплодных поисков мне наконец удалось весьма необычным образом разыскать дипломатический багаж маркиза Джузеппе Сальваго Рагги, итальянского посла в Пекине в 1900 году во время Боксерского восстания.

Я искал документы, чтобы восстановить историю этого события, и когда в моих руках оказался тот знаменитый чемодан, я связал это загадочное происшествие, случившееся со мной в Пекине тринадцатью годами ранее, с поисками и обнаружением чемодана на холмах Монферрато[154].

Среди множества сохранившихся ценных вещей был и бесценный дневник посла, в котором я прочел, что принц Кун посетил итальянское представительство. Посол обещал совершить ответный визит, но через несколько месяцев принц скончался.

Эти два эпизода – мое «видение» и находка дипломатического багажа – были неосознанно связаны таинственным ароматом цветов, исчезнувшим в момент, когда все происходило в необычайно сюрреалистическом и даже эзотерическом контексте. Я понял, что, возможно, в этом кроется нечто особенное, особенно после того, как обнаружил, что запах, который я ощущал в разное время, находясь дома в Италии, был ароматом акаций – тех самых, что росли в саду принца Куна, островке прошлого, осажденном модернизирующимся городом.

К концу столетия, после возвращения Гонконга Китаю в 1997 году, мои исследования древнего Пекина углубились, отчасти потому, что я видел опасность серьезной утраты самобытности того, что западные путешественники начала XX века описывали как «абсурдный город», квинтэссенцию «перевернутого» китайского мира, который невозможно постичь.

Я осознал, что, напротив, это был своего рода «идеальный город», построенный в соответствии со сложной геомантией, вдохновленной даосизмом и подчиняющейся некой божественной геометрической теореме. Для меня Пекин – дитя тайны, и я должен был расшифровать его, чтобы понять. Мне хотелось разобраться, что же стало точкой разрыва с Западом, откуда взялось столько непонимания и недоверия.

Я убеждал себя, что трагический разрыв с Западом берет свое начало в Боксерском восстании лета 1900 года, которому предшествовала бесконечная череда враждебных действий против Китая. За восстанием последовали свирепые репрессии, унизившие столицу уличными казнями, грабежами и разрушением грандиозных архитектурных сооружений. Меня не убедили описания тех жестоких событий в книгах некоторых историков, неизменно завершающиеся триумфальным приходом «наших», словно в вестернах про индейцев.

Прочитав в книге англичанина Питера Флеминга, что итальянский посол Сальваго Рагги «был единственным человеком в посольстве, который все еще одевался к обеду», и это было единственное упоминание, щедро отведенное нашему дипломатическому представителю, я решил отыскать документы, наверняка хранящиеся в каком-нибудь архиве или на забытом чердаке. Эта слегка насмешливая заметка натолкнула меня на мысль, что человек, «продолжавший одеваться к обеду», наверняка был не только сторонником традиций, но и настоящим джентльменом. А значит, найденные мною документы, а возможно, и мемуары, позволят мне переписать важную страницу истории Пекина.

В дипломатическом саквояже я обнаружил подтверждения того, что все сложилось несколько иначе, а таинственная нить, приведшая меня к принцу Кунгу, была сплетена скорее волей судьбы, нежели случая. Знаменательный день «видения» навсегда остался в моей душе, высеченный золотым светом осенней листвы. Той ночью внезапно налетел сильный ветер из Монголии, завывая, словно демон, и яростно давя на оконные стекла моей комнаты. Он все больше напоминал жуткие причитания хора бесконечно страдающих призраков. Я не мог уснуть и, думая о них, вслушивался в этот ветер, слыша в нем их скорбные стенания.

Пекин всегда представлялся мне чем-то вроде огромного стола для духов, где в ветреные ночи собираются призраки многих поколений, с ужасом взирая на перевернувшийся с ног на голову мир. Возможно, среди них был и принц Кун.

На следующее утро наступила зима. На фоне хмурого неба деревья стояли голые, листья устилали землю, и дворники сгребали их в огромные желтые кучи. Так бывает в Пекине: зима приходит после ветреной ночи, срывающей всю листву с акаций, в одночасье перечеркивая еще нежный летний пейзаж предыдущего дня.

В начале нового века глубокая трансформация города достигла невиданных высот, сравнимых с американскими мегаполисами.

Распространение ресторанов McDonald’s и Kentucky Fried Chicken привлекло молодежь, и я с удовольствием наблюдал, как наряду с западным фастфудом (официально не пользующимся особой популярностью) стремительно набирает популярность молоко – продукт, совершенно чуждый традиционной китайской кухне.

Испокон веков считалось, что у китайцев отсутствуют ферменты, необходимые для переваривания лактозы, но с наступлением XIX века вкусы и рацион новых поколений быстро менялись.

Сначала в посольском районе Саньлитунь, затем на набережной Хуохай и, наконец, повсюду, особенно в разросшемся районе Чаоян, до рассвета работали бары и ночные клубы с джазовыми и рок-группами, где алкоголь лился рекой. Появились роскошные иномарки, изысканные туалеты, демонстрация богатства и восточного гедонизма, более вызывающего, яркого и очевидного, чем на Западе.

Из провинций, многие из которых еще частично погружены в прошлое, где новинки появляются с опозданием на годы, в столицу хлынул поток молодых людей, привлеченных обманчивой телевизионной рекламой, рисующей Пекин сияющим огнями и щедрым на возможности. Миграция из отдаленных, все еще дремлющих и консервативных городов, столкновение с реальностью, оказавшейся не столь радужной, как обещала реклама, недоверие пекинцев к «авантюристам» либерализации породили ощутимое беспокойство, своего рода обиду на тех, кто приехал в поисках удачи и приключений, способствуя искажению древнего своеобразия «небесного города».

Атмосфера быстро менялась: с одной стороны, коренные пекинцы, привязанные к исчезающему и модернизирующемуся городу, к округлому «р» своего «образованного» диалекта, любители театра и оперы, угасающего блеска прошлого с подлинным «имперским» колоритом; с другой стороны, новоприбывшие, движимые атавистическим отвращением к древней столице-паразиту, но решившие в конце концов попытать судьбу, пробуя разные ремесла и занятия, даже самые непристойные, лишь бы выжить.

Иностранцы, слетевшиеся сюда со всех концов света, словно осы на мед, создали параллельную жизнь и держались особняком, будто в разноцветных мыльных пузырях, под защитой паспортов и бумажников, всегда набитых юанями.

Лишь несколько «безумцев»-китаеведов отважились окунуться в пекинскую жизнь, театрально перенимая ее уклад и привычки, но они были лишь белыми воронами, возможно, слегка потрепанными. Все остальные быстро отстроили свои островки родины, убежденные в собственном превосходстве. А Пекин и Китай тем временем претерпевали метаморфозу, которая, когда куколка раскроется, явит миру неудержимую силу, вызывающую трепет и страх.

Запад все еще не осознал в полной мере, насколько сильно изменился Китай, оставаясь верным лишь самому себе. Звучит парадоксально, но мой более чем 40-летний опыт позволяет сделать такой вывод: между моей первой поездкой весной 1976 года и последней зимой 2020 года пролегла непреодолимая пропасть. Изменения в некоторых аспектах радикальны, и все же «дух» Китая остается загадочным, больше связанным с его далеким, нежели недавним прошлым.

Неправильно считать Пекин очередным современным городом, попавшим под «западное» влияние. Напротив, это самый значимый «азиатский» город, зеркало того, чем Азия стремится и имеет все основания быть, – модель новой, иной цивилизации.

Те, кто считают, что современный Пекин является лишь авангардом вестернизации всей страны, глубоко ошибаются. Напротив, это авангард вестернизации всего мира. Китайская модель уникальна, не похожа ни на что, кроме самой себя, и в этом ее новая «добродетель», которую нам, западным людям, предстоит осознать. Китай с невообразимой скоростью возвращает себе то место в мире, которое он занимал до 1839 года и которое было отвоевано у него колониальной агрессией посредством войн. Место первой мировой державы. В те времена на протяжении тысячелетий Китай был ведущей экономической и культурной силой, сегодня же он становится ведущей политической и военной силой.

Когда Мао в духе идеологических пророчеств заявил, что «восточный ветер будет преобладать над западным», он, конечно, имел в виду превосходство революции (Китая) над реакцией (Западом); но поскольку Мао мог высказываться как за, так и против всего, в полном соответствии с даосской философией, приверженцем которой он, очевидно, являлся, он мог также предвидеть будущее превосходство над остальным миром, который для него представлял Запад.

Эти мысли приходят ко мне спонтанно именно потому, что я стал свидетелем тридцатилетнего периода, в течение которого произошло «возведение небес на землю и земли на небеса», вновь перефразируя человека, который, к лучшему или худшему, стал движущей силой этого разворота, пусть даже просто в силу реакции, которую он вызвал в своем народе, отчаявшемся в мрачной покорности и пагубной философии бездействия.

Человеческие потери, безусловно, были колоссальными, их масштаб трудно оценить, но теперь Китай воспрял, и его бурлящую жизненную силу уже не обуздать. В конце концов, зачем ему останавливаться? Интересно разобраться, насколько сильно этот процесс повлиял и продолжает влиять не только на мировоззрение китайцев, но и на их тысячелетнюю культуру, на самую суть народа, который на протяжении более семидесяти поколений впитывал особое восприятие жизни, развивавшееся отдельно от нашего.

Пекин служит лакмусовой бумажкой, предлагая нам верное толкование реальности, которая ускользает от нас, сбивает с толку, заставляет видеть то, чего на самом деле может и не быть, ведь сегодняшнее восприятие, очевидно, упрощено нашими жизненными моделями. Извечная проблема – судить лишь по внешней стороне вещей, по их облику.

Но сегодня, если мы внимательно вглядимся в сердце великого Пекина, многие явления покажутся нам пережитками прошлого. Декорации изменились, на фоне все более дерзких и модных небоскребов, ставших частью священных текстов современной архитектуры, проступают новые очертания, но дух пекинцев в своей основе остался прежним. Золотые рыбки по-прежнему продаются во дворах Ритана, Храма Солнца, где прогуливаются старожилы, выгуливающие певчих иволг в бамбуковых клетках.

Мой наметанный глаз не упускает из виду эти еще сохранившиеся осколки старого Пекина, Лао Пекина, о котором так модно вспоминать и говорить в изысканных салонах новой буржуазии. В старинных императорских парках просторные тенистые уголки отведены под традиционные собрания.

В праздничные дни, войдя в Храм Неба через восточные ворота, вы увидите любителей оперы, поющих и декламирующих под открытым небом в окружении своих поклонников, а толпы хористов репетируют в ритме ностальгических революционных маршей. А вот и Дитан, Храм Земли, подходящее место для состязаний сверчков, заключенных в маленькие резные тыквы, где виртуозы струнной прялки извлекают странные, заунывные и гармоничные звуки, наполняющие воздух. Но именно на Тяньаньмэнь собираются изобретательные создатели воздушных змеев: хищные птицы, рыбы с большими крылатыми хвостами, бесконечные драконы, взмывающие в небо в любой ветреный день.

В Летнем дворце, считающемся самым прекрасным садом Империи – некогда он был летней резиденцией Цыси[155], своенравной императрицы, которая тратила все деньги, предназначенные для военных кораблей, на украшение своего дворца мрамором, – всегда людно и любопытно. Истории грозной правительницы увлекательны еще и возможностью полюбоваться предметами, которые были ей дороги, коллекциями драгоценностей, опочивальней, где она спала, и даже пообедать в ресторане «Ригоголи», заказав ее любимые блюда.

Это удивительное место, где вокруг озера раскинулись живописные сады, рощи, павильоны и пагоды. В разгар лета озеро превращается в изумрудно-розовый ковер из листьев и цветов лотоса, по которому бесшумно скользят маленькие лодки, арендованные туристами. В наши дни, когда все помешались на селфи, люди бездумно фотографируются. На ум приходят многочисленные фотографии императрицы Цыси в разных позах: она то поправляет прическу, то любуется своим отражением в зеркале, словно пытаясь навсегда запечатлеть свой божественный образ.

Часть вторая

Шел 1979-й год

Я отметил 30-ю годовщину образования Народной Республики (1949–1979) своей третьей поездкой в составе делегации из пяти итальянских журналистов под руководством Энцо Бьяджи. Этот год стал своеобразным рубежом между Китаем прошлого и будущего.

В 1978 году Дэн Сяопин вернулся к власти, овеянный ореолом великого реформатора, единственного, кто мог изменить курс Культурной революции, самой известной и харизматичной жертвой которой он оказался. С энтузиазмом новичка он начал масштабную кампанию реформ под лозунгом «четырех модернизаций». Китай открывался миру с новой стороны, но в головах людей царила полная неразбериха, они пытались осмыслить происходящее.

Тридцать лет маоизма оставили глубокий идеологический след. Я встретил эту «юбилейную поездку» с огромным любопытством еще и потому, что оказался в компании «мэтра» итальянской журналистики, впервые прибывшего в Китай, движимого желанием увидеть и понять эту страну.

После остановки в Пекине мы отправились в путешествие, чтобы своими глазами увидеть, каким был Китай на заре реформ, которые всего за три десятилетия превратят его во вторую экономику мира.

Пекин

Мао, «Цю» и подземный город

Наша первая встреча – с ним, Великим Кормчим. Мы стоим в длинной, сдержанной и безмолвной очереди на площади Тяньаньмэнь, ожидая увидеть мумию Мао. Бьяджи отмечает, что в этом ожидании «верующих» есть что-то сакральное, словно они хотят оказаться в присутствии почитаемой реликвии.

С первыми лучами солнца начинают прибывать автобусы с паломниками, очередь змеится по площади. Нас встречает девушка из службы общественного порядка, мы «особые гости», поэтому она провожает нас вперед, минуя очередь.

Мавзолей похож на огромную шкатулку посреди площади, навсегда утратившей свою воздушную перспективу. Охранник у ворот дает нам знак, и мы проходим мимо первой группы ожидающих. Поднявшись по невысоким ступеням, мы сразу же оказываемся в просторном вестибюле, пол которого устлан красным ковром.

У стены, украшенной гигантским шелковым гобеленом, возвышается беломраморная статуя Мао в расцвете сил, окруженная корзинами цветов. Он выглядит как сельский джентльмен, сидящий в кресле, скрестив ноги, и с мягкой приветливостью хозяина дома ожидающий своих гостей.

Кажется, он бормочет что-то неразборчивое, но уверенное. Возможно, прощальное напутствие.

За стеной комната внезапно становится мрачной, лишенной украшений и стерильной, словно в морге. Свет тускнеет и приобретает желтоватый оттенок, кажется, что в воздухе витает запах дезинфицирующего средства – запах смерти. Переступив порог, вы оказываетесь в морге, где свет льется с потолка, падая на лицо, похожее на глиняную маску, и разливается по комнате, словно некое сверхъестественное послание.

Мао Цзэдун, суровый человек из официальной иконографии, тот, кто, к счастью или к несчастью, поднял Китай на ноги, ныне покоится в стеклянном саркофаге, превратившись в археологическую находку. Его худощавое тело угадывается под красным флагом, укрывающим его до груди, голова покоится на подушке, а на лице застыло выражение безмятежной печали: морщинистые щеки, припухшие веки, губы, поджатые в болезненном осознании. Он напоминает трагическую маску из древней драмы, над которой пронеслось время смерти, изменчивое, словно века, будто мумия, проделавшая невероятное путешествие сквозь толщу земли и времени.

Взгляд задумчиво замирает. Я чувствую, будто веду безмолвный диалог со смертью: ничего религиозного или благочестивого перед этими торжественными и жуткими останками я не ощущаю. И все же меня охватывает невыразимое чувство от осознания того, что я на мгновение оказался в паре метров от тела, некогда принадлежавшего Мао Цзэдуну, – возможно, самой загадочной и противоречивой фигуре XX века.

По другую сторону площади, в залах Национального музея Китая, мы посещаем выставку, посвященную Чжоу Эньлаю[156]. Толпа движется стремительно, наш шаг неровен. Чжоу, как мы поняли, самый любимый в народе – при жизни все называли и продолжают называть его «дядюшкой Цю». Он – один из членов семьи.

Люди толпятся у витрин, где с понятной риторикой выставлены его заплатанные ботинки и поношенные рубашки, расческа, ручка, очки, несколько писем, фотографии. За стеклянной перегородкой воссоздан его кабинет: на скромном столе выделяются желтый будильник, блокнот с промокательной бумагой, помятая черная кожаная сумка.

Скромность этих предметов трогает посетителей, в основном крестьян, впервые приехавших в столицу. Чжоу Эньлай, двадцать шесть лет подряд занимавший пост премьер-министра, предстает преданным соратником председателя, человеком, который всегда был рядом с ним и единственным, кто отвечал взаимностью на настоящую, пусть и непростую дружбу.

Школьники проходят мимо реликвий «дядюшки Цю», словно они – часть невероятной легенды, в присутствии грандиозных, но горячо любимых исторических фигур. Однако даже загадочному Чжоу не избежать беспощадного внимания истории, хотя бы из-за тишины, которая со временем окутает его миф.

В нескольких шагах от этих двух святынь режима мы обнаружили еще одно творение, словно возвращенное из глубин археологии: подземную «великую стену». Миновав ворота Цяньмэнь, мы вошли в галантерейную лавку. Наш провожатый кивнул продавцу, нажал на выключатель, и платформа за прилавком распахнулась, словно ящик. Спустившись по ступенькам, мы погрузились во мрак, а платформа над нашими головами вновь сомкнулась. Еще несколько шагов вниз – и перед нами раскинулись освещенные туннели, своды шириной в полтора метра, уходящие в недра земли.

То и дело на пути возникали просторные помещения, настоящие залы. В одном из них можно было увидеть поваров, выпекающих хлеб, в другом – лазарет. Сложная система стальных водонепроницаемых дверей обеспечивала защиту от газа и наводнений. Мы блуждали в чреве Пекина, в огромном лабиринте туннелей, вырытых вручную в 1960-х годах, во времена разрыва с Москвой и войны во Вьетнаме. Они появились в результате знаменитой директивы Мао: «Копайте глубокие туннели и стройте повсюду зернохранилища».

Туннели располагались на двух уровнях – восемь и шестнадцать метров под землей. Они сообщались между собой с помощью лифтов. В случае тревоги четыре миллиона человек могли укрыться здесь в течение трех минут. У каждого района были свои входы, и каждым управлял отдельный комитет. Под землей находились помещения для организации фабрик, столовых и больниц. Электрические, телефонные, отопительные и вентиляционные системы функционировали в полную силу. Мао опасался атомной агрессии как со стороны русских, так и со стороны американцев. К счастью, эта грандиозная работа оказалась напрасной. Теперь большие морозильные камеры используются как холодильники для хранения продуктов, в основном овощей и фруктов.

Мы расположились в полностью оборудованной «комнате скорой помощи». На электронном табло высветилась карта всей системы, а мигающая красная лампочка указывала наше местонахождение: прямо под зданием Народного собрания[157]. Мы находились в самом сердце того, что сегодня выглядит как колоссальная глупость, стоившая двадцати лет бесполезного труда в ущерб социальному жилью и работам по благоустройству на поверхности. Однако, если взглянуть изнутри, с китайской стороны, этот ужас был оправдан. Китай чувствовал себя окруженным и находящимся под угрозой. Сначала Корейская[158], а затем Вьетнамская войны бушевали у порога Китая, а советские танки на границах Синьцзяна и Уссури[159] вряд ли предвещали мир.

Неизвестно, насколько Мао действительно верил в возможность конфликта с американцами и русскими. Почти постоянное присутствие 7-го флота США в Тайваньском проливе в 1950-х годах заставляло его опасаться вторжения националистов Чан Кайши при поддержке войск Вашингтона. Не в последнюю очередь потому, что каждый день генералиссимус грозился вернуться на материк.

Что касается русских, то в 1960–1970-е годы Мао допускал возможность конфликта с московскими «ревизионистами», но скорее по идеологическим причинам, нежели из-за территориальных претензий. Из двух угроз Мао считал более реальной опасность «социал-империализма», а американский империализм он называл «бумажным тигром», с которым в конечном счете можно договориться.

Великий кормчий осознавал военное и технологическое превосходство США и с помощью «пинг-понговой дипломатии» недвусмысленно дал понять, на каком поле он предпочел бы вести мирную игру. Возможно, вас немало удивит тот факт, что Мао симпатизировал скорее консервативным правительствам и лидерам, нежели тем, кто называл себя прогрессивными и революционными.

Легенда о лакированной утке

Мы ужинаем в старинном ресторане на улице Цяньмэнь, расположенном за южными воротами древнего тартарского города.

Вечерний час, мягко озаренный последними лучами солнца за западными холмами, где лиловые силуэты вырисовываются на фоне еще светлого неба. Это время, когда люди торжественно возвращаются с фабрик и полей.

Праздничное множество велосипедов заполоняет улицу вперемешку с автобусами и автомобилями, тележками, груженными углем и овощами, колясками с сидящими в них детьми, сонно разглядывающими окружающий мир, подобно маленьким пашам. В любой пекинский вечер оживает шумная толпа, в гомоне веселой болтовни слышатся ароматы кухонь и трактиров бесчисленных ресторанов, заполненных до отказа, и стук тысяч палочек по мискам и дымящимся супницам.

На тротуаре у ресторана «Лакированная утка», сохранившего со времен империи свое старое название Quanjude (Цюаньцзюйдэ), юные девушки, прыгающие через скакалку в ритме танца, вдруг останавливаются и с любопытством поглядывают на нас из-за деревьев.

Энцо признается, что у него разыгрался аппетит, и, похоже, легенда о знаменитой утке по-пекински пришлась ему по вкусу. Официант в сером фартуке сдержанно приветствует нас и жестом приглашает следовать за ним. Вестибюль украшен старинной резьбой и лакированным деревом, озарен большими красно-золотыми шелковыми фонарями, на стенах – картина маслом, изображающая полет уток над тростниковыми зарослями ввысь, в закрученные ветром облака. На втором этаже столовая разделена ширмами на крошечные комнаты, уединенные и таинственные, откуда доносится радостное хихиканье и удивленные возгласы при виде подаваемых деликатесов.

В нашей кабинке тоже есть небольшой зал, отделенный желтой занавеской. На маленьком столике нас ждет чашка чая и только что открытая пачка сигарет, одна из которых маняще выглядывает наружу. Лакированная утка – фирменное блюдо заведения, поэтому мы заказываем ее, не особо вникая в меню, которое, к счастью, продублировано на английском.

Из распахнутых окон доносится звон тысяч велосипедов, словно овации, – ночь опустилась в мгновение ока.

Мы развлекаемся, угадывая блюда, которые слегка испуганная девочка украдкой ставит на богато накрытый стол: маленькие мисочки с загадочными соусами, тарелочки с теплыми лепешками, мягкими, как безе. Мы тщетно ищем столовые приборы, и она протягивает нам лакированные деревянные палочки.

Мы берем их, но палочки выскальзывают из рук – тогда официантка берет пару, показывает, как их держать, и поднимает лепешку, аккуратно кладя ее на фарфоровое блюдце.

Все, буквально все китайцы едят палочками, kuaizi (куайцзы), которые на практике служат продолжением пальцев. Ими пользуются с древних времен, чтобы удобно было брать пищу с огня, не обжигаясь.

Утка на пару подается с шоколадной кожицей, вкусной и хрустящей. Ее едят кусочками вместе с нитями лука-порея, обмакнутыми в соус, а затем заворачивают в лепешку. Я беру и другие загадочные блюда – то из тарелки, то из миски, то обмакиваю в соусницу. Курица? Нет, свиные потроха. Рыба? Нет, курица без костей. Печень? Нет, свиная вырезка. Овощной суп? Нет, плавники акулы и куриный бульон. Лапша? Нет, ласточкины гнезда и яичная страчателла. Рикотта? Нет, змеиная эмульсия. Десерт? Нет, 20-летние утиные яйца.

Рис не входит в состав основного блюда, его нужно заказывать отдельно. Он называется mifan (мифан) и является основным продуктом питания в южных регионах, где его выращивают. В Пекине и на севере предпочитают пшеницу, поэтому вместо риса едят лапшу, пельмени на пару, а также легендарные jiaozi (цзяоцзы) – пельмени с начинкой из мяса и овощей.

Другие деликатесы лучше не упоминать, чтобы не расстраивать читателей с чувствительным желудком. Я имею в виду все те лакомства, которые здесь поглощают с особым удовольствием, особенно мужчины, ведь они считаются мощными стимуляторами сексуальной активности: насекомые всех мастей, включая шелкопрядов, куколок, кузнечиков и скорпионов, нерожденные птенцы, еще покоящиеся в скорлупе, крылья летучих мышей, мифический морской огурец, известный также под чуть более научным названием голотурия, исполинские жабы – пожалуй, хватит; список самых популярных «деликатесов» явно выходит за рамки обычного меню.

Бьяджи с иронией замечает, что что-нибудь из этих блюд он бы попробовал. Вино сладкое, на вкус довольно неприятное, напоминающее лекарственный сироп, который мама заставляла меня глотать по утрам перед школой.

Меня забавляет разгадывать эти кулинарные тайны. Энцо уже успел сделать кучу заметок в своем блокноте. Девушка возвращается с молочным супом, в котором плавают сырые овощи. А это еще что такое?

Вкус необычный, будто из глубин древней памяти, и я никак не могу его понять. Пробую, водя языком, стараясь лучше разобрать вкус, но тайна остается нераскрытой.

«Что это за блюдо?» – спрашиваю я у официанта, немного говорящего по-английски. «Это, сэр, утиный суп с огурцами. Но имейте в виду, его готовят после того, как утку зажарили, покрыли лаком и разделали на кусочки: только тушку».

В гостиной мы беседуем с шеф-поваром ресторана Ван Чуньлуном. «В чем секрет китайской кухни? – восклицает он со смехом. – Да все просто! Цвет блюд, их аромат, форма и, конечно же, вкус».

Мне вспоминается старая поговорка моего отца, гласящая, что человек ест больше глазами, чем ртом. Ван, пухлый и румяный, обладает цветущим видом истинного шеф-повара. Он специализируется на утке, но прекрасно управляется и с другими блюдами, знает, как приготовить одну и ту же рыбу тридцатью разными способами, и хранит маленькие секреты, которыми не спешит делиться. Помощники на кухне, сидящие рядом с ним, лукаво посмеиваются, ведь он знает их как облупленных.

Итак, давайте сразу проясним один момент. Китайцы едят досыта, но без излишеств. То, что остается, они забирают домой в пластиковых контейнерах, которые есть в каждом ресторане.

Повседневное питание здесь весьма умеренное и поэтому доступное. Суп из бульона с кусочками курицы или свинины, овощи на пару, рис или пшеничная лапша с мясом и бобовыми, чашка чая или просто кипяток.

Мы обсуждаем с шеф-поваром Ваном не столько популярные блюда, сколько традиции кулинарного мастерства. Возьмем, к примеру, банкет для особо требовательных гостей, которых, разумеется, шеф умеет удивлять. В центре круглого стола ставится большое блюдо с яствами, искусно выложенными в форме феникса, павлина или дракона, в зависимости от повода. Тут и тушеная свинина, и утиные рулетики, и копченый карп, и говядина в соусе, и утиные печенки на гриле, и тушеные куриные желудки, и утиные или куриные ножки с горчицей, и рапини на пару, отваренные в соевом соусе, и выдержанные яйца, и фундук с грецкими орехами, засахаренные в ванили. И это только закуски.

Затем подают супы. Самым ценным считается суп из ласточкиных гнезд. Ингредиенты для него добываются в южных китайских морях, где обитает морская ласточка, вьющая гнезда из особых водорослей под прибрежными скалами. Гнездо замачивают в воде и с помощью пинцета аккуратно очищают от перьев и гуано, оставляя только волокна водорослей, которые затем сушат. После этого нарезают морковь, овощи, ветчину и варят все вместе в курином бульоне, смешанном со свининой и уткой, добавляя соль, кунжутное масло, белое вино и нити побегов бамбука.

Акульи плавники. Их кладут вариться в воду, а когда они становятся мягче, снимают с огня, меняют воду и снова варят, повторяя процесс несколько раз на медленном огне. Когда плавник становится по-настоящему мягким и хорошо проваренным, его вынимают из кастрюли и отделяют хрящи от кожи. Затем хрящи кладут в бульон из курицы и свинины и медленно варят вместе с кусочками ветчины «Цзиньхуа», лучшей в Китае, произведенной неподалеку от Нанкина, луком-пореем и имбирем. После шести часов томления добавляют соевый соус, белое вино, различные специи, карамелизованный сахар и соль. Затем хрящи вынимают и откладывают в сторону, продолжая варить бульон до тех пор, пока он не уварится до двух желеобразных чашек, которые выливают на блюдо в качестве соуса.

Медвежья лапа. Это типичный маньчжурский деликатес, но Ван Чуньлун любит его и ввел в меню «Лакированной утки». Лапы отваривают в воде, чтобы удалить шерсть, затем кладут в кастрюлю вместе со свининой и куриным мясом и оставляют тушиться. Если медведь был молодым, то через три часа варки лапа становится мягкой, и кости можно отделить от мяса, в противном случае она варится дольше. Бульон сливают, берут бескостную лапу и либо тушат ее на сковороде, либо продолжают готовить на пару вместе с утиными крылышками. Лапу кладут на тарелку ладонью вверх, украшают по кругу утиными крылышками и распаренным рапини, заливают вторым бульоном до краев тарелки. Едят это блюдо фарфоровой ложкой.

Суп из жемчужных и серебряных грибов – настоящий шедевр кулинарного искусства. Нежные утиные язычки, отваренные в ароматном бульоне, и куриное мясо, снятое с ребрышек, измельченное до кремообразной консистенции с добавлением бульона и взбитого яичного белка. Этот воздушный крем заполняет полые внутри утиные язычки, а в центр каждого помещается горошина, словно жемчужина в раковине. Все это готовится на пару всего одну минуту, а затем подается в чашке, залитое душистым бульоном.

Лакированная утка – венец императорской кухни, и мы оказались в самом сердце ее владений. Шеф-повар Ван приглашает нас на кухню, чтобы продемонстрировать таинство приготовления этого легендарного блюда.

Крупную и упитанную утку тщательно ощипывают. Через небольшое отверстие у крестца между кожей и мясом вдувают воздух, затем всю тушку смазывают смесью из меда, пшеничного солода и сои. Внутрь наполовину заливают воду. Подвесив за голову на крюк с тростником, утку помещают в печь, похожую на те, в которых пекут пиццу. Топят ее дровами из ююбы – они дают много жара и совсем немного дыма, позволяя добиться идеальной глазури. В печи поддерживают температуру 270 градусов. Время от времени повар с помощью бамбукового шеста меняет положение утки, чтобы она равномерно пропеклась и покрылась безупречным лаковым блеском. Испаряющаяся вода изнутри прожаривает мясо, а стекающий с кожи жир сохраняет ее красивой и хрустящей. Примерно через сорок минут, после многократного смазывания жиром, утка готова. Ее подают к столу целиком, но лишь для того, чтобы полюбоваться и поаплодировать. Затем утку возвращают на кухню, где искусно разрезают на полоски, стараясь не повредить лаковую корочку. Мясо и кожу поровну раскладывают по тарелкам и подают с тонкими, горячими, распаренными лепешками.

Кусочек утки обмакивают в густой темно-коричневый соус из пшеничной муки, ферментированной с соей в течение месяца, кладут на лепешку вместе с луком-шалотом или ростком лука-порея, сворачивают в рулетик и с наслаждением отправляют в рот, запивая теплым рисовым вином.

Для улучшения пищеварения после трапезы рекомендуется пропустить пару рюмочек маотая – крепкой гаоляновой водки, которую китайцы ошибочно называют вином и пьют в основном на банкетах во время ритуала ганьбэй. Это слово означает не «за здоровье» или «на здоровье», а дословно переводится как «видеть дно бокала». Многократное лицезрение донышка бокала грозит торжественным, но не слишком желанным похмельем, ведь крепость маотая превышает шестьдесят градусов.

Далее подают рыбу, почти всегда пресноводную, тушеную в пряных и сладких соусах, фаршированную миндалем и кедровыми орешками. А также золотые ножки или гигантских крабов с восхитительно нежным белым мясом.

Обычно в завершение подают пирожное из песочного теста с медово-соевой начинкой, приготовленное на пару, реже запеченное или обжаренное. Затем следуют фрукты, особенно арбуз, который здесь в изобилии круглый год, и сладкие, густые вина, чередующиеся с жасминовым чаем.

Ван утверждает, что для подобного банкета, метко названного «императорским», необходимо не менее десяти гостей, а стоимость его весьма велика – лучше о ней не говорить, но мы действительно словно оказались за столом императора династии Мин или Цин. Эти древние рецепты, передаваемые из поколения в поколение, бережно хранятся школой великих мастеров.

Изысканный этикет состоятельных клиентов требует заказывать блюда по меню, прикрывая их названия салфетками и ориентируясь только на цены, выбирая самые высокие, даже не зная, что они собой представляют. Заказы делаются нарочито громко, чтобы весь зал мог узнать и посмотреть в меню, какие же блюда соответствуют этим сумасшедшим ценам. По причудливым названиям невозможно понять, что это за кушанья, «Штормовое осеннее море», что бы это могло быть? А «Тревожная песнь рассвета»? Или «Гневный рев дракона»? Спрашивать, конечно, не стоит, это было бы дурным тоном и лишило бы обедающих удовольствия гадать. Когда блюда окажутся на столе, начнется соревнование на угадывание ингредиентов с возможностью «заработать» маленькие рюмочки граппы, которые нужно опрокинуть залпом и продемонстрировать перевернутый вверх дном бокал.

Тяньцзин

Когда развевался триколор

Поезд медленно въезжает в сельскую местность, не спеша, словно прогуливаясь между ивами и тополями, корни которых почти касаются воды каналов. За зеленью простирается бескрайняя равнина, на которой то тут, то там возникают крошечные деревушки с дворами, открытыми любопытным взглядам прохожих. Я стою у окна с переводчиком Чжу Чжаньтанем, который будет сопровождать нас в течение всего путешествия, – высоким 35-летним мужчиной с выступающим лбом.

Чжу говорит по-итальянски, и, возможно, это одна из причин, по которой он сразу же понравился нам. Кажется, вместе с нашим языком он перенял и итальянскую страсть к беседам. Он вникает в наши проблемы, пытаясь помочь нам понять свою страну, охотно дает любые разъяснения, готов помочь развеять наши сомнения, которых слишком много для человека, которому нужно быстро адаптироваться к повседневной китайской реальности. Но Чжу, как и мы, журналист. Он работает над итальянским разделом иллюстрированного журнала «Китай», выпускаемого крупным пекинским издательством «Пресса на иностранных языках».

Надо сказать, он сразу же произвел на нас впечатление человека, способного удовлетворить все наши сложные и разнообразные повседневные нужды. Он поможет нам заполнить пробелы в многочисленных официальных беседах, добавит ценные кусочки в огромную мозаику, которую мы пытаемся сложить, преодолевая трудности, кажущиеся непреодолимыми. Так много маленьких стен, мешающих нам увидеть, что скрывается за их пределами.

Бьяджи говорит, что невозможно узнать, что происходит по ту сторону стены, в соседней комнате. И это чистая правда. Но Чжу постоянно приоткрывает нам завесу тайны. Он дает нам возможность мельком увидеть то, что обычно скрыто от глаз, и делает это незаметно. Вместе с Энцо мы решили не требовать от него быть полезным, а просто наладить с ним искренние дружеские отношения, насколько это в наших силах.

Чжу прекрасно понимает возложенную на него роль, у него, конечно, есть свои ограничения, но он сразу, с первой же встречи, заставил нас почувствовать себя непринужденно. Он аккуратно записывает все в маленький зеленый блокнот, который носит в нагрудном кармане пиджака: наши просьбы, вопросы и полученные ответы. Он должен заботиться о бронировании билетов на поезда, самолеты, номеров в гостиницах, о назначении встреч и обо всех наших мелких повседневных нуждах, даже следить за нашим настроением и самочувствием.

Нам удается переступить порог приватности и заглянуть в его повседневную жизнь.

Даже семья Чжу не осталась не тронутой бурей Культурной революции: его отца, инженера на заводе, виновного лишь в том, что он был «техническим авторитетом», просто убили.

Чжу – порядочный коммунист, как и его отец, как и вся его семья. Но он не закрывает глаза и умеет четко различать искажения идеологии. Он не осуждает нынешних лидеров страны, они кажутся ему мудрыми, а это для него – достаточная гарантия стабильности. Он верит в будущее и с нетерпением ждет рождения своего первенца, которому суждено стать наследником поколения, ожидающего более благополучную жизнь. Его жена – китаянка из-за рубежа, она родилась в Индии, а в последние годы ее семья переехала в Пекин.

Чжу живет с ними в небольшой квартире, и сейчас, когда его жена беременна, а теща нездорова, он ведет домашнее хозяйство. Он встает рано утром и, прежде чем отправиться на работу на велосипеде, подметает полы, переставляет кровати, готовит обед, стирает.

Иногда он поднимается в пять утра и удивляется нашему скептическому восхищению. Он добавляет, что умеет чинить одежду, пришивать пуговицы, мыть посуду и заниматься всеми видами мелкого ремонта в доме, от электрики до сантехники.

Чжу считает себя счастливчиком, оценивая свою жизнь в целом. Несмотря на беспорядки и превратности судьбы, ему удается учиться и зарабатывать на жизнь. Работая журналистом-переводчиком за 60 юаней в месяц, он часто встречается с иностранными гостями и сопровождает их в долгих путешествиях по Китаю, получая возможность увидеть города и регионы, которые вряд ли удастся посетить обычному китайцу за всю жизнь. Эта работа дает ему шанс уехать за границу и, возможно, начать дипломатическую карьеру.

Он один из тех счастливчиков, кому довелось пересечь границы родины и совершить долгий перелет на Запад. В Италию Чжу приехал в качестве переводчика национальной футбольной команды и побывал в Милане, Болонье и Риме.

Он понял, что такое Запад, и, в целом, он ему не понравился. Чжу говорит, что города там хаотичные и пугающие, точно передавая свои ощущения: сумасшедшее движение, загрязнение, чувство тревоги и незащищенности.

Ему пришлись по душе памятники, история, культура, технологии, пейзажи, рестораны, он любит музыку. А еще он приобрел несколько пластинок, но отдает предпочтение мелодичным композициям, таким как «O sole mio». Его жена и теща тоже полюбили итальянскую музыку, и он научил их петь вместе с ним, хотя они и не понимают смысла слов. Однако некоторые слова, как он признается, не понимает и сам, хотя и является переводчиком с итальянского. Конечно, объясняю я ему, ведь это неаполитанский диалект.

Мы уже час едем в сторону Тяньцзиня, и наступает вечер. Скоро стемнеет, закат короткий, с красноватыми отблесками света, заставляющими каналы мерцать, а затем исчезающими в ночи. Поезд останавливается на небольших провинциальных станциях. По радио передают речь Хуа Гофэна[160], преемника Мао на посту председателя, – его сильный голос искусно модулирован.

Чжу говорит мне, что южный хунаньский[161] акцент явственно слышен, напоминая голос Великого Кормчего. Он вкратце переводит нам речь: это приветствие молодежи, призыв стать лидерами происходящих великих преобразований, он называет их «локомотивами модернизации».

Мы едем в поезде, и это сравнение кажется весьма уместным. Я делюсь этим наблюдением с Чжу, и он весело смеется – ему нравятся шутки, даже такие невинные. Я прошу его рассказать какие-нибудь политические анекдоты, но он отвечает, что не знает ни одного, видимо, в Китае они еще не вошли в моду. Тогда я рассказываю ему избитый анекдот про Хрущева[162] и почтовую марку, который уже набил оскомину. Чжу смеется до слез, радуясь, что русские плюют на чучело, а не пускают слюну на оборотную сторону. Он быстро добавляет: «А с самоклеящимися марками такого не случится?»

Тяньцзиньский вокзал все такой же, как и раньше, – явно колониальный, весь в железе в стиле модерн, со стройными историческими колоннами, поддерживающими навесы. Чтобы выйти, нужно подняться по железной лестнице и пройти по эстакаде, напоминающей тоннель, а затем спуститься на другую сторону.

Там собралась огромная толпа зевак, полная любопытства. Кажется, я ощущаю их необъятное желание пообщаться, передать приветствие. Пока мы ждем автобус, толпа окружает нас, словно заключая в крошечное пространство, где нам позволено только дышать. Сотни людей теснятся вокруг, вынуждая тех, кто впереди, делать еще по шажку, пока они не коснутся нашей одежды, пока мы не почувствуем их насыщенное чесноком дыхание. Это настолько спонтанное и коллективное приветствие, что, когда подъезжает автобус, протиснуться сквозь толпу становится непростой задачей. Водитель отчаянно сигналит, но люди не расходятся, пока Чжу не вмешивается и что-то им не говорит. Но даже тогда толпа продолжает стоять и смотреть на нас, улыбаясь и приветственно маша руками.

Бросаю мимолетный взгляд на город. Он совсем не красив, очень некитайский, но при этом гудит от толпы. Колониальный отпечаток виден повсюду – от тяжеловесных неоклассических зданий начала XX века до бывших резиденций иностранцев, напоминающих европейскую архитектуру двухвековой давности, с барочными орнаментами и лепниной, то тут, то там сохранившимися не только после войн, но даже после недавнего землетрясения, сильно разрушившего город.

Это бросается в глаза на каждом шагу, ведь большинство зданий разрушены, многие и вовсе стерты с лица земли. Другие пустуют и стоят на подпорках, а вокруг громоздятся груды камней, в ожидании восстановления. Из обломков разрушенных домов построены небольшие временные жилища, называемые линьцзянь, с жестяными крышами и стенами из досок, а то и картона.

На первый взгляд Тяньцзинь напоминает город из фильма. Мне приходит в голову, что здесь можно было бы снимать кино в разгар войны под грохот канонады, на фоне медленно текущей реки Хайхэ[163], пересекающей город на пути к морю.

Великие вторжения западных держав шли именно этим путем, и Тяньцзинь немедленно подвергался разграблению на пути в Пекин. Когда «Небесные врата» распахнулись – те самые врата, что в прошлом поражали многих мирных путешественников – добраться до столицы и учинить резню стало почти детской забавой.

Италия также сыграла свою роль. Летом 1900 года она присоединилась к восьми державам, чьи права были ущемлены в Китае после Боксерского восстания. Наше военное вмешательство, однако, было весьма ограниченным: контингент из 83 офицеров и 1882 солдат под командованием полковника Винченцо Гариони отбыл из Неаполя 19 июля и влился в ряды союзных войск, двинувшихся на Пекин.

Расправы были настолько жестокими, что китайцы в Тяньцзине предпочитали собственноручно убить своих женщин, нежели дать им попасть в руки иностранцев. Не случайно в декабрьском номере газеты «Итальянская иллюстрация» за 1900 год, после описания разграбления императорских дворцов и уничтожения знаменитых произведений искусства и памятников, отмечалось, что «никакие злодеяния китайцев не оправдывают тех, что совершили европейцы».

Но правда в том, что итальянские солдаты воздерживались от насилия и резни, они не участвовали в варварских грабежах, за редкими исключениями, – это признают многие источники. Более того, ни в одном имперском отчете не упоминается о репрессиях или бойне со стороны итальянцев.

Исследователь Джакомо Де Антонеллис метко замечает: «Примечательно, что Исторический музей Китая, расположенный на внушительной площади Тяньаньмэнь в Пекине, не содержит ни одного негативного упоминания об Италии, в то время как многочисленные обличающие документы касаются вмешательства империалистических держав в тот исторический период».

На заре века нам достался маленький кусочек Китая в Тяньцзине, менее половины квадратного километра, в качестве «компенсации» за двенадцать итальянских солдат, павших в Международной экспедиции, включая лейтенанта Эрманно Карлотто, в честь которого были названы казармы и улица в «итальянском» Тяньцзине.

Но это было еще не все. По мирному договору между Римом и Пекином Поднебесная также предоставила нам право использовать международные кварталы в Шанхае и Сямыне и разместить отряд войск для охраны посольства в Пекине и форта Шанхайгуань у Великой Китайской стены на маньчжурской границе.

Виктор Эммануил III[164], вступивший на трон Италии после убийства его отца[165] летом того же года в Монце, должен был быть весьма доволен: это было значительное достижение для страны, которая фактически не вела войну. Савойская корона водрузила итальянский триколор на берегах Желтого моря, на небольшом участке земли у реки Хайхэ, в стратегически важном для торговли месте.

Роберто Сустер в своей книге «Китайская Республика» (1928), настоящем гимне колониализму, который неслучайно начинается с похвалы Арнальдо Муссолини, брата дуче, дает точное описание итальянской концессии.

Сустер, с сожалением говоря о скромных трофеях, доставшихся Италии при разделе Китая, пишет, что наша концессия была «самая маленькая, а в свое время и самая худшая, поскольку состояла почти из всех земель бывших соляных шахт и заброшенных кладбищ, то есть это было болото, нездоровая земля, от которой отказывались все, кто мог держаться от нее подальше».

Что же представляла собой эта «итальянская родина» на китайской земле в далеком 1928 году, спустя более четверти века после ее оккупации? Сустер приводит данные: 124 акра земли (ровно 447 647 квадратных метров), 140 итальянцев, 5000 китайцев и 700 королевских моряков. «Прекрасные асфальтированные дороги, чистые, хорошо освещенные улицы прорезают город по тщательно продуманному топографическому плану, а названия улиц напоминают о далеких городах; виллы, особняки, аристократические кварталы чередуются и следуют друг за другом среди садов, все построено со вкусом и стилем», – пишет фашистский журналист.

Полвека спустя описание Джакомо де Антонеллис звучит в унисон: «Три четверти концессии использовались для жилых целей, а остальная часть – для чисто коммерческих. Границы итальянского квартала обрамляли прямые, обсаженные деревьями улицы: вдоль железной дороги – Виа Фьюме, по обе стороны – Виа Триесте и Виа Тренто, а у реки – Итальянская набережная, ныне преобразованная и названная Центральная площадь».

В 1934 году из 8143 жителей концессии лишь 366 были итальянцами, а 114 – европейцами; все остальные – китайцы. Но на самом деле китайцев было гораздо больше, ведь 18 апреля 1928 года Тяньцзинь посетил не кто иной, как бывший император Пу И, последний Сын Неба, выбравший город в качестве безопасного места жительства, перед тем как японцы сделали его правителем марионеточного государства Маньчжоу-Го[166].

Его встречали «черные знаки отличия» батальона Сан-Марко, марширующие по улицам в триколоре. И все же среди восьми держав, правивших израненной империей, мы были далеко не худшими.

Напротив, нам даже удалось завоевать симпатию, сохранившуюся на долгие годы. К счастью, мы не совершали преступлений, сближались с китайцами и даже удостаивались доверительных должностей. В меньшем масштабе, но история Марко Поло и Маттео Риччи повторилась, хоть и в роли второстепенных правителей.

С 1918 по 1935 год инженер Джибелло Сокко по просьбе роялистского правительства возглавил Маньчжурскую железную дорогу; в 1930-х годах Армандо Де Лука и Квирино Герли были назначены руководителями портов и внутренних таможен; Эваристо Каретти, создатель полной региональной карты Китая, возглавил почтовое ведомство всей страны; генералы Лоди и Скарони получили задание обучать китайских авиаторов, а юрист Аттилио Лаванья вошел в число консультантов по реформированию Уголовного кодекса. Итальянский банк для Китая с головным офисом в Шанхае и филиалом в Тяньцзине перешел под управление Уго Марчелло Тавеллы, эксперта китайского правительства по экологии, а министр Альберто Де Стефани (впоследствии отстраненный Муссолини за то, что посмел возражать против некоторых мнений дуче в Большом совете фашизма) консультировал правительство в Нанкине по вопросам реорганизации бюрократического аппарата республики.

Это лишь несколько примеров, но весьма показательных, особенно в те годы, когда британские издевательства были обычным делом, а их кульминацией стала печально известная табличка с надписью «Собакам и китайцам вход воспрещен», вывешенная у входа в общественные сады Шанхая.

Какой же была жизнь наших соотечественников в «итальянском Тяньцзине»? Все тот же Де Антонеллис рассказывает: «Дети ходили в итальянские школы, дамы проводили дни и вечера за беседами или игрой в маджонг – увлекательную разновидность домино, а в итальянском клубе они плавали в бассейне, играли в теннис или пелоту[167]. Чиновники начинали утро в офисе, а бизнесмены встречались с китайскими коллегами, часто завязывая крепкие дружеские связи».

Однако фашизм также стремился оставить свой след в этом далеком «уголке родины». И итальянцы потеряли его в 1931 году, когда на сцене появился человек с привлекательной внешностью, но без каких-либо принципов: граф Галеаццо Чиано, зять дуче.

Сначала он занимал пост консульского декана Шанхайской международной концессии, а затем до 1933 года был послом в Пекине, где стремился завязать важные дружеские связи, чтобы воплотить свой проект «китайского фашизма», союзного c Италией. Для достижения этой цели Чиано рассчитывал на дружбу с националистическим «молодым маршалом» Чжаном Сюэляном[168], с которым мы встретимся позже, в другой главе.

Амбициозный замысел Чиано удалось реализовать на другом берегу Желтого моря в союзе, заключенном Италией с Японией в 1938 году через Германию: ось Рим-Берлин-Токио. В Китае же он довольствовался основанием в Тяньцзине игорного дома, позволившего ему сделать большой бизнес, и существующего до сих пор, но переоборудованного в кинотеатр.

В 2021 году, спустя ровно 120 лет после подписания мирного договора между Китайской империей и иностранными державами, невозможно представить, что из всех иностранных концессий в Тяньцзине именно итальянская в будущем станет туристической достопримечательностью. В 1901 году, когда итальянцы начали строить казармы на этом болотистом участке земли, считавшимся неблагоприятным из-за разбросанных и заброшенных захоронений. Пройдя сквозь войны, оккупации, революции и разрушения, сегодня Старый итальянский город является одним из самых посещаемых китайскими туристами мест в Тяньцзине. Здесь они находят элегантную атмосферу города с отголосками Ренессанса и своим неповторимым шармом: здания в стиле модерн, сады, фонтаны, скверы и уютные площади, где мороженщики, пиццерии и небольшие оркестры соревнуются друг с другом. А еще маленькие ресторанчики, предлагающие букатини алл’аматричана вместе с феттучини алла болоньезе, винные погреба с изысканными винами, флорентийские стейки или сальтимбокка алла романа, рыбу на гриле, паннакотту и тирамису на десерт.

Если не считать толпы туристов, городская планировка итальянского Тяньцзиня осталась нетронутой, начиная с бывшей площади Королевы Елены с фонтаном и колонной, над которой возвышается Крылатая Победа – популярный памятник для селфи и даже свадебных фотографий. А прямо напротив расположилось массивное здание с явными признаками фаустианства, Форум, в то время предназначавшийся для спортивных и развлекательных клубов. С большими декоративными балками, которые до сих пор хорошо видны, хотя ось подверглась исторически безобидной «пластической интервенции» с обеих сторон.

Именно благодаря своей сохранности на протяжении века бедствий, поддерживаемой различными муниципальными администрациями как образец «аристократического квартала», анахронично пережившего пролетарские и революционные потрясения, наша бывшая концессия сегодня предстает настоящим чудом, созданным скорее намеренно, чем случайно. В 1999 году она была восстановлена группой итальянских предпринимателей, а в 2006 году претерпела изменения, запланированные нашим правительством в рамках итало-китайского сотрудничества. Но самое главное, с 2012 года Министерство охраны окружающей среды по согласованию с муниципалитетом Тяньцзиня финансирует часть самого амбициозного проекта по перепланировке и использованию всего бывшего итальянского района.

Нанкин

Память о Сунь Ятсене

Мы летим на «Трезубце» в сторону Нанкина, в небо, пылающее светом. На борту царит радостное настроение, возможно, из-за летнего солнца, проникающего повсюду. Внизу разворачивается бесконечный пейзаж полей и каналов, сменяющийся красноватыми холмами с озерами и реками. Зелень равнин становится бронзовой, лесистой и снова сверкающе-зеленой.

За полтора часа полета мы переносимся из просяных земель в рисовые, паря над Китаем, землей, обрабатываемой с интенсивностью и тщательностью. Внезапно перед нами открывается огромное озеро, но на самом деле это Янцзы[169], серая и мутная, текучая земля, устремленная к морю. «Как? – удивляется Энцо. – Это разве не Голубая река[170]?» Это, конечно, она, но голубизны в ней, даже от отражающегося неба, нет совсем.

Нанкин, столица Юга, раскинулся между берегами с южной свободой. При первом же соприкосновении с его улицами, затененными платанами, сквозь которые игриво просачивается свет, я ощущаю особый чувственный аромат. Возможно, это мое впечатление при очередном возвращении в эти края. Кажется, будто Нанкин незаметными посланиями раскрывает врожденную расслабленность своей бывшей коррумпированной столицы, где идеологическая строгость Пекина представляется далекой и даже анахроничной.

О «нанкинском правительстве» писали в газетах вплоть до 1949 года, и его неразрывно связывали с Чан Кайши. Генералиссимус обосновался здесь, на берегу великой реки, создав министерства, посольства, банки, казармы, опиумные притоны и бордели. На вершине Пурпурно-золотого холма он возвел святилище Гоминьдана – грандиозную гробницу, в которой покоятся останки основателя первой республики.

Так Нанкин стал ассоциироваться и с доктором Сунь Ятсеном[171] – героем, который после трех тысяч лет феодальных монархий одним мощным ударом свалил на землю последнего сына Неба.

Молодой Фу, встретивший нас в аэропорту и говоривший на итальянском с милым южным акцентом, с волнением сообщил нам, что Сунь Ятсен, отвергнутый радикалами из язвительной «Банды», вернулся, чтобы вновь засиять на небосклоне китайской истории. И, по правде говоря, он этого достоин. Фу был воодушевлен, ведь мы стали первыми иностранными друзьями, посетившими старый дворец, где когда-то размещалось республиканское правительство. Здесь витает дух маленького доктора из Кантона: его стол, кресло, письма, чернильница, перо, очки, пожелтевшие фотографии. Все показано с благоговейной любовью и, со стороны Фу, с осознанным антагонизмом к Пекину – этому далекому татарскому городу, который жители Нанкина до сих пор считают просто Бэйпином, Северной равниной, а не Пекином, столицей Севера.

По большой дороге, утопающей в зелени деревьев и оставляя позади город, огражденный стенами (здесь они, к счастью, вновь разрослись), вы поднимаетесь к мавзолею доктора Суня. Попасть туда можно через Долину духов, где находится гробница первого императора династии Мин (эта династия берет свое начало здесь), но для нашего гида это не более чем туристическая достопримечательность. Меня же впечатлило то чтобы попасть к «палачу» Поднебесной, нужно пройти мимо нетронутой гробницы императора Чжу Юаньчжана[172].

Однако в таком выборе нет ничего случайного. Напротив, здесь прослеживается китайский расчет. Или цинизм. Ведь именно Чан Кайши, зять Суня и «наследник» Гоминьдана, хотел получить грандиозную гробницу площадью 80 000 квадратных метров. И это имеет как минимум три значения. Первое: величие Суня связано с наследием Чана, а значит, зарождается новая династия. Династия националистов. Второе: китайская династия затмевает Мин, основатель которой удостоился чести быть погребенным в том же месте лишь потому, что он тоже наследник родины Хань. В-третьих, чем внушительнее захоронение, чем тяжелее крышка на останках Суня, тем легче Чану дистанцироваться и похоронить под ней слишком революционные идеи раннего Гоминьдана.

Эти мысли приходят мне в голову внезапно, пока я поднимаюсь по четыремстам гранитным ступеням, проходящим под павильонами, покрытыми лазурной черепицей (цвет националистов), к мавзолею, утопающему в зелени холма. И за этой строгой статуей Сунь Ятсена, похожего на Линкольна[173], сидящего с развернутым свитком на коленях, я спускаюсь в круглый мраморный склеп, где другой Сунь, сутулый и измученный раком, искусно высеченный из мрамора, спит вечным сном, возлежа на саркофаге, настолько похожий на Наполеона[174], что это заставляет содрогнуться.

Толпа непрерывным потоком течет мимо, многолюдная и любопытная. Люди читают завещание, высеченное на мраморе, – националистическую доктрину тройного демизма во благо народа (от греческого demos): расовый демизм (освобождение Китая от колониализма), политический демизм (осуществление власти народом), экономический демизм (всеобщее благосостояние). Взгляды притягивает флаг генералиссимуса, выгравированный на своде. Все здесь напоминает о прошлом, о непримиримом антикоммунизме, о гражданской войне.

Однако здесь нет ни единой царапины, ни малейшего признака нетерпимости или презрения. Сунь Ятсена любят, и это очевидно. Его почитают здесь, где жила его вдова Сун Чинлин, предпочитавшая Китай Мао Китаю своего ненавистного шурина. И его обожают на Формозе[175]. Конечно, это две разные любви, но обе подчеркивают китайскую доктрину противоречий, когда одно делится на два, как говорил Мао Цзэдун, желавший видеть почтовые марки и торжественные праздники в честь Сунь Ятсена.

Нанкин – центр реакции и одновременно столица революции. Династия Мин началась с восстания против монголов, а ее основателем был буддийский монах крестьянского происхождения. В середине XIX века здесь зародилось восстание тайпинов – та несчастная крестьянская армия, основавшая недолговечное Королевство Небесного Спокойствия во главе с отчаянным человеком, провозгласившим себя «младшим братом Иисуса Христа». А Сунь Ятсен основал Республику, руководя великим восстанием в огромной стране из древней столицы.

Сегодня Нанкин живет этой славой. Даже последняя вилла, где проживал ненавистный враг Чан Кайши, привлекает посетителей. Фу объясняет, что это лишь одна из многочисленных частных президентских резиденций, принадлежавших генералиссимусу на холмах Нанкина.

Вилла, которую мы посещаем и где наслаждаемся прохладой, попивая сливовый сок со льдом, принадлежала его жене Мэйлин. Это дом такой же показной роскоши, как и его владельцы: в большой приемной установлен бар с круглыми столами, в гостиной – сувенирный магазин. Нам не показывают спальни, но уверяют, что они зарезервированы для гостей правительства провинции Цзянсу.

Сливовый сок, фирменный напиток дома Чан, не слишком приятен на вкус: мутный, коричневый, приторно-сладкий, это сиропообразная вода, в которой варились сливы, и ничего более. Гораздо лучше здесь жасминовый чай высшего качества, который пьется горячим и отлично утоляет жажду. Мне хочется поделиться этим с Фу, но я боюсь омрачить его ликующий нанкинский дух. Поэтому я пью и то, и другое, следуя идеальному компромиссу национального единства.

Мост Гордости

Они решили показать нам Мост. Я пишу его название с большой буквы, ведь это символ Нанкина, бывшей столицы Чан Кайши, и победы над «саботажем советских ревизионистов».

Бьяджи недоволен. Как только он узнает, что предстоит провести целое утро на мосту, начинает нервничать, едва сдерживая свой протест. Я же, напротив, ожидал этого неизбежного паломничества. Знал, что оно неминуемо, и любое наше сопротивление вызовет сначала обиду, смертельно ранив то, что они считают законным предметом гордости, а затем ужас, ведь отказаться – все равно что, оказавшись в Париже, не пойти посмотреть на Эйфелеву башню. Поэтому приходится идти, не выказывая ни малейшего недовольства. В итоге мост через Янцзы оказывается гораздо интереснее, чем мы ожидали, если отбросить всю риторику, с которой его нам преподносят.

Китай всегда был разделен этой величественной рекой, словно на два огромных острова.

До 1949 года, чтобы попасть из Кантона в Пекин, нужно было совершить пересадку в Нанкине или Ханькоу (современный Ухань): сойти с поезда, переплыть Янцзы на лодке и пересесть на другой поезд на противоположном берегу, в нескольких километрах отсюда.

Никогда еще страна не была разделена подобным образом. Река служила естественным водоразделом между Севером и Югом: достигнув ее, армии вынуждены были разворачиваться. На протяжении тысячелетий Янцзы была второй великой стеной Китая: шесть тысяч километров воды. По ней часто проходили границы древних царств и даже первой великой империи Цинь Ши Хуанди. На ее берегах разворачивались бесчисленные ожесточенные сражения, а города подвергались пушечному обстрелу со стороны иностранных военных кораблей, плывущих вверх по мутному течению великой дельты. Самые значительные проникновения великих держав происходили во время плавания по этой реке, которую китайцы называют Чанцзян, Вечная река. Река-бог, священная для древних, приносила как благо, так и зло, когда выходила из берегов и затапливала сельские районы, неся бедствия и смерть. Сегодня Янцзы – это Добрый Великан, которого удалось приручить, вырыть каналы, построить плотины, исправить течение, словом, обуздать миллионами людей, которые, подобно легендарному старцу Ю Гуну, смогли переместить горы.

С водосборной площадью в 1 млн 8 тыс. квадратных километров, населенной более чем 300 млн человек, Янцзы орошает 26 млн гектаров плодородных земель, на которые приходится 40 % национального производства зерна и треть китайского хлопка, ежегодно сбрасывая в Желтое море 900 млн кубических метров воды. Цифры могут казаться сухими, но они точно отражают ее значение для китайской экономики. Это невероятное богатство.

Коммунистическое правительство всегда уделяло особое внимание проблемам рек. Можно сказать, что преобразование огромной страны началось с водных просторов и лишь затем распространилось на людей. В 1952 году Мао издал недвусмысленную директиву: «Давайте завершим проект по защите от наводнений на Янцзы во благо народа».

Бесчисленные толпы рабочих были мобилизованы, словно голубой рой, вступивший в грандиозную борьбу против своенравной реки. К 1956 году первые плотины уже возвышались, и Мао в своей поэме «Плавание» писал:

Ток Янцзы остановим плотиной могучей,

Не пропустим ушаньские[176] с ливнями тучи.

Меж горами раскинется озеро вширь.

И богиня гор удивится:

Как меняется мир![177]

Пройдя под платанами улицы Дацяо Нань, мы выходим к берегу реки. Для нас мост – это просто мост, артефакт, который можно заметить, проезжая мимо, и отправиться дальше. Но сегодня мы задержимся здесь как минимум на пару часов.

Само творение, надо признать, поистине монументальное, даже можно сказать, исполинских масштабов. В своем роде оно уникально. У подножия пилона на южном берегу мы оказываемся перед входом в башню, а точнее, в жилой дом высотой не менее пятнадцати этажей.

В просторном холле на первом этаже, куда мы поднимаемся на лифте, нас встречает статуя Мао. У его ног красуются вазы с азалиями, а на стене – красное панно со знаменитым стихотворением, начертанным золотыми иероглифами. Поднявшись на уровень железной дороги, мы выходим через дверь на двухпутную насыпь, по обеим сторонам которой достаточно места для приятной прогулки с видом на реку.

Над головой проносится бесконечно длинный товарный состав, груженый пиломатериалами. Чжу предполагает, что он, возможно, прибыл из Маньчжурии и держит путь в Шанхай. Мы снова поднимаемся на лифте на просторную террасу, расположенную на уровне улицы, по которой снуют автобусы, велосипеды, тракторы и повозки, а толпы пешеходов теснятся на тротуарах и переходят с одного берега на другой. Полчаса уходит на путь в одну сторону и столько же на обратную дорогу.

Отсюда открывается великолепный вид на Янцзы с флотилиями джонок, рассекающих водную гладь на всех парах, на пароходные причалы вдоль берегов, на город, раскинувшийся меж холмов и озером Сюаньву, на серые стены Нанкина, за которыми скрывается буйная зелень полей.

В одной из комнат башни, оборудованной для проведения конференций, устроили небольшой прием. Нас усаживают на стулья перед аккуратно выполненной моделью моста, на стенах висят чертежи, графики, технические планы и фотографии. Чжу переводит сумбурно и с едва скрываемой незаинтересованностью. Полноватый смотритель, который говорит уже добрых десять минут, повторяет: «Мы построили его, полагаясь на собственные силы».

Когда в 1958 году, в разгар провалившегося «Большого скачка»[178], китайцы осознали, что их «советские братья» стремятся превратить их в свою колонию, мост уже был спроектирован. Стальные балки должны были поставлять русские, поскольку Китай не имел возможности их производить. Но последовала размолвка с Хрущевым, и всех советских технических специалистов отозвали в течение двух месяцев («Они забрали с собой и чертежи, так что нам пришлось начинать все с нуля»).

Строительство стартовало в 1960 году, и спустя восемь лет по мосту прошел первый поезд. Еще через несколько месяцев, в январе 1969 года, по нему открылось автомобильное движение. Эта краткая история – огромный предмет гордости.

Стоит отметить несколько фактов. Ширина Янцзы в этом месте составляет 1574 м., а глубина достигает 45 м. – впечатляющие параметры для реки. Мост опирается на девять железобетонных опор, расположенных на расстоянии 160 метров друг от друга. Его высота над уровнем воды – 70 м., ширина – 19,50 м. Он состоит из двух ярусов: железнодорожного и автомобильного с пешеходными тротуарами. Общая длина железнодорожного виадука – 6 км. 772 м., и за сутки по нему проходит 140 поездов. Длина автомобильного виадука[179] – 4 км. 589 м.

Эти подробности представлены вместе с явно пропагандистскими соображениями, но они звучат как необходимый элемент для понимания национальной гордости. И это неудивительно, учитывая, что для строительства моста Китаю пришлось с нуля создавать сталелитейную промышленность. Сравнение, которое приводит смотритель, – это битва света и тьмы, в которой добро, воплощенное в мосте, в итоге одерживает верх.

«Давным-давно, – рассказывает, словно сказку невысокий человечек в синем, – иностранные империалисты чувствовали свое превосходство, ведь в их странах уже было возведено немало таких смелых мостов. Но они старались не строить подобные в Китае, желая удержать нас в состоянии колониальной неполноценности. Поэтому они препятствовали идее перекинуть мост через Чанцзян здесь, в Нанкине. Американские инженеры утверждали, что это невозможно из-за илистого дна реки и слишком сильного течения. Затем пришли советские ревизионисты с их презренным отношением. Они помогли нам построить первый мост через реку в Ухане, но затем начался саботаж, о котором вы знаете…».

Мы возвращаемся на террасу. Чжу жестом руки указывает на место, где 14 апреля 1949 года миллион коммунистических солдат переправился через Янцзы, освободив Нанкин. Окончательная победа Мао зависела от этой реки, последнего бастиона обороны Чана. За три дня до этого он обратился к Красной армии с призывом: «Мы приказываем вам смело идти вперед, чтобы раз и навсегда, полностью и решительно уничтожить на всей территории нашей страны гоминьдановских реакционеров, которые осмеливаются сопротивляться, освободить весь народ и защитить суверенитет и национальную целостность Китая».

Чан Кайши и его правительство были вынуждены бежать в Кантон, а когда через несколько недель войска Чэнь И[180] вошли в Шанхай, он бежал на Формозу, где и провел остаток своих дней. Войдя в освобожденный Нанкин, Мао не удержался от искушения и написал стихотворение:

Над Чжуншанем – гроза: сине-желтые всполохи молний,

Миллионы бойцов переходят великий Чанцзян.

Затаившийся тигр и дракон продержались недолго.

Все пошло кувырком, и весь мир улыбается нам!

Так добейте ж врага! Догоните его! Мы не можем

Покупать себе имя, как сделал когда-то баван[181].

Благородному Небу никто никогда не поможет,

Мы несемся вперед, и наш путь безошибочно прям.[182]

Моросит дождь, и сельские просторы будто покрыты эмалью, сияя своим изобилием. Мы направляемся к литейному заводу у реки. Обедаем в столовой и навещаем семьи рабочих. Энцо нравится эта идея, это шанс компенсировать три часа, проведенные на вершине моста. Возможно, день еще не потерян.

По дороге мы проезжаем мимо велосипедистов и пешеходов, все они под бамбуковыми зонтиками, напоминающими пагоды, и под желтыми холщовыми куполами. Это выглядит забавно, и я говорю Чжу, что обязательно куплю парочку для своих дочерей. «Но они же воняют! – восклицает он, морщась от отвращения. – Это из-за льняного масла в восковом покрытии. Оно пахнет как тухлая рыба». «Неважно, – отвечаю я. – Я все равно хочу их купить».

На краю рисовых полей бригады фермеров в сапогах бредут по грязи, ведя за собой буйволов. На спинах у них примостились несколько детей, укрытых от дождя соломенными накидками. Синие фигуры крестьян и черные силуэты буйволов выделяются на фоне окружающей зелени. То тут, то там среди полей мелькают красные или желтые всполохи – это флаги и зонтики.

Наконец, мы добрались до литейного завода, окутанного клубами дыма из труб. В воздухе витает едкий запах угольного пламени. Нас ждут в просторном внутреннем дворе. Обычные приветствия, привычный конференц-зал, традиционный чай и сигареты, картины с пейзажами на стенах, вазы с цветами в углу, кружевные накидки на креслах. Статистика литейного завода (двадцать тысяч рабочих), неизбежные упоминания о саботаже «банды четырех», рост производства, радужные перспективы на будущее.

Затем нам устраивают экскурсию по заводу, который оказывается огромным и включает в себя жилые кварталы, школы, кинотеатры, железные дороги, берега рек, склады. Однако мой интерес ограничивается внутренней больницей литейного цеха, чугунные отливки меня мало волнуют. Здесь мы общаемся с врачами и пациентами в двух особенно интересных палатах: одной, где практикуют иглоукалывание, и другой, где пришивают отсеченные конечности. Нам говорят, что несчастные случаи на работе происходят постоянно. Мы стоим у кровати молодого рабочего, у которого оторвало предплечье и ампутировали кисть. Врач просит медсестру сделать рентгеновские снимки. Это происходит сразу после несчастного случая, настоящая катастрофа. А вот ситуация после первой операции: предплечье укорочено, кисть восстановлена, но без трех искалеченных пальцев. Практически только большой палец и мизинец удалось спасти. «Большой и маленький, – педагогическим тоном замечает доктор, – один защищает другого, и вместе они работают очень хорошо». Пациент доверчиво улыбается.

Напротив, на другой белоснежной кровати, виднеется маленькая черная головка ребенка. На стуле рядом с прикроватной тумбочкой сидит мать, оказывающая ему помощь. «Его сбила машина, – говорит врач, поднимая простыню и показывая нам ногу. – Сильный перелом. На данный момент мы наложили гипс, но потребуется операция, чтобы он смог нормально пользоваться конечностью». Ребенок, которому семь лет, понимает, что его ждет. Он смотрит на нас своими прекрасными глазами, бархатисто-черными, полными печали. Рядом с ним стоит другая кровать, на которой лежит пациент, увлеченно читающий газету с комиксами. И далее следуют другие кровати и другие истории, как в любой больнице мира.

В кабинете акупунктуры все пациенты – женщины. Одна лежит на маленькой кушетке на животе. Вдоль ее обнаженной спины, вдоль позвоночника, воткнуты восемь тонких стальных игл, а медсестра искусно вибрирует, потирая их кончиками пальцев. У других женщин, сидящих на деревянных стульях на платформе, иглы воткнуты в колени, икры, пятки и пальцы ног, а медсестры массируют их или прикладывают к кончикам ватные шарики, смоченные спиртом.

Доктор объясняет, что это крестьянки, страдающие от ревматизма и артритных болей, заработанных на рисовых полях.

Он убежден, что акупунктура – лучший способ лечения, и пациентки согласно кивают. Без сомнения, этой практике уже более тысячи лет.

Еще при династии Шан, за 1600 лет до нашей эры, использовались бронзовые иглы. Открытие этого сплава сыграло ключевую роль в развитии акупунктуры, но широкое распространение она получила во времена эпохи Хань, через двести лет после Рождества Христова, когда был издан Shuowen jiezi (Шуовэнь цзецзы) – словарь древних иероглифов, включающий термины традиционной медицины.

В древности для облегчения боли и лечения болезней использовались каменные инструменты под названием bian (бянь), которые впоследствии были заменены изделиями из кости и бамбука. Это были предшественники металлических игл.

В другой книге, изданной во времена путешествия Марко Поло, «Tongren shuxue zhenjiu tujing», указаны 657 точек на теле, требующих лечения. Спустя более семи веков эта работа остается актуальной, поскольку в ней точно обозначены точки человеческого тела, расположенные вдоль двенадцати меридианов, отвечающих за нервные центры и внутренние органы.

Принцип очень прост: уколы в определенные точки кожи, связанные с различными органами, вызывают стимуляцию, которая достигает висцеральных проекций и провоцирует ответную реакцию. Эта теория получила широкое признание в китайской философии, основанной на вере в равновесие между Инь и Ян, отрицательным и положительным началами. Согласно ей, болезнь возникает не иначе как от нарушения этого баланса, причиной которого является либо избыточная активность функции органа, либо ее полная противоположность.

Но медицинское искусство, практикуемое в Китае с третьего тысячелетия до нашей эры, не ограничивается одной лишь акупунктурой. Существует древний трактат, приписываемый императору, жившему пять тысяч лет назад, в котором объясняется, как в те времена классифицировали болезни: головные боли и невралгические недомогания особенно обострялись весной, летом часто встречались кожные заболевания, осенью – лихорадки, а зимой – бронхиальные и легочные болезни. Лекарства делились на пять категорий: травы, снадобья, минералы, злаки и животные. При лечении недугов большое значение придавалось пульсу, упоминалось даже о кровообращении и возможности использования анестетиков при хирургических операциях.

Научные достижения Китая поражают воображение. За шесть веков до нашей эры здесь уже использовали отпечатки пальцев для идентификации личности. Четыре столетия назад выдающийся изобретатель создал устройство, которое, будучи установленным на средство передвижения для преодоления огромных расстояний в неизведанных землях, помогало держать верное направление, предвосхитив тем самым идею компаса. Искусство создания терракотовых изделий зародилось двадцать два века назад, шелководство – двадцать веков до нашей эры, а история чая и вовсе теряется в глубине легенд. А ведь еще были порох, бумажные деньги, книгопечатание, лапша. Невольно приходит мысль, что если сегодня китайцы просят Запад поделиться самыми передовыми технологиями нашей цивилизации, то они просто хотят получить проценты за свои культурные инвестиции и изобретательность, уходящие корнями в туман времен.

Не в силах уснуть, я с ужасом и сочувствием вспоминаю о событиях 1937 года, о чудовищном акте варварства, совершенном японскими захватчиками. Ужасающая резня, которую невозможно отрицать, но отрицающая все Япония не желает исправлять ситуацию. Это произошло 13 декабря, и в течение десяти дней продолжалась кровавая бойня, вошедшая в историю Нанкинская резня или Изнасилование Нанкина. Без каких-либо иных мотивов, кроме продиктованных жестокостью, чтобы «отпраздновать» взятие столицы, было истреблено все беззащитное население, включая стариков и детей. Погибло более 300 000, а возможно, и 500 000 человек, все мирные жители. Это холокост безжалостной войны, развязанной японцами, унесшей более 20 миллионов жизней китайцев.

В «Шанхайском экспрессе»

В тот дождливый зимний день писатель Джованни Комиссо долго делился со мной своими воспоминаниями. Я навестил его, как это часто случалось в конце 1960-х, в его доме на окраине города. Он был настроен на разговоры о прошлом и рассказал мне, что утром не смог ничего сделать по делу, зато привел в порядок несколько ящиков и обнаружил негативы фотографий, сделанных им в Китае весной 1930 года, куда газета Corriere della Sera отправила его для создания памятного репортажа. Спустя более тридцати лет он так и не напечатал их заново, возможно, потеряв оригиналы при переезде из своего загородного дома в Зеро Бранко.

Комиссо был таков: движимый необоснованной экономией, он не желал тратить деньги на перепечатку тех негативов, которые он внимательно изучал и пересматривал, ясно помня каждое место. Я провел целый день, слушая его красочные рассказы о Китае.

Было холодно, и китайцы кутались в длинные стеганые халаты. По дороге из Нанкина в Шанхай он с ужасом наблюдал из окна автомобиля, как толпы оборванных мальчишек, покрытых струпьями и язвами, кланялись в пояс, выпрашивая милостыню. Другие калеки и изувеченные, распростершись на земле, корчились в мольбах, обнажив иссохшие плечи.

Шанхай того времени был триумфом человеческой глупости, и рассказ Комиссо в «Amori d’Oriente» («Любви Востока»), где он выступает под именем некоего Лоренцо, жаждущего острых ощущений и приключений, весьма красноречив. И приключений в Шанхае 1930-х годов, а затем и в Пекине, где он мечтал остаться до конца своих дней, у него будет предостаточно.

Я взял эту книгу с собой, но в ней я увидел совершенно другой Китай, словно через него пронеслись тысячелетия. Из всех путешествий Комиссо именно поездка в Китай оставила в его душе неизгладимый след. Кажется, его больше привлекало не столько человеческое измерение китайцев, которых он считал неопрятными, не столько пейзажи, напоминавшие ему родные края, сколько трагическое ощущение упадка древней цивилизации.

Его история глубоко меня впечатлила; в те 1960-е Китай представлялся мне страной великого будущего, и я мечтал отправиться туда. Однако, когда я поделился с Комиссо своими планами, он попытался отговорить меня, утверждая, что это не имеет смысла.

– Хочешь увидеть кусочек Китая? Выйди из дома, спустись к ручью, полюбуйся камышами на закате. Ты окажешься в самом сердце шанхайской глубинки. Хочешь увидеть пейзажи вокруг Пекина? Тебе стоит выйти в поле и взглянуть на закат, от Граппы до Висентина. В Пекине равнину с запада и севера окружают синие горы, прямо как у нас, сельская местность засеяна пшеницей и усажена тутовыми деревьями, фермерские дома точно такие же, как наши. Чтобы представить себе Китай, нужно совсем немного, поверь мне.

Чжу забронировал для нас места в купе первого класса рядом с вагоном-рестораном. От Нанкина до Шанхая путь не так уж и длинен, около 300 километров на восток, но поезд идет более пяти часов, а поскольку мы едем вечером, то в итоге ничего не видим.

В соседнем купе сидит миловидная молодая китаянка. Наш переводчик сразу же завязал с ней беседу и представил ее мне. Ее зовут Лучезарное Облако.

Она знакомит нас со своими тетей и дядей: это сестра ее отца и ее муж. Они живут в Гонконге и после тридцатилетней разлуки приехали навестить родственников, забрали племянницу и отправились с ней путешествовать по Китаю.

Дядя и тетя, как видите, придерживаются западных взглядов и относятся к Чжу с большим уважением. Лучезарное Облако безмерно счастлива. Ей довелось побывать в Пекине, Сиане, Чанша, Нанкине, а теперь предстоит увидеть Шанхай. В свои 20 лет она выглядит совсем юной, будто ей всего 15, хотя уже поступила в университет. Ее отец – инженер, мать – профессор. Живет она в Сучжоу, городе-саде в устье Янцзы, известном своими красивыми девушками. Об этом Лучезарное Облако рассказывает с очаровательным кокетством. И действительно, она невероятно хороша собой в облегающих брюках и джемпере, подчеркивающем ее фигуру.

Лучезарное Облако жаждет узнать обо мне все: откуда я, чем занимаюсь, женат ли, что повидал, куда направляюсь. Она никак не может поверить, что я итальянец, принимая меня за уйгура из Синьцзяна, а потом весело смеется, когда я показываю ей свой паспорт, пытаясь разобрать непонятные слова: «Lipablica Idaliana», и прикрывает рот руками, не в силах сдержать смех.

Лучезарное Облако с любопытством интересуется, нет ли у меня фотографий моих дочек, чтобы она могла на них взглянуть. С хихиканьем разглядывая снимки, она замечает, что Арианна похожа на китаянку с развевающимися на ветру косичками, украшенными красными ленточками. Прижимая фотографию к сердцу, Лучезарное Облако спрашивает, не могу ли я отдать ей снимок на память, чтобы она могла показывать его друзьям.

«Шанхайский экспресс», как окрестил его Энцо за сходство со старым фильмом с Марлен Дитрих, мягко скользит по ночному маршруту. Повар приходит принять заказ на ужин: свинина в остром соусе, куриный бульон с овощами, запеченная рыба с креветками на гарнир, овощи на пару с соевым соусом, мандарины в сиропе и бисквиты. На выбор предлагаются чай, вино, пиво и маотай[183]. Цена варьируется от 4 до 9 юаней с человека, в зависимости от напитков.

Лучезарное Облако и дядя захватили кое-что перекусить: рисовые блинчики, курицу и фрукты. Дядя достает из сумки коробку с чаем, на маленьком столике расставлены железнодорожные чашки, а в углу неизменно примостился термос с кипятком. Он обещает оставить немного чая, чтобы мы могли продолжить беседу после возвращения из вагона-ресторана. Лучезарное Облако настаивает, чтобы мы вернулись, ведь у нее еще столько вопросов, столько всего хочется узнать. Она вся в предвкушении. Мягкий свет маленькой лампы на журнальном столике освещает ее лицо, излучающее детское счастье.

Мы едем по почти уснувшему городу. Уже десять часов вечера, вокруг ни души. Наконец, мы останавливаемся в Jin Jiang, огромном отеле, построенном британцами в 1930-х годах. Множество роскошных номеров с викторианской мебелью, дверями в стиле Тюдоров[184], витражами и ковровым покрытием, уютная гостиная.

Тут же появляется официант с подносом:

«Ваньшань хао».

«Ваньшань хао», – отвечаю я, что означает «добрый вечер».

Он ставит чай на маленький столик вместе с блюдцем, полным яблок, и протягивает мне распаренное полотенце, чтобы я мог вытереть руки. Из окна открывается вид на бескрайнее море огней, простирающееся до самого горизонта. Это Большой Шанхай – город, в котором живут двенадцать миллионов человек, население целой Бельгии! Но ночная тишина здесь такая же глубокая и тяжелая, как в той далекой сельской местности, откуда я родом.

Шанхай

Где деньги решали все

Пекин – город ив и тополей. Шанхай, как и Нанкин, – город платанов. Но сколько бы деревьев ни сажали, зелень остается неуловимой, едва заметной на фоне серых зданий, ветшающих соборов колониальной эпохи.

Сяо Чжу робко читает нам свою назидательную лекцию. Вон то здание, говорит он, раньше называлось Астор Хаус, владельцы-англичане построили его на деньги от торговли опиумом. С другой стороны находился Гонконгский и Шанхайский банк – центр финансовых спекуляций и оттока капитала. А вон там, в дальнем конце, – французский ресторан Chez Louis, где собирался круг праздных миллиардеров. Чуть дальше – кабаре «Бирюза», притягивавшее шпионов со всего мира и проституток, стекавшихся сюда из самых отдаленных уголков планеты, даже из Италии.

Сяо Чжу, наш местный переводчик, которого мы так называем, чтобы отличить от старшего, автоматически ставшего «Лао Чжу», продолжает свой беспощадный перечень зданий, по крупицам воссоздавая портрет Шанхая былых времен.

Вокруг – толпы людей, медленно текущие по тротуарам, словно воды Хуанпу[185]. Они толпятся у импровизированных жаровен под днищами лодок, пришвартованных у набережных. Вереницы джонок скользят к морю, которое на самом деле и не море вовсе, поскольку Хуанпу впадает в великое устье Янцзы, которое в Усуне больше похоже на бурное море с высокими волнами. Длинные ряды кораблей стоят на якоре посреди реки, их сирены пронзают тяжелое небо, готовое вот-вот пролиться дождем.

Внезапно начался ливень, и Сяо Чжу предлагает нам укрыться в Международном клубе моряков, где до сих пор находится знаменитый бар старого Шанхайского клуба с самой длинной стойкой в мире – некогда излюбленное место искателей приключений, словно сошедших со страниц романов. Но стоило нам оказаться во дворе, как он передумал и предложил зайти в обычно переполненный Магазин дружбы[186]. Со смехом объяснил, что там нам придется оставить немного ценной валюты, чтобы внести свой вклад в «Четыре модернизации»[187]. Трудно представить Шанхай тех времен – великий мегаполис, где обитали шестьсот тысяч спекулянтов, сто тысяч зарегистрированных проституток, пятьсот тысяч бродяг и двенадцать тысяч торговцев опиумом. И все же призраки прошлого все еще бродят по улицам старого города, среди мрачных зданий – почти небоскребов, заслоняющих вечно затененные улочки. Призраки воспоминаний, конечно. Камни все еще здесь, безмолвные свидетели не только пятнадцати тысяч ограблений в год или приближающейся канонады коммунистической артиллерии.

Это призраки старых концессий, ныне насквозь пропитанные китайским духом, потерявшие свою первозданность.

Сяо Чжу утверждает, что некоторые из них еще остались, не все уехали к 1955 году. Кто-то задержался – последний осколок старого общества рабов (в былые времена насчитывалось пятьдесят тысяч «хозяев»). У входа в скверы они вывесили возмутительную, но красноречиво отражающую социальные отношения того времени табличку. Запрет на китайцев следовал сразу за запретом на собак.

Можно ли обвинять их в пустой риторике или дурном вкусе, если и сегодня они напоминают нам об этом? Пусть и в спокойном тоне, пусть и как анекдот о нашей давней «любви» к Китаю?

Стоит свернуть за угол – и вот мы уже на территории бывшей французской концессии. Когда-то ее отделяла от английской улица Яньань. Тем, кто ехал на трамвае, приходилось пересекать четыре чужие территории и покупать четыре билета – по одному на каждый проезд. Так же, как и напряжение в электросети менялось в зависимости от цивилизации, принесшей его сюда.

Все было в руках иностранцев: банки, таможня, компании по национализации, суды, игорные и публичные дома. Здесь находились ипподром и клуб скачек, куда «резиденты» приходили поразмять нервы, а молодые дамы – прокатиться верхом. Но потом революция пронеслась разрушительным циклоном. Теперь здесь огромная площадь, где старики занимаются гимнастикой, а дети запускают воздушных змеев, играя с ветром.

Но что было раньше? Наше поколение может полагаться лишь на описания других людей, в том числе на памятное свидетельство Эдгара Сноу в его бесценной книге «Путешествие к началу». Американский журналист, который в 1930-х годах чувствовал себя здесь как дома, пишет: «Поначалу и я принимал Шанхай за весь Китай. Причудливые контрасты древнего и ультрасовременного, возвышенное уродство этого места, какофония языков и наречий, нескрываемая вульгарность философии «деньги решают все» повергли меня в изумление, граничащее с недоумением».

Сяо Чжу принес нам несколько туристических брошюр: в одной из них говорилось, что «Шанхай превратился из города потребления в город производства». Молодой человек спросил, не хотим ли мы посетить какие-нибудь фабрики, но у нас не было оснований сомневаться в прочитанном: тяжелый труд был слишком очевиден не только по бесконечным дымящим трубам, но и по неустанной суете грузовиков, телег, повозок и тележек, влекомых потными артелями мужчин в поношенной одежде с немыслимыми грузами на плечах.

Цемент, сталь, кирпичи, стволы деревьев, непрестанный труд, сутолока занятых людей, пестрый узор профессий и ремесел, который то рассеивается, то сгущается в старом городе вокруг сада Мандарин Ю – лабиринта павильонов, растений и водоемов с серыми остроконечными крышами и белыми стенами, игры нескончаемых сюрпризов в неожиданной тишине, где птицы нашли приют в изобилии, а крупные красные рыбы снуют в прудах, куда люди бросают хлебные крошки.

Посреди небольшого озера я узнаю знаменитый дом отдыха, описанный Комиссо, когда он приехал туда весной 1930 года в сопровождении мистера Ли: к нему ведет небольшой зигзагообразный мостик, и он в точности такой, как и был, с «приподнятыми по углам крышами», но больше не «освещается на галереях большими фонарями, отражающимися в воде».

Ресторан по-прежнему там, но теперь туда заходят скромные люди, чтобы отведать сочных жареных пельменей или миску ароматной лапши, а не только богатые повесы со своими иностранными друзьями, которые завершали вечер в одной из тех маленьких комнатушек борделя, где курение опиума было почти что общественным долгом для разжигания чувств. Исчезли девицы с «короткими челками на напудренных лбах», которые «прижимали к груди нечто, сначала казавшееся голубем или котенком, но на деле бывшее всего лишь резиновой грелкой, наполненной теплой водой для согревания рук, столь тонких, что, казалось, в них и вовсе не течет кровь». Сгинул и услужливый слуга в шелковой шапочке, провожавший гостя в альков[188], где его дожидалась прелестная дева, «готовая потакать его желаниям».

Что же случилось с таким количеством юных жриц любви? Сяо Чжу отвечает, что еще недавно здесь был Дом перевоспитания[189], но сейчас старшие уже покинули этот мир, а остальные «искупили свои грехи», вышли замуж, став счастливыми матерями и образцовыми труженицами.

Можем ли мы встретиться с кем-нибудь из них? Этот вопрос повисает в воздухе, оставаясь без ответа. В 1950-х годах иностранных журналистов, проезжавших через Шанхай, непременно приводили сюда, визит в Дом бывших проституток был обязательным пунктом программы. Но теперь его исключили из маршрута, и, возможно, Сяо Чжу прав: тридцати лет «перевоспитания» хватило, чтобы искоренить весь этот промысел. Впрочем, самым молодым из тех девушек сегодня должно быть не более 45.

Комиссо рассказывал, что в шикарных отелях Бунда на специальных кроватях за десять долларов лишали невинности тринадцатилетних, а то и десятилетних девочек. Эти ложа разврата все еще существуют, один французский журналист видел эти места пыток из слоновой кости человеческих судеб, выставленные в музее нашего постыдного прошлого в качестве позорных орудий пыток. Женский мир Китая всегда вызывал у западных людей нескромное любопытство, особенно из-за масштабной преступной организации проституции. Так называемые «открытые города» в период с 1920-х по 1940-е годы превратились в настоящие вертепы разврата, управляемые мафией, которую можно назвать космополитичной. Однако в китайской культуре, конечно, не лишенной эротизма, о чем свидетельствуют многочисленные древние «продукты» книгопечатания, лишь робко прослеживаются следы проституции. Именно поэтому путешественники XVIII–XIX веков не раз восхваляли женские добродетели китаянок, замкнутых в своих домашних покоях и посвятивших себя воспитанию детей и ведению хозяйства. С этой точки зрения считалось, что китайские сексуальные нравы окутаны покровом стыдливости, высоко ценимой в Поднебесной.

Разрушение древних добродетелей произошло под развращающим влиянием иностранцев, почти исключительно европейцев, которые, вероятно, по распространенному заблуждению, путали наложничество с проституцией, низводя женщин до объекта простого чувственного наслаждения. Однако это было неверно; путать Китай с Японией, гейш с женщинами для развлечения, в том числе сексуального, долгое время было ошибкой, обусловленной закрытостью Китая и невозможностью постичь его глубинные тайны.

Любая публичная деятельность была недоступна для женщин, включая желанную роль актрисы. В Пекинской опере женские роли по традиции до сих пор исполняют любимцы публики. В прошлом претендентов на роли принцесс, дворянок, соблазненных и брошенных девиц, интриганок и красавиц-служанок кастрировали, чтобы получить звонкие и тонкие голоса, обеспечивающие женский «стиль», приводящий зрителей в восторг.

В прошлом веке самая прекрасная «женщина», когда-либо выходившая на оперную сцену, легендарный Мэй Ланфан, актер, почитаемый и националистами, и коммунистами, достиг международной славы. Сам Мао Цзэдун, хотя и утверждал, что не особо любит оперу, фанатичной поклонницей которой была его мать, в 1960‑х годах выпустил серию почтовых марок, посвященных Мэй Ланфану, которая до сих пор остается памятной. Для филателистов[190] сегодня она особенно ценна, поскольку является одной из самых редких и дорогих из-за уничтожения «красной гвардией», обвинившей Мэй Ланфана в том, что он «идол черной буржуазии» и заклятый враг народа.

Некоторые женщины занимали видное положение в китайском обществе. Две из них стали царствующими императрицами, оставив добрую память в истории. Это У Цзэтянь (годы правления 690–705) из династии Тан и Цыси (правившая 1861–1908-х годах) из династии Цин.

В XX веке на первый план вышли сестры Сун из влиятельной шанхайской финансовой семьи: Чинлин, жена основателя республики Сунь Ятсена, и Мэйлин, супруга Чан Кайши. Нельзя не упомянуть и третью жену Мао, Цзян Цин, которая, однако, плохо кончила, повесившись в тюрьме после смертного приговора. Ее обвинили в том, что вместе с тремя своими приближенными, возглавлявшими печально известную «Банду четырех», она была самой неистовой сторонницей Культурной революции.

Итак, женщины. Вопреки тому, как их изображали и описывали в прошлом люди с запада, китаянки всегда играли центральную роль в семье, считавшейся основополагающей ячейкой общества.

Практика наложничества, породившая множество интригующих и порой трагических литературных произведений о душевных страданиях и ревности, создавала строгую женскую иерархию с четко определенной шкалой «полномочий», характерной для матриархата. Первая жена, владычица дома, обладала в семейной сфере даже большим авторитетом, чем мужчина.

Родословная, являвшаяся фундаментальным аспектом древнекитайского общества, кодифицированная конфуцианством и Законами обрядов, поддерживалась за счет наследников мужского пола, но под материнским покровительством.

Стремление ограничить вмешательство женщины во внешний мир, издавна считавшийся миром мужчин, привело к своеобразному компромиссу, очень «по-китайски»: уменьшение размера женских ног до нескольких сантиметров было причиной не выпускать женщин из дома, но при этом преподносилось как проявление изящества и знак почти аристократического статуса.

Эти знаменитые маленькие ножки, эвфемистично называемые «золотыми лилиями», на самом деле чаще всего источали зловоние, несмотря на благовония. Конечно, они мешали нормально ходить, но считались признаком добродетели и красоты: ни один уважающий себя богатый человек с твердыми моральными принципами никогда бы не женился на девушке с «большими» или обычными ступнями. Такие ноги могли быть только у крестьянок или служанок – женщин, которым приходилось работать, а не у «настоящих дам».

Несмотря на очевидные физические страдания, обычай бинтования ног на самом деле был настоящим символом высокой моды, поводом для восхищения и уважения. Чем выше был статус женщины, тем меньше должны были быть ее ступни. Покидать дом следовало с размахом, на носилках или, в крайнем случае, в седане или на транспортном кресле. Реальность была жестокой.

В возрасте трех лет девочкам ломали кости пальцев на обеих ногах, затем загибали их внутрь, а большой палец насильно прижимали вдоль подошвы к пятке. Этим занимались специальные женщины, и изуродованную ступню часто приходилось разбинтовывать, мыть, дезинфицировать и снова туго стягивать, пока не образовывалась огромная мозоль, которую втискивали в крошечную остроносую туфельку, обычно из вышитого шелка или мягкой овчины.

Когда в 1920-х годах республиканское правительство начало бороться с этим варварским обычаем с помощью запретов и разъяснительных кампаний, оно получило мощный отпор, особенно среди самих женщин, которые были его носительницами или, скорее, жертвами. Отказаться от бинтования ног или не делать этого своим дочерям считалось нарушением приличий и признаком отсутствия вкуса.

Националистическая партия Гоминьдан даже создала специальное Министерство ступней, которое занималось искоренением (правда, весьма неэнергично) этого обычая, а также еще одной традиции, на сей раз мужской: ношения так называемого «свиного хвоста» – длинной косы, завязанной узлом, которая начиналась от затылка и иногда достигала пяток.

Как я уже упоминал, это был символ маньчжурского завоевания – с 1644 года все китайские подданные были обязаны носить косу по тартарскому обычаю, а тем, у кого не хватало своих волос или кто был лысым, приходилось довольствоваться париком.

В империи Цин несогласие с ношением косы каралось смертью. По этому поводу есть известный анекдот. Маньчжур сказал: «Либо коса, либо голова». Китайцы ответили: «Бери голову!»

Оба обычая были впоследствии отменены Мао. Для женщин он сделал еще больше: объявил, что они – «вторая половина Неба». Я успел вовремя, в 1980-х годах, увидеть, как последние женщины с «золотыми лилиями» шагают нетвердой походкой, энергично поддерживаемые своими внучками, твердо стоящими на «пролетарских» ногах.

Сегодня женщины играют отнюдь не второстепенную роль, и во многих сферах деятельности они опережают мужчин, командуя ими (например, в коммерции, туризме, ремеслах и сфере услуг). На последнем Всекитайском собрании народных представителей (13-м, в 2018 году) женщин-депутатов было 742 из 2980 избранных, или 24,9 %, что на 43 больше, чем на предыдущем. Все еще меньшинство, но с растущей тенденцией, в том числе благодаря давлению женской психологии ассоциаций, занимающей все более значительное место в динамичном китайском обществе.

Однако женщины в Китае, несмотря на провозглашенное гендерное равенство, все еще не полностью избавлены от предрассудков о «другом качестве» мужского труда. Допускается, хотя и с периодическими политическими заявлениями, что женщинам платят меньше за те же задачи, при этом часто им поручаются более деликатные и качественные задания.

Широко распространенный, но не декларируемый матриархат по сути является гарантией функционирования семьи, в том числе в мелочах. При этом мужчина хорошо приспособлен к выполнению домашних обязанностей, которыми раньше занимались женщины, например, к приготовлению пищи. Думаю, можно утверждать, что китаянки, не будучи «феминистками», обладают достаточной властью над своими мужчинами. Я неоднократно был свидетелем уличных ссор между молодоженами, за которыми, конечно, наблюдала компания «зрителей», и в итоге первой всегда уходила девушка, не забыв нехило ударить несчастного спутника сумочкой по голове.

Капиталистический «товарищ» Лю

Старый отель «Cathay», переименованный в 1950 году в «Отель мира» и его вечная атмосфера интриги ни в чем не уступают наступающему новому времени. Не меняющийся уже более столетия, с его жалким джазовым оркестром, каждый вечер наполняющим вестибюль принудительной веселостью, этот реликт старого Шанхая остается наиболее понятным символом новой метаморфозы, которая с яростью обрушилась на мегаполис.

Шанхай! Шанхай! Нет в мире города, сравнимого с ним по запутанности двусмысленностей и неизменной широте пороков, по злокачественности заразы, которая смогла пронестись нетронутой даже через свирепые маоистские кампании электрошока и насильственного перевоспитания.

Вот он, идеально восстановленный Шанхай золотой эпохи, с его причудливой каруселью соблазнов на триста девяносто градусов, сверкающий в своей неоновой фантасмагории, роботизированный в демонстрации силы, высокомерный в показной роскоши, вырвавшейся на свободу, словно под давлением пружины после того, как она была подавлена утопией равенства во время революции. Парадоксальным образом исчезла и та бесконечная серость, которая так ужасала Андре Мальро – и не только его, разумеется.

Шанхай – самый капиталистический город на Востоке и единственный в Китае, где существует неизвестный в этих краях класс – буржуазия. Разгромленная с невиданной жестокостью суровым коммунизмом Мао, шанхайская буржуазия, еще процветавшая в 1949 году, была вынуждена прожить сорок лет в катакомбах, питаемая непоколебимой верой, раз ей удалось всплыть на поверхность после моросящего дождя ранней осени. И надо видеть, с какой ностальгией она вспоминает свое классовое сознание.

Старые капиталисты, заключенные в тюрьму для промывки мозгов, превращенные в безымянных рабочих на самых позорных участках своих бывших фабрик, судимые своими рабочими, лишенные всего имущества, выставляемые на всеобщее обозрение на политических демонстрациях как «отрицательные примеры», удивительным образом выжили в урагане Шанхайской коммуны и теперь снова стоят у руля во имя «социализма китайского типа», награждаются патриотическими почестями и преподносятся как «образцы для подражания».

Мы беседуем с одним из них, Лю Няньци, наследником миллиардного состояния: у его отца были угольные шахты, банки, порты, склады, шерстяные фабрики, цементные заводы, химические предприятия, текстильные и спичечные фабрики и заводы эмалированной посуды.

Господин Лю получил образование в Кембридже и, в отличие от отца и братьев, когда Народная армия вошла в Шанхай, не укрылся в Гонконге, а остался дома, «чтобы заботиться о благе семьи». Его не щадили: он подвергался преследованиям и унижениям, даже попал в тюрьму. Позже его реабилитировали, объявили «национальным капиталистом» и даже избрали в Народное собрание – парламент – в качестве представителя буржуазии. В конце 1970-х ему разрешили поехать в Гонконг к братьям: «Конечно, они жили хорошо и лучше меня, но каждый день они ломали голову, как заработать еще больше. А я чувствовал удовлетворение от того, что пережил этот шторм, был счастлив, что накопил богатый опыт, и гордился тем, что всегда следил за нашими активами».

И его усилия были вознаграждены. Коммунистическое правительство вернуло ему все, включая виллу, машину и прислугу, согласившись на справедливую компенсацию за изъятые активы и предложив ему провести переоценку по банковскому курсу, как это принято на Западе.

В свои семьдесят пять лет мастер Лю стал героем Шанхая и одним из самых знаковых капиталистов нашего времени.

А братья? Они цепляются за него как за пример успеха, достигнутого любой ценой. Когда они вернутся под китайский флаг, то надеются, что влиятельный брат-коммунист-капиталист поможет им понять, как старый нереформированный шанхайский капиталист может стать героем в Китае, который продолжает называть себя социалистическим. Ведь, как утверждает Дэн Сяопин, растущее богатство Шанхая и всего Китая – доказательство того, что «социализм превосходит капитализм».

Действительно ли национал-капиталист Лю убежден в этом? Глядя на возрожденный Шанхай, еще более неистовый и пульсирующий, чем прежде, полный решимости вернуть себе то азиатское превосходство, которое в 1930-е годы вызывало у японцев столь болезненную зависть, что в 1937 году вылилось в триумфальные террористические взрывы, можно сказать – да. В конце концов, проницательный господин Лю, национальный герой Красного Китая, не мог выразиться иначе.

Сиань

Перед великим «пробуждением»

Любопытно, как порой мы оказываемся в плену у застывших идей и необоснованных чувств. Мы летим в Сиань, и я взволнован, словно ветеран, возвращающийся домой после долгого странствия, полного приключений. Это милое название, больше подходящее смеющейся женщине, чем неведомому городу в глубине Китая, где испокон веков царили голод и разрушительные наводнения, уже не кажется мне чужим. Из иллюминатора я жадно вглядываюсь в желтую землю внизу, все более бледную, орошаемую неспешными извилистыми реками, почти утопающую в каньонах – опаловую землю, предвещающую пустыни Северо-Запада. Я не упускаю ни дюйма этого древнего пейзажа, великой Срединной земли меж двух исполинов, непрозрачно текущих к морю – Желтой и Голубой рек.

Аньхой, Хэнань, Шэньси – огромные области, которые на протяжении тысячелетий становились ареной эпических и кровавых сражений. Миллионы людей пересекали их пешком из конца в конец, чтобы утвердить господство очередной династии, и еще миллионы шли вооруженным маршем, неся знамена революции в отдаленные районы.

Шан, Хань, Тан, Сун[191] – древние китайские цивилизации расцветали в этих зеленеющих долинах меж двух великих рек. Стоит лишь поскрести землю, и из мрака прошлого вновь явят себя погребенные свидетельства.

Ландшафт продолжает меняться, и близ Сианя он становится причудливым: горы, холмы, ущелья – кажется, будто это потоки глины, вылепленные руками великанов, но на самом деле так потрудился лёсс, особый вид почвы, наметенной здесь, в Шэньси, ветрами Монголии и Синьцзяна. Лёсс плодороден, как ил, если есть вода, и тверд, как туф[192], но превращается в сухой песок, если нет дождей, что нередко случается здесь, на Западе.

Это Китай пещер, вырубленных людьми в склонах холмов: целые города, деревни и буддийские святыни высечены в лёссе, ставшем камнем под солнцем веков. Если бы не грандиозные гидротехнические сооружения, что видны в долинах, не голубые водохранилища в горных чашах, не каналы, змеящиеся по холмам, покрытым пшеницей, подобно дорогам, – если бы не эта невероятная готовность передвинуть даже горы, разве сказал бы кто, что геологическое бедствие способно обернуться неизбежным богатством?

И вот, наконец, Сиань, сияющий в полуденном свете, кажущийся пыльным на фоне зеленых полей. Весь опоясанный серыми стенами, с мелькающими крышами четырех ворот, колокольней в центре площади, безымянным простором домов цвета глины, прямыми улицами меж рядами тополей и акаций – в нем угадывается неповторимый облик древней столицы.

В Народной гостинице, строгом здании, возведенном русскими в 1950-х годах во времена «великого братства», мы встречаем французского археолога, только что вернувшегося с экскурсии в Линьтун. Там он посетил раскопки вокруг гробницы Ши Хуанди, великого императора династии Цинь, который за два века до Рождества Христова объединил Китай и построил Великую стену. Археолог весь в пыли и взволнован. Он говорит, что это невероятно: сокровища, в сто раз превосходящие богатства Тутанхамона, все еще скрыты под землей.

А еще там находится огромное количество терракотовых статуй воинов и лошадей в натуральную величину! Сколько их еще таится в земле? Десять тысяч? Одних этих статуй хватило бы, чтобы заполнить все музеи мира.

В районе Линьтун, расположенном в 40 километрах от Сианя, раскопки ведутся непрерывно, без спешки. Команды археологов и рабочих аккуратно снимают слой за слоем земли, очищают статуи щетками, восстанавливают каждый фрагмент, тщательно делая записи в блокнотах.

Мы стали первыми посетителями этого поразительного музея, на тот момент именуемого «Яма № 1», который открылся для публики лишь через пять месяцев. Перед безмолвной терракотовой армией невозможно сдержать изумление. Поражает то, что при ближайшем рассмотрении каждый воин имеет уникальное выражение лица, свой возраст и особенности телосложения. Приглядевшись, можно даже определить, из какой части Китая они родом, установить их ранг и характер.

Рядовые облачены в простые туники или доспехи, на головах у них висячие шапки, на ногах – сандалии с квадратными носками, в руках – молитвенные тирсы[193], волосы завязаны узлом на затылке. Младшие офицеры носят богатые доспехи, шапки, украшенные лентой, обуты в сапоги и всегда стоят во главе строя. Старшие офицеры облачены в кирасы из маленьких цветных пластинок, их шапки украшены двумя лентами, у них длинные усы, они выглядят старше и замыкают строй. Всадники, возничие, лучники и арбалетчики одеты в разную форму и позируют по-разному. Лошади – великолепные образцы скульптуры, напоминающей эллинистический стиль, который вновь появился в китайском искусстве только через тысячу лет в эпоху Тан. Они полтора метра в высоту и два метра в длину, сильные и выносливые, их головы гордо подняты, уши навострены, глаза широко раскрыты, ноздри трепещут от нетерпения, кажется, они готовы издать громогласное ржание.

Но самое великолепное из великолепий – это армия воинов и лошадей, восставших спустя двадцать два века после захоронения, которых мы можем увидеть такими, какими они предстали в то далекое время перед императором – раскрашенными и сверкающими эмалью. Теперь же блеклые призраки, которых бесплодная земля донесла до нас, появляются вновь, словно в таинственном воскрешении, безмолвным, многолюдным свидетельством безумной мечты о вечности, увенчавшейся успехом.

В древности Сиань, «Западный мир», назывался Чанъань, «Нескончаемый мир», и когда люди так настойчиво говорят о мире, это означает, что здесь было немало войн.

Ночь сухая и безмятежная, воздух настолько сух, что вызывает странное возбуждение. Сон ускользает. А может быть, всему виной слишком большое количество чая, выпитого за ужином в ресторане «Сиан», вывеска которого украшена прекрасной каллиграфией Го Моруо – писателя, поэта и археолога, жившего здесь во время раскопок и дарившего покой аппетиту и восхищение вкусу. Это место нельзя винить: кухня здесь превосходна, полна невероятных выдумок и фантазий, а потому столь же приятна, как редкий антиквариат. Пятнадцать веков императорских дворов также оставили неизгладимый след на кастрюлях и сковородках.

После 426 лет правления эпохи Хань и 35 лет правления Суй[194] наступает еще один долгий сезон великолепия – апогей эпохи Тан: 287 лет, в течение которых двадцать государей будут вести Цветочную империю, сменяя друг друга, почти до рассвета 1000 года.

Территориальная экспансия и политическое влияние танского Китая останутся непревзойденными до времен Мао, и никогда прежде, как и впоследствии, искусство не было столь тесно связано с династической эпопеей. Череда императоров-покровителей обеспечивала великолепие и процветание столицы. Художники, литераторы, музыканты и поэты стекались сюда отовсюду, среди них были Ли Бо[195] и Ду Фу[196].

Утес Нючжу над Западной рекой,

Все тучки улетели на покой.

Куда-то с неба тучки скрылись все,

Вот здесь и вспомнить генерала Се,

Взойду на лодку, наслажусь луной…

Любуясь рассеянною луной,

Здесь Небо помнит генерала Се!

Увы мне! Я бы мог стихи читать,

Да кто услышит их в тиши ночной?!

Когда я утром парус подниму,

Лишь клен махнет прощальною листвой[197].

Так пел Ли Бо, китайский Джон Китс. Ему отвечает его современник Ду Фу, еще один великий поэт VIII века.

Ты, верно, здесь в краю небес, где ветер студит тьму.

Где дум твоих полет неведом никому.

Когда же вести дикий гусь мне сможет донести?

Осенних полноводных рек без счета на пути.

Обрадуется нечисть сошедшему с тропы,

Не стоит ждать поэту подарков от судьбы.

Прибежище нашел ты на дне Мило-реки,

Непревзойденный мастер рифмованной строки.[198]

Двадцать императоров династии Тан, их жены и наложницы, принцы и министры покоятся под холмами Цяньлин в ста километрах от Сианя, охраняемые величественными каменными статуями воинов, лошадей и львов. В Музее провинции Шэньси, расположенном недалеко от южных стен Сианя, где когда-то стоял монастырь, собрана выразительная коллекция скульптур, фарфора и украшений, сопровождавших их в последнем путешествии.

Сонный смотритель подходит открыть дверь – кажется, мы отвлекли его от привычного послеобеденного сна. Провозившись с массивными ключами в замках инкрустированных дверей, он ведет нас от павильона к павильону, нараспев произнося краткие, почти нравоучительные пояснения, которые Чжу переводит, приправляя известными ему байками. Мы проходим мимо лишь малой толики из трех тысяч экспонатов: артефактов из неолитической деревни Баньпо, знаменитой несторианской стелы, свидетельствующей о присутствии византийских христиан в Китае с 635 года, четырех вэйских коней V века (пятый, пропавший, давным-давно украден и ныне красуется в Музее изящных искусств Филадельфии), полихромной терракоты, статуй, саркофагов, бронзовых изделий.

Мы прогуливаемся по тихим садам, где щебечут птицы, свившие бесчисленные гнезда в кипарисовых рощах. На душе царит умиротворение под безоблачным деревенским небом. Но пора отправляться дальше.

Короткая поездка к югу от города – и вот мы у знаменитой Большой пагоды диких гусей, одного из немногих почти нетронутых остатков древнего Чанъаня. Здесь когда-то возвышалась великолепная танская столица: под этими кукурузными и сорговыми полями скрываются неисследованные залежи археологических артефактов, которые крестьяне каждую весну случайно откапывают.

В тени акаций на просторной площади перед входом в монастырь Доброго Завета бойкие торговцы предлагают паломникам дымящийся чай. Павильоны, порталы, внутренние дворики, сады со столетними зизифусами и террасы сплетаются в незатейливом архитектурном ансамбле. В одном из помещений, известном как «священные сутры», хранятся буддийские тексты, которые монах Сюаньцзан привез из Индии в VII веке. На стене южных ворот пагоды висят две гравированные таблички с иероглифами, которые небольшая толпа старательно переписывает в блокноты. Переводчик поясняет, что это надписи великого каллиграфа Чу Суйляна: «Предисловие к священному учению», написанное императором Тай-цзуном к переводам сутр, выполненным святым монахом, и «Примечания к предисловию», составленные императором Гао-цзуном[199].

Я интересуюсь, не являются ли эти молодые люди, усердно переписывающие текст, приверженцами древней веры и, стало быть, примером религиозного возрождения в атеистическом Китае XXI века. «Вовсе нет, не думаю», – невозмутимо отвечает Чжу на мое замечание. – «Они практикуют каллиграфию, они виртуозы. Буддизм тут ни при чем, их интересует форма, а не содержание».

На обратном пути мы ненадолго останавливаемся у пагоды Сяоянь, Маленькой пагоды диких гусей, расположенной ближе всего к городским стенам. Это второй сохранившийся до наших дней памятник танской архитектуры, также полностью построенный из кирпича. На нем видны следы землетрясения, разрушившего почти весь регион более тысячи лет назад. Фашисты Чан Кайши превратили его в тюрьму для коммунистических партизан.

Сегодня обе пагоды находятся под защитой государства благодаря специальным законам, однако наиболее примечательно, по моему мнению, то, что люди собираются здесь с религиозным благоговением. История о святом монахе Сюаньцзане[200] все еще живет в народных преданиях. Кукольные театры продолжают воссоздавать его подвиги, описанные в знаменитом произведении, известном всем китайским детям как одна из самых великолепных сказок. Это «Путешествие на Запад», роман, написанный У Чэнъэнем[201] в XVI веке, рассказывающий о приключениях монаха, который ищет священные писания, чтобы доставить их в Чанъань. Но главным героем является Царь обезьян Сунь Укун, персонаж, вызывающий восхищение у людей. Он олицетворяет мужество и революционный дух, своего рода квази-Мао, который посеял смуту в Небесном царстве, нарушив божественный порядок.

На обратном пути в отель мы встретили нашего друга-археолога. Он расспросил нас о раскопках и нашем впечатлении. Бьяджи ответил, что пока не увидишь своими глазами, представить это невозможно. Он читал об этом и видел фотографии, но никакие описания не способны передать всю полноту ощущений. Если не проводить сравнения, которые всегда относительны, то только Помпеи могут вызвать столь глубокие эмоции. Вид этих статуй, «воскрешенных» из глубины веков, и возможность представить, каким станет этот археологический памятник в ближайшие десятилетия, были подобны миражу.

Но, как заметил Энцо, возможно, красота также заключается в том, чтобы не увидеть абсолютно все: часть должна остаться скрытой. Впечатление от этих голов людей и лошадей, от этих рук, увязших в грязи забытых наводнений, переносит человека на поле боя, которое осталось нетронутым, несмотря на весь драматизм ужасающих увечий.

Мухаммед на Шелковом пути

Сейчас сезон шелкопряда, и ранним утром, прямо за стенами, крестьяне с большими корзинами выходят собирать листья на тутовых деревьях, блестящие, словно шелк. На лугах стада коз щиплют цветущую траву.

Здесь весна сухая и сладкая, и говорят, что в этих краях до сих пор разводят шелкопрядов прямо на деревьях, как в давние времена. Не знаю, правда ли это, и у меня есть основания сомневаться, ведь я сам родом из места, где выращивают шелковичных червей, и знаю, что малейшая мелочь может погубить урожай: внезапный порыв ветра, легкий сквозняк, моросящий дождь – и прощайте, червячки. Но мы находимся в колыбели этих драгоценных белоснежных гусениц, дающих золотистую нить, и там, где традиции теряются в тумане времен, возможно все.

И представьте себе, уже сложилась трогательная легенда о том, как много веков назад, в один весенний день, тутовые деревья на равнине меж двух рек покрылись нежной листвой, и юная девушка мечтательно прогуливалась среди них. Вдруг лошадиная шкура, сушившаяся на солнце, обняла ее, словно живая, подняла и усадила на дерево, волшебным образом превратив в шелкопряда с лошадиной головой и длинным изящным телом.

Самые ранние упоминания об этом чудесном создании относятся к шести тысячам лет назад, но первое достоверное свидетельство можно найти в «Шу цзине» – древнем каноне, описывающем события первых трех династий.

Там говорится, что именно императрица Си Линши, супруга легендарного Желтого императора Хуанди, первой начала заботиться о шелкопрядах в 2697 году до нашей эры.

Это было сакральное искусство, сообщает Конфуций, и посвятить себя ему могли лишь женщины из благородных семей.

Позднее, при династии Хань, шелководство стало настоящей государственной отраслью, а суровые законы карали смертью любого, кто разглашал секреты производства. Только в середине VI века шелководство начало распространяться в Европе, и снова легенда заполняет исторический пробел: считается, что это были два монаха с горы Афон, которые по приказу императора Юстиниана в 552 году выкрали яйца шелкопрядов, спрятав их в бамбуковых посохах. Затем из Константинополя вместе с Венецианской республикой шелководство перебралось в область Венето, где фермеры с увлечением занялись им, завоевав первенство в Европе.

От Сианя до Венеции – вот долгий и невероятный путь шелкопряда. По сути, это два конца первой дороги, соединившей два древних мира, по которой задолго до Марко Поло путешествовали византийцы, турки, арабы и персы, а также китайцы в обратном направлении, начиная с генерала Чжан Цяня[202], достигшего Индии в 139 году до нашей эры. И на протяжении веков, благодаря путникам, эта дорога превратилась в Великий шелковый путь.

Мы отправились к великой мечети Сианя, расположенной сразу за Барабанной башней, по пыльной дороге между бедными низкими домами. С улицы вообще ничего не видно – обычная стена, за которой прорастают козырьки деревьев, шумная компания детей, несколько стариков с неопрятными бородами и в белой тюбетейке, символе мусульманской веры.

Пройдя через небольшую дверь, мы оказываемся в просторном внутреннем дворе, украшенном живой изгородью из роз, лакированными деревянными пагодами и разноцветными черепичными крышами. Нас приветствует страж мечети в длинной черной рясе и круглой шапочке на затылке. Он делает полупоклон, поднимая правую руку к груди, и приглашающе машет нам. Имам уже ждет нас. Это привлекательный, жизнерадостный мужчина средних лет с рубиновыми волосами и полноватой фигурой. Он провожает нас в небольшую прохладную комнату, где служитель сразу же подносит чайник. Мы беседуем о мусульманах в Китае.

Ханьцы называют их хуэй, и в этнологических трудах они считаются одной из пяти великих рас Китая. До 1949 года их насчитывалось тридцать миллионов, сейчас подсчет несколько затруднен, но их определенно стало меньше. На протяжении столетий им удавалось избегать растворения в подавляющем китайском большинстве, заключая браки внутри своей общины и сохраняя не только религиозные, но и языковые, и культурные традиции, а также связи с исламским миром Запада. Однако с течением времени они полностью интегрировались в обширный ханьский мир, восприняв его обычаи, язык и образ мышления.

В прошлом веке они все еще были настолько горды и могущественны, что дважды пытались восстать против маньчжурских императоров, стремясь захватить власть и основать автономные королевства. В Юньнани даже был некий Ду Вэньсю, провозгласивший себя султаном Сулейманом и основавший собственное государство, после чего в 1864 году по всему Северо-Западу вспыхнуло исламское восстание. Оно было подавлено после одиннадцатилетней войны императорскими войсками под командованием генерала Цзо Цзунтана, которым удалось отбросить восставших через Ганьсу и Тибет в Туркестан. С тех пор начался упадок хуэй, которых гоминьдановцы считали не более чем «религиозным меньшинством».

Эдгар Сноу, путешествуя через их территории в 1936 году во время своего авантюрного путешествия в Яньань, отмечает в «Красной звезде Китая», что «во многих районах, особенно в Ганьсу и Цинхае, они составляют большинство населения, а в некоторых крупных районах превосходят китайцев в десять раз. В этих местах, – замечает американский журналист, друг Мао, – ощущается атмосфера исламской страны».

Атмосфера исламской страны сохраняется и сегодня. Не в стране или архитектуре, которые остаются китайскими, а в поведении людей, во многих лицах, смягченных древней смесью кровей, в менее выступающих скулах и более орлиных носах, в более тонких губах и менее вытянутых глазах, в более пышных бородах, которые явно указывают на мусульманскую принадлежность, и в опущенных усах, напоминающих турецкую моду.

Когда я гуляю по Сианю на закате, петляя между белыми известковыми домами, где люди выходят на пороги подышать свежим воздухом и съесть шашлык из баранины, приготовленный на углях, меня охватывает то самое ощущение, которое Сноу описывал как чары Алладина. Благородный старик, сидящий на стуле под акацией, увешанной бесчисленными клетками с певчими птицами, скрестив ноги, с бритой головой, такой величественный в своей черной шелковой пижаме с воротником-стойкой до самой шеи, напоминает мусульманского святого. Я замечаю, что он перебирает четки пальцами, а за его спиной пылающий закат создает нимб естественного благоговения. Он позволяет сфотографировать себя, словно статую, а затем кивает с кротким взглядом, похожим на невыразимую улыбку блаженного.

Куньмин

Юньнань, к югу от облаков

Путешествие из Сианя до Куньмина, на далекий юг, подобно путешествию из Рима в Каир. В небесах Сычуани танцуют ледяные ветры, спускающиеся с Тибета и сталкивающиеся с теплыми южными ветрами – последними отголосками муссона, дующего с Тонкина[203].

Все меняется: ландшафт, климат, свет, ароматы, лица, и вы оказываетесь над землей, которая должна быть великолепной, зеленой от лесов и сверкающей от рисовых полей меж гор, пронизанных реками, текущими в красных долинах.

С высоты Сычуань предстает, как отдельный континент, размером с Францию, в полтора раза больше Японии, населенный ста миллионами жителей, богатый природными ресурсами, а благодаря огромному разнообразию климатов – от гималайского до субтропического – здесь произрастает все: от риса до пшеницы, от хлопка до сахарного тростника, от бамбука до рапса, табак и фрукты всех сортов.

Что касается риса (здесь производится четверть национальной потребности, сопоставимая со всем производством Японии), то его выращивают прямо на вершинах холмов, превращенных в террасы, с уклоном до 30 градусов. Здесь в изобилии вода, которую приносят не только бесчисленные реки, начиная с Янцзы, но и обильные дожди, питаемые облаками, спускающимися с Тибета. Недаром Сычуань в буквальном переводе означает «Четыре реки», хотя с древних времен этот регион был известен китайцам как Небесная страна, ведь он простирается к высоким вершинам Гималаев.

Благодаря обилию воды, теплому климату и плодородным землям Сычуань нередко дарит богатые урожаи. Когда в начале 1960-х годов Эдгар Сноу спросил мэра города Чунцин, какая проблема является для них самой насущной, тот ответил, что это хранение продуктов питания для экспорта, потому что «местные фермеры едят слишком много» и «они никогда еще не ели так много».

Трезвомыслящий американский эксперт Джордж Гресси, который, по словам Сноу, «едва ли был склонен к использованию превосходных эпитетов в отношении ресурсов Китая», описал Сычуань как один из «самых прекрасных садов на земле» и заключил, что «нигде в мире нет сельскохозяйственной области подобного размера, более плодородной, продуктивной и густонаселенной».

Культура мака исчезла без следа, хотя до 1950 года он активно занимал лучшие земли, а употребление опиума было широко распространено среди населения. Сноу, путешествуя по этим местам в 1940-х, отмечал, что видел, как «невежественные родители мазали его на сахарный тростник и давали детям вместо соски», а города были «полны жалких попрошаек, стай бездомных детей, покрытых вшами и одетых в лохмотья или совсем голых, ожидающих у дверей ресторанов, пока гости бросят им сладости, с удовольствием наблюдая, как маленькие попрошайки соревнуются за лакомые кусочки».

Сейчас я узнаю, что вместе с опиумом исчезли нищета, вши, эпидемии, голод и рабство. На их месте появились дороги, железные дороги и фабрики.

Сычуань теперь известен не только как страна панд и мандаринов (этот знаменитый цитрусовый фрукт родом отсюда), но и как место важных гидроэлектростанций, сталелитейных заводов, нефтяных скважин, а также месторождений серебра, меди и свинца. Среди гор, лугов и рек были написаны самые героические страницы «Великого похода», здесь же родились Чжу Дэ[204], основавший вместе с Мао Народно-освободительную армию, и Дэн Сяопин.

Дождливая, сырая и туманная Сычуань, полная противоположность сухой, ясной и солнечной Юньнани, что в переводе означает «Юг облаков». Гималайские облака спускаются в долины Сычуани, но затем не поднимаются на это двухтысячеметровое плато, поэтому облака юго-востока остаются внизу, а Юньнань возвышается этим огромным плато, усеянным горами, между Тибетом, Бирмой, Лаосом и Вьетнамом, с очень мягким климатом круглый год, вечной весной, заставляющей камелии, азалии и рододендроны цвести беспрерывно.

Но, как и все земные райские уголки, Юньнань с давних времен была настоящим адом, разоренным и опьяненным опиумом. Удивительно, что в таком богатом и обширном регионе, сравнимом по размеру с Польшей и половиной Германии и населением всего в 25 миллионов человек, еще 50 лет назад не было ни одной дороги, а единственная, к тому же узкоколейная железная дорога, была построена французами в XIX веке для соединения Ханоя с Куньмином, с единственной целью – присоединить большую часть территории к колонии Индокитай.

До 1950-х годов здесь, словно на Диком Западе, были лишь тропы и караваны, и эти тропы были теми самыми, по которым шли монгольские орды Хубилай-хана, чтобы завоевать Индию, теми же, по которым отправился в путь Марко Поло, описывавший Юньнань так: «Знайте, что жители этой страны едят мясо сырым, как мы едим его вареным», – и на протяжении веков это была земля изгнания для имперских чиновников, изгнанных из дворца и отправленных в эту отдаленную и первобытную тропическую Сибирь, чтобы горько закончить свои дни.

Под порывами ветра, заставляющими сердце останавливаться, мы наконец приземляемся в Куньмине. Вдоль длинной взлетно-посадочной полосы выстроились сотни истребителей, почти все из них – пылающие МиГи[205] китайского производства, и вдруг атмосфера наполняется военным духом. Воздух горячий, но сухой, бодрящий. Нас встречают два чиновника и, пока мы ждем свой багаж, приглашают присесть в большом зале с бамбуковыми стульями и гудящими под потолком вентиляторами.

Вот она, взлетная полоса, вся в трамплинах и ямах, откуда взмывали в небо легендарные «Летающие тигры» капитана Шенно – светловолосые и нетерпеливые юноши из американской добровольческой группы, которые, отчасти ради денег, отчасти ради приключений и отчасти из благородства, присоединились к воздушно-десантной армии Гоминьдана, чтобы сразиться с японцами, наступавшими на Восточный Китай.

Если бы Клэр Ли Шеннолт[206] вернулся сюда сейчас вместе со своими пилотами, он бы уже не узнал старый аэропорт Юньнаньфу. Века не прошли, но кажется, будто минула целая вечность. И все же я уверен, что толпы людей вновь высыпали бы на улицы, чтобы поприветствовать этих бесстрашных солдат судьбы.

«Это американские «Летающие тигры», – шептали люди, слыша рев моторов, разрывающих небо. – Они будут сражаться за нас». В памяти остались те дни эпических подвигов, и, возможно, именно благодаря той эскадрилье обаятельных героев, возвеличенных кинематографом, спустя сорок лет мы находим в Куньмине город, встречающий нас с неподдельной симпатией. В конце концов, здесь Запад оказался не более жестоким, чем Восток. Не возникает ощущения пограничного города. Пекин, безусловно, граничит с Да Бэй – Великой Северной пустыней. А Куньмин, напротив, обращен в сторону Да Си Нань – горного Великого Юго-Запада. Одним словом, Дикий Запад Китая. И он действительно напоминает великие плоскогорья между Аризоной и Колорадо с лесистыми горами, где бегут бурные реки, а небо чистое и яркое, воздух сухой, свет насыщенный, закаты почти тропические – запах границы между великими континентами.

Во время прогулки по улицам Куньмина на каждом шагу нас встречает старый, словно вышедший из сновидений Китай – Китай бамбука и широких соломенных шляп. Люди живут прямо на улицах, готовя свой скромный обед на угольных плитах. Беззубые бабушки с внуками, укутанными за спиной, импровизированные овощные рынки, продавец водных черепах – талисманов долголетия, которые также могут стать основой для отменного супа, и торговец сахарным тростником, осаждаемый жадной и капризной детворой. Лавка соленой рыбы соседствует с ларьком, где продают лимонад, пончики и пиццу с кунжутом. А на углу улицы, присев на корточки, рослые крепкие тибетские травники в лохматых грязных шкурах разложили прямо на земле свои мешочки с редкими снадобьями, в то время как стадо послушных буйволов диковинной расцветки чинно переходит улицу. Воздух наполнен пряными ароматами, напоминающими о наших горных деревнях – запахом дыма, смешанного с сеном и фруктами, оставленными дозревать на солнце. Старые деревянные дома с многоярусными балконами, широкими крышами, мансардными окнами и сараями, дворы с аккуратно сложенными поленницами вдруг возвращают меня в милые сердцу доломитовые деревушки, ведь здесь я встречаю ту же самую горную цивилизацию, выросшую из камня и дерева.

Конечно, нынешний Куньмин уже не узнать в описаниях Эдгара Сноу тех времен, когда «повсюду стоял запах опиума, трубки и лампы продавались на всех рынках, а наркотики было так же легко купить, как рис. Злоупотребления и несчастья были очевидны в жестоком обращении с детьми, которых эксплуатировали по всему Китаю, но в Юньнани – гораздо больше, чем где-либо еще».

Это уже не тот примитивный город, окруженный стенами, куда коренные жители и и лаху[207] приходили из лесов, чтобы запастись солью, а самые смелые с любопытством разглядывали диковинки прогресса: дивились пыхтящему пароходу, идущему в Ханой[208], с недоверием глазели на безлошадные четырехколесные повозки и поражались чудесному свету батарейки или электрической лампочки. Все это тоже появилось в Куньмине. Колесо истории поворачивается для всех и каждого там, где оно застыло на тысячелетия.

Давайте поднимемся на Западный холм, возвышающийся над великим озером Дяньчи, о котором Марко Поло оставил упоминание в своей книге «Il Milione»: «Оно более ста миль в ширину, в нем водится огромное количество рыбы, лучшей в мире, такой большой и всех видов».

Дорога вьется среди эвкалиптов и бамбуков, взбираясь по диким склонам гор. С каждым метром подъема озеро раскрывается все шире и шире, становясь жемчужным и безбрежным, как море, где джонки, кажется, парят в небе.

Наконец, вы оказываетесь у подножия бесконечной лестницы, высеченной в скале причудливыми уступами. Поднимаешься на сотню, две, тысячу ступеней, и на каждом повороте возникают павильоны с изогнутыми крышами, а из каменных ниш выглядывают золотые чудища. И так, пока не дойдешь до широко распахнутых на ветру Драконьих ворот.

Семьдесят два года кропотливой работы. И когда при создании последней статуи отломился палец, отчаявшийся скульптор забрался на балюстраду и бросился в озеро.

На обратном пути мы заглядываем в знаменитый буддийский храм Юаньтун[209]. Внутренний двор, укрытый тенью цветущих растений, с мраморными мостиками и живописными беседками, словно созданными для театральных представлений. В полумраке храма сотня золотых изваяний повествует священные истории о Просветленном[210].

Женщина возносит благовония перед алтарем, взгляд огромного Будды – безмятежный и мечтательный, а руки застыли в знакомом приветственном жесте. Аромат благовоний наполняет воздух, голубой дым вьется вверх, закручивается спиралями и растворяется вместе с молитвой, произнесенной с искренней верой. Краем глаза я замечаю Чжу, терпеливо ожидающего в углу. Мне безумно хочется узнать, о чем он сейчас размышляет.

Не так-то просто проникнуть в личное пространство китайца, особенно в сокровенные глубины его религиозных убеждений. Сложно отделить истинную преданность духовной вере от смеси традиций и любопытства. Для китайца, который на генетическом уровне светский человек и официально провозглашает себя атеистом, отношения с божественным как сферой трансцендентного и метафизического трудно поддаются определению.

Я не заметил у множества самых разных людей, с которыми встречался и часто общался, полного отсутствия интереса к религии как к экзистенциальному феномену. Напротив, всегда обнаруживалось сильное стремление понять, задуматься, например, почему христианство является религией наиболее исторически развитых народов. И не только с художественной точки зрения (великое Искусство вплоть до современности – тоже дитя религиозного вдохновения), но и в сферах науки и экономики.

Я много дискутировал на эту тему со своими китайскими собеседниками, неизменно проявлявшими к ней живой интерес. Многие, особенно представители образованного сословия, задаются вопросом о «феноменах», обуславливающих религиозность, о взаимосвязях между религией и социумом. И это радует – это то измерение нового гуманизма, которое волнует и будоражит великую душу Китая. Будь то во имя Фо, то бишь Будды, Ииуса, то бишь Христа, или Пророка, то бишь Мухаммеда.

О том, как не быть ханьцем

Старая юньнаньская пословица гласит: «Как из камня не сделаешь подушку, так и дружбы с ханьцами не води». И еще одна: «Ханьцы текучи, как вода, лишь наши вожди незыблемы, как камни».

Так говорит директор Института этнических меньшинств. Сам он, конечно, ханьской национальности, как и 95 % населения Китая, но группа нарядно одетых молодых людей в зале, развлекающих нас, представляет собой срез коренного населения, которое в Юньнани довольно многочисленно: 21 народа, почти 8 миллионов неханьского населения, что составляет около трети всей провинции.

Большинство из них – народность и, очень похожая на бирманцев. Они сумели сохранить не только значительную часть своих обычаев, но и относительную автономию «под руководством коммунистической партии», – подчеркивает директор. Искусные ткачи, умельцы по чеканке серебра, резьбе по дереву и меди, и сеют пшеницу так же, как американские индейцы вбивают в землю острый кол, бросают в лунку зерно и молят Небо об обильном урожае.

Наряду с ними существуют и другие меньшинства: бай, мяо, чжуан, хани, дайцы и еще несколько тысяч человек, таких как лаху, ва, яо – все эти названия своим звучанием напоминают племена американских Великих прерий, да и черты их лиц поразительно схожи.

В прошлом ханьцы считали их варварами и дикарями, остатками нецивилизованных народов, не более чем зверями, в то время как на самом деле они были выжившими аборигенами, населявшими Китай до прихода ханьцев из Центральной Азии.

Те племена, которые покорились Сыну Неба, платили дань и при необходимости поставляли пушечное мясо и рабов, были включены в великую семью Хань. К остальным же, все больше оттесняемым на периферию, вглубь лесов, относились как к стадам животных, ненормальным существам – недаром иероглифы, обозначавшие их, часто имели в качестве основы символ «собака» для варваров Севера и «червь» для южан.

А поскольку император не считал китайские институты подходящими для управления ими, племенные законы испокон веков признавались действенными до тех пор, пока власть Хань над их территориями не ставилась под сомнение.

Конечно, эти отношения были далеки от безболезненных: на протяжении двух тысяч лет Хань осуществляла жестокий геноцид, подробности которого не были зафиксированы в истории, в отличие от случая с американскими индейцами. При последней маньчжурской династии император созвал мяо, чтобы огласить свои указы, но стоило племенам прибыть в ущелье в горах, как солдаты безжалостно их вырезали.

Но самые шокирующие истребления произошли при Чан Кайши: 80 % народа яо в Гуанси погибли от голода после того, как гоминьдановские солдаты разграбили весь их урожай. Три тысячи казахских семей в Синьцзяне были уничтожены во время наступления китайского генерала, а в 1940 году националистическая авиация расстреляла из пулеметов деревни мяо в Гуйчжоу, считая их повстанцами, вступившими в союз с коммунистами. Когда авангардный отряд Народной армии во время «Великого похода» в 1934 году ворвался на территорию племени и, солдат раздели догола и в таком виде отправили обратно в базовый лагерь.

Мао, преодолев первоначальное изумление, обратился к своим генералам: «Мы должны пройти этот путь, но без кровопролития. И должны дать им понять, что пришли сюда как друзья, а не как противники. Объясните им это».

Лао Цзы, писатель и философ, живший двадцать пять веков назад, написал слова, которые отчасти можно отнести и к Мао:

Лидер великий, желая людей подчинить своей воле,

Не остановится перед своим унижением.

Это – талант побеждать без насилия,

Это – искусство людьми управлять без усилия,

С Небом и опытом древности соединение[211].

Но после прихода к власти Народной Республики политика Пекина не всегда была столь дальновидной по отношению к меньшинствам. Напротив, репрессии против тибетцев и уйгуров отличались жестокостью, несмотря на заверения Чжоу Эньлая, что «основной дух новой демократии заключается в превращении Китайской Народной Республики в большую и братскую семью, объединяющую все национальности».

Даже учение Мао не всегда претворялось в жизнь в точности, начиная с него самого. А что происходит сейчас? Если вкратце, ситуация выглядит следующим образом. Чтобы способствовать росту численности национальных меньшинств, на них не распространяется политика ограничения рождаемости, и любая пара может заводить столько детей, сколько пожелает. Созданы местные органы власти, безусловно, подчиняющиеся Коммунистической партии, в задачу которых входит сохранение этнической самобытности – от обычаев до языков. По этой причине существуют небольшие издательства для публикаций на языках коренных народов (те из них, которые не имеют письменной традиции, были переведены на латиницу), передачи на радио и телевидении на различных наречиях, где ведутся исследования разнообразных «корней».

Насколько искренен директор Института? Сказать сложно. Также непросто понять, насколько честны эти молодые люди разных национальностей, которые в своих ярких нарядах больше смахивают на статистов пропаганды, чем на истинных защитников этнической самобытности. Создается впечатление, что меньшинства Юньнани, уже не такие бунтарские, как раньше, и сталкиваются они с совсем другими проблемами, чем тибетцы и уйгуры, которые сегодня полностью растворились в огромном мире ханьцев. Они превратились в крошечные фольклорные оазисы, которые будоражат воображение подавляющего большинства ханьцев, а потому мирно сосуществуют на исконно ханьской земле.

Чтобы понять проблему глубже, необходимо добраться до отдаленных деревушек, свободно пообщаться с вождями и тщательно выяснить, действительно ли межнациональный мир стал свершившимся фактом. Последние из могикан древних антикитайских народов предстают перед нами совсем иначе, чем уцелевшие индейцы в Штатах. Они не ютятся в резервациях, не выглядят беднее властителей и даже кажутся более счастливыми благодаря пестроте своих обычаев, ведь им удается избежать серой безликости огромных китайских толп.

Вечер теплый, и перед отелем рабочие приступили к ремонту канализации. Шум отбойного молотка и суета грузовиков не дают нам уснуть, поэтому мы сидим на стульях у входа в номера, беседуем и пьем лимонад, который Чжу сумел достать у дежурных официантов. К сожалению, он не охлажденный, как бы нам хотелось, но Чжу уверен, что холод вредит желудку. Испокон веков его народ с презрением относится к холодным напиткам, предпочитая обычную кипяченую воду. А пока мы неохотно пьем эту теплую пенистую жидкость, на вкус напоминающую моющее средство.

С тех пор, как мы прибыли в Куньмин, Чжу отказался от своего фирменного синего пиджака в пользу белых рубашек с короткими рукавами. Он напоминает паренька из долины По[212] теплым летним вечером после смены на сахарном заводе. Не знаю, при чем тут сахарный завод, но Чжу говорит об этом без всякого повода, возможно, все дело в белой рубашке, которая так не вяжется с его образом после того, как мы привыкли видеть его застегнутым на все пуговицы в чиновничьем костюме.

Сняв пиджак и оставшись в рубашке, Чжу наконец-то освободился от последних остатков «правил» и, подводя итоги путешествия, спрашивает нас о впечатлениях. Бьяджи обрисовывает картину, которую в целом считает положительной, учитывая объективные трудности для тех, кто решается на настоящее «идеологическое столкновение» с Китаем. Есть опасение, что вы вообще ничего не сможете понять, столкнетесь с непониманием, даже не осознавая этого, увидите совсем не то, что ожидали, да и то в искаженном свете; вам покажут лишь то, что решили показать, не давая возможности увидеть то, что вы на самом деле хотели бы узнать.

Бьяджи отмечает, что в итоге мы увидели больше, чем предполагали, встретили больше людей, чем ожидали. Пусть это были не те, кого мы хотели увидеть, но мы познакомились с другими, возможно, более важными, более откровенными и менее официальными людьми.

Однако рассуждать о достоинствах и недостатках режима я, честно говоря, не берусь. Для меня еще не пришло время делать выводы, я продолжу свой путь в Кантон, где постараюсь спокойно и решительно сформировать свои собственные выводы.

Бьяджи говорит, что пройденный путь определенно того стоил и добавляет, что он не одобряет эксперименты над принципами ради счастья людей, но тут же уточняет, что приехал сюда не в поисках нового человека, что любое сравнение с Европой и Америкой бессмысленно, сравнение идет с бедами и унижениями прошлого. И все же, в конце концов, он испытывает огромное чувство симпатии к такому глубоко «чистому» народу.

Чжу кивает с удовлетворением, считая это очень честным резюме, и отмечает, что Китаю еще предстоит пройти долгий путь, но с помощью терпения и силы воли он достигнет своей цели. Конечно, добавляет он, нас ждет множество препятствий и поворотов, мы будем осторожны, постараемся не упасть, сделаем все возможное, чтобы не сбиться с пути.

Мне нравится Чжу за его спокойный взгляд на вещи, даже на трагедии. Он мой ровесник, но гораздо более рассудителен, чем я. Прощаться с ним, мне было искренне жаль, ведь он стал для меня своего рода второй совестью, без идеологического давления и ухищрений.

Должен признать, что нам повезло попасть в хорошие руки, и во многом благодаря ему мы вернемся домой с приятными и одновременно ностальгическими воспоминаниями о Китае. Я не из тех, кто стыдится признаться в своих искренних и чистых чувствах. Я также не отношусь к тем, кто смотрит на Китай с идеологическим фанатизмом или скептической насмешкой. За это, по словам Чжу, он мне искренне благодарен.

Куньмин расположен на границе, за которой начинаются Бирма, Лаос и Вьетнам. Спустя сорок лет я вернулся сюда по особому случаю и в компании не менее особенного друга, Лучано Бенеттона, создателя и основателя всемирно известного бренда United Colors.

Он тоже родом из Тревизо, и за эти годы мы не раз встречались, что привело к культурному сотрудничеству. После организованных мной в нашем городе выставок, посвященных Китаю, возникла идея создать коллекцию современного искусства, включающую работы художников из всех 56 китайских этнических групп. Это был амбициозный проект под названием «Современный Китай», тесно связанный с его международной коллекцией Imago Mundi. Лучано назначил меня ответственным за связи с Китаем, и у нас появилась возможность совершить несколько совместных поездок, особенно в районы проживания этнических меньшинств.

Прибыв в Куньмин, который показался мне абсолютно изменившимся с 1979 года, неузнаваемым в своей современности, богатстве и с бесшумно снующими электрическими скутерами, мы должны были продолжить путь в Линьцан на встречу с молодыми художниками из 20 этнических групп, участвующих в нашем проекте. Но из-за густого тумана рейс отменили. Мы оба, привыкшие к поворотам судьбы, без колебаний решили нанять микроавтобус с водителем и пуститься в десятичасовое путешествие. Это была отличная возможность посмотреть, как обстоят дела в регионе, расположенном ближе к бирманской границе, где почти не встретишь иностранцев и создается впечатление, будто находишься «за пределами» Китая.

Дорога для грузовиков оказалась не такой уж плохой, как мы опасались. Она проходила через бесконечную череду долин, окаймленных лесистыми горами и орошаемых ручьями рисовых полей. Перед маленькими сельскими домиками буйно зеленели банановые деревья, усыпанные плодами. Время от времени дорогу перебегали бродячие буйволы, заставляя нас уступать им путь. Деревни живописно ютились в окружении пышной растительности.

Мы проехали через горный район, вдоль дороги которого стояли большие рекламные щиты, сообщающие, что мы пересекаем заповедную зону белых грибов. Белые грибы? Да, те самые белые грибы, так заманчиво изображенные на рекламных щитах. По пути встречались места отдыха, где эти грибы продавались.

Около пяти часов вечера мы решили остановиться на ночлег, так как уже стемнело. Разумеется, мы доверились Лу Синю, который, порывшись в своем смартфоне, нашел отличное место для ночевки в гостинице, зарезервированной для партийных нужд. Он уверил, что это идеальный вариант для нас, «важных гостей», и, к счастью, никаких собраний или конференций там не намечалось.

На входе красовалась сияющая табличка с серпом и молотом из отполированной до блеска латуни, что навело Лучано на шутку: мы будем спать в коммунистических постелях и, возможно, проснемся «преобразившимися» капиталистами… Впрочем, в этом отеле уже все было по-капиталистически, начиная с завтрака, который мы окрестили «царским», и заканчивая предупредительным сервисом приветливых, но по-американски услужливых официантов школы «Хилтон» или «Шератон».

Что до нас, то на следующее утро мы чувствовали себя точно так же, как и накануне: нисколько не «преобразившимися», и Лу Синь ничуть не возражал. Напротив, казалось, эта неожиданная остановка в единственном на сотни километров вокруг отеле, предназначенном для членов компартии (но, возможно, и для их семей), стала для нас, «капиталистов», которые ни о чем не сожалели, добрым знаком.

Мы продолжили путь под столь же благосклонным солнцем. Пейзаж несколько изменился: горы стали выше и круче, поросшие высокими прямыми хвойными деревьями, похожими на лиственницы, но другого вида и более темного цвета. Несколько раз мы пересекали широкую галечную реку с прозрачными бурными водами реки Меконг[213], которая в Китае зовется Ланканг. Перед обедом мы наконец достигли Линьцана, приятного местечка, окруженного лесами. Нас встретили ликующие мальчишки и девчонки в красочных нарядах, их приветствие было настолько радостным, что мы позабыли все эти часы в дороге. Несомненно, это были дети тех молодых людей в костюмах, которых я встречал сорок лет назад вместе с Бьяджи, в такой же атмосфере праздника, танцев, музыки и красок.

Кантон

Там, где цветет жасмин

Ночи в Кантоне наполнены ароматом жасмина и торжественным кваканьем лягушек. Эти звуки возвращают меня в летние ночи моего детства, проведенные в деревне у бабушки и дедушки. Там тоже под окнами, оставленными открытыми для прохладного вечернего воздуха, цвел жасмин, а вдоль канав раздавалось кваканье лягушек.

Закрыв глаза в полумраке своего номера в отеле Dong Fang, под москитной сеткой, я вновь оказываюсь в детстве, слушая кваканье лягушек, предающихся любовным играм в пруду. Теплый влажный воздух тропической ночи наполняет комнату интенсивным ароматом жасмина, а темноту разрезает протяжный свисток поезда, напоминающий уа-уа Дикого Запада, от которого каждый раз у меня перехватывает дыхание.

Это товарные составы, пересекающие необъятный Китай из Кантона, и их гудки эхом отражаются от холмов, разносясь по Жемчужной реке.

В памяти всплывают первые строки «Cara Cina» («Дорогой Китай») – прекрасной книги, написанной Гоффредо Паризе сразу после возвращения из поездки 1966 года, где он был корреспондентом Corriere della Sera. Его повествование, пронизанное светом во всех смыслах, начинается в Кантоне, в «сезон, очень похожий на сицилийскую весну – влажный, теплый, наполненный ароматами жасмина и акации».

Спустя несколько лет мы не раз беседовали с ним об этом, сравнивая опыт и впечатления. Однажды я навестил его в маленьком красном домике на реке Пьяве, захватив с собой увесистую пачку фотографий, сделанных во время моих путешествий. Он внимательно пролистал их, отметив, что мне удалось уловить суть вечного Китая. Пятнадцать лет спустя он не обнаружил никакой разницы и отразил это в предисловии к моей книге, для которой и предназначались эти снимки.

Память стариков Кантона хранит эпизоды, которые, сплетаясь воедино, становятся живой историей. Я встречаю их в парках, на площадях, в ресторанах и музеях – облаченных в черный шелк, с морщинистыми, но сытыми лицами, на которых долгие страдания прошлого почти стерты безмятежностью нынешних лет. Город их молодости погряз в опиуме и коррупции, улицы кишели борделями с юными девушками, привезенными из самых отдаленных уголков Китая. Здесь, как и в Шанхае, их называли «человеческой слоновой костью», ведь они приносили солидный доход своим сутенерам. По вечерам с реки, словно свирепые крокодилы, выползали пираты, готовые совершить нападение за горсть сапек – мелких монет того времени.

И все же эти старики видели, как через город проходили герои революции и их враги. Музеи служат молодым и будущим поколениям, но они, старые кантонцы, – живые страницы истории, заставившей Китай подняться на ноги.

Кантонское восстание 1927 года, породившее знаменитую «Коммуну», часто запечатлено на их плоти. В том году город взбунтовался, протестуя против убийства шанхайского рабочего японцами. Забастовка докеров длилась шестнадцать месяцев, но в итоге именно Чан Кайши «навел порядок», прибыв со своими дивизиями на борту британских, американских и французских кораблей и учинив резню.

Это было 11 декабря, когда повстанцам удалось захватить здание полиции и провозгласить Кантонскую коммуну. Но стоило солдатам Чана высадиться с кораблей под защитой иностранных пушек, как началась настоящая резня. Она продолжалась всю ночь и весь следующий день: число погибших превысило десять тысяч человек, включая стариков и детей. Революционный Кантон заплатил высокую цену, но взамен ему было суждено занять почетное место в истории современного Китая.

Солнце освещает Жемчужную реку в разгар тропического дня. По течению, покачиваясь, словно каравеллы, скользит процессия джонок с развернутыми парусами. А на берегах кипит насыщенная жизнь, пропитанная ароматами причудливой кантонской кухни.

Я покупаю женьшеневые сигареты в довольно обшарпанном магазинчике. Под его крыльцом расположился рыбный рынок, где в ящиках гигантские осьминоги в отчаянных поисках воды вытягивают свои склизкие щупальца, а другие рыбы с серебристыми и золотистыми отблесками бьются в предсмертной агонии.

Захожу в старомодный бакалейный магазин, какие, возможно, еще сохранились в Индии, с витринами, заставленными банками и бутылками. Здесь есть корица, мускатный орех, черный перец, но также бесконечное множество таинственных семян и корней, раковин, порошков и когтей неведомых диких зверей, рогов носорога и личинок загадочных насекомых. Приглядевшись и привыкнув к полумраку, я замечаю жуков, корешки или жилистую кору, почти бабочкины крылья, перемолотые вместе с мясистыми брюшками кузнечиков. Возбужденный этим смешением пряных и загадочных ароматов, посреди толпы, снующей вдоль прилавков и скупающей все подряд – от щепотки до небольшого кулечка, – я фантазирую о непредсказуемом мире тысячелетней китайской кухни, которая по необходимости тщательно отбирает ингредиенты, умудряясь превратить то, что для нас кажется отвратительным, в изысканное наслаждение для вкуса.

Возвращаюсь на берег реки, смотрю на эту жизнерадостную толпу, машущую руками с джонки, и размышляю о жестокости старой Европы, которая здесь, в Кантоне, начала свирепую осаду Китая во имя абсурдных государственных целей или, что еще хуже, прикрываясь Библией и Евангелием, чтобы проложить путь для позорной торговли.

Подъезжаю к башне Чжэньхай под мелким моросящим дождем, небо хмурится, но обещает, что скоро выглянет солнце. Старинное красное здание в пять этажей возвышается на вершине холма, подобно крепости, открывая вид на весь Кантон и его плодородные окрестности, испещренные реками и каналами. Когда-то это была передовая обсерватория для императорских войск на Жемчужной реке, а сегодня здесь располагается музей фарфора.

Большие комнаты оформлены со вкусом, а ценные предметы хранятся в стеклянных витринах и шкафах, мимо которых течет нескончаемый поток молчаливых восхищенных посетителей, словно голубая река. На просторных террасах, откуда открывается вид на раскинувшийся внизу парк, группы студентов в белых рубашках собираются на лекцию под открытым небом, но патруль уже наготове, чтобы сопровождать гостей.

– Это услуга, которую мы оказываем, – поясняет мне на хорошем английском девушка, отделившаяся от группы. Мы присаживаемся и начинаем беседу. Ее слегка прищуренные глаза с любопытством изучают меня. Ее зовут Цзиньлянь, она изучает иностранные языки в государственном университете. Вокруг нас собирается небольшая толпа крестьян, с изумлением наблюдающих за непонятным разговором. Они восхищаются девушкой с длинными косами, которая так непринужденно общается с иностранным «длинноносым».

– Откуда вы? – спрашивает Цзиньлянь.

– Из Италии, это там, на западе, где заходит солнце.

– Это очень далеко? Сколько времени нужно, чтобы добраться из Кантона в Италию?

– Больше двадцати часов на самолете.

– Двадцать часов? Но это же дальше, чем Америка! Значит, это на другом краю света.

– Конечно, почти на противоположной стороне земного шара.

– Итальянцы – хороший народ, правда?

– Очень хороший. Вместе с вами мы лучшие в мире, – весело отвечаю я, дергая ее за косичку. И добавляю: – Что еще ты знаешь об Италии?

Она опускает взгляд на переливающийся зеленью сад, качает головой, распуская косы, а затем смущенно отвечает:

– Больше ничего. Ее столица – Рим, верно?

Куда бы я ни отправился, будь то окраины или центральные районы больших городов, я всегда встречал искреннюю симпатию лишь за то, что я итальянец. В июле 1982 года, когда Италия триумфально выиграла чемпионат мира по футболу в Мадриде, одолев Германию, я находился в Кантоне. Это была незабываемая ночь в ожидании рейса, который прибыл с задержкой лишь под утро.

Десятки миллионов китайцев болели за Италию, и по всему необъятному Китаю поддерживали «Azzurri»[214]. Ведь для китайцев мы всегда были их командой, они еженедельно следили за нашим чемпионатом (и продолжают следить), они знали все команды, их составы, имена самых известных игроков. В ночь победы ликование китайских болельщиков разразилось повсюду. Песни и крики восторга прославляли «Идали» и «Луо Си», Паоло Росси, ставшего безусловным героем того события.

На следующий день процессии болельщиков радостно шествовали по улицам, размахивая десятками тысяч триколоров, сшитых за ночь из бело-красно-зеленой шелковой ткани. Я смотрел, тронутый и гордый триумфом моей страны, восхищаясь тем, как китайцы празднуют на «итальянский» манер. Во главе процессии они неслись, распевая Bella Ciao и гордо размахивая нашими флагами.

Жил-был опиум

В китайской истории последних двух столетий Кантон трагически связан с печальной эпохой опиума, который «легально» продавался британцами и отравил целый народ, разорил казну империи и оставил позорное «наследие» в общих предрассудках западных народов. На самом деле, когда речь заходит об опиуме в контексте Китая, неосведомленные люди считают, что опиум производился в Китае и продавался самими китайцами, которые, несомненно, были злостными наркоманами. Но, как я уже подробно рассказывал, на самом деле опиум был навязан в ходе не менее чем двух войн в качестве платы за все, что британцы отняли у китайцев: их товары, территории, даже право устанавливать законы и вершить правосудие, попытку подчинить свободный народ, превратив его в рабов.

Кантон был естественными воротами для тех, кто прибывал в Поднебесную с моря. И, к сожалению, он стал воротами для пороков Запада. Сегодня он по-прежнему остается воротами в Великую Неизвестную Страну, присутствие Запада повсюду ощущается в его городской ткани с ярко выраженным колониальным колоритом: декадентские здания Кантона и Хайкоу, Сямыня, Нинбо, Фучжоу и большинства прибрежных городов Китая выглядят одинаково и кажутся совсем не китайскими – обветшалыми, мрачными, лишенными души и самобытности.

Но Кантон станет жемчужиной, его набережная будет ослеплять небоскребами и пышными тропическими садами. Придет время искупления, время вознестись над унизительным прошлым.

Я представляю, каким станет этот город и другие на побережье всего через пару поколений – они будут сиять, отомстив за былое опиумное бесчестье, причинившее столько страданий.

Кантон – красивое название, данное западными людьми. Оно навевает мысли об экзотическом месте, манящем приключениями, о бурлящих, полных соблазнов ночах, в отличие от его совершенно банального китайского названия – Гуанчжоу, «Широкий район».

Мне также нравится южная атмосфера города, томная расслабленность вдоль берегов Жемчужной реки, заросли растений, карабкающихся повсюду, словно украшения, густая, почти черная листва, не пропускающая солнечный свет даже тогда, когда его нет, пробивающаяся сквозь облака и возвещающая о приближении тайфуна. Люди здесь менее любопытны, чем в других местах, отношения с иностранцами пострадали, но теперь появилось желание забыть прошлое и двигаться дальше.

Именно отсюда, из Кантона и его обширной плодородной провинции, начнется возрождение Китая. Не только географическое, но и культурное расстояние отделяет этот регион от Пекина. Океанический тропический Юг и почти арктический тартарский Север – две противоположности, где все иное, даже язык. И все же в повседневной жизни физиологическая принадлежность Кантона к Китаю заложена в самой ДНК, в единстве мышления и обычаев, которое я обнаружил и в этом последнем экзотическом «переходе».

Кантонцы, похоже, принадлежат к особой расе, сочетающей в себе черты китайцев и других азиатских народов, живущих вокруг «четырех морей». Это удачный сплав крестьянина и торговца, находчивость которого проистекает из необходимости выживать среди разных языков и культур. Генетически приспособленные к экзистенциальной адаптации, они естественным образом перенимают традиции, уже не являющиеся исконно китайскими, но проникшие с других берегов моря. Именно поэтому Кантон кажется таким неразборчивым и удивительным в своей способности органично впитывать чужеродные влияния.

Пищевые привычки самих кантонцев вызывают любопытство, удивление, а порой и отвращение. Естественность, с которой они поедают рептилий и насекомых, шокирует и порождает поговорку, что они съедят все, что движется, кроме ножек стола. Будь то шелкопряд или скорпион, змея или ящерица – главное, как это приготовлено. Мне довелось увидеть, с какой потрясающей ловкостью они сдирают кожу с живых змей одним движением, как режут их на полоски, как пульсирует обнаженная розовая плоть, как ее поливают соусами и жарят на электрической сковороде. Тошнотворный для нас запах доставляет такое же наслаждение их обонянию, как аромат хрустящего хлеба или нуги на прилавках деревенских ярмарок.

Но не будем зацикливаться на деталях уличной еды, ведь здесь еще столько всего интересного. Кантонская кухня славится своей виртуозностью, а разнообразие ее блюд просто поражает воображение. Пожалуй, из всех китайских кухонь она наиболее известна в мире, в каком-то смысле самая популярная, та, что вознесла кулинарное искусство Китая в тройку самых прославленных наряду с итальянской и французской.

Я надеялся, что в Китае смогу обойтись без анализа истории и политических решений последних десятилетий. Но нет, он оказался совершенно необходимым. Я намеренно хотел оставить за пределами этой страны все свои прежние убеждения и чувства, чтобы встретить ее с открытым сердцем и сформировать собственное мнение на основе того, что увижу своими глазами и потрогаю своими руками.

Но что же такое настоящий Китай? Я убедился, что его суть – это сами китайцы. В Китае нет ничего ценнее человека, если он вовлечен в огромный диалог своей страны, и нет ничего менее значимого, если он отрезан от этого диалога.

Мы вновь и вновь возвращаемся к исходной точке противоречий, к противопоставлению двух основополагающих элементов, которые на протяжении тысячелетий определяли тонкую и сложную философскую структуру Китая: это отношения между Инь и Ян, войной и миром, ночью и днем, холодом и жарой, черным и белым, злом и добром, смертью и жизнью, отрицательным и положительным и так далее.

Я затерялся в этой толпе великого патриота Кантона, окруженный одновременно любовью и подозрительными взглядами. Может ли это быть еще одним из китайских противоречий? Я не знаю и, возможно, никогда не узнаю.

Зато я ощутил глубокую разницу между кантонцами и пекинцами. Судя по языку, обычаям, а зачастую и внешности, я всегда предполагал, что это разные народы, хотя официально и те, и другие считаются «детьми Хань». Ученым-антропологам известно, что кантонцы родственны индокитайцам и тайцам, а их разговорный язык практически непонятен за пределами провинции Гуандун. Что уж говорить о сравнении с изысканным пекинским диалектом – мандарином, официальным языком со времен империи. Пекинцы же, напротив, близки северным народам, прежде всего монголам, и за долгие годы маньчжурского владычества впитали типичные тартарские обычаи и выражения, переняв и видоизменив их.

В отличие от пекинцев, кантонцы, как и шанхайцы, многое позаимствовали у нас, западных людей, благодаря длительному совместному проживанию, не всегда добровольному. Сегодня Кантон вместе с Шанхаем еще сильнее тяготеют к западному образу жизни. Кантонская культура, если абстрагироваться от антропологии, представляет собой китайско-европейский сплав, сочетающий черты двух миров: китайский уклад жизни и европейский образ мышления.

Последний день

В последний день моего пребывания в Китае дождь льет как из ведра, словно летний ливень. С террасы отеля Dong Fang, укрывшись под бамбуковым навесом, я наблюдаю, как Кантон растворяется в серой дымке на горизонте. Позади меня холмы мерцают изумрудной зеленью под дождем, а проспект, ведущий к вокзалу, пылает красными флагами. Мегаполис простирается до самого горизонта, сливаясь с сельской местностью. Дождь барабанит по окнам уже несколько часов, и день явно принимает ветреный оборот.

Пока я собираю сумку, заходит молодой человек, отвечающий за этаж, с термосом кипятка в руках. «В такой день, – учтиво говорит он, – вам не помешает хороший чай». Он заглядывает в чемодан и интересуется, уезжаю ли я. Я отвечаю утвердительно и добавляю, что мне жаль покидать это место. Он недоверчиво переспрашивает: «Что? Вам жаль уезжать?»

Билет на поезд до Гонконга мне выдают прямо в отеле, в офисе China International Travel Service. Все улажено, завтра утром мне остается лишь вовремя выставить чемодан за дверь, и он сам окажется в поезде.

Всю ночь я борюсь с мыслями, не в силах уснуть. Размышляю о Китае, о последних часах, проведенных в этом удивительном мире, и уже ощущаю щемящую тоску по возвращении сюда. Все увиденное и пережитое здесь, в самом сердце Азии, сплетается в причудливый узор в моем сознании, и я никак не могу привести мысли в порядок. На помощь приходят записи в дневнике, образы, отпечатавшиеся в памяти, тщательно записанные диалоги и эмоции, которые я старательно собирал, понимая, что день за днем мне предстоит по крупицам воссоздавать облик моего Китая, добавляя все новые и новые кусочки в бесконечную мозаику, ведь в Китае существует неисчислимое множество вещей, которые необходимо увидеть и понять. И хотя на первый взгляд они могут показаться одинаковыми, на самом деле они невероятно разные, контрастные, порой противоречивые, по-настоящему китайские, но отнюдь не абсурдные. Напротив, они незаменимы для моего анализа, думать иначе было бы просто самонадеянно.

Я размышляю о высокомерии Запада с его бесконечными банальностями о Китае и китайцах, которые порой начинались еще с миссионеров, собиравших гроши, чтобы «спасти душу» маленького желтого брата, которая, по их мнению, иначе была бы безвозвратно потеряна. Или они просили немного денег, чтобы помочь (очень немногим) китайским христианам защититься от коммунистических «дьяволов». Но, приглядевшись внимательнее, понимаешь, что это высокомерие было почти невинным, ведь множество предрассудков живо и по сей день.

Первое расхожее мнение, культивируемое на Западе в отношении Китая, – это «желтая опасность», идеологическое расистское оружие, которое выражается в следующих рассуждениях:

• китайцы испытывают неприязнь к иностранцам (читать: ксенофобия. Все китайцы – ксенофобы, нечто среднее между головорезами и каннибалами, тем более что они коммунисты);

• презирают все, что не является китайским (читать: изоляционизм. Все китайцы – изоляционисты, нечто среднее между добровольной расовой сегрегацией, то есть гетто, и концлагерем, навязанным властью. Отсюда проистекает презрительное неприятие всего «чужого»);

• представляют собой человеческий муравейник (читать: тоталитаризм. Все китайцы носят синюю хлопчатобумажную униформу с козырьком и обуты в матерчатые ботинки. Поэтому все они мыслят одинаково, воинственны и фанатичны);

• являются врагами остального мира (читать: желтая опасность. Все китайцы готовы взяться за оружие и сразиться с другими расами Земли, начиная с белой. То есть все китайцы затевают войну, чтобы подчинить себе весь мир и навязать ему свои законы, свою письменность, свою идеологию и т. д.).

Я перечислил наиболее распространенные представления Запада, будь то христианского или языческого, о Китае и китайцах, начиная с конца 1980-х годов, те представления, которые позволили Западу на долгое время исключить Китай из цивилизованного сообщества только потому, что он, наконец, решил освободиться от исторического угнетения, принять революционные законы и управлять собой через коммунистическую партию.

Но этим дело не ограничивается, ведь до сих пор бытуют и другие клише, начиная от свиного хвоста и заканчивая миской риса, не говоря уже о недостатках, приписываемых китайцам британцами с середины девятнадцатого века, а именно: китайцы дурно пахнут, но не замечают этого, потому что у них плохое обоняние, так же, как и тупоумие и, следовательно, плохой слух. В лучшем случае они годятся на роль coolie (от индийского «kulĭ» – поденщик), чистильщиков обуви, извозчиков, помощников по кухне, носильщиков, рикш, грузчиков и акробатов; они не способны управлять машинами и поездами, заниматься политикой, в то время как, по мнению англичан, они зависимы от азартных игр и наркотиков, склонны к преступлениям и пыткам, злы, лживы и вероломны и, по словам одного протестантского миссионера, возможно, даже лишены души, поскольку, несмотря на огромные суммы, которые британское и американское правительства выделяли на миссионерскую деятельность, результаты обращения в христианство были, мягко говоря, незначительными.

Неудивительно, что до 1949 года среди западных людей считалось признаком хороших манер наступить на рикшу и поставить печать на голень человека, сидящего в ней, указывая таким образом направление, в котором следует ехать. Мула, в крайнем случае, можно было слегка ударить по ноге. Но было очевидно, что бедняге-китайцу и в голову не пришло бы дать сдачи, как это сделал бы мул. У мула, как известно, есть характер.

Дождь барабанит по окнам, вентилятор жужжит, колыша москитную сетку, и я погружаюсь в пучину мыслей. Я размышляю о том Китае и о своем Китае. Сколько еще вещей мне хотелось бы здесь понять, как усмирить бунт, кипящий в моей крови, крови, которую я люблю, крови Запада.

Я думаю о желтой угрозе и испытываю желание «ударить» культуру, которая породила эту идею и в которой я увяз по уши.

Погруженный в свои думы, я вспоминаю короткий рассказ Лу Синя. Я перечитал «Подлинную историю А-кью» и другие рассказы, обнаружив в них новые послания, помогающие мне лучше понять эту драгоценную революционную добродетель китайцев – самокритику, то, что Запад, возможно, ненавидит больше всего, привыкнув к индивидуальной и тайной исповеди.

Лу Синь, чьи произведения сыграли важную роль в революционном «стиле», хоть и умер в 1936 году, в разгар неоднозначной ситуации, может служить образцом нового человека в сравнении со своим вымышленным персонажем А-кью, представителем старого общества с недостатками, взращенными пассивной конфуцианской моралью. Но помимо этой потрясающей истории, мне на ум приходит отрывок, повествующий о пустяковом инциденте, случившемся холодным зимним утром на безлюдных улицах Пекина между рикшей, везущим писателя, и простой женщиной, случайно оказавшейся под колесами.

Когда Лу Синь призвал водителя рикши не обращать внимания на бедную женщину, чтобы избежать неприятностей с законом, тот остановился, опустил рикшу на землю, помог женщине подняться и сопроводил ее в полицейский участок на противоположной стороне улицы. Писатель был встревожен этим поворотом событий, и когда рикша уехала, Лу Синь почувствовал, как его спина увеличивается в размерах, возвышаясь над ним, грозясь его раздавить. Это было его первое ощущение стыда за собственный эгоизм. Подошедший полицейский сказал, что писателю нужно нанять другого рикшу, поскольку этого мужчину необходимо задержать. Тогда писатель достал из кармана горсть монет и попросил полицейского передать их несчастному. Рассказ завершается словами: «Политические и военные события тех лет я полностью забыл, как и классику, которую читал в детстве. Но этот случай постоянно всплывает в моей памяти, часто даже более ярко, чем когда он произошел на самом деле. Он учит меня стыду, подталкивает к исправлению: он дарит мне новое мужество и новую надежду».

Именно это мужество и надежда, несмотря на все ошибки и противоречия, привели Китай к движению вперед. Срединная империя решительно стремится открыться миру. Нужно ли ей это? Конечно, она желает воспользоваться плодами научного прогресса: Китай находится в этом мире, а не в каком-то другом.

Но, по-моему, дело в другом. С Мао или без него, Китай был и остается Китаем, больше напоминая кусочек Луны, чем Запада. Уникальность маоистской идеологии, несмотря на все ее злоупотребления, заключается в этом сугубо китайском видении, которое в конечном счете противостоит западному. Ключевая проблема противоречий касается всех нас, но китайцев – в особенности, учитывая, что они уже некоторое время живут в условиях ядерных испытаний, тогда как в начале прошлого века находились в глубоком феодализме, отставая от нас по меньшей мере на полвека.

Китай это прекрасно осознает и остро переживает. Поэтому, прибыв сюда, мы уже не можем судить по западным меркам, а должны приспособиться к китайским. В противном случае рискуем ничего не понять и сделать ошибочные выводы.

Сейчас я спрашиваю себя: смог бы я остаться в этой стране на долгий период своей жизни? Не знаю. Честно говоря, не знаю. Я размышляю об этом в бесконечную дождливую ночь, прислушиваясь ко всем звукам, даже самым слабым и отдаленным, заглушаемым кваканьем лягушек и гудками поездов. Я пытаюсь представить себе жизнь в Китае, и, признаться, мне было бы интересно, но для этого пришлось бы преодолеть все западное наследие, которое живет во мне, начиная с индивидуалистической культуры.

Что же делать? В мире больше нет безопасных мест; кажется, нет выхода из кризиса ценностей, в котором мы находимся. Даже Китай, кажется, неизбежно пойдет по этому пути, весь мир теперь – Запад. Куда нам деваться? По каким дорогам? Какими путями? Я не знаю.

Китай не дал мне однозначного ответа, и это терзало меня, ведь я надеялся развеять свои экзистенциальные тревоги, прийти к какому-то выводу. Но Китай пугающе огромен и многогранен, он завораживает своими загадками, невозможностью дать простой ответ.

В зале ожидания на Кантонском вокзале стоит буфет с кипящими чайниками и чашками, люди сами себя обслуживают, беря их с витрины. Пограничный поезд из Кантона в Шэньчжэнь (все еще называемый Шам Чун) на границе с британской территорией Гонконг отправляется точно по расписанию: в половине восьмого он дает гудок и трогается в путь.

Сразу за платформой в окна бьет изнуряющий моросящий дождь, а окраина города представляет собой огромный пышный огород, где фермеры склонились над грядками. Вдоль железной дороги растут эвкалипты, слегка затеняющие путь, но не мешающие любоваться пейзажем, проносящимся мимо зеленых полей и далеких вишневых деревьев на горных склонах. Деревни белеют среди рисовых плантаций. Местность становится все более болотистой, мы пересекаем широкие мутные рукава Жемчужной реки, вдоль берегов которых расположилось все больше деревень, переполненных лодками.

Мимо проходит совсем юная проводница, предлагая чай, а полицейский подходит проверить мой паспорт. Так я незаметно для себя прибываю на границу своего последнего пристанища. В Шам Чуне китайский поезд завершает свой путь.

Деревня фермеров и рыбаков находится недалеко от колючей проволоки, отделяющей Народную Республику от территории британской колонии Гонконг. Здесь нужно сойти с поезда, физически покинуть Китай пешком, пройдя около полукилометра, волоча за собой чемоданы и багаж, пересечь длинный навес моста Ло Ву и остановиться в английском таможенном зале, где за длинными столами придирчиво проверяют багаж, словно вместе с одеждой и парой сувениров, купленных в Китае, в нем могут скрываться «коммунистические идеи», которые необходимо экспортировать в «свободный мир».

Вокруг царит тишина пограничья, и прохладный ветерок веет с гор. Последние шаги неуверенны, взволнованны и гулко отдаются эхом под сводами. Два солдата в зеленых ватниках и кроссовках стоят на страже у последней преграды, отделяющей меня от Запада. Это своего рода арка, в которой нет ничего триумфального или пафосного, с большими надписями на китайском и английском, которые я замечаю мимоходом – фразы прощания для уезжающих и приветствия для прибывающих, напоминающие миру, что все люди – братья.

Я хотел бы еще на мгновение задержаться, чтобы сочувственным жестом поприветствовать тех двух суровых безликих солдат, одиноко охраняющих врата в свою бескрайнюю страну, но я уже на улице, и мою душу переполняют эмоции.

Мы проскальзываем в узкую калитку из железа и колючей проволоки, над которой развевается флаг Его Величества, и попадаем в небольшой, невесть какого возраста поезд – наполовину деревянный, словно игрушечный, и открытый, будто кроличья клетка. Он курсирует между английской станцией Шам Чун и более современной станцией Виктория в Коулуне.

Я оглядываюсь назад, где остался Китай с мерцающими рисовыми полями и голубыми далями под причудливым облачным небом. Сам того не осознавая, я пересекаю «бамбуковый занавес», погружаясь в тропическую зелень буйной, одичавшей растительности.

Прощай, Китай – самое захватывающее, ошеломляющее, реальное и абсурдное, травмирующее и счастливое приключение в моей жизни.

Прощай, Китай – планета иного, того, что породило во мне неустанное стремление постичь, что же способен и должен понимать такой человек, как я, понимать всех тех, кто рождается, живет и умирает в этой далекой части света. Прощай, Китай моих противоречий, сомнений и, главное, надежд. Я вернусь. Я обязательно вернусь.

Маршруты: путевые заметки

Монголия

Поезд в пустыне Гоби

На пекинском вокзале я окунаюсь в привычную суматоху перед отправлением. Огромные шумные толпы людей врываются в вагоны, нагруженные до отказа чемоданами, корзинами и узлами. Экспресс в Монголию отходит от первой платформы, и две дородные проводницы-маньчжурки встречают меня с нескрываемым безразличием, но их взгляд быстро цепляется за мой багаж – одинокую дорожную сумку, слишком скромную для пассажира, следующего транзитом в Москву, Бухарест или Берлин. Значит, мой пункт назначения – непременно Улан-Батор, и их любопытство, смешанное с азиатской настороженностью, сменяется неожиданной добротой, когда они проверяют мой билет. Это грубоватая, пастушья доброта, а не утонченная, как у китайцев.

Я устраиваюсь в купе, на которое указывает мне один из проводников, – уютное помещение, обшитое лакированным деревом, с двумя кроватями, покрытыми цветастыми покрывалами, шерстяным ковром на полу и традиционным набором занавесок и вышитых салфеток. Вагон советского производства сразу узнаваем по своей добротности и ширине, рассчитанной на широкую колею. Однако Управление монгольских железных дорог украсило его герб Коммунистической республики изображением резвой лошадки, скачущей по прерии. Это не совсем пролетарский вагон, он считается мягким вагоном – эвфемизм, призванный избежать капиталистического определения первый класс, в то время как жесткий вагон, конечно же, соответствует второму и третьему классу.

Коммунистический эгалитаризм устранил классовое разделение, но не различия между людьми. Кто больше платит, тот и получает лучшее. Жаль только, что в жестких вагонах ездят исключительно простые пролетарии, освобожденные революцией, в то время как капиталисты и революционные лидеры наслаждаются комфортом вагонов первого класса, классификация которых все еще следует капиталистическим канонам. В борьбе между комфортом и неудобством коммунистические поезда, безусловно, демонстрируют превосходство перед лицом пролетариата. Ведь, довольствуясь упразднением классов, они позволяют не до конца исправившемуся мелкому буржуа вроде меня путешествовать с роскошью первого класса. Но этого мало. Усложняют и без того непростую пролетарскую мечту китайцы, которые, как известно, падки на комфорт и подвержены оппортунизму. И вот, по доброму совету, а может, и за небольшое вознаграждение, которое дал неведомо откуда взявшийся проворный Лу Синь своему железнодорожному приятелю, мне выписали единый льготный билет, забронировав обе мягкие полки в купе. А поскольку до Улан-Батора никаких других бронирований не допускается, становится ясно, что я буду путешествовать с комфортом в гордом одиночестве, всецело сохраняя свое экстравагантное буржуазное уединение. Ситуация настолько явно складывается в мою пользу, что путешествие самолетом в этот момент показалось бы куда менее комфортабельным. И действительно, одна из двух маньчжурок тут же церемонно подходит, чтобы поднести чай, к которому, в отличие от предлагаемого китайцами, прилагается сахар, такой же кусковой, как в советском Аэрофлоте. Я, в ответ на любезность, которая, разумеется, включена в стоимость мягкого обслуживания, вручаю ей шоколадку и, конечно же, смягчаюсь, когда она отвешивает учтивый, хотя и не по уставу, поклон.

Итак, я отправляюсь покорять Монголию с несколькими весьма определенными идеями, и мне кажется, что маленький кусочек этой пустыни уже крепко держится в моих руках. Между тем на тротуаре собирается толпа опоздавших, возбужденных и шумных людей, ведущих за собой любопытных детей и дряхлых стариков, но прежде всего – огромный багаж, пузатые свертки, домашнюю утварь, клетки с курами. Это похоже на людей, отправляющихся в библейское переселение, в места, откуда нет возврата. И возможно, так оно и есть: люди едут в отдаленные районы Внутренней Монголии[215], еще дикие и требующие огромного труда для освоения, нечеловеческого китайского труда, неведомого другим народам.

Хриплым звоном электрического звонка поезд медленно трогается с места, скользя вперед столь же незаметно, как корабль, отчаливающий от причала. Вскоре на меня обрушивается яркий свет летнего солнца. Мы проезжаем мимо серой громады Дунбяньмэнь, древних Ворот Восточных Возможностей, сохранившихся, возможно, лишь благодаря своему благозвучному названию. Я ощущаю, что мне необходима эта восточная возможность в только что начатом путешествии, и принимаю ее как дар судьбы, хотя Дунбяньмэнь напоминает выжившее пиратское судно, возвышающееся над укрощенным пространством лачуг и орешника, которые пока устояли перед яростью бульдозеров. Глянцевая чернота рогатых крыш чередуется с влажностью серых тартарских стен – последние свидетельства старого Пекина, который скоро будет полностью стерт с лица земли. Древняя Астрономическая обсерватория, когда-то самое высокое здание в Небесном городе, теперь представляет собой незначительный маленький объект в тени небоскребов Цзяньгоумэнь, воздвигаемых гигантскими японскими кранами.

Современный Пекин движется вперед с иконоборческим высокомерием, словно ярость строительного разгула доставляет оргазмическое удовольствие. Древняя геометрия «тысячи разрезов», возвышенная, как будто вдохновленная божественным разумом и расшифрованная в безупречном законе фэн-шуй, была безжалостно уничтожена завоевателями. Дунбяньмэнь – это все, что осталось от огромного круга тартарских стен, окружавших город. Инновационное безумие двадцатого века сровняло их с землей, вооружившись киркой, заправленной вонючей капустой и супом из тофу. Как печальна судьба этой небесной столицы, задуманной поражать богов и разграбленной с кощунственной яростью собственным народом. Разрушение, над которым многие пекинцы сегодня проливают напрасные и запоздалые слезы.

Проезжая последний грузовой двор, Пекин растворяется в огромных пригородах среди уродливых обшарпанных многоэтажек, дымящихся фабрик, огородов и лачуг, окруженных невысокими стенами. Солнечный июнь озаряет своим благотворным светом пыльную нищету, маленьких людей, которые, словно на картинах Ван Дагуана, толпятся на хаотичных улицах, мулов, волочащих тяжелые телеги, грязных грузовиков, где толпы рабочих держат мотыги и лопаты, словно солдаты, идущие на фронт, на извечную грязь, царящую в крестьянских деревнях, погрязших в зловонных трясинах.

Сельская местность постепенно раскрывает свои роскошные просторы, поглощая бесконечную нищету. Коричневый цвет спелой пшеницы сменяется гнилостной зеленью рисовых полей. Стены тополей создают шахматные узоры, бесконечно сменяющие друг друга, создавая иллюзию величественного порядка под нежным фарфоровым небом. Насладившись непередаваемой симфонией летней зелени, поезд устремляется к синим горам, рассекающим горизонт.

На станции Нанькоу воздух становится легким и свежим, как в лесу. С величественной дымчатой равнины грозно взирают скалистые горы. Сначала поросшие лесом, затем суровые и неприступные. У их подножия ютятся убогие, пыльные деревушки, к которым ведут изнуренные солнцем дороги и нескончаемый поток велосипедов, грузовиков и повозок. Еще несколько неспешных километров в гору, сквозь маленькие туннели и обратно, и Великая стена предстает перед глазами почти внезапно.

Желтый беззубый дракон с обломанными гребнями причудливо карабкается по диким скалам; на коротких отрезках он изящно покоится на холмах, круто обрывается, прочерчивая овраги, а затем вновь взмывает вдоль головокружительных стен.

Из окна поезда Стена поражает тем, как она взбирается и извивается по зубчатым скалам гор.

Смесь камней, изъеденная ветром и дождем, сохраняет свою прочность на протяжении столетий, хотя рухнувшие башни и осыпавшиеся крепостные стены создают ощущение апокалиптического поражения. Однако за последние два столетия империи возникали и рушились, династии восходили на престол и исчезали, могучие армии сталкивались, терпели поражения и одерживали победы, тысячи флагов сменяли друг друга, тысячи жестоких властителей устанавливали законы, которые должны были действовать «десять тысяч лет», но Стена по-прежнему здесь, одинокая, пережившая историю, покрытая шрамами, но все еще стоящая, бросая вызов проливным дождям и испепеляющей жаре, снежным бурям и бичующим ветрам.

Подъезжая к ее воротам, монгольские, тартарские, маньчжурские, туркменские и персидские караванщики останавливались, охваченные благоговением; даже верблюды, лошади, мулы и ослы на протяжении тысячелетий инстинктивно чувствовали необходимость приостановиться перед въездом в Китай, как будто они пришли из ниоткуда и собирались пройти через ворота священного небесного царства.

Преодолев перевал Нанькоу, локомотив с усилием взбирается на перевал Цинлунцяо. Крошечная станция почти упирается в скалу, а Великая Китайская стена вместе с ущельем спускается к краю насыпи. Могучий хребет теперь погружен в тень, а очертания крепостных стен резко вырисовываются на фоне неба. Кажется, будто они вырастают из скалы, сливаясь воедино с горой. Это последний бастион на границе с бледным монгольским плато, и головокружительная отвесная стена вызывает почтительный трепет. В этот момент человек исторически покидает Китай, а гигантская нависающая стена – та самая, через которую на протяжении веков прорывались свирепые монгольские орды, скачущие из степей на своих боевых конях, чтобы покорить Поднебесную. Красота этого места таится в суровости скалистых утесов. Это похоже на край мира, где обитают великаны, а над ними бесшумно парят орлы. Взглянув на узкую долину, понимаешь, что стратегически ее очень легко защищать. Даже без тройного кольца высоких стен имперским солдатам, расположившимся на вершинах гор, не составило бы труда противостоять монгольским захватчикам. Достаточно было бы забросать их стрелами и камнями, чтобы преградить им путь. То же самое могли бы сделать и солдаты-националисты, чтобы остановить японское вторжение. Четыре пушки, установленные в нужном месте, могли бы решить исход сотни сражений.

Непостижимо, что, несмотря на Стену и благоприятную для китайцев местность, как нападения Чингисхана восемью веками ранее, так и японцев позже увенчались успехом. Трагическая ошибка в обоих сражениях заключалась в том, что китайцы, вместо того чтобы прочно закрепиться в узких местах Цинлунцяо, разместили свою пехоту у подножия гор, у равнин, готовясь к наступлению.

Из окна поезда я любуюсь пейзажами, открывающимися в узком пространстве между гор. Столетие назад инженер Чжан Тянюй применил систему зигзагов для преодоления крутых уклонов, чтобы построить эту железную дорогу – гордость китайской нации, настолько значимую, что она упоминается в официальных путеводителях. И по сей день локомотиву приходится поднимать поезд таким образом, то толкая его спереди, то подталкивая сзади, с большими потерями времени, но успешно. Усатый инженер увековечен в бронзовой статуе, встречающей пассажиров на станции Цинлунцяо, а его тело покоится в величественной гробнице неподалеку, словно у генерала, стяжавшего славу для своей родины.

И действительно, маленький пухленький Чжань Тянюй из тропического Гуандуна, привезший свои кости, чтобы упокоиться на Стене, по-прежнему почитается как легендарный герой. Он был одним из немногих удачных вложений маньчжурского двора, отправившего его в 1872 году в Америку для обучения в Йельском университете по специальности «железнодорожное строительство».

Не очередной ли это парадокс Китая? Несомненно, особенно если вспомнить, что в 1900 году императрица Цыси так ненавидела железные дороги, что подстрекала боксеров включить «огненные экипажи» в список объектов, подлежащих уничтожению.

За два года до триумфального открытия этой дороги отважные автомобилисты, участвовавшие в июне 1907 года в пробеге Пекин – Париж, выигранном итальянским дуэтом Боргезе – Барзини на легендарной Itala под управлением Этторе Гвиццарди, с трудом преодолевали путь через это узкое, окаменевшее ущелье.

Луиджи Барзини вспоминал, что автомобиль смог пройти только благодаря тому, что его буксировали китайские грузчики, а чтобы кузов не разрушился об скальные выступы, его обвязали бамбуковыми шестами.

И все же в XIII веке голодные орды Чингисхана сумели пройти через ущелье, а оттуда на протяжении трех поколений распространялись по всей Зеленой империи.

Вспоминается понятное нежелание императорского советника На Дуна разрешить тогдашним qiche[216] – пыхтящим «топливным повозкам», которых так боялись китайцы, – совершить невероятное путешествие из Пекина в Париж через теснины Цинлунцяо.

В своем воображении, сбитом с толку непонятной новизной иностранных автомобилей, он видел армию мародеров в qiche, смело спускающуюся с грозного нагорья, и уже с ужасом представлял себе последующее вторжение всех извращенных демонов варварского Запада. Бедный На Дун, квадратный и вспыльчивый, представлялся мне бродящим толстым и злым по Запретному городу в тщетной попытке убедить Цыси запретить указом эту дерзкую авантюру. В его глазах qiche, пришедшие с далекого Запада, были страшнее монгольских полчищ, спустившихся из той роковой долины, чтобы захватить Страну гибискуса. Напрасный страх, ведь путешествие на машине оказалось возможным, но совершенно бесполезным в своей сути. Только коням Чингисхана удалось преодолеть этот непроходимый путь – тот самый, по которому затем поднялись монголы, бросив свою богатую добычу, чтобы вернуться в бескрайние просторы Предков.

И теперь лишь поезд остается здесь полновластным хозяином, пыхтящим и свистящим в каждом тоннеле. Ущелье настолько извилистое, что, высунувшись из окна, можно почти коснуться рукой острых скал. Но стоит миновать последние обрывистые долины меж валунов и оврагов, как горизонт сразу становится широким и величественным. Последние гребни Стены выходят на край пропастей. На самых высоких вершинах возвышаются древние сторожевые башни – груды камней, медленно разрушающиеся. Руины этих башен усеивают вершины и множатся, словно эхо в надвигающейся степи. Это остатки уже не Стены, а башен великой монгольской военной империи, которая от Чингисхана до Тамерлана простерла свое господство от Балатона[217] до Японского моря, пересекая степи и пустыни, горы и леса.

Здесь земля уже иная, и водораздел отделил одни ландшафты от других: за извилистыми горами осталась зелень полей и лесов, а по эту сторону – выжженная желтизна песчаных глин. Но это все еще Китай, что видно прежде всего по упорству крестьян, которые повсюду разбивают сады, возводя ограды из циновок, чтобы укрыть их от ветров, поддерживая даже самые хрупкие саженцы тростником, с любовью поливая каждый корешок, каждое семя, доверенное тонкой и пыльной почве. И вот они, одетые в синие одежды, с отчаянной самоотверженностью ухаживают за своими крохотными садами, отвоеванными у пустыни. Вокруг – бедные домишки из песка и глины, терпеливые ослики спотыкаются на ухабистых тропинках.

Поезд несется сквозь тусклую желтизну к другим синим горам. Там, согнутые страшными зимними ветрами, рядами высажены тополя. С наступлением лета их зеленые кроны украшают пыльные болота, окружают деревни, укрепленные низкими стенами, вьются вокруг маленьких домиков, где снуют черные поросята, куры и дети. На горизонте маячит большой город, а перед ним – бесплодные пригороды с монгольскими домиками, каждый из которых обращен внутренним двором к закату, без единого окна на север. Стены и перегородки разделяют пространство, стягивают улицы, разбивают кварталы, словно большая шахматная доска с множеством досок внутри, одна в другой, другая рядом, еще одна напротив. На крохотных подворьях старики и дети живут вместе с животными, ожидающими скромного ужина.

Мы делаем остановку в Чжанцзякоу, более известном по старому монгольскому названию Калган. В прошлом это был главный караванный центр на краю Гоби, первый крупный город за Великой стеной для путешественников, направлявшихся из Пекина в священную Ургу Живого Будды, будущий Улан-Батор. Калган, перекресток азиатских народов, империя шкур и шелков, опиума и чая, где встречались бородатые караванщики Гоби и гордые охотники Джунгарии, грузные маньчжурские наемники и угодливые китайские торговцы. Здесь были дешевые бордели, предлагавшие насладиться почти дикарскими объятиями перед встречей с бескрайними апокалиптическими далями. Из Калгана отправлялись царские посольства ко двору Сынов Неба, святые миссионеры странствовали по мистической Тартарии, здесь гунны набирали свирепых всадников, которых Аттила победоносно повел к Дунаю[218]. От древнего караванного фольклора Калгана мало что осталось, если вообще что-то сохранилось. Уцелела лишь торговля пушниной, а над современным Чжанцзякоу, который я вижу из окна, возвышаются трубы, извергающие застоявшийся едкий дым.

В вагоне-ресторане я встречаю необычную пару, сразу привлекающую внимание громким ворчанием мужа – крупного мужчины с густыми мавританскими бровями и седыми волосами. Он хромает, опираясь на трость с серебряным набалдашником, изъясняется на безупречном французском, но взгляд выдает его берберское происхождение. И действительно, он тунисец, торговец рыбой. Его спутница, больше похожая на покорную служанку, чем на жену, – француженка, и ее неестественно рыжие волосы притягивают взгляды китайских завсегдатаев, завороженных этим зрелищем. Здоровяк с аппетитом поглощает поданные ему блюда, и слегка недоумевает, когда требует добавки: еще мяса, только не свинины, еще курицы, еще рыбы и много овощей. Никакого вина или пива, только ужасный горячий фруктовый отвар. Он настаивает на холодных напитках: «Как, черт возьми, вы можете пить эту горячую пенистую дрянь?» Она бормочет что-то себе под нос, распаляя его гнев, и бросает на меня отчаянные взгляды, прикрытые фальшивыми комедийными улыбками.

– Мон шери, – мягко, но настойчиво говорит она. – Не забывай, что мы в Китае!

Тогда он впадает в ярость:

– Что, этот гребаный Китай еще не закончился?!

Ей остается лишь смотреть на него умоляющим взглядом, но он не внемлет доводам, ругается и требует еще еды, жаждет холодных напитков, готов оплатить весь поезд.

– Полюбуйтесь на это! – и он швыряет на стол пачку юаней, от вида которой даже у проводника, наблюдающего за сценой со стороны и потягивающего пиво «Циндао», глаза на лоб лезут.

– Ну и сброд, – шепчет индиец за соседним столиком. Он объясняет, что работает дипломатом и направляется в свое посольство в Улан-Баторе, а в Пекин заглянул на пару дней, чтобы прикупить одежду и трехколесный велосипед для своего ребенка.

– Разве в Улан-Баторе нет ни одежды, ни даже игрушек? – удивляюсь я.

– Сами все увидите, когда доберетесь до Улан-Батора. Вы ведь туда едете, а не проездом, как те французы? Пекин – ближайший оплот цивилизации.

– Тридцать часов на поезде, а между ними две тысячи километров пустыни! – восклицаю я.

– Вы впервые в Монголии? – спрашивает индиец.

– Да, мне не терпится увидеть все своими глазами.

По мере приближения к Датуну почва становится настолько сухой, что даже трава не растет. Вдоль дороги тянутся ряды тополей, поваленных ветрами, дороги покрыты щебнем, а деревни будто слеплены из желтой глины.

Вдоль широкой долины с обеих сторон железную дорогу сопровождают бесплодные, желтые и фиолетовые горы под причудливым небом облаков, белых облаков Монголии. Пустырь местами покрыт соцветиями сирени, напоминающими жалкие гроздья, разбросанные по страшной глиняной корке. Мы проезжаем мимо многочисленных товарных поездов, груженых углем. Ландшафт находится в полном упадке, испещрен оврагами и оползнями, где невозможно даже вообразить какое-либо плодородное земледелие. Земля будто покрыта нежным бархатисто-зеленым мхом. Редкие курганы, некоторые с грубыми надгробиями, указывают на сельские кладбища и намекают на затерянные деревушки. В этом сюрреалистичном пейзаже они приобретают сакральное значение, словно путевые камни, ведущие в небытие, ожидающее нас впереди. Изредка на фоне желтой земли мелькают прожорливые стада, а одинокие пастухи с торжественным безразличием провожают поезд взглядом, облаченные в черные лохмотья, с обожженными солнцем конечностями.

Над Датуном возвышаются гигантские строительные краны угольных шахт и исполинские дымоходы тепловых электростанций.

А вокруг – разрушающиеся глинобитные деревни, населенные крестьянами в черных одеждах с головами, обмотанными платками. Земля уже не желтая, а черная. Угольная пыль покрывает все вокруг, едко танцует в воздухе, оседает на деревьях, пачкает овощи и лица людей. Поезд продолжает путь, и на протяжении нескольких километров кажется, будто мчишься по дну шахты – настолько черна земля. Постепенно мы поднимаемся на плато, где воздух вновь становится прозрачным, а небесная твердь обретает былое величие, прорезаемая громадными белыми облаками.

Бескрайние пространства за Датуном открывают взору чудесную игру между небом и землей, между синим и желтым, в сущности, двумя главными красками этого пейзажа. Бездонная синь сменяется томной охрой, и наоборот. И больше ничего, кроме поезда, который медленно карабкается вверх, пыхтя и пересекая древние караванные пути, изрытые, словно борозды, в желтой окаменевшей грязи, усыпанные валунами, указывающими дорогу в нереальной пустоте, обрывающейся с неба.

Цзинин – последняя станция перед выходом в пустыню. Под ярким монгольским солнцем маленькое белое здание слепит глаза своим сиянием. Смуглая толпа с удивлением разглядывает иностранный поезд. Лица уже не китайские, исчезла глянцевая слоновая кость вялых ханьских физиономий. Эти новые люди высоки и крепки, их коричневые лица – глиняные горшки, обожженные солнцем, с черноватым налетом, редко смываемым водой. Пылающие глаза, раздраженные ветром, режущим, как лезвия, и ослепительной яркостью неба, смотрят глубоко раскосым, лукавым взглядом.

Очнувшись после остановки в Цзинине, грузный тунисец озирается по сторонам. Он что-то бормочет, и люди вдруг шарахаются от него, будто увидели нежданного демона. На их матовых лицах мелькает подобие улыбки, с оттенком насмешки над этой неожиданной бледной, дряблой, монументальной фигурой. Мадам тоже бросает недоверчивый взгляд в окно, и ее пышные рыжие волосы вызывают громкий хохот, а растерявшихся детей матери тут же подзывают к себе, тыча пальцем в невидимое чудище. Но вот прибывает длинный пригородный состав из Баотоу и Хоххота, и переполненную толпой платформу больше не видно. Зато не менее изумленные новоприбывшие теперь разглядывают нас, вытягивая шеи, чтобы заглянуть в наши купе, и с любопытством изучая все вокруг. Они взбудораженно толкаются, окликают, тычут пальцами и удивленно таращатся на нас. Их лица покрыты патиной древних скал, и лишь глаза светятся по-детски.

Свет тартарского нагорья прям и безжалостен, освещая бескровный пейзаж и ярко бьющий по глинобитным деревням. Черные фигуры крестьян и пастухов с библейской медлительностью движутся по просторам, залитым слепящим сиянием. По пыльным тропам, пронизывающим необъятную и призрачную Гоби, грозно продвигаются караваны. Это и шерстистые верблюды-бактрианы, груженные углем, и телеги с колесами, полными, как жернова, которые покорно тянут неповоротливые ослы, и одинокие путники, закутанные в длинные кожаные плащи, утепленные мехом, овечьими или козьими шкурами. Все они вместе встречают ледяные звездные ночи под завывания ветра, воющего и рычащего, словно голодный пес.

На этом нелегком пути нет гостеприимных гостиниц, и приходится греться, завернувшись в вонючие шкуры у тусклого костра из сушеного навоза. Единственное утешение – котелок чая. Затем, сбросив меховые шапки, путники засыпают вместе с животными в импровизированном караван-сарае, погружаясь в глубокий сон, пока первые лучи солнца не разбудят ослов с их ржанием и собак с их лаем. Тогда верблюды с укоризненными мордами лениво приоткроют глаза, погонщики разожгут костер, чтобы выпить на рассвете котелок чая, и отправятся в путь, к далеким местам назначения. Никаких волнений, лишь тихая усталость, топот копыт, яркое солнце и резкий ветер.

Железная дорога пролегает по тысячелетним тропам мулов. Время от времени попадаются кучки хижин с маленькими глинобитными овчарнями. Далекие стада бродят в пустоши в поисках пучка травы или дикого чертополоха, забытого людьми. По бескрайнему бирюзовому небу плывут белые облака. То ветер тянет их, словно простыни, то они, раздуваясь, скачут по широкому горизонту. Кажется, будто они касаются желтой земли, почти выходят из ее недр, чтобы лениво подняться в бесконечность.

Это неистовое скопление переменчивых, клубящихся облаков предвещает песчаную бурю, которая действительно настигает нас сразу за лунной деревней Вуланхада, на розоватом краю пустыни. Внезапный желтый вихрь окутывает пейзаж золотистой пылью. Все вокруг кажется размытым, мимолетным, призрачным, будто увиденным глазами пьяницы. Облака, еще мгновение назад белоснежные, становятся желтыми, как взбитый гоголь-моголь. Караваны движутся подобно бесшумным теням, верблюды сутулятся, высоко задрав морды, не обращая внимания на пыль, слепящую ноздри и людей в шерстяных плащах. Бактрианы величественно шагают посреди бури, словно погруженные в свою стихию, и кажутся почти счастливыми. Их колышущиеся силуэты едва различимы в тусклом свете солнца – ленивого, торжественного, непременно азиатского.

Желтый цвет, окутавший все вокруг, ощущается легким шелестом песка, бьющегося в окна. Песчинки проникают сквозь щели и оседают повсюду тонкой вуалью. Вдали, в золотистых сумерках, проплывают деревни, укрытые за стенами и перегородками. Несколько мужественных бородатых мужчин стоят вдоль железной дороги, наблюдая, как поезд внезапно выныривает из пыльной завесы и тут же исчезает в вихре, бесполезно бушующем над пустынным горизонтом.

Небо и земля равнодушны к колдовской ярости ветра, а опаловая атмосфера убаюкивает душу, напоминая мне о тихих туманных днях в долине По. Монгольские проводницы достают из шкафов электрические пылесосы и принимаются очищать вагон от надоедливой пыли. Я чувствую, как она хрустит на зубах, жжет глаза, и вдыхаю ее сухой, мучнистый запах. Запах пустыни. Стоит буре утихнуть, как пейзаж внезапно снова обретает яркость, хоть солнце уже клонится к закату.

Пески Гоби окрашиваются в нежно-розовый цвет, ветер сминает их в мелкие фиолетовые волны, словно дно моря. В пустом, безмятежном горизонте скрыт символ, ожидающий разгадки: возможно, это тайна бесконечности.

Закат взрывается роскошными охристыми драпировками, полыхает сиянием имперских шелков, насыщенным янтарно-желтым, разбавленным ослепительно-серным солнцем. Это апофеоз небытия, сверкающего на дне древнего океана. Эрлянь заявляет о себе жалкими лачугами, наполовину утонувшими в песках, и длинными дымящими трубами. Он напоминает караван, остановившийся на ночлег среди высоковольтных опор и мощных радиостанций. Можно сказать, что это передовой форпост на границе. Здесь заканчивается Китай.

Уже половина девятого, а свет все еще торжественный, рассеянный солнцем, которое, кажется, зависло в воздухе. Дымчато-желтый цвет, окутывающий границу, производит трагическое впечатление, словно это тыл военного поста, где только что отгремела битва. Таможенники и полицейские выстраиваются в очередь на тротуаре.

Поезд останавливается с визгом тормозов и неизбежной суматохой. Паспорта сданы, проверка багажа проходит быстро. Тунисский торговец раздражен тем, что его разбудили посреди глубокого сна. Он выглядывает из своего купе, завернувшись в простыни, и хриплым голосом спрашивает, все ли мы еще в Китае. Да, мы по-прежнему в Китае, но на границе, – объясняет ему женщина.

– Encore en Chine? Chine de merde![219] – зевает он с отвращением.

Нужно выходить, ждать два часа, но он шумно отказывается. Маленькая китаянка-полицейский настойчиво уговаривает его остаться, но дает понять, что до отправления он будет заперт в своем купе.

– Moi? Fermé moi? Avec la clef?[220] – кричит разгневанный здоровяк. – Еще не родился тот, кто запрет меня в гребаном купе! En plus en Chine![221]

Я выхожу, не зная, чем все закончится. Угольный локомотив тянет вагоны, ведя состав к ангару, где тележки будут заменены из-за отличающейся ширины монгольской колеи. Слышу, как разглагольствует тунисец, но мощный свист поезда перекрывает его голос.

Станция Эрлянь выглядит внушительно, но ничем не отличается от любой другой китайской станции. В просторном зале ожидания царит суматоха, окутанная сизым дымом. Пассажиры ринулись в единственный маленький магазинчик, запасаясь консервами и напитками. Понимая, что после Эрляня с едой будет туго, я тоже покупаю две большие пачки печенья.

Группы китайцев расположились прямо на полу, поедая свои припасы и попивая газировку. Таможенники и полицейские с опаской прохаживаются вокруг, почесываясь и сплевывая. В одном из углов выделяется группа монголов в грязных туниках и кожаных сапогах. Это пастухи, тайком пересекшие границу, чтобы вернуть отбившееся стадо. Их продержали неделю на допросах, и теперь они впервые возвращаются на поезде. Напуганные, но старающиеся не показывать этого, они смотрят на китайцев с нескрываемым презрением.

– А что с овцами? – интересуюсь я у таможенницы, которая на достаточно хорошем английском объясняет мне ситуацию.

– О, они уже вернулись в Монголию на поезде. Мы действовали очень быстро, даже не успели их допросить, – со смехом отвечает она.

Осмелюсь заметить, что неделя допросов кажется мне чрезмерной, намеренно провоцируя ее.

– Вовсе нет, нам нужно было убедиться, что под этой дикой одеждой не прячутся шпионы.

– Шпионы? А за чем шпионить в пустыне? Не думаете же вы, что я поверю в такую чушь.

Таможенница строго смотрит на меня прищуренными глазами, на мгновение задумывается, а потом восклицает:

– Вам не понять. Монголы – воры и лжецы. Больше шестидесяти лет они работали шпионами на русских. Неужели вы думаете, они изменились только потому, что русские заключили с нами мир? Нет, господин, монголы по-прежнему остаются ворами и шпионами.

Я перевожу взгляд на жалких людей в грязных туниках, скорчившихся в углу. Они представляются мне скорее несчастными, обреченными на жизнь в аду Гоби, чем оплачиваемыми шпионами. Но ненависть в этих краях, тысячелетняя ненависть, разделяющая монголов и китайцев, как кошек и собак, не поддается искоренению. Достаточно посмотреть, как они глядят друг на друга исподлобья, будто выслеживая, чтобы понять истинные чувства, которые движут этими народами.

Ночь миновала, и мы вновь отправляемся в путь. С вокзальных динамиков льется меланхоличная музыка. Полицейские и таможенники, выстроившись в ряд на перроне, стоят настороже. Поезд медленно трогается с места под звуки этой музыки, переходящей в почти маршевые аккорды. Это прощание.

Крупный тунисец спит, а его спутница подходит к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ночное небо усыпано звездами. Проехав немного, поезд останавливается. Вокруг простирается голубая пустыня, вдали мерцают редкие огни. Я выглядываю и вижу каменную арку, своего рода триумфальные ворота, под которыми проезжает наш состав. Это граница между Китаем и Монголией, освещенная двумя прожекторами.

Еще один перегон в темноте, и мы вновь останавливаемся. Станция Замын-Ууд почти безлюдна, она напоминает горную церквушку с приземистой колокольней. Мы не выходим, монгольские полицейские и таможенники поднимаются в вагоны и начинают обыск, откручивают потолочные панели, заглядывают внутрь с фонарями. Они тщательно осматривают каждый уголок, проверяют багаж, проходя мимо пассажиров. От них исходит запах творога и прогорклого масла. Их лица кажутся суровыми, опаленными иным солнцем.

Первое, что бросается в глаза в Монголии, – это резкая смена запахов. Китайские солдаты выглядели скромно, одетые в зеленый хлопок и кроссовки, совсем не по-военному, с нескрываемым любопытством; монгольские же сразу показались грозными в шерстяных мундирах цвета гаванской сигары, с аккуратно уложенными патронташами на голове, в жестких, начищенных до блеска сапогах. Разница между китайцами и монголами кроется в этом непосредственном различии жизненного уклада, темперамента. Первые – бледные, вторые – смуглые. Даже походка выдает нрав разных народов: плавная у китайцев, жесткая и уверенная у монголов. Неудержимое любопытство первых сменяется угрюмой сдержанностью вторых. Всего несколько километров пустыни – и мир меняется, почти переворачивается с ног на голову.

Остаток ночи поезд продолжает свой путь в атмосфере таинственности, освещаемый лишь ослепительным светом звезд. С рассветом Гоби раскрывает свою завораживающую пустоту. Это похоже на плавание по морю, где дюны напоминают волны, бескрайние просторы океана с далеким горизонтом. Небольшие стада газелей проносятся мимо, поднимая облака розовой пыли, вдали от железной дороги пасутся верблюды, зависнув между песком и небом в неспешном движении к абсолютной пустоте. Хищные птицы беспорядочно кружат в вышине, обожженные солнцем кости усеивают путь вдоль рельсов. Среди них выделяются блестящие черепа овец с глубокими глазницами. Изнуренные зимним холодом или измученные летней жаждой, тысячи животных приходят умирать вдоль железной дороги, возможно, привлеченные поездом, последней неосознанной надеждой, ведомые инстинктом поиска человека.

Ослепительная желтизна пастбищ контрастирует с насыщенной синевой неба. Древнее морское дно обнажает свою впечатляющую наготу, мягко вздымаясь волнообразными вздохами. И больше ничего. Тунисский торговец просыпается и выходит на улицу, смачно позевывая. Он разминает свои толстые и тяжелые конечности, затем поворачивается к своей женщине и требует завтрак. Узнав, что до самого Улан-Батора он останется без еды, торговец приходит в ярость. Вагона-ресторана нет, и она тоже не позаботилась о еде. Я предлагаю ему половину пачки китайского печенья, купленного вчера вечером в Эрляне. Он смотрит на меня с насмешливым презрением и брезгливо отмахивается: «Тьфу, китайское печенье! Какая мерзость!»

Я весело смеюсь и с удовольствием ем печенье, пока через окно в вагон врывается ледяной воздух. Тунисец смотрит на меня с едва скрываемой жадностью, будто готов съесть целого козленка, запеченного с ароматными травами пустыни. Я хотел бы сказать ему об этом, но, поскольку он снова начал ругать бедную женщину, я молчу и наслаждаюсь слегка пахучим соевым печеньем – единственным топливом до Улан-Батора.

Внезапно, словно из театральных кулис, из коридора вагона появляется монгол с корзиной провизии, йогуртом и вареной бараниной.

– Я все куплю! – ликующе восклицает здоровяк, мгновенно оживившийся при виде спасительной еды, но монгол не принимает ни китайские деньги, ни доллары, ни рубли. Завязывается ожесточенный спор, в который лениво вмешивается рыжеволосая спутница тунисца, явно измотанная путешествием и постоянными перепалками. Раздраженный мужчина отталкивает ее, и она падает на неубранную кровать, оставаясь неподвижной до самого прибытия.

– Я голоден! – угрожающе рычит тунисец, дергая за корзину монгола, который в ответ еще громче кричит на своем языке. В конце концов они приходят к соглашению, и монгол один за другим достает доллары из своего могучего живота, словно вытаскивая их из копилки, но на самом деле это, должно быть, кошелек, привязанный на шее и лежащий на животе. Он коротко кланяется мне и удаляется доедать свой скромный обед.

Миновав Чойр с неожиданно синими горами, на удивление низкими, как в пустыне, и тут же поглощенными горизонтом, поезд движется по бесплодным плато, усеянным белыми юртами среди золотых пастбищ. Несколько всадников гонят стада в мучительном безмолвии.

Пассажиры спят, заперевшись в купе, и я злюсь на них за то, что они упускают ощущение возвышенной пустоты, первозданности земли и неба, в которой человек – лишь одинокая случайность, зримая и незримая, затерянная в безбрежности, простирающейся под ногами и над головой.

Сон наступает, но мои глаза все еще жадно вглядываются в эту пустоту, наполняющую меня доселе неведомыми ощущениями. Синий и желтый цвета головокружительно вливаются в мой разум, проясняя понятие, которое раньше было за гранью моего воображения – бесконечность, повторяющаяся, увеличивающаяся, растягивающаяся, перекрывающаяся, кричащая в оглушающем пространстве тишины, на временном горизонте, раскрывающем все новые и новые равные бесконечные дали.

Я уверен, что со стороны этот поезд, карабкающийся по пустынным плоскогорьям, нарушает торжественность и незыблемость стихий. Неужели это Монголия?

Какое прекрасное, необыкновенное открытие, сделанное из грязного окна поезда, стремящегося к недостижимой, возможно, несуществующей точке, к идее, носящей загадочное название таинственного города, едва обозначенного на картах, города, через который не проезжают, а должны достичь, пересекая пустыню столь возвышенной пустоты.

Они продолжают спать, а я остаюсь висеть на окне, ослепленный солнцем, обжигающим мою кожу. Желтый и голубой – две бесконечные ленты, разворачивающиеся волнистым узором земли и неба. Часы проходят, поглощенные этой безбрежной тоской по пустоте. Лишь настойчивая воля к путешествию, осознание того, что физически пересечь нематериальную абстракцию земли и неба – значит добраться до конечной цели.

И вот, в разгар солнечного дня, преодолев череду крутых поворотов, виляя то вправо, то влево среди буйной желтизны плоскогорий, поезд въезжает в поле зрения белого города, заявляющего о себе стаями юрт, укрывшихся за родовыми частоколами. Улан-Батор внезапно возникает за последним поворотом, в чистом воздухе, овеваемом бескрайним небом. Расположенный в долине реки Туул, голубой лентой вьющейся меж тополиных рощ, его здания теснятся в центре, словно сбившись в тупике. Вокруг – лагерь дымящихся юрт, приютившихся на склонах окружающих гор, будто огромное стадо остановилось на ночлег.

Таков Улан-Батор в моем восприятии – город, который, словно путник, идет по пустыне и пастбищам, а добравшись сюда, внезапно останавливается, чтобы перевести дух в незнакомом месте, посреди гор, избиваемых безжалостным солнцем и яростными ветрами. Я наблюдаю за приближением города, но громоздкий тунисец портит мне встречу с Улан-Батором. Он так доволен едой и сном, что включает свой транзистор, из которого доносится заунывная и неуместная арабская музыка. С хитрой улыбкой он объясняет мне, что в каждый неверный город, где ступает его нога, он приносит «голос Пророка», сопровождаемый священными литаниями. Сказав это, он увеличивает громкость своего устройства, наполняя вагон дребезжащими звуками. Его женщина отворачивается от него и смотрит на меня с раскаянием, жестом покорности молча прося прощения за назойливость своего спутника. Я не скрываю своего раздражения, но тут он хватает меня за руку и торжественно заявляет, что не намерен продолжать путь в Москву. Несмотря на отсутствие визы, он решает остаться в Улан-Баторе, в дешевой гостинице: ему понравилась вареная баранина, напомнившая о магрибской кухне, и он понял, что за небольшие деньги сможет побаловать себя респектабельным отдыхом с мадам. Значит, я встречу его еще?

От старой Урги почти ничего не осталось. Эта древняя столица Монголии, священный город ламаизма и резиденция Живого Будды, была безжалостно стерта с лица земли мрачным коммунистическим режимом диктатора Хорлоогийна Чойбалсана[222] и его зловещего преемника Юмжагийна Цеденбала[223] – двух кровожадных тиранов, которые держали Монголию в железных тисках на протяжении шестидесяти лет. Сегодня Улан-Батор, Красный герой, названный так в 1923 году в честь Сухэ-Батора, Красного Топора, революционного пастуха, отделившего Монголию от Китая, – это город, который кажется болезненно изуродованным. Старая карта Урги свидетельствует о разрушениях, кульминацией которых стал 1937 год, когда Сталин[224] «посоветовал» уничтожить все храмы и любую историческую память, связанную с легендой о Чингисхане. Из более чем ста разрушенных или сожженных монастырей осталось только два: Гандан на западном холме и монастырь Чойжин-ламын-сумэ у большой эспланады площади Сухэ-Батора, пустынный и тревожный своей безлюдностью.

Одиночество прерий

Мое первое знакомство с Монголией – правда, «внутренней», китайской – произошло в начале 1980-х годов, когда поездка на поезде в Улан-Батор была невозможна, более того, запрещена. Поэтому я решил лететь в Хух-Хото[225], а оттуда на джипе отправиться в прерии, где душу приобщают к таинству тишины, к почти молитвенному состоянию уединения.

Прерия невероятно красива. Бескрайние пустоты, оживленные дуновением ветра. Одинокие стада лошадей, черные точки, застывшие между золотисто-желтым и яростно-синим небом. Шерстистые верблюды терпеливо ищут пищу среди колючих трав, в их печальных глазах – многовековая покорность судьбе. Они молча бредут под небосводом невидимого бирюзового оттенка. Кажется, будто они вот-вот изнемогут от зноя, подняв головы к небу.

Я добрался сюда почти двухчасовым перелетом на винтовом самолете из Пекина. Монголия начинается сразу за этим бесконечным шрамом – шеститысячекилометровой полосой серых камней, бесполезным бастионом на горных хребтах, призванным остановить орды захватчиков: Великой Китайской стеной. География, увиденная с высоты, поучительна, она помогает понять ход истории.

Уже пять часов мы едем по лунному ландшафту на джипе. Мы первые иностранцы, которым разрешили въехать в этот великий засекреченный регион. По крайней мере, за последние полвека. Приземлившись в Хух-Хото, сразу ощущаешь другой воздух. Пекин, возможно, расположен не дальше от него, чем Венеция от Рима, но кажется, будто он находится на другом краю света. Здесь расстояния измеряются уже не в километрах, а в часах пути. А Хух-Хото, столица Внутренней Монголии, живет в первом году эпохи контактов с внешним миром: 1980-м.

Монгольское название города звучит насмешкой над окружающей пустотой: «зеленый город». Именно так переводится «Хух-Хото». Китайцы нарекли его Гуйсуй, и он стал крепостью династии Мин на земле варваров. «Зеленый город» по-своему забавен. Огромные тополиные насаждения отчаянно пытаются защитить его от ледяных ветров Гоби. Песок проникает повсюду, им дышишь, словно воздухом, ботинки скрипят при ходьбе. Зелень здесь скорее мечта, чем реальность, но стоит бросить взгляд на окрестные горы, и понимаешь, что Хух-Хото действительно «очень зеленый». Они похожи на спины лежащих слонов. Коричневые, бежизненные, без единого деревца. Ничего. И все же местные жители упорно возделывают песчаные поля, собирая урожаи капусты, кольраби, лука-порея, цикория, моркови, картофеля. Всего, что только может здесь вырасти.

В очень короткое лето прерии превращаются в зеленую гриву, колышущуюся на ветру. Волнующееся море, усыпанное цветами. Но длится это меньше двух месяцев, а потом все заканчивается. Зима – это непрерывный монотонный вой ветра. Слишком холодно даже для снега. Только пыль. В январе температура опускается до минус 45 градусов.

Мой гид сообщает, что весна здесь, напротив, «мягкая»: днем два градуса тепла, а ночью минус десять. Но он добавляет, что климат здесь очень сухой, поэтому холод не ощущается так сильно. А мы тем временем стучим зубами. По календарю до зимы еще далеко, но мы молимся, чтобы отопление не отключили.

Окрестности Хух-Хото – это вересковые пустоши. В апреле деревья еще голые, листья появятся лишь в июне, а в октябре они уже снова опадают. Мы сворачиваем со степной дороги в долину, где крестьяне заняты вспашкой и «взбиванием» проса. Они рассыпают зерно по дороге, и грузовики молотят его, проезжая снова и снова бесчисленное количество раз в течение дня. После каждого обмолота крестьяне спешат собрать семена в сита: ветер отделяет их от последней соломинки и от песка. Еще несколько километров асфальта, а затем только колеи посреди бескрайнего холмистого ландшафта. Когда и они заканчиваются, приходится «маршировать» по каменистым руслам рек. Вода течет здесь лишь летом, во время дождей. Все пространство – это бесконечная тряска, медленная тряска.

Перед Вучуанем с его домами из камня и глины, с трубой цементного завода и черными поросятами, рыскающими по улицам и дерущимися с курами, мы проезжаем горный массив Инь. Монгольский гид запрещает нам его фотографировать, потому что «это важные военные опорные пункты». За массивом дорога раздваивается. Оба пути ведут на высокогорные пастбища в направлении монгольского Улан-Батора. Здесь до границы всего 300 километров – смехотворное расстояние по китайским масштабам. Но мы держим путь на север, к последней «бригаде» пастухов, в шестидесяти километрах за Сизивангом, который монголы по-прежнему называют старым именем Дорбод.

Здесь нет ни деревьев, ни цветов. В деревню въезжаем по пыльной дороге. По обе стороны, словно в вестернах, тянутся два ряда каменных и деревянных домов. К столбам привязаны лошади, у трактиров толпятся возчики, потягивая горячий чай с козьим молоком. Красивые дети зовут всех обратно на дорогу. Там мы выходим из нашего джипа, затерявшегося на краю бескрайней прерии, и пробираемся сквозь толпу, высыпавшую навстречу, поднимая пыль и удивленно хихикая. Самые смелые мальчишки трогают нашу одежду, словно желая убедиться, что мы не видение, а настоящие люди, проделавшие путь сюда с далекого чудесного Запада. В стороне стоят ремесленники: кузнецы, гадалки, продавцы чая и свежего хлеба. В тавернах (можно ли их так называть?), вернее, в прокуренных барах, на пороге остается лишь официант, тоже глядящий на нас с удивлением.

«Ни хао? Ни хао?» – почти хором обращаются к нам люди. Это может означать «здравствуйте» или «как поживаете?».

Наш монгольский гид пытается объяснить самым любопытным, что мы – итальянцы. Да, но где, черт возьми, находится Италия? В какой далекой части Китая? Может быть, там, где на западе заканчивается Великая стена?

После посещения школы, где все ученики одеты в шелковые дилы – характерные монгольские туники до икр, стянутые на бедрах шелковым поясом другого цвета, с кожаными сапогами до колен, надетыми на воланы под туниками, и после аплодисментов певцу во дворе, пожелавшего нам доброго пути, мы снова запрыгиваем на заднее сиденье джипа для последнего авантюрного рывка к далеким пастбищам.

В залитых солнцем и продуваемых ветрами долинах виднеются маленькие деревушки фермеров-пастухов. Последние. Дальше будут только пастухи. Вот и последние дома из песка и глины с соломенными крышами, даже дворы огорожены глиняными стенами, и из глины же дымят трубы. Перед мужскими жилищами стоят другие небольшие круглые постройки из земли – это овчарни. А рядом круглые силосные ямы для сена, когда оно еще не разложено на крыше слой за слоем, образуя мягкий колпак, защищающий от мороза.

И наконец, торжественная прерия, бесконечный пейзаж, какой бывает только в кошмарах. Часы проходят без сюрпризов и признаков жизни. По крайней мере так кажется. Это всего лишь необъятный фиолетовый горизонт. В конце этого горизонта мир вполне мог бы закончиться. И это было бы даже логично. Предсказуемо. Пустота вызывает чувство смешанной тоски. Небо и земля. И больше ничего. И мы теряемся в этом безлюдье, где ветер танцует в унисон с тишиной и где трудно определить расстояние на глаз. Вон те маленькие холмы, наверное, километрах в десяти? Нет, – смеется гид, – больше шестидесяти, и объясняет, что это обман чистого воздуха на высоте 1600 метров и абсолютное отсутствие точки отсчета. Я остаюсь практически безмолвен. Хоть бы дерево какое встретилось, но нет. Ничего.

И тогда, внутри этой огромной пустоты, понимаешь, как эти отчаянные люди решили однажды спуститься в долину, грабя и убивая всех на своем пути. Прерия – великая школа выживания. В наших краях говорили, что эти ужасные варвары пришли из Глубокого Тартара, места столь же страшного, как ад. В начале XIII века они забрались так далеко, что достигли ворот Вены, наводя ужас на христианский мир.

«Монголы, – писал Лев Нарбонский[226] епископу Бордо в том мрачном веке, – это бесчеловечные люди, чей закон – беззаконие, они – гнев и орудие божественной кары; они опустошают огромные земли, передвигаясь подобно зверям и истребляя железом и огнем все на своем пути». И в заключение он сказал: «Они союзники Антихриста».

Не менее свирепыми, согласно мнению летописцев того времени, были и женщины. Священник и историк Фома Сплитский (1200–1268 годы, священник, историк, далматинский летописец) утверждал, что они проявляли особую жестокость по отношению к девушкам. Стоило им заметить красавицу, как тут же обнажались сабли, и несчастная погибала. Тех же, кого они считали пригодными для услужения, уродовали, нанося шрамы на лица и обрезая носы, а затем отправляли в рабство.

Однако эти ужасающие описания контрастируют с более объективными свидетельствами редких западных путешественников, которым посчастливилось пересечь эти земли в те годы. Все они восхваляли великолепную организацию монгольского государства, мудрое правление ханов и честность простых людей.

Францисканский монах Иоанн де Плано Карпини, посланный папой Иннокентием IV в 1242 году с визитом к Великому хану, писал, что «тартары гораздо более послушны своим начальникам, чем другие народы мира, редко спорят на словах и никогда не доходят до драки. Войны, стычки и увечья среди них неизвестны». Сам Марко Поло несколько десятилетий спустя отмечал, что Хубилай-хан повелел раздавать зерно и другие припасы всем бедным семьям, особенно многодетным.

А что же сейчас? Даже в Монголии время не стоит на месте. И все же, оказавшись в уютных войлочных юртах пастушеской бригады – цели нашего путешествия, убеждаешься, что некоторые средневековые описания по-прежнему актуальны. Юрта, или гэр, строится так же, как и в былые времена: переплетение разноцветных деревянных реек образует круглый каркас, покрытый войлоком. Внутри, как и тогда, на деревянном полу лежат ковры, посередине стоит железная печь, а постели набиты сырой шерстью и мехами. Единственный предмет мебели – ярко раскрашенный сундук для одежды.

И вот я, словно перенесшись на три, пять, семь веков назад, сижу в кругу своих спутников перед низкими столиками с прокисшим чаем и мисочками, полными прогорклого масла и пшена, слушая новости от бригадира. До ближайшего города более ста километров, до границы – столько же, и так проходит каждый день: кто-то отправляется проверять табуны лошадей или верблюдов, кто-то пасет стада овец и коз, кто-то собирает навоз, который зимой будет единственным топливом в безлесной степи.

До 1949 года этим уездом правила княжеская семья, на протяжении двадцати трех поколений ведущая род от брата великого монгольского императора Чингисхана, на печати которого была выгравирована повелительная фраза: «Бог на небе, Хаган[227] – власть Бога на земле. Так он назначает императора человечества».

Другая дорога ведет в Улантугар – деревню XVIII века, сохранившую свой облик до наших дней. Здесь стоит дом, в котором когда-то жил местный дворянин, теперь превращенный в неказистую столовую с четырьмя большими круглыми столами. По другую сторону двора расположен такой же маленький павильон, а по бокам – еще два здания, некогда служившие домами для наложниц и родственников. С северной стороны примостились две скромные лачуги, ныне используемые как кухни и хозяйственные постройки. Все огорожено стенами. За ними сразу открывается просторный двор, в центре которого возвышается храм лам. Вокруг простирается бескрайняя желтая прерия. Закат наступает неспешно, но ледяной вечер врывается внезапно. В вышине белеет луна, а над далеким горизонтом разворачивается великолепное звездное буйство.

Здесь угощают знаменитым «монгольским горшком»: каждый окунает в кипящий на углях в латунной супнице посреди стола бульон кусочки мяса, овощи, сушеные сыры и загадочные ягоды. Все едят вместе, черпая из общего котла. Электричества нет, трапеза проходит при свечах.

Спать в палатке – это нечто особенное. Тишина прерии столь же таинственна, как и ночь со всеми ее звездами. В четыре утра начинает греметь пушка. «Буумм!» – и палатка содрогается. Канонада заунывная, непрерывная, с интервалом в несколько минут. Чугунные печки погасли, и в палатке становится невыносимо холодно. А пушка все продолжает стрелять. Гид переходит от палатки к палатке, успокаивая нас: «Это всего лишь военные учения, а не война».

Пушечная стрельба не стихает до самого рассвета. Тогда солнце расцветает, словно огромная азалия, и из темноты проступают ласточкины крыши Улантугара, сверкает эмаль храмов, а в закрытых залах смеются огромные золотые деревянные Будды.

Тибет

Лхаса, на краю небес

Аэропорт расположен на правом берегу Брахмапутры, которая здесь, в Тибете, зовется Цангпо[228]. Когда самолет снижается меж заснеженных вершин, слегка кружится голова, и невольно задумываешься, где же удастся приземлиться. И вдруг появляется река, чье русло прерывает горы зелеными лугами и ивами. Дорога в Лхасу[229] петляет вдоль нее, пролегая через лунные пейзажи меж пиков и нависающих валунов. Китайцы построили ее в 1950-х годах, и это классическая горная дорога, с трамплинами и выбоинами. Удивляет мягкая зелень долины, усеянной маленькими бункерами с развевающимися на ветру флажками на трубах. Это дома фермеров, обнесенные стенами и похожие на крепости. На белом фоне извести бросаются в глаза черные «пиццы» – не что иное, как навоз яков, выложенный на просушку до зимы.

На высоте 3700 метров прекрасно произрастают ивы и тополя, колосятся пшеничные и ячменные поля, зеленеют капустные огороды. Именно широта благоволит растительности, немыслимой на таких высотах в иных местах.

Удивление быстро находит объяснение. Лхаса расположена на 30-й параллели, той же, что Басра, Каир и Новый Орлеан: так что с точки зрения экологии южный Тибет лежит в тропике Рака[230]. Поэтому даже зимой, даже при пятнадцатиградусном морозе, лучи, бьющие в оконные стекла, согревают дома.

Спустя два часа езды от Гонггара, где находится аэропорт, окраина Лхасы возвещает о себе густым дымом цементного завода, который, к счастью, скрылся за отрогом скалы и не портит вид дворца Далай-ламы – Поталы. Окружающая его корона голубых гор рисует место поистине божественное, излучающее глубокую духовность и в то же время волшебство. Чем дальше погружаешься во временные измерения, тем сильнее ощущаешь, что Лхаса с ее чудом уцелевшими монастырями – это великое духовное пристанище: чувство, возникающее после столкновения с насильственной урбанизацией, навязанной китайцами.

Но так и должно быть: вечность Тибета заключается в понимании, а не в созерцании. С одной стороны – стремление китайцев строить, развивать и вывести этот народ из глубокого средневековья; с другой – благочестивое сопротивление, присущей местным традициям, расе и духу, потребность в религии, а не в электричестве, вера в божественное, вечное питание без бедного мяса, покрытого болячками и грязными тряпками, и, тем более, без фастфуда или консервов, которые, хоть и вкусны, питательны и богаты белком, но лишены веры. Стремление тибетцев к духовности высечено на камне: «Ом мани падме хум» – священная молитва, перемалываемая в мельницах, которые вращает каждый верующий, шепча и призывая высшую карму в следующей жизни, стремясь достичь тихого блаженства Нирваны.

Эта молитва также высечена на камнях Поталы, на древесине храма Джокханг, на золоте пинаклей[231], на монахах, карабкающихся по скалистым склонам гор. И на прекрасных домах Баркора, рынка вокруг Джокханга. Это красивые дома с большими окнами, обрамленными черной краской, пестрящие цветами, с горшками, полными тибетской герани, на подоконниках, и веселой суетой людей с четками в руках.

Лхаса! Лхаса! Мистическая остановка среди голых гор, праздник людей, верящих в сверхчеловеческий труд, в международные паломничества. Каждая семья несет кувшин масла для подношения на алтари, за ними следуют стада черных яков на буксире, будто для путешествия без конкретной цели, кроме как навстречу возвышенному духу в зеленой долине Святого города.

Прибыв в святилище Джокханг, набожная толпа опускается на колени, припадая к мостовой. Крупные камни отполированы до блеска веками скользящими по ним телами. Скандирующие монахи приглашают преподнести в дар масло и, постукивая чашами о землю, напоминают, что им тоже нужны средства для выживания.

Маленький мальчик смотрит на меня недоумевающим взглядом, но, возможно, это скорее от усталости после долгого пути, чем от удивления при виде незнакомца. Двадцать шесть дней он шел со своими благочестивыми родителями, братьями и родственниками. Он прибыл для паломничества в Священный город из далекого высокогорья Цинхай, мистической страны неприступных храмов. Ему всего одиннадцать, а он уже несет бремя реинкарнации: в прошлой жизни он был святым ламой из Лхасы.

По обеим сторонам площади перед храмом верующие набивают каменные печи можжевеловыми веточками. Легкий ароматный дым поднимается к золотым вершинам Джокханга, а маленький перерожденец восторженно наблюдает за ним, произнося магическую мантру: «Ом мани падме хум», «Славься, драгоценность в цветке лотоса». На нем коричневая ряса послушника с желтой шелковой накидкой – знак возвышения его кармы, духовности, накопленной за череду перерождений. В непроницаемой черноте его глаз я вижу бездонную веру его народа, меня словно затягивает этот взгляд без определенного выражения, одновременно наполненный и пустой. Когда он оборачивается, меня поражает драгоценный ковчег из серебра и золота, который покоится у него на плече, а во время ходьбы кукольно покачивается за спиной.

Молящиеся переползают через камни – это обряд очищения, исполнение обета. Во внутреннем дворе, где яркий солнечный свет рисует ослепительный квадрат, взгляд скользит по вотивным чашам, в которых плещется масло яка. Благочестивая толпа, поскрипывая четками и вращая молитвенные мельницы, продвигается в полумрак, оставляя за собой шлейф едких, тошнотворных запахов. Они поклоняются загадочным божествам, излучающим золотой свет в мрачном блеске часовен. Везде царит грязь, демонстрируемая с невинным блаженством, лишь зубы сверкают белизной. Вдоль священного пути слои исторической грязи напоминают черный липкий ковер. Густое, желтое масло яка – самое ценное дарение, оно украшает храм вместе с нарядами верующих, не замечающих окружающую грязь.

После жестоких репрессий и огромного политического и военного давления Тибет вновь полностью посвятил себя исполнению своей веры. Теперь китайское правительство даже поддерживает сохранение традиций и обычаев. В монастырях послушники и ламы спрашивают меня, не могу ли я предоставить им фотографии Далай-ламы для распространения. Считающийся «врагом» пекинского правительства, «Его Святейшество» Тензин Гьятцо[232], 14-я реинкарнация бодхисаттвы Ченрезига, ученика Будды, олицетворяющего добродетель Сострадания, находится в изгнании в Индии, а его «священные фотографии» запрещены. Он бежал из своего дворца Потала мартовской ночью 1959 года после провала восстания против китайского военного гарнизона. С тех пор он провозгласил независимость Тибета, который является автономным регионом Китайской Народной Республики.

Проблема отнюдь не проста: с одной стороны, есть свидетельства существования нации (тибетской), явно отличающейся от китайской: язык, обычаи, религия, архитектура, кухня. А в прошлом еще и независимость, то есть существование королевства, пусть и с ограниченным суверенитетом, подчиненного сначала монголам, а затем китайцам.

Если заглянуть хотя бы на семьсот лет назад, то Тибет, который посетил Марко Поло, был провинцией, подвластной Великому Хану. Связь с Поднебесной возникла в VII веке, когда китайская принцесса Вэнь Чэн вышла замуж за короля Сонгцена Гампо[233]: в храме Джокханг до сих пор стоит двуязычная стела с датой 823 года, когда между китайским императором эпохи Тан и тибетским королем Ралпачаном[234] был заключен договор о единстве.

На протяжении многих веков Китай осуществлял свою власть над Тибетом, при этом уважая религиозные свободы его жителей. В XVIII веке император Цяньлун наладил очень тесные отношения с Далай-ламой, даже убедив его посетить Пекин. Ни династии Мин и Маньчжуров, ни республиканцы – сначала Сунь Ятсен, а затем Чан Кайши – не отказывались от суверенитета Китая над Тибетом.

Приезжающий в Тибет, даже если он мало знаком с историей, не может не заметить жестокий дуализм: суровая красота (непривычная для наших глаз, если не сказать абсурдная) застывшего средневековья или уродство (удобное для нас, но и для многих тибетцев) так называемой современной цивилизации.

Китайцы проложили электричество в Лхасу в 1955 году, но не везде. Что выбрать: лампочку или масляную лампу? Турист, несомненно, выберет последнюю: более авантюрную и романтичную, но тибетцы, которых я спрашивал, со смехом говорили, что, конечно, предпочитают электрическую лампочку со всеми ее преимуществами, включая отопление в долгую зиму. А еще электрический ток ламы принесли в храмы и монастыри, оставив романтическое пламя в качестве дорогой дани на алтарях.

Никто, кроме монаха, встреченного мной в летнем дворце Норбулинка, не говорил со мной о независимости или свободе. Если кто-то и размышляет на эту тему, что весьма вероятно, то это, несомненно, представители старшего поколения. Это не китайская пропаганда, а неизбежное следствие того, что подавляющее большинство людей, бывших крепостными в старом рабовладельческом обществе, не тоскуют по прошлому. Молодежь же, даже в Тибете, устремлена в будущее, к новизне и процветанию, будучи вовлеченной в процесс модернизации, проводимой новым политическим курсом.

Поэтому на первый взгляд Тибет обманывает все предвзятые ожидания. Несовершенство новостей, сложность соотнесения их с реальностью, искажения, возникшие из-за двух разных точек зрения, оставляют место для недоумения. Все одновременно истинно и правдоподобно, но в равной степени ложно или полуправдиво.

Ущерб, нанесенный «красными гвардейцами» во время Культурной революции 1966–1970 годов, теперь усугубляется своеобразной реставрацией и консервацией. Почти все под запретом. Нельзя покупать «антиквариат» старше 1950 года. Нельзя приобретать ювелирные изделия, ведь они «являются частью народной культуры». Запрещено покупать «народные реликвии». Создается впечатление, что Тибет насильно превращают в огромную святыню своей традиционной культуры, которую внезапно с неестественным рвением взялись охранять китайско-тибетские таможенники и частично неумело реставрировать, порой в безвкусной манере.

За этим любопытно наблюдать, особенно, когда Тибет, кажется, вернулся к своему прошлому благодаря подлинному возрождению религиозной святости. Моя юная тибетская проводница, несмотря на свою полную синизацию и декларированный атеизм, перед симулякром Джово – статуей 12-летнего Будды Шакьямуни, проявила ту же преданность, что и паломники-пастухи из Цинхая. Я спрашиваю ее, только что оправившуюся от этого религиозного переживания:

– Так вы верите? Неправда, что вы верите только в коммунистическую партию?

Все еще тронутая религиозным чувством, с блестящими в отблесках пламени глазами, она отвечает лишь печальным кивком. И в этот миг в ее черных глазах отражается та же глубина, что и во взгляде маленького реинкарнатора, который у дверей святой часовни со взрослой серьезностью наблюдает за бурным потоком верующих.

Неверно утверждение, что Китай отнял Тибет у тибетцев. Даже если бы он этого захотел, сделать это было бы непросто из-за суровых условий жизни на высокогорном плато.

После того как было установлено, что тибетцы составляют три четверти населения, споры о прошлых репрессиях не утихают. Раны еще не зажили, и Далай-лама, находясь в изгнании в Дхарамсале (Индия) с 1959 года, продолжает свою политику борьбы за независимость.

Спустя более шестидесяти лет после бегства Далай-ламы «тибетский вопрос» по-прежнему актуален. В 2015 году неожиданным откровением стало признание Гьяло Тхондупа, второго старшего брата Его Святейшества, официального представителя и бывшего агента ЦРУ. Полное признание было опубликовано в книге «Лапшичник из Калимпонга. Нерассказанная история моей борьбы за Тибет», где он выражает сожаление о своей службе в американской разведке.

Широко известно и подтверждено документами, что второй брат Далай-ламы был тесно связан с ЦРУ. Однако лишь спустя сорок три года после его «отставки» в 1972 году, последовавшей за визитом президента Никсона[235] в Китай, стало известно о его раскаянии. Для китайцев никогда не бывает слишком поздно. В 1979 году он был принят в Пекине Дэн Сяопином в попытке договориться о возвращении Далай-ламы в Лхасу в качестве религиозного лидера, а не политического. В 1990‑е годы его поездки в Пекин были довольно частыми, но не привели к успеху, отчасти из-за отсутствия официального мандата от его высокопоставленного брата.

В беседах Гьяло Тхондуп казался скорее болтливым, нежели убедительным поборником реализма. К тому же, его прошлое на службе у американцев несколько подрывало его политический авторитет, хотя он поддерживал связь еще со времен Чан Кайши, когда учился в Нанкинском университете и часто бывал в доме генералиссимуса, особенно за ужином. В те времена почти не говорили о независимости Тибета – особого региона, который может быть сколь угодно обширным, но находится под суверенитетом Китая.

«Сотрудничество с ЦРУ стало самой большой ошибкой в моей жизни», – пишет Тхондуп в своей книге. Он рассказывает, что США обещали тибетским повстанцам освобождение от китайцев и независимость. «Мы получали разностороннюю помощь – и деньгами, и оружием». По его словам, партизаны проходили подготовку под руководством американских инструкторов – сначала в приграничных с Индией и Пакистаном районах, затем в непальском регионе Мустанг, куда их забрасывали на парашютах, а некоторое время спецотряды даже тренировались в Колорадо. Но, как отмечает Тхондуп, оружие не было американским, его производили в других странах – ЦРУ не хотело оставлять китайцам прямых доказательств участия США.

Действия в Тибете, в том числе нападения на военные объекты, целили в то, чтобы спровоцировать китайскую армию на карательные действия, результаты которых затем использовались бы в пропагандистских целях. Второй брат не находит покоя, чувствуя на себе тяжелый груз ответственности, что порождает у него глубокие угрызения совести. «Я молчал десятилетиями, но теперь хочу высказать правду, – заявляет Тхондуп на страницах, посвященных роли Вашингтона в трагической истории Тибета. – Слишком многие тибетцы пострадали из-за наших военных операций под эгидой ЦРУ».

Это явное и безапелляционное осуждение, возможно, даже с оттенком презрения, американского вмешательства в дела мира и огромного вреда, причиненного Тибету и его народу: кровавый конфликт с Китаем был неравной, отчаянной борьбой, унесшей столько жизней – не только тибетских, но и китайских. «Выиграли от этой напряженности и хаоса только Соединенные Штаты. А мне остались лишь страдания и боль».

«Далай-лама, которого мы почитаем как высшего духовного лидера Тибета, должен перестать нести чушь и быть политиком, разъезжающим по миру, – комментирует Дхондруп Доржие, тибетец и бывший заместитель представителя МИДа в Лхасе. – Мы не раз призывали его вернуться домой, возобновить религиозную деятельность в Потале, осознать, что бегство из Тибета было серьезной политической ошибкой – он оставил свой народ».

Если политики ждут его возвращения, то верующие молят о нем и ждут этого дня как истинной милости, как чуда всемогущего Будды. Его изображения уже не висят в каждом храме, в каждой часовне, в каждом монастыре. Народ по-прежнему почитает его, но отсутствие Далай-ламы ввергло ламаизм в глубокий кризис.

Вопрос о роли Далай-ламы в Тибете весьма сложен и требует очищения от политической риторики. Безумно считать, что Далай-лама совмещает функции теократического религиозного лидера и монарха, безраздельно властвующего над своим народом. Столь же немыслимо, чтобы Китай отказался от власти над Тибетом – регионом, который исторически был частью страны на протяжении более восьми веков.

Нечунг, старейший из ныне живущих тибетских оракулов, последовавший за Тензином Гьятцо в изгнание в Индию из монастыря Дрепунг, однажды намекнул, что реинкарнаций больше не будет. Это пророчество не огорчает китайцев, поскольку означает конец исторической роли «Великого океана святости».

Потала – в покоях Далай-ламы

Старый лама величественно восседает на истертом пороге монастыря. Закутанный в свою объемную коричневую шерстяную рясу, он обнажает руки и лицо одного цвета. И покрытые той же грязью. Маслянистая жирная кожа источает невыносимую вонь, как и его древнее одеяние. Моя юная тибетская переводчица признается, что ее народ не слишком жалует мытье, за исключением одной недели в году, когда им дозволено купаться в реках и ручьях. Это называется «купальной неделей». Но только не одежду – ее стирать нельзя. Старый лама неукоснительно следует этому предписанию. И, думается мне, он никогда не видел воды, даже в те священные дни начала сентября.

Над монастырем Дрепунг, расположенным в нескольких километрах к западу от Лхасы, большие белые облака кружатся в танце с орлами, оставляя в небе глубокие синие пропасти. Один из древнейших монастырей Тибета, Дрепунг пережил более полутысячи лет, оставаясь совершенно нетронутым в безмолвии своей святости. Это первая монашеская община в Тибете, некогда вмещавшая 7777 монахов. Ни одним больше, ни одним меньше. Точно так же, как в соседнем монастыре Сера на северо-востоке обитало 5555 человек. Тайна чисел и тибетская каббала. Сейчас здесь монахов совсем мало – всего 650. Монастырь был вновь заселен после реформ и периода долгого запустения, последовавшего за безумствами Культурной революции.

Колледжи, молитвенные комнаты, кухни, кельи – все, как в далеком прошлом. Рядом с дряхлыми старыми ламами, одолеваемыми недугами и превратностями судьбы, снуют веселые и жизнерадостные семинаристы, позабывшие о прошлом и вычеркнутые из настоящего. Они улыбаются и проявляют детское любопытство, привлеченные камерой и зачарованные экспонометром[236] – предметом заумным и загадочным.

Монахи пытаются завязать разговор, произнося несколько слов на английском, выученном в монастыре как единственном средстве общения с внешним миром. Италия, которая, вероятно, считается истинным раем лишь в Тибете, вызывает немедленную симпатию и живой интерес.

«Далай-лама был в Риме», – делится со мной послушник, более отважный, чем его собратья. И сразу же добавляет: «Его принимал ваш Далай-лама, они друзья. Значит, и мы друзья».

Он радостно смеется, переводя свои слова для остальных, которые отвечают ему одобрением и уважением. Меня приглашают в молельный зал, украшенный шелками и алтарями, освещенными огнями свечей.

– Далай-лама часто приезжал сюда, в Дрепунг, подтверждая тем самым доктринальное превосходство наших святых настоятелей, – с воодушевлением сообщает молодой человек, закутанный в алый халат.

Вот зал собраний, где семинаристы под пристальными взглядами своих учителей и директоров бросают вызов друг другу в дискуссиях по логике и доктрине. Если я вернусь сюда рано утром, то смогу стать свидетелем этих дебатов. Процесс выглядит так: стоящий студент, с энтузиазмом хлопая в ладоши, может задать любой вопрос сидящим однокурсникам, пока их молчание не станет признанием его превосходства. Словно в игре «почему», переходя от ученика к ученику, от вопроса к вопросу, от молчания к молчанию, монахи учатся, постигают, совершенствуются под неподвижными взглядами мастеров и Будд, изображенных на огромных tanka (танка)[237], свисающих с потолка.

Выйдя во внутренний двор, окруженный золотыми крышами, я устремляю свой взгляд к долине Лхасы, где река, текущая у подножья гор, сверкает, словно стальное лезвие.

Именно здесь, в Дрепунге, а также в Сера, Нечунге, Гандене (монастырь сильно пострадал в 1959 году), практиковался самый мрачный ламаизм, сопряженный с сатанинскими обрядами, вызыванием духов, жуткими танцами, пьянством и гомосексуальными оргиями перед уродливыми статуями бога-оплодотворителя. Содомия и педофилия когда-то были обычным делом, но позже жестко пресекались китайскими властями.

Внутри Поталы, где все ждут невозможного возвращения Далай-ламы, витает тяжелый воздух смерти и легкая тайна реинкарнаций. Потала не дворец удовольствий, а мрачный некрополь. Вы с трудом поднимаетесь по крутым лестницам, пересекаете темные коридоры, внезапно освещаемые зловещим мерцанием фонарей, заходите в угрюмые часовни, где в ступах из чистого золота, усыпанных драгоценными камнями, покоятся забальзамированные тела Далай-лам. Рядом, словно в собачьей конуре, стоит кровать монаха-сторожа, следящего за вотивными лампадами. Горящее масло яка вместе с благовониями возносят ввысь монотонные молитвы, которые маленький девятилетний монах, реинкарнация святого ламы, произносит вслух перед статуей, изображающей его прежнее тело.

Внутри ограды под золотыми крышами Поталы маленький реинкарнат читает мудреные сутры, известные лишь его родовой карме. Я наблюдаю за ним, и сердце щемит от того, что вижу его в этом мрачном дворце, с волосами, уже странным образом побелевшими. Он смотрит на меня меланхоличным – а, может, просто отрешенным – взглядом, и затем вновь погружается в чтение молитв, непостижимых даже для самых ученых лам. Он читает перед ликом своей вечности, обретшей плоть под золотыми кровлями величественного дворца-святилища, десяти тысяч залов смерти и молитв.

На самой высокой точке дворца расположены личные покои 14-го Далай-ламы: они остались такими, какими он оставил их в ту мартовскую ночь 1959 года. На его сиденье лежит портьера, свернутая в конус, – знак того, что он на мгновение отлучился. По обеим сторонам – фотографии, запечатлевшие его молодым и полным сил до бегства. Уродливая люстра в стиле модерн нарушает гармонию обстановки; гид уверяет, что таково было желание самого Далай-ламы. Через лакированную дверь вы попадаете в его личный кабинет. Вновь его желтое атласное кресло, а рядом – череп, отделанный серебром: гид поясняет, что это была чаша, из которой Далай-лама пил чай с маслом. Верится в это с трудом. Окна выходят на долину, которая с такой высоты предстает как Земля, увиденная из Рая.

Чувство божественного угнетается любопытством бывших рабов: тысячи невидимых глаз жадно вглядываются в эти священные пространства. Это глаза слуг из прошлого, когда вся земля принадлежала Далай-ламе и монастырям, а вместе с ней – отары, стада и пастухи, фермеры, ремесленники. Времена, когда не так давно наказания для тех, кто не платил дань монастырям или восставал против рабства, включали в себя отсечение конечностей, четвертование и пожизненные кандалы. В музее ужасов перед Поталой, расположенном в квадратном здании, построенном после 1959 года, можно увидеть шокирующую картину: из костей изувеченных делали украшенные серебром музыкальные инструменты, обычно трубы, а из черепов убитых – кубки для ритуальных возлияний. То, что собственные кости могли оказаться в трубе или чаше для цампы, тибетского супа, было величайшим несчастьем, которое могло постигнуть жертву. Ведь его карма никогда не получит шанса на перерождение, в отличие от всех тибетцев, которые после смерти жаждут «небесных похорон», до сих пор широко празднуемых, несмотря на настойчивые указания китайцев в пользу кремации.

Так, когда человек умирает в Лхасе, его тело доставляют к погребальному камню, где плоть отделяют от костей и оставляют на съедение орлам и стервятникам. Через несколько дней, когда пиршество завершается, кости тщательно измельчают и, сжигая, развеивают по ветру. Только после этого, освободившись от бремени плоти, дух отправляется в путешествие за реинкарнацией, удовлетворенный тем, что подарил свое тело небесным птицам и любимой земле предков. Ибо плоть и кости, считающиеся нечистыми при жизни, предназначены для новой жизни, которая здесь, на Крыше Мира, является вечной.

С террасы последней крыши Поталы вместе со звуками рога разносится священная музыка, то приближаясь, то удаляясь. Кристально чистый воздух позволяет услышать далекие гармонии и, возможно, даже небесные мелодии. Конфликт между прошлым и настоящим, видимый отсюда, кажется приглушенным, почти стертым силой времени, которое неумолимо течет.

На величественных террасах Поталы, на Горе Будды, куда вряд ли кто-то осмеливается ступить при жизни, меня охватывает невозможная мечта. Лхаса наполняет мои глаза своими красками: желто-голубым цветом гор и изумрудной зеленью долины. Монастыри взбираются на скалистые склоны Гималаев, крошечные домики теряются в призрачном солнечном свете, безжалостно освещающем пейзаж потрясающей нищеты.

В Тибете, пропитанном историей, стремлениями, верой, но также и болью с надеждой, я чувствую, что должен разгадать тайну, волнующую наше время. Жить в нищете, сохраняя веру в свое внутреннее богатство, которое нужно открывать каждый день с новой силой, или поддаться человеческой природе, такой хрупкой перед лицом временных искушений жизни?

Здесь, на крыше мира, меня переполняли разные, порой противоречивые эмоции. Духовные практики, через которые мне довелось пройти, не смогли освободить мое сердце от гнетущего чувства, порождаемого иногда непостижимыми ритуалами. Самым тревожным оказался аспект «святости» людей, поклоняющихся противоположным тантрическим божествам. Их шепот молитв и магических заклинаний, их взгляды, обостренные постом и медитацией, трагическое выражение их лиц, возможно, отражающее страдание, а возможно, экстаз, – все это отталкивает меня от этой реальности, которую я с трудом отличаю от набожного францисканского блаженства, еще встречающегося в наших краях.

Мне кажется, что жизнь на высоких плато, усеянных недосягаемыми вершинами, – это неспешное продвижение духа к цели, пока не раскрытой, но все же подлежащей покорению. Жажда святости, вложенная в ладонь Будды, ведет тибетскую душу к ее таинственным целям. Она полагается на милосердие бодхисаттв[238], избранных духов, отринувших вечное блаженство нирваны, чтобы остаться среди верующих и помочь им после смерти самим стать буддами. Это мучительная, но в то же время блаженная жизнь. Человек верит в великое конечное обетование, в достижение цели жизни. Стать Просветленными.

Я увидел народ, состоящий из невежественных мудрецов, просветленных уверенностью в том, что путь короток, что радость заключается в иных вещах, что богатство – это тайна, сокрытая в душе, и владеть ею – добродетель, неподвластная ни одному режиму. Возможно, из-за этого, из-за этой необычайной силы духа, из-за этой уверенности в зыбкости жизни, в абсолютной необходимости просветленного пространства, заключенного внутри каждого человека, возможно, из-за этого я верю, что Тибет сегодня, как и вчера, обладает свободной душой.

Эзотерическая мистерия в Шигадзе

Холод пробирал до костей, и я забрался на огромную кровать прямо в одежде. Это было не столько ложе, сколько какой-то зловонный мешок, набитый мягкой шерстью и обтянутый малиновым шелком с золотой вышивкой. Я ел так мало в тот вечер, что головная боль в висках прекрасно гармонировала с ноющей болью в желудке. Ужин оказался поистине отвратительным. От вареной баранины разило падалью, а жир из бульона моментально застывал желтыми пятнами по краям тарелки. Впрочем, в полумраке ресторанного зала холод не ощущался так сильно. Даже принесенный чай казался горячим, но стоило разлить его по чашкам, как он становился чуть теплым, а на поверхности плавали комочки жира, быстро затвердевая. Баранина была черной с желтыми прожилками, а бульон – мутным и тошнотворным.

Закутавшись в одеяло, я чувствовал, как тепло медленно поднимается от ног, а яркий лунный свет проникает через большое окно, озаряя комнату. Вокруг царила абсолютная тишина, лишь изредка нарушаемая отдаленным воем одинокой собаки, на который еще более отдаленно откликалась другая. Вскоре лунный свет так ярко осветил комнату, что я не смог удержаться и подошел к окну.

Мне показалось, что в стоячем положении головная боль немного отступила, поэтому я устроился на кресле у подоконника, обернув вокруг себя подушку так, что она закрывала даже голову. Отдернув красную штору, я увидел горы, окружающие Шигадзе, озаренные светом, будто на рассвете. На самом деле была глубокая ночь, но самые высокие пики сияли белоснежными шапками.

Внизу раскинулся Шигацзе с квадратными белыми домами, большими окнами в черных рамах и деревьями, скрюченными, словно от какого-то природного бедствия. С этой точки я не мог видеть монастырь Ташилунпо, но ощущал всю таинственность его надвигающегося присутствия.

В Шигадзе, второй по величине город Тибета, меня влекла не только его слава, но и невероятные слухи, распространенные в определенных научных кругах Пекина.

Говорили, что забальзамированное тело последнего Панчен-ламы – настоятеля монастыря Ташилунпо и самого важного духовного авторитета в Тибете после Далай-ламы, – похоже, подает признаки жизни.

Спустя более трех лет после смерти мумия Чокьи Гьялцена, облаченная в роскошные одеяния, являлась святым монахам во время служб, казалось, все еще одушевленная жизненной силой. Возможно, именно поэтому его дух до сих пор не обрел новое воплощение?

Эти необычные слухи, разумеется, не находили подтверждения, но некоторые детали вызывали любопытство, например, сообщения о необъяснимом росте волос. Было ли это правдой? Я искал хотя бы один «знак» во время посещения храма ламы, но ничего не обнаружил, кроме выставленного в боковой комнате портрета Панчен Эрдэни, где обычно демонстрировались драгоценные священные предметы. Могло ли это служить подтверждением?

Несмотря на то, что декабрь – не лучший месяц для путешествия на Крышу мира, мы с Лу Синем решили отправиться в тибетский Шигадзе. Благодаря нашему влиятельному знакомому из Чэнду, где находился единственный воздушный транзит в Лхасу и специальный визовый отдел для Тибета, получить разрешение на эту внесезонную поездку оказалось несложно. Весь мир – большая деревня: даже в Китае хорошие связи способны изменить ситуацию.

В призрачной белизне лунной ночи я задремал у окна. Усталость от путешествия по долинам и скалам пересилила головную боль, голод и волнение от пребывания на высокогорье, известное своей способностью вызывать галлюцинаторную бессонницу.

Почти четыре тысячи метров Шигадзе ощущались каждой клеткой моего тела, не привыкшего к таким высотам. Прибыв туда во второй половине дня, я бы сказал, что желтое плато предстало передо мной равниной, а голые горы – лишь холмами. В самом сердце зимы меня ослепило солнце, голубое небо казалось летним, а жизнерадостность местных жителей, таких смуглых и скудно одетых, ввела меня в заблуждение. Однако с наступлением вечера холод усилился настолько, что дыхание людей и животных на улицах сгустилось в белые пушистые облака.

Это был сухой, леденящий холод, но стоило воздуху попасть в легкие, как он, казалось, тут же превращался в тепло, словно в результате какой-то реакции. Это дарило состояние опьянения, перевозбуждения, давало толчок всему организму.

Двое пастухов, закутанных в грязные шкуры, пытались продать мне половину ободранный овцы, которую один из них, дрожа, с трудом держал на спине, будто только что ее достал из морозильника. Туша была привязана к его крестцу, как винтовка, веревкой между задними и передними ногами. Мне пришлось долго сопротивляться их настойчивым уговорам. Чтобы доказать высокое качество мяса, один из пастухов достал нож из серебряных ножен, усыпанных бирюзой, отрезал кусок, положил в рот и с удовольствием начал жевать.

Я едва не пришел в ужас, но, оглянувшись на окружающие дома, заметил, что на подоконниках многих из них висят шкуры коз и овец, охлаждаемые на свежем воздухе, чтобы хозяйки могли при необходимости отрезать кусочек, подобно тому, как мы срываем листья базилика с балкона.

Переход от ночи к дню происходил незаметно. Помимо лунного света, который не терял своей силы, за горами восходило другое светило – солнце. Лишь около девяти часов, когда солнцу удалось перевалить через горный хребет, свет хлынул в долину, яростно озаряя ландшафт, заливая белизной фасады домов, пронизывая всю синеву неба и устремляясь ввысь, минуя равнодушную луну. Я понял, что проспал всего два часа, но усталости не чувствовал. Помыться было невозможно – водопроводные трубы замерзли более двух месяцев назад, но я мог хотя бы побриться, используя теплую воду из термоса, и заварить себе чай, который мгновенно застывал, соприкасаясь с чашкой.

Затем пришел Лу Синь и угостил меня засахаренными фруктами, купленными на кочевом базаре на полпути от Лхасы. Они показались мне очень вкусными, хотя и были настолько ледяными, что зубы заныли. Это был мой завтрак, ведь альтернативы мутному супу с еще более черным и желтым бараньим мясом, подаваемым на ужин, не было.

Мы вышли на улицу, и воздух оказался настолько холодным, что меня чуть не затрясло. Казалось, он пропитан ароматом, проникающим в легкие с хрустящим привкусом, от которого кружилась голова. Очевидно, разреженный воздух произвел обратный эффект: нематериальное обрело плотность, а нехватка кислорода придала воздуху иной удельный вес, непривычный для моего организма, жадно впитывающего его. Через несколько минут я почувствовал, что дышать стало трудно, но солнце, освещающее все с летним высокомерием, придало мне сил.

Мы сели в машину, чтобы поехать в монастырь: наконец-то я смогу увидеть тело Панчен-ламы, настоятель Ташилхунпо согласился допустить иностранца, да еще и иноверца, в погребальную часовню. Монастырь сиял на фоне желтой горы. Золотые крыши придавали ему мистическую сакральность, словно это была обитель богов. Мрачный багрянец стен усиливал его величие, а белизна других стен отливала странным, призрачным свечением. На полпути вверх по склону открывался вид на священную белую стену, где во время весенних церемоний монахи разворачивают огромную буддийскую танку – колоссальное полотно ламаистской веры.

В пыльном внутреннем дворе дрожащие монахи бормотали мрачные наставления. Закутанные в коричневые шерстяные плащи, в тяжелых красных плюшевых сапогах, с обритыми головами, они вращали молитвенные барабаны, за которыми следовали молящиеся верующие. Целые семьи в капюшонах шли по холоду, неся горшки с маслом. За ними следовали безмолвные своры собак, изможденные долгим голодом.

Молитва «Ом мани падме хум» звучала заученно, и при виде меня верующие проявляли ошеломленное безразличие. Было еще рано, и большая дверь, ведущая в похоронный зал, была закрыта. Меня окутало чувство таинственности, словно я очутился на кладбище. Молящаяся толпа окружила меня со сдержанным любопытством, и только молодая девушка с выбеленным лицом продолжала удивленно наблюдать за мной. Она тоже была одета в овчину, а кожаный пояс, застегнутый на бедрах, подчеркивал изгибы ее тела. В ее облике и раскосом взгляде таилась дикая грация. Красивые пухлые губы то растягивались в улыбке, то кривились от пронизывающего холода. В ее густых, заплетенных в косу волосах поблескивали бирюзовые камни, а на поясе висел кремень в кожаном мешочке. Как и все остальные, она держала в руках кувшин, полный масла для подношений перед алтарями, и я с тревогой ощущал ее взгляд, проникающий в самые потаенные уголки моей души. Группа стонущих стариков в меховых капюшонах тоже наблюдала за мной из тени, но стоило мне перевести на них взгляд, как они притворно погрузились в молитву. В высоком небе парили вороны.

Наконец кто-то изнутри открыл дверь, и небольшая толпа ожидающих всколыхнулась, словно пробуждаясь от оцепенения. Именно в этот момент я почувствовал, как на меня накатывает тошнота. Мое сердце забилось в бешеном ритме, силы покидали меня. Я побледнел и, несмотря на пронизывающий холод, ощутил странное тепло, поднимающееся от живота к груди, будто при внутреннем кровотечении. Я сказал Лу Синю, что мне нужно присесть из-за внезапного головокружения. Возможно, он не понял, насколько мне плохо, и лишь кивнул, воспользовавшись паузой, чтобы прикурить сигарету. Я опустился на высокую ступеньку и, прикрыв глаза, стал созерцать долину.

Толпа, тем временем собравшаяся во дворе храма, колыхалась и перемещалась рядом со мной, наполняя воздух едким запахом творога. Через четверть часа мое состояние не улучшилось, и меня начало охватывать беспокойство. Я хотел подняться, но не мог. Казалось, будто какая-то колдовская сила приковала меня к этой ледяной каменной ступеньке. Мой друг подошел спросить, не пора ли мне войти в святилище, но я ответил, что должен еще немного подождать, мне нездоровится. Он предложил мне выпить горячего чая, и на мгновение эта идея показалась заманчивой, но потом я представил, как мне придется пить его из пастушьего термоса, да еще и с привкусом масла яка. Если честно, желания не было, и я подумал, что это только ухудшит мое и без того жалкое состояние. Я решил подождать.

Спустя полчаса я ощутил, как ко мне постепенно возвращаются силы, и решился подняться на ноги. Я чувствовал себя так, словно вставал с постели после продолжительной болезни. Меня пошатывало от слабости, будто выздоравливающего больного. Лу Синь помог мне подняться, и я оперся на перила лестницы, которая теперь казалась еще круче. Запах масла вперемешку с благовонным ароматом ладана вызывал у меня приступы тошноты. Глаза верующих горели лихорадочным, почти дьявольским огнем. Даже их лица приобрели какое-то демоническое выражение. Если бы не дети, излучающие первозданную невинность, я бы решил, что оказался среди грешников, отбывающих наказание в аду.

В первой комнате царил полумрак, и монахи безмолвно наблюдали за происходящим. Я ощущал призрачную тяжесть божеств, нависающую над алтарями в тусклом мерцании древнего золота и пыльного шелка. Мириады надгробных огней горели зловещим, трепещущим пламенем, создавая желтую, могильную ауру. Еще один крутой деревянный подъем – и я очутился в длинной галерее, освещенной рядом окон. На широких подоконниках восседали другие монахи, охраняющие священные статуи, расставленные на алтарях вдоль галереи.

Переступив порог, закрытый мрачными занавесями, я вошел в уютную комнату, согретую пылающим камином и солнечным светом, пробивающимся сквозь стеклянное окно, прикрытое желтой шторой. Центром притяжения были два ряда монахов, столпившихся перед низкими столами: молитвы перемежались с погребальной музыкой, извлекаемой из длинных труб и барабанов. Верующие молча проходили мимо, доливая в огонь свежее масло из своих сосудов.

Подняв глаза на алтарь, я узрел мумию Панчен-ламы, сияющую золотом и святостью. Тело, застывшее в созерцательной позе, покоилось в стеклянном саркофаге, задрапированном желтым шелком. Я узнал его лик под золотой маской с блаженным выражением, его иссохшие руки, на левом запястье которых красовались часы со стальным браслетом. Я приблизился к святыне и внимательно ее рассмотрел.

Под шелковой диадемой, типичным головным убором секты «желтых беретов», к которой он принадлежал, казалось, выросли волосы. Оранжевая ряса облегала его уменьшившееся тело, отчего голова выглядела непропорционально большой. Даже руки, обтянутые желтым шелком, казались меньше обычного. Все тело Панчен Эрдэни, массивное и почти тучное при жизни, словно съежилось, лишившись некогда бурлившей в нем жизненной энергии. Единственной связующей нитью с его прижизненным образом была золотая маска, идеально повторявшая черты лица, включая иератическую улыбку, застывшую на губах. Я долго стоял, наблюдая за ним, и с каждой секундой он будто все дальше отдалялся от этой позы молитвы и приветствия входящих в зал. Верующие шли мимо, восторженные и тронутые присутствием своего бога.

Его смерть в январе 1989 года стала знаком свыше, ответом на их молитвы.

Панчен-лама, 20 лет находившийся под арестом в Пекине, вернулся навестить свой старый монастырь и во время церемонии скончался от сердечного приступа, вызванного ударом тока, прямо на террасе святилища. Ему удалось воплотить свое заветное желание – стать живым богом и навеки остаться среди своего народа, поместившись на главный алтарь Ташилхунпо. В возрасте всего пятидесяти лет Чокьи Гьялцен, десятый Панчен-лама Тибета, завершил свой полный горечи земной путь, чтобы вознестись в вечность Воплощения. Но спустя три года его душа так и не обрела тело святого ребенка, в котором могла бы продолжить таинство жизни. Предполагаемый рост волос должен был служить доказательством того, что его дух еще не покинул тело, что ставило новые вопросы перед ламаистской традицией. Каково значение этого неудавшегося перерождения? Какую роль сыграла в этой сложной реинкарнации полемика между Далай-ламой и китайским правительством по поводу определения преемника?

Маленький перерожденец, тайно определенный сторонниками Далай-ламы и представленный им миру в 1995 году, Гедхун Чокьи Ньима, был немедленно объявлен китайцами «нелегитимным». Когда выборы провели заново, новая комиссия из одиннадцати детей-кандидатов пришла к выводу, что новым Панчен-ламой является Гьянчен Норбу, и пока он возносился к блаженству своей роли, другой ребенок исчез вместе со своей семьей.

Новость вызвала замешательство и породила слухи о «похищении», а китайский посол в ООН заявил, что по просьбе родителей мальчика взяли под государственную защиту. Недавно стало известно, что Гедхун пребывает в добром здравии, окончил школу и ведет «нормальную, счастливую жизнь». Его ровесник, XI Панчен-лама, совершает религиозные обряды, перемещаясь между своим монастырем в Тибете и резиденцией в Пекине, и, очевидно, Далай-лама и его последователи считают его «узурпатором».

В то зимнее утро, в загадочных залах Ташилхунпо, в присутствии этого симулякра, где, возможно, дремал дух, ожидающий умиротворения, мои неверующие глаза стремились узреть эту загадку и постичь ее смысл. Именно тогда эта блаженная улыбка показалась мне насмешливой. И чем пристальнее я вглядывался в нее, тем сильнее ощущал возвращение тревоги, так долго удерживавшей меня возле погребальной часовни. Сердце вновь забилось чаще, и я почувствовал, как меня охватывает мертвенная бледность, перехватывающая дыхание. Ароматные благовония, пропитавшие зал, источали сладковатый запах топленого масла. После краткой паузы монахи возобновили игру и забормотали свои скорбные молитвы. Перед уходом, подгоняемый грубой и мечтательной толпой, я в последний раз взглянул на улыбку Панчен-ламы. Я находился в присутствии тайны и полностью осознавал это, настолько, что мне стало дурно.

На дороге между монастырем и рынком Шигадзе пастухи яков завтракали своей скудной трапезой. Невозможно описать ни грязь на их руках, ни угрюмые лица, изборожденные глубокими морщинами. Закутанные в овчины, в шерстяных шапках, ковыляющие в жестких войлочных сапогах, они словно вы сошли из древних времен, но при этом идеально вписывались в этот безлюдный пейзаж. Их животные брели плотными стадами – длиннорогие, с шерстью цвета ржавчины, огромными крупами и хвостами. Яки не казались мне уродливыми, в их глазах читалось послушание, несмотря на неуклюжесть тел, в отличие от хозяев, которые своим душевным смятением производили впечатление безумцев, раскрасневшихся от холода и ночи, проведенной под открытым небом в объятиях животных.

Старый тибетский Шигацзе открылся мне во всей своей первозданности – как лабиринт из низких белоснежных домов с большими окнами, обрамленными черными рамами. Над каждым жилищем реяли молитвенные флаги, развевающиеся на длинных шестах, – дань буддийской вере. Вдоль домов протекала сомнительного вида канава, на деле служившая незамысловатой канализацией под открытым небом. Там в нарочитой распущенности, не стесняясь, восседали люди, справляя нужду, а рядом вечно любопытные дворовые псы и бродячие собаки, обнюхивающие все вокруг.

С такой же непринужденностью мясники прогуливались с ячьими окороками или овечьими тушами, навьюченными на спину и выставленными на продажу на замерзшей земле рядом с круглыми буханками сливочного масла. Среди молящихся, покупателей, торговцев и святых людей, а также бродячих пастухов, жители священного Шигадзе медленно и безмятежно проживали свой день, равный предыдущему и грядущему, в ожидании перехода в новую жизнь, за пределы этой долины не слез, но первозданного блаженства.

Мое присутствие в этой древней мизансцене, конечно же, было кощунственным, оскорбительным, и, честно говоря, я остро ощущал всю нелепость неверующего перед святым откровением жизни. Жизни, лишенной всяческой символической атрибутики, не приукрашенной мечтами и надеждами, извечно погруженной в молитву как в искупление нечистого бытия перед лицом тайны, возвышающейся над человеческой низменностью. И чем глубже я погружался в среду этих бедных, мечтательных людей, счастливых общим и в то же время вселенским блаженством, тем сильнее меня инстинктивно тянуло к плотскому соприкосновению с этим миром живых духов, облаченных в грязь, пребывающих в высшей нищете, дарующей лишь надежду и неведение желаний.

Атмосфера напоминала декорации, в которых человек погружается в сон после мучений. Тишина пронизывала эти бескрайние просторы, где небо пребывало в вопиющем несоответствии с сутью земли, с ее убожеством.

В этой залитой зимним солнцем долине была сокрыта суть скромной жизни. Скудные пожитки пастухов составляли все их достояние и были бесценны: нож из чеканного серебра с инкрустированными камнями, шкатулка с кремнем, пояс с пряжкой, неразлучная молитвенная мельница из сверкающей латуни и, под овчиной, укрывающей их тела, священный гау – маленький реликварий из меди и серебра с мощами Будды. Между одеждой и кожей лежал лишь этот священный амулет, знак молитвы, обернутый полосками ткани с написанными на них отрывками сутр. Никакого иного достояния, кроме этого амулета, соединяющего Землю с Небом, – молитвы, произнесенной с погребальной преданностью в ожидании высшего часа, единственной надежды.

За поворотом «китайский» Шигадзе поражал взор своим кощунственным обликом, шумными тавернами, пропитанными запахом шнапса, лавками, забитыми никчемными безделушками для этого мира желаний паломников. Подавляющая китаизация этого места была чужеродной, как временная остановка передвижного рынка, стремящегося к другим горизонтам.

Синьцзян

Последний рубеж

Я отправляюсь на дальний запад Китая, всего на пару-тройку солнечных часов ближе к дому, чем Пекин, но в то же время невообразимо далеко – к самым границам Синьцзяна, Нового рубежа. Моя миссия – проверить и убедиться в реальности того, что китайское правительство и коммунистическая партия называют «чудом», не вдаваясь в подробные объяснения, как это часто бывает с догмами.

Синьцзян, в прошлом известный как Китайский Туркестан, лежит в самом сердце азиатского континента и является крупнейшим по площади регионом Поднебесной: его территория составляет 1,6 млн квадратных километров, одну шестую часть страны. Он окружен тремя величественными горными хребтами – Алтаем[239], Тянь-Шанем и Куньлунем[240], а его ландшафт определяют два огромных пустынных бассейна: Джунгарская равнина и Таримская впадина, в центре которой расположена Такла-Макан – одна из самых устрашающих пустынь на планете. По сути, если смотреть на Синьцзян в целом, почти весь он является не более чем продолжением пустыни Гоби, апокалиптически простирающейся в соседней Монголии.

Во времена династий Хань, начиная с III века до н. э., и позже, при правлении династии Тан вплоть до X века н. э., Синьцзян входил в состав Китайской империи под названием Западный край. Это была ценная земля, связывавшая Дальний Восток со Средиземноморьем по легендарному Шелковому пути, две конечные точки которого находились на Апеннинском полуострове – сначала в Риме, а затем в Венеции.

Уже тогда Синьцзян служил естественной границей с землями за Памиром, считавшимися полуварварскими, и был открытой территорией для набегов свирепых хунну – кочевников-хищников, периодически вторгавшихся в пределы Китайской империи, что и послужило причиной возведения Великой Китайской стены.

Подобно Римской империи, современнице династий Хань, Китайская империя укрепляла нестабильные границы своих западных областей, колонизируя обширные, пустынные и негостеприимные районы. Благодаря упорному труду крестьян-солдат эти земли превращались в цветущие оазисы и плодородные сельские районы, обеспечивая средства к существованию для войск, охранявших границы.

В отличие от Рима, который, за исключением Африки, мог рассчитывать на легко возделываемые, плодородные почвы всех завоеванных Европой регионов, в худшем случае требовавшие лишь вырубки лесов, пограничные войска ханьской династии столкнулись не только с бедностью пустынных земель, но и с суровым климатом, где зимы бывают крайне морозными. Однако, несмотря на тяжелые испытания, китайская цивилизация сумела наложить на эти негостеприимные земли отпечаток своей воли, который сохранялся на протяжении веков.

После долгого отказа от древних крестьянско-военных добродетелей, упадка последней династии Цин и полувека войн и революций, сотрясавших Китай в первой половине XX века, именно Мао Цзэдун в 1949 году возобновил грандиозный двойной проект защиты западных границ.

Он не только охранял их с помощью оружия, но и превращал в плодородные поля, гарантирующие стабильную жизнь крестьянам-солдатам, служившим пограничными оплотами.

Мао обладал уникальной способностью вдохновлять, особенно молодежь, и был непревзойденным стратегом. Он умело превращал указания в «добровольные» решения. Выдвинув высокопатриотичную идею защиты западных границ от возможного советского вмешательства, он отправил тысячи молодых солдат в Синьцзян. Когда стало ясно, что военная сила не требуется, он призвал их объединиться в рабочие бригады для создания сельскохозяйственных полей и деревень, а затем фабрик и городов, к которым присоединились их возлюбленные из далеких китайских провинций и тысячи молодых женщин в поисках супругов.

Таким образом была создана полувоенная организация «Синьцзянский производственно-строительный корпус» (XPCC, Xinjiang Production and Construction Corps), который со временем превратился в своего рода гражданское ополчение с периодической военной подготовкой. Основной его деятельностью стали сельское хозяйство и промышленность. Организация была разделена на 14 дивизий, функционирующих по казарменным порядкам и правилам.

В преддверии 60-летней годовщины основания корпуса я намерен исследовать, что же осталось от той великой эпохи, и осмыслить один весьма показательный аспект: границы влияния пропаганды на социальную, экономическую, экологическую и, в итоге, политическую этику проекта, который сегодня восхваляется как «чудо». Это всекитайский бренд, демонстрирующий, как сочетание идеологии и пропаганды привело к социальному и экономическому результату, который мы обязаны признать успехом.

Моя цель – понять и собрать всю необходимую информацию для того, чтобы рассказать историю, которая, несмотря на все идеологические препятствия на ее пути, остается историей людей, заслуживающих внимания без всяких предвзятостей.

С такими мыслями я прибываю в аэропорт Урумчи в жаркий июльский день. Несмотря на двухчасовую задержку из-за смены часовых поясов, мой желудок настойчиво требует обеда. Поэтому мы останавливаемся в отеле Saiwai Jiangnan, где в забронированном номере нас ждет роскошное пиршество, которое мы поглощаем с большим удовольствием. Впереди у нас трансфер в Шихэцзи – двухчасовая поездка на северо-запад, в большой город на краю пустыни Гурбантунггут[241], а затем ужин и прогулка по соседней центральной площади.

По дороге, пока холмистая местность по обе стороны стремительно сменяется бескрайней пустыней, я спрашиваю нашего гида Чжан Наня, обязаны ли члены корпуса участвовать в военных учениях. Он объясняет, что солдаты первого поколения, перешедшие на гражданскую службу, были освобождены от обязанностей в системе национальной обороны и больше не являются частью вооруженных сил. Сегодня же ополченцы, входящие в состав корпуса, продолжают проводить регулярные учения, как и все другие военизированные подразделения в стране. На мой вопрос, как можно отличить ополченцев от прочих граждан, он отвечает, что на улице их не отличить: это обычные люди – клерки, рабочие, крестьяне, владельцы магазинов, все они добровольно вступают в ряды и получают воинские звания, вплоть до генерала, но на деле несут лишь организационную функцию.

Окрестности Шихэцзи украшены зелеными хлопковыми полями, сменяющимися фруктовыми садами. Въезд в город лежит через широкую дорогу, заложенную в середине 1950-х годов для транспортного потока, невиданного даже в Европе. Но проектировщики Шихэцзи мыслили масштабно.

Лу Синь с ухмылкой указывает мне на фруктовые деревья по обе стороны широкой дороги, которые генерал Ван Чжэнь распорядился посадить на радость горожанам. Он замечает, что каждый сможет собирать яблоки, груши, сливы и грецкие орехи, когда они созреют. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он хотел бы спросить, где еще в мире можно встретить такое, но он лишь восклицает: «Китай есть Китай, правда?» Бесплатные фрукты на деревьях вдоль дорог привели его в восторг. Лу Синь удивительно точно подметил двойственность Китая. Рядом с ним я научился смотреть на вещи с двух точек зрения: практической и на первый взгляд бесполезной, но способной в итоге пригодиться.

Это не игра слов, а суть китайской сущности, философия противоположностей или разделения единого на два. Великий писатель Лу Синь, незабвенный автор «Подлинной истории А-кью» и почти полный тезка моего приятеля, был глубоко сведущ в этом вопросе. Непросто объяснить эту мысль тем, кто не обладает глубоким пониманием китайской ментальности. Не уверен, относится ли это и к молодому поколению, поглощенному западной модой, но Лу Синь, к счастью для меня, воплощает в себе две, казалось бы, противоположные сущности. В детстве, как я уже упоминал, он получил традиционное конфуцианское образование мелкобуржуазного класса, в юности был «красным гвардейцем», в молодости – «реформированным» студентом университета, а в зрелом возрасте стал бизнесменом по западным капиталистическим стандартам. Мог ли я найти более подходящего китайского наставника, чем он?

До середины прошлого века, за исключением редких оазисов, питаемых подземными водами горных хребтов Тянь-Шань на севере и Куньлунь на юге, вся территория Синьцзяна представляла собой череду бесплодных пустынь, миллионы лет назад бывших дном моря, простиравшегося от предгорий Памира до восточных районов Монголии. Хорошо известна соленость здешних почв, что является неблагоприятным фактором для сельского хозяйства. Даже сегодня Синьцзян являет собой впечатляющую череду пустынь, но большие зеленые пятна, чередующиеся с ослепительно желтыми песками, которые можно увидеть с самолета, служат доказательством того, что там, где была проведена обработка почвы и подведена вода, даже самая бесплодная пустыня со временем начинает плодоносить.

Честно говоря, меня поразили эти огромные зеленые квадраты, нарисованные настолько идеально, что казались упражнением в геометрическом искусстве. Вот таким и предстает Синьцзян с высоты летнего неба: желтая, местами коричневатая или беловатая земля, «вытатуированная» зелеными компактными квадратами, сотни и тысячи квадратных километров хлопка, кукурузы, подсолнечника, виноградников и помидоров, по большей части окруженных поясами тополей, граничащих с пустыней.

Теперь нам предстоит добраться до дюны, с которой открывается великолепный вид на пустыню Гурбантюнгют, где мы планируем пообедать в близлежащем палаточном ресторане. По пути мы пересекаем зеленую сельскую местность с обширными плантациями помидоров. Мои спутники, подначиваемые Лу Синем, который много знает об Италии, просят остановить две машины, в которых мы едем, и предлагают мне попробовать помидоры, чтобы вынести «итальянский» вердикт. Помидоры действительно хороши и вкусны. Я объясняю друзьям, что такое качество идеально подходит для соуса: плоды небольшие, мясистые, приятного насыщенного красного цвета, с маленькими семенами. Предвидя, что ужин в пустыне может оказаться не столь аппетитным, я решаю воспользоваться возможностью и съедаю четыре или пять помидоров, вызывая восхищение моих друзей.

Даже сочувствующий Чжан Нань, наконец решившийся попробовать один, объясняет мне, что выращивание этого овоща является одним из самых распространенных занятий на фермах, контролируемых Корпусом: более 60 000 акров земли дают свыше 70 000 тонн соуса, который в основном экспортируется в Россию и Казахстан.

Но это еще не все: томатная промышленность Синьцзяна – настоящий столп сельскохозяйственной экономики региона, с объемом производства, превышающим 90 % от общего по стране. Кроме того, ежегодно между Европой и Соединенными Штатами экспортируется 2500 тонн сушеного красного перца чили, весьма характерного для Синьцзяна продукта, наряду с изюмом из Турфанской впадины.

Внезапно поля помидоров сменяются плотной стеной из тополей, напоминающей лес из аккуратных рядов, расположенных так близко друг к другу, что за белыми стволами и густой листвой ничего не видно. За этим последним зеленым пятном открывается пустыня с ее бесконечными дюнами. Поразительно, как резко обрывается возделанная земля, всего за несколько сотен метров переходя от равнины, напоминающей долину По, к бескрайним просторам пустыни Гоби.

До этого барьера из деревьев земля покрыта густой растительностью, дома фермеров скрыты в пышной зелени, поля помидоров чередуются с подсолнечниками, низкорослыми виноградниками и волнами хлопка, среди которых тянутся тенистые ивы и пышные сады, где растут овощи всех видов, тыквы вьются на изгородях, а арбузы и дыни занимают небольшие промежутки между виноградниками.

Вы не ожидаете увидеть пустыню так внезапно, без всякого предупреждения. Сила воды и человеческой воли способна превратить даже самую негостеприимную землю в настоящий земной рай. Моя небольшая свита читает на моем лице изумление, и я чувствую патриотический трепет, объединяющий их перед подвигом, совершенным, а точнее, начатым теми солдатами, которые стали фермерами по долгу выживания.

С панорамной дюны парка Тудинг Менгпо, на вершине которой возвышается небольшая пагода, пустыня Гурбантюнгют предстает пугающим зрелищем – бесконечное море песка, камней и гальки, ослепляющее под летним полуденным солнцем и вызывающее тревогу своими непроходимыми впадинами. Это одно из самых враждебных мест на Земле, где палящий ветер поднимает желтую пыль, а кустарники колышутся как пепел на протяжении сотен километров. Горизонт растворяется в небытие, порождая ощущение страдания.

За его спиной раскинулась «земля обетованная», зеленая и пышная. Территория, однажды известная как «песчаный морской полуостров», со временем обрела статус уникального оазиса. Ее площадь в 451 квадратный километр покрыта густой растительностью, а среди почти двадцати тысяч жителей более трех тысяч заняты в сельском хозяйстве.

В 1970 году этот «зеленый меч» в сердце пустыни привлек внимание американского спутника 343, и вскоре Организация Объединенных Наций направила сюда группу экспертов по борьбе с опустыниванием для проведения научного исследования. Наконец-то был найден пример успешной борьбы человека с наступлением пустыни. Практика показала, что первое правило – посадить миллионы деревьев, создав условия для защиты сельского хозяйства. Это титанический труд – потребовалось 50 лет, чтобы возвести эту «зеленую линию обороны», подобную фронту войны против ветров и песков. Она состоит из нескольких «поясов», простирающихся до населенных пунктов, одинаково надежно защищенных тополями, вязами и оливами – своего рода последним рубежом. «Синьцзянская модель» успешно функционирует уже более полувека: четыре уровня древесных барьеров образуют экологические петли, противостоящие натиску пустыни, способствующие выпадению осадков и создающие микроклимат, благоприятный для земледелия и животноводства. Кроме того, в этом районе появились ранее редко встречавшиеся дикие животные, такие как монгольская газель, лиса, волк, фазан и заяц.

Турфанский оазис поражает воображение – это чудо, раскинувшееся в самой глубокой впадине Земли на площади в 4000 квадратных километров, где вершины находятся на высоте 150 метров ниже уровня моря. Вековые лозы вьются вдоль песчаных берегов, оживленных журчанием воды из чудесных ручьев, питаемых подземными колодцами, соединенными каналами, вырытыми с древних времен. В этом уникальном ландшафте обитает народ, словно принадлежащий далекому, навсегда ушедшему времени – уйгуры, древние крестьяне, веками возделывающие виноградники. Но не для того, чтобы делать вино, а чтобы получать сотни разных сортов изюма. Аромат сушеного винограда опьяняет своей насыщенностью. Когда-то средиземноморская лоза пришла сюда по Шелковому пути, прижилась в этом далеком краю, и добрые люди с любовью ухаживают за ней, как и за шелковицей. Здесь перед каждым домом растет тутовое дерево – знак того, что в нем живет или жила прекрасная девушка на выданье, а также символ искусных мастериц, ткущих шелк по уйгурским традициям.

Это не идиллический образ Турфана, это его реальность. Разве что еще нужно добавить непрестанный скрип телег, которые тянут серые, уставшие, сонные ослики. Но далее, особенно в южном Синьцзяне, от Кашгара до Дуньхуана, вдоль старинных караванных троп, между уйгурским стремлением к независимости и полицейскими репрессиями, начинается совсем другая, трагическая история, о которой я расскажу в конце этой главы.

Мы пересекаем пустыню Гурбантюнгют, желтую, как кукурузная мука, чтобы попасть в Алтай – столицу одноименной префектуры у подножия одноименных гор. После часа полета над ослепительной пустыней Алтай предстает перед нами во всем своем величии на северном горизонте, голубой, как кольцо Альп, увиденное с неба Паданской равнины. В аэропорту нас ждет микроавтобус, который быстро везет по обсаженной деревьями дороге мимо пышных сельских угодий с кукурузой, виноградниками и подсолнухами. По пути мы останавливаемся позавтракать в придорожной закусочной и после трех часов езды по пустыне Джунгарии[242] прибываем в довольно спартанскую гостиницу при сельскохозяйственном подразделении.

Солнце палит в разгаре своего бесконечного дня, сухой воздух обжигает горло, но стоит попасть в тень – сразу чувствуешь прохладу. Моя комната, как и все остальные, без ключа: здесь так принято, это признак царящей честности. Уверяют, что конфиденциальность гарантирована. Возможно, но на ночь я предпочитаю запираться – дело привычки.

При входе в этот такой «семейный» отель нас радушно встречают трое местных «авторитетов». Их теплое приветствие напоминает встречу со старыми родственниками, с которыми давно не виделся. Думаю, все дело в том, что здесь, на севере Синьцзяна, где этот огромный регион сужается до узкого перешейка, указывающего в сторону Сибири, приезд гостей – большая редкость, которую непременно нужно отпраздновать. Они с гордостью рассказывают мне, что эта местность знаменита по двум совершенно особым причинам: наводнением 1988 года и полчищами комаров. Но тут же добавляют еще две: близость к границе с Казахстаном и то, что через эти земли протекает единственная во всем Китае река, впадающая в Северный Ледовитый океан, – Иртыш.

Первая остановка – Каласу Гангоу, что в переводе означает «Сухое ущелье», естественная расщелина в земле, где в 1988 году произошло страшное наводнение из-за выхода из берегов реки Алакебике. Реакция местного населения была мгновенной: люди создали насыпь, противостоящую воде, прорывая дренажные каналы и возводя защитные барьеры. Все – мужчины и женщины, дети и старики – боролись с рекой, которая тогда служила границей с Советским Союзом. Однако русские утверждали, что река протекает исключительно по их территории, а границей считали само «Сухое ущелье».

Этот давний спор между русскими и китайцами наводнение заставило разрешить раз и навсегда. Отстояв территорию Каласу Гангоу и избежав затопления более 55 квадратных километров, которые могли быть безвозвратно потеряны, превратившись в озеро, местные «бойцы» вынудили Советы отступить. Позже, после обретения Казахстаном независимости в 1991 году, река Алакебике официально стала границей между двумя странами. Сейчас я стою на краю того самого «Сухого ущелья», превратившегося в зеленую сельскую местность, неподалеку от берега укрощенной реки. Стена с нарисованной на ней картой хранит память о тех событиях. Рядом находится центр для пожилых людей, где мужчины коротают время за картами или шашками, а женщины посещают занятия по танцам. Чуть дальше виднеется здание средней школы с общежитиями.

Из маленькой двери импровизированного бара выглядывает одетая для вечеринки девушка и интересуется, не хотим ли мы выпить. Подтягиваются друзья, девушки наряжаются для предстоящего веселья. Снаружи бара уже зажглась иллюминация, несколько молодых людей на маленьких мотоциклах лихо подмигивают друг другу. Теплый послеполуденный воздух и атмосфера этой маленькой деревушки с аккуратными коттеджами и ухоженными огородами на мгновение переносят меня в почти средиземноморский пейзаж с едва уловимым сицилийским шармом. Это лишь мимолетное впечатление, трепетное ощущение, длящееся одно короткое мгновение.

Еще один прыжок в машину, и вот мы уже на пограничном посту номер 32 в Санг-Деке, прямо перед Казахстаном. Посреди степной поляны стоит небольшой домик с огородом. Флагшток с развевающимся национальным флагом и деревянная контрольная вышка свидетельствуют о том, что это последний клочок китайской земли, самая северо-западная граница страны.

С 1988 года здесь живет и несет службу приятная пара сторожей – господин Ма Цзюньву и его жена Чжан Чжэнмэй. У них четкие и неизменные обязанности. Каждый день на рассвете и закате господин Ма вывешивает на веревке красный флаг с пятью желтыми звездами, поднимает его на вершину флагштока, а вечером, спустив, аккуратно складывает и относит в дом. Они с женой по очереди ведут видеонаблюдение за границей, готовые при малейшем подозрении оповестить полк по телефону. Господин Ма подтверждает, что после распада Советского Союза в отношениях с Казахстаном никогда не было напряженности.

Более того, раз или два в год казахские пограничники пересекают границу и приходят, чтобы поднять тост за китайскую чету.

Летний закат окрашивает жидким золотом спокойные воды реки Иртыш, неспешно текущей на север. Стоя на парапете моста, я наслаждаюсь видом пейзажа, который кажется не таким уж далеким от родных мест. Алтайский хребет очерчивает весь горизонт, а тишина на границе навевает мысли о былых временах, когда воинственные племена гуннов, тюркской этнической группы, породившей казахов, киргизов, уйгуров и монголов, спускались с этих гор и наводили ужас на Европу в III–IV веках.

Я возвращаюсь сюда в разгар зимы, чтобы провести еще одну короткую разведку в не менее отдаленном регионе Или, всего в часе полета к западу от Урумчи. Заснеженный Синьцзян выглядит совершенно безжизненным. Пустыни исчезли под белым покрывалом, а горы кажутся еще более величественными, чем Альпы.

Во время полета внезапные вспышки озаряют нетронутый горизонт. В сумерках, задевая острые пики, мы приземляемся в Инине (также известном как Кульджа), городе, о существовании которого я и не подозревал, расположенном на берегу полностью замерзшей реки Или.

Или – своенравная река: она берет начало в Казахстане, на северных склонах Тянь-Шаньских гор, «входит» в Синьцзян, течет на восток у подножия Небесных гор, омывая Текес, поворачивает на север, а затем резко на запад, касаясь Инина, и через сотню километров «снова входит» в Казахстан, чтобы спустя тысячу километров к северо-западу впасть в озеро Балхаш. Так она дарит жизнь всему региону, названному в ее честь, где на базе сельского хозяйства расцвела необычайная индустриальная экономика, которая благодаря своему стратегическому географическому положению устремляет взгляд в самое сердце Азии, но прежде всего – в Европу.

Это «тест», который президент Си Цзиньпин решил провести для своего амбициозного проекта BRI (Belt and Road Initiative), «Нового Шелкового пути». Сюда стоит приехать, чтобы своими глазами увидеть, что происходит в этом уголке Китая, неотвратимо обращенном к Западу.

Впереди у вас два часа пути по ровному асфальту сквозь землю, которая, стоит лишь растаять снегу, превратится в зеленые поля хлопка и кукурузы. У самой границы с Казахстаном неожиданно возникает современный город – пока еще только в планах, но уже со сформированной структурой: жилые кварталы и промышленные зоны, переплетенные дорожной сетью, рассчитанной на ближайшее будущее. Он носит монгольское название Хоргос и пока не обозначен на наших картах, но ему суждено обрести определенную славу.

В прошлом здесь было известное место на Шелковом пути – с караван-сараями, где отдыхали верблюды и, конечно же, путешественники. Теперь Хоргос станет конечным пунктом великого железнодорожного торгового пути, соединяющего Китай с портом Роттердам, – «прямого маршрута» через Казахстан, Россию, Польшу и Германию. Этот город будет играть роль гигантского торгового центра, а его проектировщики уже работают над созданием масштабного склада у самой казахской границы, не оставляя ни малейшего зазора между китайскими стенами и колючей проволокой соседей.

Величественное здание таможни находится на продвинутой стадии строительства, как и железнодорожная станция. Несмотря на то, что Хоргос удален более чем на три тысячи километров от моря, ему суждено стать одним из самых оживленных портов на азиатском континенте. Этот район развития представляет собой одну из стратегических экономических площадок не только Синьцзяна, но и всего Китая.

Я шагаю по мокрому снегу – сегодня прекрасный солнечный день, но к сумеркам температура быстро упадет до нуля, и снег замерзнет. За колючей проволокой простирается Казахстан, который, как я видел прошлым летом в городе Алтай, представляет собой степь, похожую на пустошь, усеянную дикими, стихийно растущими деревьями. Здесь не видно никаких зданий, кроме нескольких наблюдательных вышек; место напоминает бесконечный пустырь.

Мне рассказали, что ближайший город находится в 35 километрах и называется Royal Kent – название звучит настолько непривычно, что в него сложно поверить. Но этого города на карте тоже нет. Как, впрочем, нет и крошечной деревушки с россыпью крестьянских домов, которая, увиденная с ивовой дороги, вдруг напомнила мне сельскую местность в регионе Венето.

Здесь, в одном из таких домиков, мы наслаждаемся чаепитием, лакомясь сухофруктами и печеньем в гостях у семьи Урлыбека, казахского пастуха-фермера. Мы располагаемся на полу, на мягких коврах, разувшись по местному обычаю, и спустя некоторое время я уже не знаю, куда девать ноги. Пока его жена хлопочет у чугунной печи, помешивая ароматный чай с молоком и маслом, я веду беседу с хозяином через своеобразный треугольник переводчиков: я говорю по-английски, Лу Синь переводит на китайский для Нурзата, который, в свою очередь, доносит мои слова до казаха, и ответ возвращается ко мне тем же путем: казахский-китайский-английский.

Урлыбек – весьма приятный тип, худощавый, с орлиным носом и лазурными глазами, искрящимися на его загорелом, изборожденном морщинами лице, после лета, проведенного высоко в горах за выпасом отар и стад. Ему уже перевалило за шестьдесят. Жизнь в этих краях, должно быть, нелегка, особенно летом, когда он вместе с женой и овцами перебирается в горы. У пары трое детей: две дочери и сын. Мальчик живет с родителями, а девочки учатся в городе. Им предстоит поступление в университет, что станет довольно затратным для семьи, чей годовой доход, впрочем, составляет завидные 80 000 юаней (10 000 евро).

В самом сердце Кульджи, в безымянном квартале, типичном для китайских городов со смешением этносов, в уютной квартире с «турецкой» планировкой и пушистыми коврами, устилающими весь пол, меня с особым радушием встречает дружная уйгурская семья. Еще на пороге мы разуваемся, следуя местным обычаям. У двери предусмотрена специальная полка для обуви, куда мы водружаем свои ботинки, истоптанные на пыльных дорогах, а сами остаемся в носках, хотя гостеприимные хозяева и предлагают нам домашние тапочки. Непривычное поначалу хождение по мягким коврам сразу создает ощущение домашнего уюта и бодрости духа.

Хозяин – невысокий мужчина средних лет по имени Ахмаджан Мамджан, слегка полноватый, с короткой стрижкой и почти итальянской, южной физиономией. Его супруга Тургунай, с вьющимися волосами, румяными щеками и живыми карими глазами, скорее напоминает калабрийку или сицилийку, нежели женщину тюркского происхождения, а их девятилетний сын Элишир выглядит совсем как школьник из Европы и с застенчивой улыбкой дает погладить себя по голове.

Меня усаживают на большой уютный диван перед столом, заставленным разнообразными яствами. Блюд так много, будто хозяева ожидали целую ораву голодных гостей. Не знаю, как мои спутники успели меня представить, но, судя по тому, с каким интересом за мной наблюдают, новость о моей двухсотой поездке в Китай была воспринята с понятным удивлением. Хозяйка замечает, что в целом я не сильно отличаюсь от них.

– И правда, – отвечаю я с убежденностью в голосе. – Вы вполне могли бы сойти за итальянскую семью, или скорее за типичных европейцев.

– А ты за уйгура, – вмешивается он. – Но по виду ты куда больше похож на китайца, чем мы.

– Эти слова вызывают дружный заразительный смех у всех присутствующих.

– Я приехал сюда, в ваш дом, чтобы поговорить об уйгурах, больше узнать о вашем народе и лучше понять политическую ситуацию, которая до сих пор остается напряженной.

– Добро пожаловать! Как видишь, у нас все в порядке, мы живем в мире, у нас нет проблем. Я бизнесмен, торгую шкурами, которые закупаю в Казахстане и перепродаю в Кантоне. Езжу туда-сюда без каких-либо проблем, у меня есть паспорт, хорошая машина и дом.

– Значит, все спокойно? Но мне кажется, что среди уйгуров растет недовольство: случаются нападения, теракты, есть сепаратистское движение, призывающее к независимости. Да и репрессии со стороны китайцев – не шутка: тюрьмы, лагеря для интернированных, физическое насилие. Что ты об этом думаешь?

– Я считаю, что ирредентисты[243] – безумцы. Зачастую террористы, совершающие теракты, – это бедняки из южного Синьцзяна. Они ограничены небольшими фанатичными меньшинствами, в том числе и с религиозной точки зрения. Эти группы скрываются в основном в районах Кашгара и Хотана. Отчаявшиеся люди, которыми манипулируют высокопоставленные лица, организующие теракты в стиле талибов, с которыми они поддерживают прямую связь.

Получается, они сепаратисты, которые хотели бы отделить Синьцзян от Китайской Народной Республики и создать исламское государство, этакий Большой Туркестан. Полнейшее безумие. Ведь другие потенциальные мусульманские союзники даже не задумываются об этом: казахи, которых немало живет в Китае, молчат, как и киргизы, узбеки, таджики.

– Действительно, уйгуры составляют почти половину населения Синьцзяна (46 %), но, насколько нам известно, они пользуются широкой автономией, сохраняют свои традиции, исповедуют свою религию. Во всем Китае насчитывается 93 тысячи мечетей, так что о религиозных преследованиях говорить не приходится. Разве нет?

«Ты видел все своими глазами. Но мы не чувствуем себя в безопасности, напряжение слишком велико».

На Западе утверждают, что в Синьцзяне содержится не менее 800 000 заключенных-фундаменталистов, а некоторые источники говорят даже о миллионе, причем не все из них – уйгуры. Для населения в 12,7 млн человек это неприемлемо большая цифра, почти десятая часть. Слишком много, учитывая, что более 11 млн живут в основном мирно и составляют крупнейшее историческое меньшинство, настолько значимое, что автономный район официально называется «Синьцзян-Уйгурский».

Заключенные содержатся в специальных «лагерях перевоспитания». Слово «лагеря» произвело на меня большее впечатление, чем «перевоспитание». Я видел видеокадры и фотографии этих мест: они напоминают не интернаты, а мрачные и печально известные «дыры», такие как лагерь заключения Гуантанамо[244]. Это своего рода нетрадиционные тюрьмы, целью которых является «перевоспитание» – попытка снизить террористический потенциал с помощью дисциплины, учебы, гимнастики, работы, пропаганды и «промывания мозгов», от одной мысли о котором у нас мурашки по коже. Задача – восстановление многих молодых исламских фанатиков. Целью «перевоспитания» является не наказание, а «исправление» и возвращение в активное общество ранее радикализированных людей, избавившихся от религиозных предрассудков и несбыточной мечты о создании нового исламского государства в сердце Азии.

– Но теперь, Ахмаджан, давай сменим тему. Насколько я понимаю, в 1962 году, официально из-за экономического кризиса тех лет после провала «Большого скачка» 1958 года, хотя истинные причины до сих пор неясны, более ста тысяч человек бежали со всем своим имуществом в Казахстан, то есть на территорию тогдашнего Советского Союза. Что вы знаете об этой истории? Я знаю, что китайцы не любят об этом говорить, но это был не только экономический, но и политический исход.

– Я много слышал об этом, ситуация действительно была. В основном бежали казахи, а также ханьцы и несколько уйгуров. Да, главной причиной стал экономический кризис – здесь не было еды, а Советы вели активную пропаганду против Китая. Они открыли границы, обещая беженцам новые дома, еду, работу, и в итоге сто тысяч или даже больше людей устремились туда.

Я объясняю ему, что, на мой взгляд, китайскому правительству следует быстро решить проблемы политических беспорядков, создав здесь, в Синьцзяне, систему большей автономии. Это поможет ускорить экономическое развитие и в то же время обеспечит большее уважение к культуре, языку и традициям некитайского населения.

– Китай стал крупной державой и, кажется, ему предопределено занять лидирующие позиции на мировой арене. Однако для достижения этой цели ему необходимо укрепить связи с Европой. Если взглянуть на карту, Европа и Китай образуют непрерывную цепь территорий от Португалии до Маньчжурии, что заставляет задуматься о едином евразийском континенте. Но для реализации такого “проекта” необходимо решить уйгурский вопрос, предоставив им большую автономию. Как вы относитесь к этому?

– Мы достигаем прогресса благодаря отсутствию конфликтов между нашими народами. Центральному правительству придется найти приемлемый способ сосуществования с уйгурами и положить конец терроризму. Однако корни пантюркистского фанатизма глубоки и получают поддержку из-за границы. Мы надеемся, что наши дети получат больше возможностей для обучения в Европе, тем самым укрепляя евразийские связи. Я также надеюсь, что Европа пригласит студентов из числа наших этнических меньшинств продолжить образование в ваших университетах.

– Я хотел бы узнать больше о вашем языке, традициях и повседневной жизни. Согласно моим исследованиям, уйгуры являются частью большой семьи алтайских тюрков, которые в древности мигрировали в Европу и основали на Анатолийском полуострове Турцию. Сегодня Турция – самый близкий к Европе регион Азии, а уйгуры, на мой взгляд, являются самым «европейским» из всех этносов, издревле населяющих Синьцзян. Они даже изображены на фресках в пещерах Могао в Дуньхуане, что свидетельствует об их долгой истории и древней культуре. Однако я замечаю, что современная письменность сильно отличается от древней и гораздо больше напоминает арабскую. Современные уйгуры установили очень тесные отношения с Турцией, и в их языках много общего. Возможно, они изначально мигрировали в Европу, а затем вернулись в Центральную Азию после «колонизации» Анатолии?

– Возможно. Но действительно, древняя уйгурская письменность исчезла, и мы пишем, как арабы, из-за исламизации всей Центральной Азии, включая Синьцзян.

– Послушайте, сегодня пятница, и согласно вашей религии, это праздник. Поэтому ваш сын не пошел в школу?

– Нет, школьники не соблюдают Джуму, праздничный день.

– А как насчет взрослых? Я имею в виду, является ли сегодняшний день праздником для вас или нет?

– Необязательно. Мы, уйгуры, немного отличаемся от других мусульман. У нас, например, свои мечети, и каждый верующий волен посещать их по своему усмотрению. Однако мы строго соблюдаем исламские пищевые предписания: никакой свинины и алкоголя.

– Ты уверен? Я бы не сказал, что алкоголь здесь под запретом. Во время моих предыдущих поездок в Синьцзян я часто видел, как уйгуры пили спиртное, не особо задумываясь.

– Что ж, возможно, есть исключения, но в целом мы довольно строго соблюдаем мусульманские предписания.

В этот момент в разговор вмешалась его жена, заметив, что в Синьцзяне преобладают исламские гастрономические традиции, и даже ханьцы теперь ценят уйгурскую кухню. Присмотревшись, можно заметить, что китайские рестораны здесь – редкость. В подавляющем большинстве заведений подают традиционные мусульманские блюда, где баранина и ягнятина – обычное дело, а свинина практически под запретом. Она добавляет:

– Когда ханец приглашает уйгура или казаха на обед, он всегда выберет исключительно мусульманский ресторан.

– Из вежливости или из уважения к гостю?..

– Да, конечно, но еще и потому, что уйгурская кухня очень вкусная и богата особыми блюдами. Для гурманов это настоящий праздник.

Чжан Нань рассказал, что когда женился, то выбрал мусульманский ресторан, чтобы пригласить всех своих друзей-уйгуров и хуэй, иначе они бы «вежливо» отказались. По его словам, в Синьцзяне приглашать друзей на обед или ужин в мусульманские рестораны – почти повсеместный обычай:

– Шашлыки из баранины популярны среди китайцев, это своего рода деликатес, который можно найти на каждом шагу в уличных лавках.

Госпожа Тургунай продолжала разливать горячий чай и почти не вмешивалась в разговор, лишь подтверждая, что уйгуры действительно мусульмане, хотя и не такие строгие в своих религиозных практиках, как хуэй. Но священные дни и традиции они соблюдают.

А что же маленький Элишир? Родители уверены: изучив английский, он станет трехъязычным гражданином Поднебесной, его ждет хорошее будущее. В первую очередь мальчик поедет учиться в Европу – возможно, чтобы осуществить мечту своего отца Ахмаджана, который после моего визита надеется, что однажды Элишир сможет приехать в Италию и познать секреты кожевенного производства. Тем более, он уже знает кое-что о шкурах и коже.

Мать, не сводя глаз, любуется им, этим мальчиком с внимательным и решительным взглядом. Когда я прощаюсь с ними, они обнимают меня в знак уважения к нашему знакомству, подтвержденному очевидным душевным родством.

Завершая путешествие по Синьцзяну, я проникся еще большим уважением к китайскому духу «опоры на собственные силы». Нельзя не отметить, что, несмотря на некоторые серьезные ошибки, учение маоистской мысли принесло свои плоды. Разработав общекитайскую философию «превращения поражений в победы», народ обрел смелость превратить пустыни в поля хлопка и овощей.

То, что я увидел в Синьцзяне, представляет собой уникальный эксперимент, который продолжает приносить все более обильные плоды. Теперь предстоит работать над установлением мира. Нельзя недооценивать терроризм, но его причины можно искоренить с помощью культурной терпимости, этнического взаимопонимания и предоставления прав. Столкновение цивилизаций – это свидетельство того, что варварство все еще практикуется. И Государство не должно этого допускать.

Три особенных встречи

Мао Цзэдун в семейном формате

Он определенно был похож на своего деда. Крепкое телосложение, круглое лицо, обвисшие щеки. Если бы не челка на лбу, Мао Синьюй был бы точной копией дедушки Цзэдуна. Даже голос у него, вопреки моим ожиданиям от человека такого роста, был слегка хриплым, как у Великого Кормчего.

Прошло несколько лет с нашей первой встречи, организованной моей подругой Пэй Хуэйминь, преподавателем истории в университете, в гостинице. Мао Синьюй, единственный внук председателя и, следовательно, единственный носитель его великой фамилии, сейчас является генералом Народно-освободительной армии, но его любимым занятием по-прежнему остаются исторические исследования китайской революции и сложной политической эпопеи его великого деда.

Во время нашей встречи в начале 1990-х я сделал несколько интересных заметок на полях его детских воспоминаний. Действительно, когда 9 сентября 1976 года Мао Цзэдун скончался, Синьюй был шестилетним мальчиком. Однако он рассказал мне, что отчетливо помнит, как вместе с родителями навещал деда в резиденции Чжуннаньхай.

Перед председателем его отец Мао Аньцин, второй сын, страдавший депрессивным расстройством, и мать Шао Хуа, выпускница военного училища, слегка заикались от волнения. В то же время дедушка казался доброжелательным и удивительно спокойным. Живя почти в одиночестве, но всегда под наблюдением ненавязчивых телохранителей, он обосновался в одноэтажном доме, окруженном садом с виноградниками у озера. Просторная приемная, выполненная в виде гостиной с большими креслами, в центре которой гордо располагалось дедушкино кресло, всегда украшенное вышитыми белыми салфетками. На стенах размещались полки его личной библиотеки, из книг выглядывали многочисленные полоски бумаги – заметки и записки, которые Мао любил вкладывать между страницами. Рядом стоял стол с тарелкой свежих фруктов – яблок, персиков или апельсинов, в зависимости от сезона, которые Мао предлагал гостям, но никто не осмеливался принять предложение. Однако однажды это произошло, когда с визитом пришел Дэн Сяопин в сопровождении одного из своих внуков.

Председатель обратился к явно испуганному ребенку: «Ты что, не собираешься поздороваться с дядей Мао?»

Внук спрятался еще дальше за спину дедушки. Тогда Дэн предложил Мао угостить мальчика кусочком фрукта. Как только Мао сказал ему об этом, ребенок оживился и ответил: «Спасибо, дядя Мао».

Дэн тут же обратился к председателю: «Видите, как действует небольшой стимул?»

Мао Синьюй не мог с уверенностью сказать, произошла ли эта небольшая сценка на самом деле, но не было сомнений, что в те годы великого «свободного пробуждения» она распространилась по всему Китаю, словно благая весть.

Он не помнил, чтобы дед когда-либо предлагал ему фрукты с того стола, но запомнил, как дед подзывал его к себе, расспрашивал об успехах в детском саду и просил вывести мизинцем на ладони несколько иероглифов.

Совершенно очевидно, что Синью вырос, боготворя своего могущественного и почти святого деда, и ему было нелегко построить нормальные отношения со сверстниками. Повзрослев, он посвятил себя историческим исследованиям и даже опубликовал биографическую книгу, представив обширное повествование о Мао с точки зрения одного из домочадцев, в отличие от своей семьи, которая всегда держалась в тени, включая дочерей Ли Мин и Ли На – имена, данные им отцом для защиты их личности, хотя на самом деле их звали Мао Цзяоцзяо и Мао Дэшэн.

Даже во время нашей встречи Мао Синьюй оценивал своего деда таким, каким он был: действующим лицом истории. Человек, а не бог, философ, революционер и политик, посвятивший всю свою жизнь служению Китаю. По словам племянника, он был «воспитателем» народа, которому, как и всем великим лидерам, суждено было совершать ошибки, особенно в той уникальной ситуации: слишком много факторов совпало с жизнью Мао Цзэдуна. Все достижения стали следствием этих событий.

Прослеживая исторические этапы от начала XX века до захвата власти полвека спустя, Мао был активным интерпретатором своего времени. По мнению Синьюя, у истории есть свои пути, тесно связанные с людьми, которые в значительной степени определяют ее ход. У Китая была такая судьба, и Мао был уверен, что сможет ее изменить. Отчасти ему это удалось.

Эпопея Мао Цзэдуна, увиденная глазами его внука, – самый яркий эпизод современной китайской истории. Если бы Япония не напала на Китай в 1937 году и не втянула его в семилетнюю разорительную войну, которая продолжалась бы и дальше, если бы американцы не сбросили две атомные бомбы, Мао и китайские коммунисты почти наверняка никогда бы не пришли к власти и были бы уничтожены националистической армией Чан Кайши.

С удивительной объективностью он выразил это, обращаясь с издевательской вежливостью к японской делегации, пришедшей к нему. Удивляя всех присутствующих, он заявил, что должен быть благодарен Японии за нападение на Китай, поскольку это способствовало победе коммунистов в гражданской войне. Цинизм? Возможно. Мао, без сомнения, был циником – термин, который в итальянском, по всей видимости, имеет тот же корень, что и слова “Китай” и “китайский”. В конце концов, в его словах была доля истины и объективности.

Я упомянул о многочисленных биографиях, заполонивших полки книжных магазинов – целые разделы были посвящены маоистской нехудожественной литературе, которая стала невероятно популярной в 1990-е годы. Он признался мне, что очень трудно разобраться во всем этом, потому что истории об «оригинальности» его деда были бесконечны, но с исторической точки зрения их достоверность установить непросто.

Я искал почти недоступное издание, которого не было в книжных магазинах. Это была уникальная фотокнига, выпущенная по инициативе их дочери Ли Мин и ее мужа Конга Линхуа, при участии второй дочери, Ли На. Они были сводными сестрами: первая – дочь Хэ Чжичжэня, вторая – дочь Цзян Цин, но обе с детства были очень близки с отцом.

Книга была издана партийным издательством тиражом всего 500 экземпляров для «близкого круга», а Пекинский университет аэронавтики и астронавтики, который окончила Ли Мин, оказал поддержку этой инициативе. Мне в руки попал экземпляр с дарственной надписью Ли Даню, другу Ли Мин. Частные фотографии Мао в кругу семьи рассказывали гораздо больше, чем любая конфиденциальная биография. Когда исчезли официальность и риторика, героический ореол и легендарный образ вождя развеялись, а скромная простота отца предстала на фотографиях из семейного альбома – иногда немного размытых, снятых наспех, без всякого пропагандистского умысла, Мао Цзэдун раскрылся во всей повседневности непринужденных моментов.

Он не был идолом режима, вождем, которого приветствуют миллионы «красных гвардейцев» на Тяньаньмэнь, или бесстрастным диктатором, красующимся перед восторженными толпами за границей. Неудивительно, что его дочери просто хотели вспомнить «папу» в годовщину его рождения: «Его строгость, доброта, отзывчивость, шутливые розыгрыши часто приходят на ум. После его смерти мы всегда чувствовали, что должны сделать что-то личное, чтобы почтить его память».

Первая часть книги посвящена альбому портретов председателя – самых знаменитых, представляющих его в классическом иконографическом образе, от юности до прихода к власти. Затем следует дань уважения «мученикам» семьи Мао, павшим за дело революции, начиная с его любимой жены Ян Кайхуэй. Она родила ему троих детей и была казнена в возрасте 29 лет в 1930 году солдатами Гоминьдана по прямому приказу Чан Кайши в отместку за неудачу в его поимке, оставив после себя троих малышей: Мао Аньина, павшего в возрасте 28 лет в 1950 году в качестве добровольца на Корейской войне; Мао Аньцина, родившегося в 1924 году и умершего в 2007 году; и Мао Аньлуна, скончавшегося от дизентерии в возрасте четырех лет в Шанхае, когда три младших брата жили в нищете и время от времени попадали в руки разыскиваемых беглецов-революционеров, которым их отец – человек номер один в списке розыска – доверял их судьбу, надеясь на удачу.

Восьмилетний Аньин находился с матерью в тюрьме Чанши в момент ее ареста, но после расстрела был выброшен на улицу. Ему удалось воссоединиться с двумя младшими братьями пяти и трех лет, и при помощи революционной сети они были тайно вывезены в безопасное место в Шанхае, где их отец сумел забрать детей.

Я называл Ян первой женой Мао, поскольку она была первой женщиной, на которой он женился по любви, с момента их встречи в пекинской библиотеке в 1918 году. Однако общепринятая историография приписывает Мао другую первую жену, на которой его женили в тринадцатилетнем возрасте, когда ей было 17 лет, в результате договорного брака, как было принято в старом Китае, когда отец выбирал невесту своему сыну, иногда даже самостоятельно зачиная с ней ребенка… Мао никогда не признавал этот «брак», который так и не был заключен, и имя этой «невесты», Ло Исиу, почти забыто.

Убийство красавицы Кайхуэй печально возглавило список из 363 насильственных смертей других юных членов семьи. В 1930 году солдаты Гоминьдана захватили и расстреляли 24-летнюю любимую сестру Мао Чжэхун; в 1935 году второй младший брат, 30-летний Мао Цзэтан, был убит в бою в горах Цзянси; в 1942 году был расстрелян первый из младших братьев, 46-летний Мао Цзэминь, захваченный в Синьцзяне «военачальником» Шэн Шицаем; в 1946 году дочь Цзэтаня, Мао Чисин, была убита в перестрелке под Яньанем, ей было 19 лет.

Могли ли жизнь, поступки и чувства Мао Цзэдуна быть направлены на доброжелательность? По крайней мере, в отношении двух его дочерей они были таковы. Этот аспект его характера, сформировавшийся под влиянием множества болезненных испытаний, как мне кажется, не был достаточно исследован его многочисленными биографами. Конечно, личность такого масштаба в историческом контексте той страны, с такой историей, должна была превосходить рамки всемогущего эго. То, что его личный врач, доктор Ли Чжисуй, рассказывает в своей монументальной биографии, опубликованной в США после того, как он нашел там убежище, о его ужасных пороках как о яростном мстителе и развратном эротомане, является частью разоблачительной литературы, через которую должен пройти каждый миф, чтобы приблизиться к правде. А правда всегда оставляет пятна, но никогда не разрушает до основания.

Семейная эпопея начинается с фотографии, где Мао в расслабленной позе и с довольным выражением лица обнимает своих двух дочерей, по одной с каждой стороны. Этот снимок, датированный августом 1951 года, открывает повествование. К тому времени Мао уже почти два года как провозгласил Китайскую Народную Республику и уверенно держал власть в своих руках, оставив за спиной последнее большое горе – смерть своего старшего сына во время американской бомбардировки в Корее, который недавно женился на Лю Сунлин. На другом снимке 1962 года вдова в окружении других членов семьи присутствует на новогодней вечеринке в гостях у своего свекра, запечатленного со спины. Мао особенно любил ее и хотел, чтобы ей сообщили о смерти Аньина только по окончании войны, три года спустя.

Она окончила Московский университет по специальности «русский язык» в 1957 году и, вернувшись в Пекин, работала переводчицей.

В 1962 году вышла замуж за выпускника армейского училища и назвала своего первенца Сяо Ин в память о погибшем Аньине.

Мы продолжаем перелистывать страницы книги, на которых Мао предстает все более неформальным. Он часто появляется на неожиданных фотографиях в коротких шортах, с обнаженным торсом и босыми ногами на полупустынном пляже Бэйдайхэ, где летом он ненадолго останавливался со своими двумя дочерями и дюжиной молодых помощников, державшихся на почтительном расстоянии, пока он поочередно загорал и плавал, шутил с дочерями и некоторыми из их подруг. Эти фотографии создают неожиданный образ по сравнению с «официальном» Мао.

На других снимках он предстает облаченным в белый хлопковый халат до щиколоток, под которым лишь нижнее белье. Без тапочек, но иногда в широкополой крестьянской соломенной шляпе. Атмосфера безмятежная, почти игривая: он непринужденно сидит то на плетеном стуле, то в кругу на песке вместе с другими.

Закутанный в халат, растрепанный, босой, с сигаретой в мундштуке, Мао производит впечатление денди. И я думаю, что, помимо впечатления, создаваемого этими фотографиями, в нем действительно была некая доля дендизма, пусть и невольного. Ведь на этих непринужденных снимках проглядывает осознание собственной «крутости», как мы бы перевели китайское слово «ку», выражающее комплимент.

Но привычка носить халат, или длинный халат поверх пижамы, была неотъемлемой частью его личности. Отправляясь в «миссии» на своем личном поезде в разные провинции в сопровождении целой толпы молодых помощников, секретарей и телохранителей, боготворящих своего Вождя, он по несколько дней не снимал пижаму и халат – ни в поезде, ни во время внезапных остановок в сельской местности. Там он навещал крестьян, работающих на полях или живущих в скромных домах, и сам, как и они, зачастую застревал в грязи рисовых полей.

Это не было показным – он был таким, каким был: иконоборцем и «крестьянином» в своих поступках. Хорошо известно, что пижама и халат (или халаты) были его привычной домашней одеждой; редко можно было увидеть его в пиджаке и брюках, как на официальных фотографиях или крупных публичных мероприятиях. Он также любил джемперы, которые ему присылали со всего Китая, связанные вручную преданными женщинами.

У председателя были свои «ночные привычки», возможно, из-за его хронической бессонницы. Он спал днем и предпочитал работать (читать или писать) ночью. И действительно, посреди ночи в своем кабинете в Чжуннаньхае он часто созывал внеплановые совещания с сонными чиновниками, министрами и партийными секретарями, которым надлежало явиться к нему в течение получаса после вызова. Ночные вызовы Мао были настоящим испытанием для несчастных подчиненных. Вполне вероятно, он наслаждался этим с изрядной долей цинизма, заполняя бессонные часы своих ночей.

История в этой книге рассказывается исключительно через фотографии, однако невозможно не заметить навязчивую цензуру. Здесь не только нет ни слова о последней жене Мао, Цзян Цин, повесившейся в тюрьме, о чем я уже упоминал, но и тщательно избегаются любые ее снимки, даже знаменитые «исторические», сделанные в годы Яньани, где она часто появлялась вместе с мужем и маленькой Ли На. Цзян Цин была вычеркнута «по-китайски», словно ее никогда и не существовало. Но проблему не решить, просто удалив фотографию или убрав человека из кадра. Пустота порой красноречивее присутствия.

Остается неопровержимый факт: семье стыдно за то, что произошло в годы смуты. Эта женщина перевернула их жизнь с ног на голову, поэтому ее необходимо стереть. К счастью, не только Ли Мин и Ли На, но и Мао Аньцин, их супруги и дети – словом, вся семья Мао – абсолютно свободны от вины или кумовства.

Мао Цзэдун умер, не оставив после себя ни имущества, ни банковских счетов, за исключением авторских прав на свои публикации, которыми распоряжалась партия: часть досталась дочерям и внукам, другая пошла на общественные нужды. Лишь одна внучка, Конг Дунмэй, дочь Ли Мина, родившаяся в 1972 году, посвятила себя бизнесу, основав политически ориентированный книжный магазин «Красная культура». После замужества с Чэнь Дуншэном, владельцем крупной страховой компании, они вошли в число самых богатых пар Китая.

В сложной и противоречивой истории жизни Мао Цзэдуна центральное место занимает его политическое жизнелюбие. Он был далек от большевизма и, как ни парадоксально, был антикоммунистом, если брать за образец Сталина, Хрущева, Брежнева[245], Ульбрихта[246], Чаушеску[247].

Роковые «измы» XX века посеяли в мире больше войн, разрушений и смертей, чем любая другая историческая эпоха. Кем же на самом деле был в этом преступном контексте Мао Цзэдун, который, мечтая об освобождении человека и его счастье, напротив, уничтожил его вместе с невинными иллюзиями?

В отличие от этих чудовищ, он временами даже казался романтиком. Мао глубоко не доверял им всем и считал, что они не марксисты, в то время как сам он считал себя таковым, хотя, вероятно, в глубине души тоже им не был. Конечно, он все больше и больше изучал марксизм, но толку от этого было мало. В отличие от бюрократических диктаторов славянского и балканского мира, Мао вырос в школе настоящей революции. На мой взгляд, он больше походил на «левого националиста», чем на советского эпигона[248]. Он был еретическим визионером с незавершенным и постоянно развивающимся проектом в голове. Те из его соратников, кто пытался остановить или развратить его, вынуждены были терпеть «творчество», выраженное в лозунгах, порой издевательски поэтичных, но по сути своей особенно болезненных для тех, кому приходилось их переживать.

Маоистские «электрошоки», достигшие апогея в Культурной революции, привели к взрыву в самом сердце партии, которое он называл «штаб-квартирой». Никто не был более антипартийным, чем он. В его видении «непрерывной революции» крылось осознание того, что для планирования и создания нового Китая необходимо перевернуть все с ног на голову, насильственно свергнуть старое, начиная с партии и ее бюрократического окружения, искоренить буржуазные тенденции и ренту положения.

Советский Союз не был для Мао хорошим примером. Он предвидел его крах, и это пугало председателя. Открывая для себя марксизм, Мао имел в виду не классовую борьбу в городах, а крестьянскую войну, которая должна была разгореться в сельской местности. В юности он зачитывался захватывающими романами о повстанцах эпохи Троецарствия (220–280 годы н. э.), написанными двадцатью тремя веками ранее, которые привели его к участию в крестьянских восстаниях в Хунани, когда он был еще мальчишкой. Его политическое мышление не было заинтересовано в интернационалистском проекте, но было всецело посвящено «китайскому делу». Те, кто сравнивают Мао с европейскими коммунистическими лидерами, глубоко ошибаются. Его целью был Китай, а для решения столь древних, но столь новых для марксизма проблем требовалась постоянно развивающаяся революционная стратегия, идея, которая принадлежала только ему: утопия.

Стремление к созданию нового человека подтолкнуло Мао Цзэдуна к разработке собственной доктрины, которая, рано или поздно, обречена была на конфликт со всеми. Эту доктрину с лингвистической неопределенностью окрестили «марксизмом-ленинизмом-маоизмом». Для коммунистической партии, придуманной, структурированной, разработанной, исправленной, вычищенной, переосмысленной, прекращенной, отпущенной, разбомбленной Мао, достаточно последнего тяжеловесного неологизма: «маоцзэдуновское мышление». В нем кроется все, а зачастую и противоположность всему.

Чтобы понять Китай, следует начать именно с этого. Мао был слишком эксцентричным, слишком неординарным, чтобы быть принятым своими соратниками. Поэтому он не доверял никому, кроме Чжоу Эньлая, который был ему полностью предан. Кроме него, Мао ни для кого не делал исключений, у его личной диктатуры не было соучастников, только подчиненные жертвы. Кто мог ему противостоять? Мао пережил бурные времена «своей» партии как бог-мститель за «идеологическую чистоту» – свою собственную. Он оставил после себя неоднозначное и не до конца осмысленное наследие, которое до сих пор вызывает споры как в Китае, так и за его пределами.

Чтобы понять отношение китайцев к Мао, исторической фигуре, которая все больше отдаляется во времени, но ни в коем случае не предается забвению, необходимо осознать общее отношение народа и нынешних поколений к его мифу.

Мао остался как шрам или татуировка в душе народа, стремящегося к одной цели – миру и процветанию.

Для достижения этой цели китайцы заплатили очень высокую цену. По меньшей мере три поколения пережили невыразимые страдания. Большинство убеждено, что этой цели удалось достичь благодаря Мао Цзэдуну. Это был тяжелый, болезненный, но столь же необходимый шаг к возможной утопии, к поиску пути, который откроет новые горизонты.

Новый год с вдовой последнего императора

Улица Шичахай-Хоухай (улица Десяти буддийских храмов и Заднего моря[249]) в Пекине – серая и не совсем приметная, но обладающая сдержанным очарованием уцелевшего старого тартарского квартала. С годами акации так разрослись, что летом закрывают перспективу, поэтому улица видна лишь фрагментами. Это словно вырезка из прошлого, почти результат заклинания, напоминающая о старой пыльной столице Поднебесной империи с ее уличной торговлей и зазывными криками торговцев.

Внезапно сквозь окружающую серость прорываются большие красные лаковые ворота, которые выделяются, как закатное солнце в пасмурный день. Сразу становится ясно, что они ведут в таинственное место. Как только вы входите внутрь, перед изумленным взором предстает миниатюрный дворец: причудливые сады чередуются с затейливыми павильонами с изогнутыми крышами.

Когда-то это была резиденция принца Чуна, любимого сына императора Даогуана, отца несчастного императора Гуансюя[250] и деда Пу И, последнего правителя, взошедшего на Драконий трон и родившегося в этих стенах 7 февраля 1906 года. От того времени и событий не осталось и следа. Сегодня сказочный княжеский особняк разделен. В одной его половине разместилось Министерство здравоохранения, в другой – Фонд Сун Чинлин в честь женщины, прожившей здесь тридцать лет и являвшейся вдовой Сунь Ятсена, революционера, который в 1911 году сверг маньчжурскую династию и основал Республику.

Чистая случайность? Вряд ли, зная о любви китайцев к аллюзиям. Однако эта настолько изысканна, что не может остаться незамеченной: поместить рядом Министерство здравоохранения коммунистического правительства и память о первой леди республиканского Китая в месте, где родился Последний Император, было, откровенно говоря, жестом высшего цинизма.

Судьба привела меня в эти «священные» покои именно 7 февраля 1989 года, на восемьдесят третий год после рождения Пу И, не для празднования его дня рождения, а для интервью с госпожой Ву Келианг, секретарем-распорядителем фонда, который заботится о китайских детях. Менее удачной оказалась встреча с Ли Шусянь, вдовой Пу И, в ее скромной квартире во второй половине того же дня. Но то, что это произошло именно 7 февраля, придало моему визиту особый, почти ритуальный смысл.

В тот день идея написать обновленную биографию последнего императора Китая даже не приходила мне в голову. Она созрела позже, во время расшифровки длинного интервью с Ли Шусянь. Только тогда я осознал, что в автобиографии, последующих биографиях и, особенно, в фильме Бернардо Бертолуччи «Последний император» отсутствует важнейшая деталь – Пу И как «гражданин».

Моя первая задумка была создать подробный и ясный диалог между мной и Вдовой, чтобы рассказать о последних годах жизни бывшего императора из первых уст. Ведь до сих пор не существовало исчерпывающего исследования периода с момента его освобождения из заключения до кончины, с 1959 по 1967 год. Кто, если не она, могла бы помочь мне в этом деле? Однако еще более сложной оказалась задача найти Ли Шусянь, которая уже более двух десятков лет проживала скромную жизнь пенсионерки, с недоверием относясь к чужим добрым намерениям. Я давно поручил своему верному другу Лу Синю, виртуозному «сыщику», выяснить, где она обитает. С самого начала эта задача казалась практически невыполнимой.

Невозможно представить себе, что такое осень в Пекине. Золото деревьев – яркое, безоговорочное. В это время года, чтобы прогуляться, пекинцы с оттенком неизлечимой поэзии говорят «пойдемте полюбуемся листвой». Листья столетних деревьев гинкго плотные, сочно-желтые.

Возвращался я туда в один из тех поражающих воображение полудней, когда небо казалось особенно высоким: это был последний день умирающего октября, окутанный теплом, наполненным ароматом спелых фруктов, возвращался из одинокой поездки по Северной Корее, и Лу Синь, встретивший меня в аэропорту, был крайне удивлен. Он продолжал смотреть на меня своими лукавыми глазами, предвкушая нечто интригующее.

– Что скажешь, если я сведу тебя с вдовой последнего императора?

Он больше ничего не добавил. С самодовольной ухмылкой исподтишка наблюдал за мной, ожидая реакции.

Затем медленным жестом достал из сумки слегка помятую фотографию и протянул мне, словно реликвию. Он лишь сказал: «Вот, я нашел ее».

На снимке маленькая худенькая женщина со скучающим выражением лица смотрела куда-то в сторону камеры. Возможно, она была встревожена или просто напугана. Позади нее простирался глазурованный пейзаж Запретного города. Забрав фото, Сяо Лу сообщил, что встреча будет зависеть от того, сможет ли он уговорить некую мадам Го, которую вдова считала приемной дочерью и с которой он был знаком.

– Отличный кадр! – удовлетворенно воскликнул я, представляя, как непросто было разыскать ее в безликой пекинской толпе. Мне хотелось избежать обычных бюрократических каналов, поисков через заполнение форм и получение разрешений, рискуя так никогда и не встретиться с ней. Интервью должно было пройти без предварительных проверок, без необходимости представлять вопросы на рассмотрение государственным органам и главное – без «фильтра» чиновников из министерств и ассоциаций.

Во время моих поездок в Китай в те годы, особенно в 1980-е, я расспрашивал китайских друзей о том, как выйти на Ли Шусянь, но никто не мог дать ответа. Казалось, после минутной славы, связанной с посмертной реабилитацией Пу И, вдова канула в небытие. Я опасался, что не успею встретиться с ключевым свидетелем, которому мог бы задать столько неофициальных вопросов. Складывалось впечатление, будто после той церемонии 1980 года Ли Шусянь вновь исчезла в период волнений, что время от времени случаются в Китае. Более того, мне было известно, что власти обратили внимание на Пу Цзе, брата бывшего императора, который после тюремного заключения и перипетий Культурной революции, а особенно после кончины Пу И, был официально назначен представителем маньчжурского императорского клана Айсинь-Цзиоро. И ни для кого не секретом было, что между Пу Цзе и Ли Шусянем некоторое время существовала неприязнь из-за «монополии» на свидетельства, касающиеся Пу И.

По этой причине Ли Шусянь была для меня ценнейшим свидетелем. Официально отверженная, ведущая одинокую старость, почти недосягаемая, она была незаменима для той работы, которую я задумал. Но это было все равно что искать иголку в стоге сена. Однако осень 1988 года преподнесла мне сюрприз. Всего через двадцать один год после смерти Пу И, в том же октябре, мой пекинский информатор при содействии другого моего старого знакомого, итальянского переводчика Гао Цзинсуна, работавшего в том же офисе, что и госпожа Го, сумели стать ключевыми посредниками в установлении контакта с Вдовой.

Встреча состоялась в моем отеле на следующий день после возвращения из Пхеньяна. Ли Шусянь прибыла вместе с переводчиком и госпожой Го. На ней был белый жакет поверх серых брюк. Она шла между двумя сопровождающими с выражением страха или, возможно, просто сдержанности на лице.

Мы расположились на диване и начали беседу. Затем перешли к интервью. Мы сидели за столиком в отдельной комнате кофейни. Официантка поставила в вазу три желтые розы. Ли Шусянь взяла чашку чая и сказала, что готова. Вскоре я понял, что за этой встречей должны последовать другие. Я не мог сразу «обрушиться» на столь хрупкую натуру. Я предложил пойти вместе пообедать в кантонский ресторан отеля, славящийся своей великолепной кухней. Она с радостью согласилась.

Через четыре месяца я решил вернуться в Пекин. Выбрал для этого праздник Нового года по лунному календарю и, тем временем, перечитал автобиографию Пу И «От императора к гражданину», англоязычное издание, опубликованное в 1964 году в Пекине издательством Foreign Languages Press. Как и в фильме Бертолуччи, концовка была слишком поспешной и неубедительной. Это лишь укрепило мою давнюю догадку.

Автобиографическая книга заканчивается вскоре после освобождения Пу И из тюрьмы, когда он женится на Ли Шусянь. Фильм «Последний император», также являющийся шедевром, завершается примерно в тот же момент, как и биография американца Арнольда К. Брекмана. Я был еще больше убежден, что необходим «третий акт»: он должен был воссоздать последние семь лет жизни «нового человека», которого режим Мао считал своим шедевром искупления.

Многое предстояло прояснить. Историю нужно было взять в свои руки. Главный герой умер 17 октября 1967 года, в самый разгар Культурной революции. В то страшное время его смерть практически осталась незамеченной. В больнице «красные охранники» заявили, что «умер обычный человек».

Спустя несколько лет на Западе распространилась новость, что Пу И был убит «красными гвардейцами». Эти молодые люди незаконно арестовали его, жестоко избили, вырезали глаза, и после трех дней мучений, во время которых он проливал кровавые слезы, несчастный скончался в грязной «народной тюрьме».

Весть облетела весь мир, и многие поверили в нее. Это были времена, когда отношений с Пекином практически не существовало, и ни у кого не было возможности проверить достоверность этой информации. Сомнения в трагической гибели Последнего Императора еще долго витали в воздухе, пока не объявилась его Вдова.

В действительности, вскоре после женитьбы у Пу И обнаружили рак, и свидетельства его болезни и лечения сохранились в пекинских больницах, где он проходил курс терапии. Окончательным доказательством того, что реальность отличалась от распространенной версии, стало захоронение праха императора на революционном кладбище Бабаошань, а затем перенос в императорскую усыпальницу Силин.

Сегодня уже никто не верит в ту кровавую историю, ставшую плодом тайваньской антикоммунистической пропаганды. Пу И на самом деле умер от рака в больничной палате. Вскоре после его кончины Чжоу Эньлай распорядился провести расследование гонений со стороны «красных гвардейцев», но оно ни к чему не привело. Это были опасные времена даже для премьер-министра, которого «Банда четырех» обвиняла в том, что он – новоявленный Конфуций.

В начале 1980-х, после суда над «Бандой» и решительного осуждения Культурной революции, если бы события развивались иначе, об этом непременно стало бы известно. Дэн Сяопин приказал приоткрыть завесу тайны, и вскоре правда о многих громких делах вышла наружу, начиная со смерти в тюрьме от пыток председателя республики Лю Шаоци[251]. Пу И лишь слегка задел ураган, потрясший Китай, но он не погиб столь жестоким образом.

Моя вторая встреча с Ли Шусянь произошла в феврале 1989 года, и мы виделись трижды. 4 февраля, накануне праздника Лунного Нового Года, она пришла ко мне в отель Beijing International вместе с неотлучным Го Синьвэем и переводчиком Гао. Интервью заняло всю вторую половину дня и продолжалось до ужина.

7 февраля она пригласила меня к себе домой на праздничный ужин. Я прибыл на автомобиле в сопровождении Лу Синя, Гао Цзинсуна и верного водителя Мао. Квартира располагалась на втором этаже скромного многоквартирного дома в восточной части Пекина, в районе, который недавно был застроен. Прежде чем отправиться к Ли Шусянь, мы заехали в магазин отеля «Куньлунь», купили пару бутылок белого вина «Династия» и «Великая стена», большую коробку шоколадных конфет и печенье. Гао принес из дома упаковку со свиным фаршем для пельменей.

В квартире, помимо Ли Шусянь в кухонном фартуке, мы застали госпожу Го, которая тоже хлопотала на кухне, и ее мужа, помогавшего ей. Вскоре приехала жена Лу Синя, и не успела хозяйка приступить к лепке пельменей, как на пороге появились босс Гао, господин Ма Ляньюй и его жена Хуан Цзямин с огромным арбузом в руках.

Дом вдовы состоял из трех комнат, не считая маленькой прихожей и крохотной ванной, небольшой кухни с выходом во внутренний дворик, тесной гардеробной и гостиной с террасой, выходящей во второй дворик. Меня проводили в большую комнату, служившую приемной, где стояли голубая кровать, два кресла по обе стороны от столика с лампой, напротив – диван, а у единственного окна – письменный стол со стулом. Между диваном и кроватью притулился телевизор, накрытый кружевной салфеткой. Над изголовьем кровати висел цветной портрет Чжоу Эньлая, а на соседней стене – фотография в рамке, запечатлевшая ее и Пу И в подъезде их старого дома на улице Дунгуаньинь. Снаружи, во дворе, ребятня из соседних домов весело палила новогодними хлопушками, и праздничное настроение витало в воздухе.

В тесной квартирке яблоку негде было упасть: пальто гостей сложили стопкой на стуле в пустой комнате. Я заглянул на кухню: миссис Го с мужем готовили курицу и жарили яйца, сваренные заранее. В маленьких черных кастрюльках они тушили овощи, каракатицу и свинину.

Но главным ритуалом была лепка пельменей. В какой-то момент в гостиную внесли круглый стол, который позже должны были накрыть к ужину. Все женщины, включая вдову, принялись месить тесто, раскатывая его в длинные жгуты толщиной с палец, а затем нарезая их на кусочки, как при лепке пельменей. Маленькими скалками кружочки теста раскатывали в тонкие лепешки, на которые ловко клали начинку. Вскоре и нас всех пригласили помочь, а вдова взялась обучить меня искусству лепки пельменей, которые так любил Пу И.

У всех получалось ловко и быстро, только я возился, вызывая всеобщий смех. Время от времени с улицы доносились хлопки петард, которыми баловались мальчишки. От веселья и вина у нас порозовели щеки. Казалось, пиршество будет длиться вечно, и все в один голос твердили, что такого особенного новогоднего вечера еще не было. Впервые после смерти Пу И мадам принимала гостей. И впервые за много лет она так торжественно отмечала Новый год.

Заняв почетное место рядом с ней, я вынужден был терпеть ее любезное внимание на протяжении всего ужина. Она то и дело подкладывала мне в тарелку еду палочками, интересуясь, нравится ли мне угощение. Конечно, я отвечал благодарным жестом, и тогда она с готовностью вновь наполняла мою тарелку. Однако, когда она отвлекалась на других гостей, я перекладывал все в тарелку Лу Синя, который сидел рядом со мной. Впрочем, уловка была тщетной: заметив, что тарелка опустела, она с радостью накладывала добавку. Наконец, в половине девятого, что по китайским меркам считается очень поздним часом, ужин подошел к концу. Последний тост, ганбэй, был провозглашен за остатками вина, и после многократных и весьма продолжительных рукопожатий мы распрощались.

В тот день Ли Шусянь подарила мне свой памятный альбом со всеми фотографиями, на которых она была запечатлена с Пу И. Другие снимки были помещены под стекло, служившее столешницей. Из ящика она извлекла слегка помятый конверт с воспоминаниями о Маньчжоу-го. Там же покоилась фотография Тан Юлин[252], все еще завернутая в тонкую папиросную бумагу, источавшую едва уловимый аромат духов.

Затем она взяла кисть, развела на камне тушь и начертала в моем блокноте следующую фразу: «Господин Мадаро брал у меня интервью в Пекине в день лунного Нового года, 7 февраля 1989 года. Ли Шусянь». В завершение она поставила свою печать.

Третья встреча, ознаменовавшая окончание интервью, состоялась 14 февраля в моем гостиничном номере. Рядом с ней неизменно находилась госпожа Го, которая, к слову, вынуждена была повторять ей вопросы, поскольку у Лу Шисянь несколько ухудшился слух. Я настаивал, чтобы Гао говорил громче, но тщетно: она заявила, что так будет лучше.

После интервью мы отправились обедать в обычный кантонский ресторан, где она с превеликим удовольствием вновь и вновь подкладывала мне еду палочками, словно беспокоясь о том, чтобы я был сыт, и неустанно следила за моим стаканом, готовая наполнить его пивом.

Продолжительная беседа позволила мне собрать огромное количество сведений, большая часть которых ранее нигде не публиковалась. Я осознал, что автобиографию, послужившую основой для последующих жизнеописаний, можно считать отправной точкой исследования, но отнюдь не его завершением. Ли Шусянь развеяла многие мои сомнения, прояснила неясные моменты и открыла секреты, скрытые на протяжении долгих лет.

История Пу И должна быть пересмотрена и вписана в тот исторический контекст, который ее породил. Вдова императора, беседуя со мной о фильме Бернардо Бертолуччи, сказала: «Я не согласна с портретом моего мужа, представленным в картине. Не оспаривая художественную выразительность, я разочарована тем, насколько он далек от реальности. Многое в фильме является плодом воображения режиссера или автора биографии, которой он вдохновлялся. Некоторые сцены рассчитаны на западную аудиторию и не отражают действительности».

Интервью с вдовой подводит итог этим критическим замечаниям, добавляя еще одно: о недостатке внимания к последнему периоду жизни Пу И, который Ли Шусянь считала особенно показательным и раскрывающим его настоящую сущность. Но к каким источникам мог обратиться Бертолуччи, если автобиография и биография заканчиваются на моменте тюремного освобождения?

Знаменитая автобиография впервые была опубликована в Пекине в 1964 году на китайском языке, разделенная на три тома под общим названием «Wo-ti Chien Pan-sheng» (позже переизданная как «Wo de qian bansheng»[253] в транслитерации на пиньинь). Примечательно, что автор подписался своим императорским и династическим именем Цин Сюаньтун. Почему, ведь это имя не использовалось с 1924 года, и во всех документах он фигурировал под светским именем Айсин-Гиоро Пу И – именем, которое он официально носил до трех лет, до восшествия на престол Поднебесной?

Также были напечатаны три издания этой работы на иностранных языках: два на английском в переводе У. Дж. Ф. Дженнера и одно на японском. Последнее, что еще более загадочно, вышло за подписью Цин Сюаньтун Айсин-Гиоро Пу И, используя двойное имя – императорское и светское. Как такое могло случиться?

В двух английских изданиях, вышедших в 1964 году и переизданных в 1979 году под названием «От императора к гражданину», подпись упрощена до гражданского имени Айсинь-Гиоро Пу И. Как известно, Айсин-Гиоро – это название маньчжурского княжеского рода, к которому принадлежал Пу И, и именно под этим именем гражданин Пу И всегда будет известен с 1950 года, когда, заключенный в тюрьму в Хабаровске, он был передан советскими властями китайцам, заявившим о своей юрисдикции.

Уже после публикации автобиографии китайско-западный ученый и критик Джером Чен выразил уверенность, что работа несет на себе отпечаток как минимум трех авторитетных вмешательств: писателя, несомненно помогавшего Пу И в ее написании, опытного историка, подготовившего для него «каркас» с точными датами, и, наконец, политика, внимательно отнесшегося к определенным возможностям, полезным для пропаганды.

Вдова, с которой я также беседовал об этих деталях, подтвердила, что работа в целом принадлежит ее мужу, но честно призналась, что текст был отредактирован историком, исправившим ошибки. В датах или в концепции?

Вероятно, это так, и сам Жером Чэнь признает это возможным: учитывая, что в то время Пу И работал научным сотрудником в Историко-художественной секции Народной политической консультативной конференции, да, весьма вероятно, что его коллеги – исследователи и ученые, с которыми, как подтверждает Ли Шусянь, он был тесно связан, – оказали ему помощь как в восстановлении фактов, так и в окончательной доработке текста. Чэнь в статье 1965 года, опубликованной в лондонском журнале School of Oriental & African Studies Bulletin, писал: «Можно с уверенностью утверждать, что это результат групповой работы, а не одиночного творчества».

Что ж, в этом нет ничего предосудительного. Стоит ли поднимать вокруг этого шумиху? Вдова рассказывает в интервью, что Пу И очень любил литературу, увлеченно читал классику и современные романы; помимо своей знаменитой автобиографии, он оставил после себя 28 дневников (сейчас они хранятся в музее Чанчуня, столицы бывшей Маньчжоу-го) и написал бесчисленное множество стихов, которые уничтожил в страхе во время Культурной революции. Кроме того, Пу И был искусным каллиграфом.

Таким образом, он воплощал в себе все качества классического китайского ученого. Почему бы ему не описать историю своей необычной жизни правильным и беглым слогом? И даже если за стилем следит литератор, а за последовательностью фактов – историк, разве это меняет суть? На мой взгляд, абсолютно нет. Скорее возникает вопрос, действительно ли так много идей принадлежит ему самому и случайны ли многочисленные упущения.

Множественные обличья Пу И покорно приспосабливались к обстоятельствам, к внезапным поворотам и переменам курса. Он всегда позволял лепить себя, словно кусок глины, под воздействием внешних сил, подобно неумолимому и жестокому року, преследующему свою жертву. Любая робкая попытка противостоять этому моментально сметалась, зачастую безжалостной волной гонений. Все всегда уже было решено кем-то или чем-то: этикетом, предрассудками, политикой.

Именно поэтому его автобиография лишена моральной ценности. Нет уверенности в том, что она является плодом независимых и искренних размышлений, отражением подлинной и скрытой личности бывшей марионетки, наконец ставшей человеком.

Но каким же человеком был господин Айсин-Гиоро Пу И, готовый с видимой беззаботностью быть всем и противоположностью всему, с глазами, затуманенными печалью? Его признания неубедительны, причем сейчас даже менее, чем тогда. Исторические реконструкции, которые он воссоздает, несут на себе явный отпечаток прирученности. Утверждать одно вместо другого – простой расчет, оставляющий дверь открытой для сомнений, которые мы уже не можем развеять. Воссоздавая жизнь, столь явно искаженную фальсификаторами всех мастей, начиная с самого главного героя, я строго придерживался установленных фактов, отказавшись от вымышленных фантазий.

Все диалоги, приведенные в книге, исторически подтверждены, и ничто не оставлено на откуп литературным вольностям.

Наименее ясным с исторической точки зрения является маньчжурский период, о котором мы располагаем в основном свидетельствами главного героя. Это, безусловно, самый туманный отрезок, на который Пу И по разным причинам не пролил достаточно света. Ведь именно во время марионеточного правления Маньчжоу-го, когда он был пешкой в руках Японии, действовавшей против Китая, бывший император стал «военным преступником». Неудивительно, что, даже признав свои «преступления» после промывки мозгов, которой он подвергся в плену, он все еще немногословен и умалчивает о них.

Я нашел замечательный очерк о том периоде, написанный в 1931 году Кристиано Ридоми, только что вернувшегося из авантюрного путешествия на Дальний Восток. Вот он: «Генри Пу И, внук последнего китайского правителя, наследник Небесной династии, принимает гостей в большом зале, который кажется еще больше из-за скудости убранства. Он невысокого роста, но с узкими плечами и впалой грудью под лацканами серого пиджака посредственного покроя. Его черные волосы, зачесанные назад, оставляют открытым высокий лоб – самую чистую черту его лица. Но именно ото лба исходит бледность, подчеркивающая впалые щеки больного ребенка и угасающая над бескровными губами».

Многочисленные призраки Пу И кружатся в танце своих загадок и несделанных признаний, затуманенных ложью и риторикой. Их марионеточная игра с правдой и историей, безусловно, представляла серьезную проблему. Нужно было терпеливо очистить замурованное и размалеванное лицо, чтобы обнажить истинную сущность скрывающихся в нем актеров.

В конце концов я понял, что мой Пу И – это совсем другой персонаж, не тот, которого я знал до начала этого приключения. Огромные интересы, вращавшиеся вокруг его несчастной личности, должны были раздавить и уничтожить его. Вряд ли кто-либо другой, даже более одаренный, чем он (а для этого требовалось не так уж много, как в физическом, так и в моральном плане), уцелел бы на его месте. Многочисленные и непрерывные нападки на него, вместо того чтобы сломить, странным образом укрепляли его дух.

Каждый удар судьбы он воспринимал с цинизмом по отношению к себе, причем в большей степени, чем это делали его противники или враги.

Кем же был Пу И? Какие таинственные силы с таким упорством вели его по сложнейшему жизненному пути? Он завершает свою автобиографию риторической, предсказуемой и, возможно, даже насмешливой фразой, своего рода самоиронией, которая, однако, должна звучать как искупление: «Человек» было первым словом, которое я научился читать в своей первой книге, «Тысячесловии»[254], но я никогда не понимал, что оно означает. Только сегодня, благодаря коммунистической партии и политике перевоспитания преступников, я познал истинное значение этого замечательного слова и стал настоящим человеком».

Вся его жизнь была полна недоразумений, даже имя, данное ему при рождении вдовствующей императрицей Цыси. Старая транслитерация двух иероглифов предписывает писать P’u Yi с четким разделением между согласным и гласным звуками первого иероглифа, так что точный перевод звучит как «Всеобщая дань».

Однако на практике его имя чаще всего записывалось без апострофа, в том числе и в английском издании его автобиографии, опубликованной в Пекине, превращая произношение в простое Пу, что означает отрицание «Нет» и, таким образом, допускает совершенно иной перевод: «Нет дани». В этой игре слов вновь прослеживается двойственность – высшая китайская добродетель, обеспечивающая выживание. Именно поэтому я тоже решил опустить апостроф, отдав предпочтение двусмысленности, всегда присущей жизни нашего антигероя.

Ван Дагуань, поэт «Старого Пекина»

Самый знаменитый китайский художник XX века – Ци Байши, автор картин тушью, нарисованных с очевидным мастерством и совсем небольшой долей оригинальности. Цветы, насекомые, фрукты, птицы, рыбы в бесконечной череде навязчивых повторений.

Если бы не некоторые виртуозные росчерки кисти, каллиграфические картины Ци Байши легко могли бы затеряться в великом и бесполезном безымянном море большей части китайской живописи, древней и современной. Возможно, Ци Байши «открыл» некий короткий путь от живописи, закрепленной конфуцианскими ритуалами, к чему-то вроде каллиграфической иллюстрации.

Мазок Ци Байши, порой аллюзивный, но не выходящий за рамки прославленного маньеризма, кажется более удачным, чем у других китайских художников его времени. Возможно, китайский искусствовед сумеет найти множество причин, чтобы доказать справедливость репутации Ци Байши, который ушел из жизни в почтенном возрасте, не дожив до потрясений Культурной революции.

И это к лучшему. Будь он жив в 1960–1970-е годы, его работы наверняка попали бы на печально известные выставки «Черных картин», а после сурового приговора «красной гвардии», объявившей их «контрреволюционными», непременно были бы преданы огню. Смерть, пришедшая вовремя, в том числе благодаря его 94-летнему возрасту, пощадила художника, и в 1980-х годах, когда революционная буря утихла, китайская почта даже почтила его память, выпустив серию из шестнадцати марок и памятный лист. Ни один художник за весь XX век не удостаивался такой чести.

И все же, на мой взгляд, даже все картины Ци Байши, собранные воедино, не могут превзойти по величию, оригинальности, а главное – по выразительной красоте и художественному размаху ни один из свитков, которые завещал современной китайской культуре Ван Дагуань – до сих пор малоизвестный художник, сумевший уберечь свои творения от жестокой ярости «красной гвардии».

Ван Дагуань, также художник ХХ века, скончавшийся на пороге нового столетия и, следовательно, современник Ци Байши, вряд ли осмелился бы поставить себя в один ряд со своим старшим, более прославленным «коллегой», к которому он и близко не решился бы подойти. Но он сумел взять тихий реванш, изобразив Ци Байши в одном из своих великолепных свитков под названием «Круглая панорама древней столицы» среди безымянной толпы пекинцев, запечатленных в волшебстве далекого дня 1930-х годов, в воскрешенном памятью «старом Пекине» – грандиозной сцене, которую только Ван Дагуань сумел запомнить, представить и изобразить. Тем самым, увековечив столицу бывшей Поднебесной, дошедшую до нас сильно изуродованной и почти неузнаваемой, Ван Дагуань провозгласил свое неизмеримое величие и неоспоримо утвердил свое превосходство не только над почитаемым Ци Байши, которого он, возможно, не ценил слишком высоко или лишь притворно почитал, но и над всеми китайскими художниками XX века, с которыми мы сегодня можем смело его сравнивать.

Всю свою жизнь, полную лишений и невзгод, столь же невоспетую, как и жизнь Ци Байши, Ван Дагуань упорно воплощал собственный безумный замысел: запечатлеть Пекин 1930-х годов, удивительно обычный город его детства, скрупулезно воссоздавая повседневную жизнь горожан в грандиозных декорациях «тысячи разрезов» и «ста горизонтов»: храмы, стены, дворцы, скромные жилища, рынки, широкие улицы, хутуны, искусство, ремесла, «голоса». Он фиксирует в необычайном живописном единстве бескрайнее пространство, простирающееся на сотню, а то и на две сотни метров, через тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч фигур, призванных изобразить будничную жизнь, прожитую без прикрас, но со всей полнотой – жизнь, которой больше нет, но которая не должна быть забыта.

Это был акт высшего безумия, вызов самому себе, осознание грандиозности замысла, необходимости посвятить ему всю свою жизнь и, возможно, понимание того, что этого будет недостаточно. Осознание «социальной» значимости такого труда и в то же время того, что при жизни он не принесет ему ни единого юаня, но твердая уверенность в его ценности для будущих поколений как свидетельства не только для искусства, но и для истории своей страны и всего человечества. Я знаю наверняка: Ван Дагуань это понимал. В дни лунного Нового года 1989-го я взял у него обстоятельное интервью в его мастерской на последнем этаже безымянной многоэтажки на окраине Пекина.

День с самого утра был снежным. Приятное тепло его студии располагало к тому, чтобы задержаться, а мое внимание приковало медленное разворачивание одного из его прекраснейших свитков: праздника в храме Донъюэ с невероятными толпами и сценами жизни, ныне почти полностью утраченной. Его жена, добрая и неприметная маленькая женщина, время от времени неслышно подходила, чтобы наполнить наши чашки кипятком. Я рассказал ему, как целый день бродил по снегу и, словно по волшебству, оказался внутри одного из его свитков, окутанный поэзией, проникшей в мою душу.

Мастер Ван, эта поэтическая атмосфера, которую я ощутил сегодня, гуляя под снегом, – то же самое, что я нахожу в ваших картинах. Вы придаете форму и жизнь ностальгии. По чему вы тоскуете из своего прошлого?

– По Пекину. Я скучаю по тому городу, который перевернули с ног на голову. Еще в детстве я страдал, видя, как сносят старые дома и деревья. С 1950-х страдания лишь усиливались, и я решил, что должен хотя бы задокументировать для будущих пекинцев этот прекрасный город, который меняется до неузнаваемости. Меня вдохновил свиток Чжан Цзэдуаня, знаменитый Qingming shanghe XII века, шедевр на все времена.

А что насчет западного искусства?

– Я купил старинную книгу с иллюстрациями у антиквара в Люличане. Фигуры Рафаэля произвели на меня неизгладимое впечатление, я никогда не видел ничего подобного. В те времена я работал билетным кассиром на железнодорожной станции, зарабатывая всего несколько десятков юаней в месяц. Приходилось откладывать каждую копейку, пока не накопил достаточно денег, чтобы купить еще несколько подержанных книг. Но после Культурной революции все оказалось под запретом. Поскольку я был художником, мне приказали рисовать плакаты политической пропаганды, а свои свитки я спрятал в потайном ящике стола.

Что вам открыли западные произведения искусства?

– Я понял, что традиционная китайская живопись была ограниченной и однообразной: цветы, птицы, рыбы, тигры, лошади – и мало что еще. Человеческая фигура терялась в пейзаже, который почти всегда был условным и маньеристичным. Западная живопись, напротив, проникала в чувства и предлагала гораздо более широкий взгляд. Я ощущал потребность в хоровой живописи, необходимость иметь дело со сложной историей, с набором взаимосвязанных реальностей: я размышлял о жизненном пути, обо всем, что происходит на этом пути, о множестве деталей.

Вернемся к европейской живописи. Помимо Рафаэля, теперь, когда вы стали более осведомленным и смогли полистать другие книги по искусству, кто из художников вам больше всего нравится?

– По характеру моей живописи, который можно определить как повествовательный, безусловно, Питер Брейгель Старший. Но давайте будем честными, как тут выбрать? Например, мне особенно нравится Пинтуриккьо, а также Паоло Уччелло и Пьеро делла Франческа. А если вспомнить Леонардо… Помимо цвета, именно человеческая фигура выигрывает у китайской живописи, хотя для нас всегда большую роль играл рисунок, знак, а не цвет – достоинство нескольких мазков с решительными, неповторимыми движениями кисти.

Вы имеете в виду «выразимое и невыразимое»?

«Да, возможно, это благоразумие, позволяющее не заходить слишком далеко, полагаться на намеки и интуицию».

А художники современности? Скажем, от импрессионистов до наших дней.

– Я не настолько современен, но 20-й век был поразительным. Считаю, что мы не можем игнорировать уроки цвета Винсента Ван Гога и революцию, произведенную Пикассо. Однако для меня более ценны уроки итальянского Возрождения, но не стоит забывать и о фламандцах и их поисках света: я имею в виду Яна Вермеера.

Его мечтательный взгляд и спокойный голос могли бы показаться несовместимыми с пылкостью чувств, но они находились в совершенной гармонии с его представлениями об искусстве, истории, судьбе, жизни и красоте. Он рассказывал о своей жизни просто, но с глубиной человека, верящего в предначертанное. Он отстаивал свою идею со всей страстью, будучи убежденным, что она не принесет ему богатства в этой жизни, но является его долгом перед родным городом Пекином и страной – Китаем.

Я сказал ему, что этот драгоценный труд уже принадлежит всему человечеству и непременно увековечит его славу. Он улыбнулся, чтобы сделать мне приятно, но в его глазах читалась неуверенность. Возможно, я смог его понять, и это, должно быть, принесло ему утешение на фоне всеобщего безразличия к его работе, хранящейся почти что в тайне и известной лишь его близкому окружению.

Когда я узнал о его смерти, наступившей почти внезапно, в безбожно раннем возрасте, я сразу же осознал всю тяжесть этой утраты.

Я знал, что Ван Дагуань не успел завершить свой провидческий проект, на который потребовалось бы еще десять лет. Но эта работа настолько впечатляет, что кажется нам не менее завершенной. В серии картин длиной более 50 метров с поразительной точностью изображен старый Пекин детства, увиденный с высоты полета ласточки. За считанные минуты перед нами проносятся люди, занятые своими разнообразными делами: свадебные процессии и похороны, помпезные выезды мандаринов и вельмож в паланкинах, предваряемые фанфарами и сопровождаемые толпами ликующих зрителей. Детали настолько ценны, что кажется, будто Ван Дагуань оживляет голоса и действия безвозвратно ушедшего времени, выходя за пределы своего земного существования, словно в кино. Благодаря ему старый Пекин воскресает и остается навеки бессмертным, будто по волшебству мы переносимся в навсегда утраченный день, навсегда ставший настоящим.

На новом свитке, нарисованном для меня талантливой и ныне ушедшей Сяо Цзе, мы вместе словно вернулись в тот снежный день, чтобы прогуляться по улице фонарей. Идем по заснеженной улице, а вокруг наших фигур оживают новогодние магазины и открытые киоски с фонарями, в воздухе витает аромат блинов и раздаются зазывные крики торговцев. Мы продолжаем прогулку, превратившись в героев сказки, и вот мы уже в центре картины, на фоне старинных домов, будто театральных декораций, и мелькающих хутунов, где гогочущие, озорные мальчишки гоняются друг за другом по снегу.

Часть третья

Репортаж новой эпохи

Меняющийся Китай

Рок-волна и западный ветер

Открытие Китая для мира не произошло мгновенно. После того как Дэн Сяопин торжественно провозгласил новую эпоху под звон тарелок, как и все прочие «прорывы» режима, признаки перемен всюду были заметны в начале 1980-х годов благодаря вызванному ими энтузиазму, особенно среди молодежи. 15-летние подростки начала 1990-х, еще не оправившиеся от странных глупостей Культурной революции, с нетерпением ожидали удивительных новшеств с далекого Запада. Однако для меня Китай оставался прежним, и я никогда бы не подумал, что все вот-вот изменится.

Я летел над бескрайними просторами, которые, казалось, застыли в веках, с привычным любопытством, словно совершая не очередной перелет на край света, а свое первое путешествие. Передо мной разворачивался знакомый пейзаж, освещенный полуденным солнцем до самых дальних уголков. Подо мной мелькнуло величественное русло Янцзы, и я понял, что самолет должен был повернуть на Великий Север, в сторону Пекина.

Что-то непостижимое тянуло меня в этот отдаленный уголок мира с новым чувством радости. Это было похоже на возвращение домой, в один из моих многочисленных домов, разбросанных по всему миру. Дома, которых у меня не было и нет, но которые притягивали меня таинственной силой, сотканной из времени и ностальгии. Ностальгия по увиденному, пережитому и даже любимому. В Пекине это чувство было сильнее, чем где-либо: сильнее, чем в Токио, Нью-Йорке, Каире, Москве или Париже. Гораздо сильнее.

И вот он, окутанный опаловым светом, Пекин – величественный триумф геометрии, гигантское переплетение китайских шкатулок, таинственное и совершенное. Даже если в ближайшие годы тысячи кранов воздвигнут барьеры из небоскребов и современных зданий, переворачивая древние горизонты моей памяти, я все равно буду узнавать в них топографию вечности, захватывающее упражнение памяти.

Пекин, старый Пекин, который я видел меняющимся из поездки в поездку, поддаваясь строительной лихорадке, исказившей его душу, был порождением науки фэн-шуй, «ветра и воды», к которой китайцы обращались перед строительством города или дома, чтобы не нарушить вселенский баланс.

Если не принимать во внимание фэн-шуй, гармония нового Пекина – это катастрофа, но, к счастью, возвышенные площади прошлых лет, если смотреть на них сверху, все еще сохраняются. Запретный город не имеет аналогов, это последний идеальный квадрат Срединной империи, в центре которого – окончательном и абсолютном – находится трон императора, Сына Неба, повернутого спиной к северу, дабы избежать сглаза. И неслучайно, когда сегодня говорят об императоре, его упоминают с чувством глубокого почтения, словно он все еще обитает в каком-то потаенном павильоне великого дворца.

Даже спустя сорок лет после моего первого визита этот город не ассоциируется ни с чем другим – он просто существует сам по себе. Каждый раз, приезжая сюда, мне приходится заново привыкать к себе, потому что здесь всегда есть нечто неуловимое и непостижимое, что сбивает с толку.

Все превращается в забавный сюрприз, который предстоит раскрыть, в причудливую модель жизни, в непрерывное переплетение подтекстов и тайн, которые никогда не будут разгаданы до конца. Одним словом – непроницаемая загадка Востока. И вот я снова здесь, на пороге осени, которая обещает быть торжественной и вскоре окрасит все вокруг в золотисто-желтые тона.

Ни один китайский город не воплощает в себе Поднебесную так, как Пекин. Несмотря на строительную лихорадку, вызванную стремлением к модернизации, мне кажется, что, в сущности, здесь все обречено оставаться неизменным. Возможно, справедливо пророчество о том, что «династии возвышаются и падают, утро сменяет вечер, а речные ветры валят деревья прошлых царств, но, – заключает Конфуций, – все преходяще и неизменно».

Существует два пути к пониманию Пекина для тех, кто жаждет знания. Первый – это поддаться, не оказывая сопротивления нашей рационалистической культуре, которая затем превращается в ленивые привычки. Второй – собрать мозаику из всех деталей, которые удается уловить, чтобы глубоко погрузиться в самую суть бытия китайца.

И в итоге прийти к выводу: Пекин продолжает оставаться абстрактным понятием, ощущением, идеологической ловушкой, абсолютно не связанной с каким-либо политическим измерением, но емко воплощающей в себе любые представления о Китае, живущие в каждом из нас.

С чего же начать? Я невольно должен мысленно вернуться в конец тех судьбоносных 1980-х, чтобы вновь протянуть нить к настоящему – нить, которая на самом деле никогда не обрывалась.

В аэропорту меня встречал старый знакомый, дорогой Фань Чуаньшэн, который десятью годами ранее, не проронив ни слова, случайно прищемил свою руку дверью машины. Я с трудом открыл ее снова и, увидев посиневшие ногти на побелевшей руке, почувствовал, как у меня защемило сердце.

– Ничего, ничего, – пробормотал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка больше походила на гримасу боли. И с этого момента он держал руку в кармане.

Теперь мой первый порыв – взять его за руку и взглянуть на четыре пожелтевших, но абсолютно здоровых пальца с розовыми, аккуратно подстриженными ногтями. Он смеется над моим жестом и похлопывает меня по плечу, расспрашивая о поездке.

Я знаю его рассказ наизусть, но должен позволить ему рассказать все еще раз для двух моих друзей, впервые оказавшихся здесь со мной. Своим твердым и мягким голосом Фаню удается успокоить их волнение, и пока он читает старый детский стишок, я любуюсь окрестностями. Краем уха я все же прислушиваюсь к «новостям» Фаня, предвкушая их, словно старую любимую песню: «Пекин – это город с 12 миллионами жителей (включая окрестности, отмечает он), столица Китайской Народной Республики. До освобождения это был город потребления, а сейчас – город производства. Не все серьезные социальные проблемы решены, напротив, – подчеркивает он с нотками самодовольного смирения, – как увидят наши уважаемые гости во время своего пребывания, мы страдаем от нехватки жилья, необходимо улучшить транспортное обслуживание, обеспечить достижение населением более высокого уровня благосостояния и т. д. и т. п.». И добавляет, хитро поглядывая на меня, будто говоря: «Не жди ничего нового, но и без капли лжи не обойдется», – что благодаря новой политике реформ многое улучшается и многие ошибки маоистской эпохи исправлены.

А мы тем временем подъезжаем к городским воротам, которые, по правде говоря, с появлением новых зданий переместились гораздо ближе к аэропорту. Улицы же – все те же, что и всегда, в каждую поездку, ничего не изменилось с того далекого апреля 1976 года, когда я впервые приехал сюда, а Фань встречал меня в старом аэропорту под огромным портретом Мао. Повсюду толпы машин, грузовиков, тележек, велосипедов и пеших людей, погруженных в тысячи ремесел и праздных занятий, где румяные красивые дети выделяются цветом и дружелюбием, вызывающим желание расцеловать их в щеки.

В отремонтированном старом крыле отеля «Пекин» большой зал для приемов переоборудовали в бальный зал, предназначенный исключительно для китайцев. Необычное новшество, связанное с модернизацией, вдруг перенесло меня в 1930-е годы, когда в этот же отель и в этот же зал заходил выпить коньяка и осмотреться мой соотечественник Джованни Комиссо.

Оркестр неистово играл рок – новинку, сводившую с ума столичную молодежь, но у входа охранник вежливо преградил мне путь, давая понять, что место предназначено для китайцев. Во дворе напротив другие молодые люди смотрели в сторону этого запретного входа, и я пытался понять, стоят ли они в очереди или же их просто не пускают, и им остается довольствоваться звуками рока издалека.

В те времена иностранцу легко было удивляться молодым китайцам, их стремлению изучать английский и жажде информации. Робко начав разговор, один молодой человек вскоре привлек внимание других, а девушка с ярким макияжем заманчиво заморгала миндалевидными глазами.

– Так почему же вы не заходите? – спросил я собравшуюся вокруг меня группу.

– Это закрытая вечеринка, только по приглашениям, – пояснили они, добавив, что ни у кого из них нет приглашения.

– А что за вечеринка?

Никто не смог ответить.

– Просто вечеринка, – повторяли они, – которую организовал муниципалитет Пекина.

Рок-музыка больше не интересовала их: теперь они хотели узнать обо мне. Вопросы были все те же: откуда вы, куда направляетесь, чем занимаетесь, женаты ли, сколько зарабатываете, во сколько обошлась поездка из Италии в Китай, сколько стоят ваши ботинки, что вы думаете о нашей стране?

Бесполезно было пытаться задавать им встречные вопросы, они не давали и шанса. Некоторые угощали меня тыквенными семечками из бумажного пакета, другие протягивали сигарету, третьи спрашивали мой адрес.

Девушка с недоверчивым взглядом и пластиковой сумкой через плечо смотрела на меня ошеломленно. Я попытался задать несколько вопросов, касающихся политики: они вежливо уклонились, политика их не интересовала. Я снова попытался проявить терпение, которое всегда стараюсь обрести, оказавшись в Китае, немного становясь китайцем, повторяя одни и те же жесты и слова с видимой естественностью, будто они были моими собственными; и мои милые молодые собеседники учтиво повторяли те же ответы.

Но вдруг девушка с накрашенными глазами намекнула на ответ или, точнее, заговорила, повергнув всех вокруг в молчание.

– Сейчас гораздо лучше, чем было раньше, – серьезно сказала она, широко раскрыв глаза. Затем, после небольшой паузы и одобрительных кивков тех, кто понял ее неуклюжий английский, добавила. – Но председатель Мао всегда остается в наших сердцах, даже если Дэн Сяопин ближе к проблемам нашего времени.

И тут же раздался хор аплодисментов.

В тот момент, в конце 1980-х, это была самая искренняя политическая речь, которую мне когда-либо доводилось слышать на улицах Пекина.

Я продолжал вдыхать воздух политической свободы, необычайной для тех, кто помнил Китай прошлых лет. Везде чувствовалась некая буржуазная ностальгия, словно люди стремились вернуть себе личное пространство жизни, даже на фоне необходимости коллективного бытия.

Масштаб проблем и численность населения были столь велики, что лишь малая часть мышления китайцев оставалась приватной, как в прошлом, так и в настоящем. И хотя это было навязано режимом, а значит, являлось политическим обязательством, оно не обязательно проистекало из «коммунизации» общества или так называемой «диктатуры пролетариата», берущей начало в искаженной советской памяти.

Коллективная потребность Китая уходит корнями в глубь веков. Я видел, как западные люди, путешествовавшие со мной, были напуганы коллективным образом жизни китайцев. И всегда было ошибочным списывать такие условия жизни на жестокость политики. На мой взгляд, нет ни одной страны в мире, по крайней мере из тех, что я посетил, где бы «стиль» политики так соответствовал образу жизни ее жителей, как в Китае. Легко понять, почему марксизм стал для Мао необычайным открытием. Тогда в нем было гораздо больше зачатков для легкой политизации, чем сейчас.

Зверства, происходившие на некоторых этапах, скорее являются порождением феодального наследия, нежели марксистских интерпретаций. Упоминание об этом политическом переходе представляется мне как минимум необходимым для продолжения путешествия по Китаю, находящемуся на стыке двух тысячелетий. В конце концов, центральная роль Мао все еще присутствует в китайском обществе, и чем больше времени проходит, тем сильнее ностальгия по определенной идеологической чистоте, которой ныне угрожает загрязнение.

Отклонения первого десятилетия нового века, сопровождавшиеся ростом коррупции и разрастанием бюрократии, привели к скрытому расколу между властью и народом. Несмотря на то, что попытка Дэн Сяопина принизить роль Мао привела к некоторым успехам в экономической сфере, она также породила напряженность и дисбаланс, которые в будущем могут выйти из-под контроля.

Путешествуя по современному Китаю, человек ощущает полную безопасность, не испытывая ни дискомфорта, ни глубокой душевной травмы. Безмятежный покой, окружающий путешественника и называемый китайцами «гармонией», напоминает те времена закрытости, которые мы, жители Запада, ощущали в прошлом, несмотря на множество ограничений и столь же твердых отказов. Однако суть путешествий по Китаю остается неизменной, ведь искупление действительно свершилось – пусть и не спонтанно, а зачастую через применение силовых методов. Ничто из того, что мы видим сегодня, не было бы возможным без той маоистской шоковой терапии, которая навсегда изменила образ жизни целого народа. Преемники Мао должны учитывать это, как учитывает и сам народ. Травмы различных и сменяющих друг друга этапов маоизма (сегодня все еще говорят, что в его деяниях «семьдесят процентов было верным, тридцать – ошибочным») позволили Китаю завоевать уважение мира и двигаться к целям, пусть и противоречивым, но не имеющим лучшей альтернативы. Это был великий урок, преподанный даже ошибками, и сегодня никто не желает подвергать сомнению роль Мао Цзэдуна сверх того, что уже произошло.

С исторической точки зрения, диктатура Мао была необходимостью того времени, а не безумным сталинским извращением. Удивительно, но факт: если побеседовать с новыми поколениями, теми, кто не жил в эпоху маоистского мифа, а вырос во времена переосмысления и критики, то в подавляющем большинстве случаев ответ будет таким: Мао – великий человек, которому мы обязаны новым Китаем, даже если он и совершал ошибки.

Чем чаще я возвращаюсь в Китай, тем больше встречаю молодых людей, готовых высказать преимущественно положительные суждения о Мао, о его идеологической честности, пусть они и улыбаются над глупостью фанатизма, воплощенного в том, что до сих пор называют «Великой культурной революцией».

Но эпитет здесь не вводит в заблуждение: «великая» означает не «важная», а «апокалиптическая», «грандиозная».

И все же мало кто готов признать, что этого драматического периода можно было избежать. Сам Дэн Сяопин, испытавший на себе его болезненные последствия, заявлял, что на том историческом этапе Китай должен был пройти через глубокие противоречия. Кто-то другой назвал это неизбежной болезнью роста.

Но это тоже Китай. Скобки были закрыты, и теперь ни у кого нет ни желания, ни интереса открывать их снова. Это в духе китайской истории, которая в определенном смысле отражает мудрость тысячелетнего опыта, чередуя периоды мира и войн или революций. Сейчас китайцы знают, что живут в мирное время. Это естественно и является частью жизненной игры. Этому учит философия Инь и Ян.

Возвращение к древним философиям, переосмысление богатой и притягательной восточной культуры, как ни парадоксально, ведет их к новой форме культурной изоляции. Чувство величия родины, национальное конфуцианство, возрожденное после долгого периода реабилитации, находится в противоречии с необходимостью модернизации. В маоистской доктрине были заложены верные идеи о восстановлении утраченного достоинства нации, оскверненной опиумом, подавленной военачальниками и превращенной в слугу великих держав. Но над Китаем эпохи Сяопина, словно тревожная тень, нависла угроза рецидива деспотизма – присвоения идеологии народного коллектива «имперской» группировкой, утвердившейся в центре власти.

Каково же будущее этой страны? Что принесет в китайское общество вирус модернизации, не сопровождаемый демократизацией?

Эти размышления пришли ко мне спонтанно, в тишине безмятежной осенней ночи последних двух десятилетий уходящего века, когда Пекин погружен в мирный сон.

Я прибыл сюда всего несколько часов назад, но все кажется яснее, чем когда-либо, словно воздух «дома» сразу же направил меня в нужное русло. Возможно, потому что сомнения обостряются перед лицом реальности, которая неизбежно проявляется даже в темных закоулках.

Мне хотелось бы сразу отбросить свой западный образ мышления, чтобы настроиться на волну китайской мысли в эти, несомненно, непростые годы. Но это трудная задача, опасность подстерегает на каждом шагу, и я знаю, что смогу защитить себя лишь анализируя каждый момент.

Старинная китайская мудрость предупреждает меня действовать постепенно и с максимальной осторожностью: здесь все вещи повторяются и множатся, словно в результате цепной реакции. На первый взгляд они кажутся различными, но, по сути, они абсолютно идентичны и достигают апогея однообразия.

Мао верил, что для достижения эпохи мира и социального благоденствия потребуется еще немало революций, выступающих своего рода продолжительным электрошоком. И в любом случае, после периодов затишья, революция должна вновь взять верх, чтобы предотвратить возвращение к старым бюрократическим и феодальным порядкам.

Трудно сказать, был ли он прав, насколько глубоко он понимал характер своего народа и те опасности, которым он мог бы легко поддаться, особенно в периоды расслабления и относительного процветания.

Между тем, действует вечный закон канона: всегда существует канон, который повторяется, словно все управляется одной и той же повторяющейся мыслью, не допуская ни малейшего отклонения. Но каков же новый канон Китая? И действительно ли он нов по сравнению с недавним и тысячелетним прошлым? Даже это, уже десятое по счету, путешествие не способно дать ответ на старую, но кажущуюся новой, загадку.

Конфуцианский неокапитализм

Вблизи Дэн Сяопин производил впечатление маленького, хрупкого человека. Но стоило ему заговорить непредсказуемым голосом, как сразу становилось ясно – он крепкий орешек. Мао говорил о нем: «Снаружи мягкий, как хлопок, внутри твердый, как острие клинка».

Я вернулся в Пекин вслед за государственной миссией итальянского правительства во главе с Кракси[255] и Андреотти[256]. В свои восемьдесят два года Дэн был, как всегда, бодр, остроумен и полон жизненной энергии. Его поддерживал помощник, напоминавший медбрата, но во время беседы с итальянцами он производил впечатление чрезвычайно проницательного и ясного человека.

Великий период экономических реформ, когда из Пекина дул ветер модернизации, носил его имя. Без этого невысокого человека (его рост составлял всего пять футов) Китай, скорее всего, до сих пор был бы погружен в маоистские утопии.

Дэновская модель не имела аналогов – это был прагматизм, причем китайский прагматизм, возведенный в систему. Многое было почерпнуто из конфуцианского наследия, источника вдохновения, казалось, оживившего всю страну.

Тем же летом 1986 года я побывал в Цюйфу, провинция Шаньдун, забытой деревне Конфуция, и увидел процессии «верующих», идущих к святыням Реформации. После катастрофического десятилетия Культурной революции пожинались первые плоды десяти лет обратного движения.

Я спросил Андреотти, кажется ли ему, что правящее руководство прочно держит бразды правления. Он был человеком, разбиравшимся в подобных вещах, и я не сомневался, что он ответит утвердительно.

Год Тигра подходил к концу. В китайском гороскопе это символ силы, как созидательной, так и разрушительной.

До этой даты, по китайским источникам, баланс был положительным. Многое изменилось, хотя и с неизбежными противоречиями, не ускользавшими от взгляда тех, кто видел Китай прежде.

Когда я впервые приехал сюда в 1976 году, Мао был еще жив, а Пекин представлял собой провинциальный городок, утопающий в зелени и очаровывающий своей поэтичной атмосферой. Спустя десятилетие это был уже город-стройплощадка, поражающий строительным бумом: повсюду возвышались небоскребы и здания, некоторые из них – смелые и ультрасовременные. Все это, конечно, было гораздо менее поэтично, но более созвучно времени, хотя и предвещало значительные социальные проблемы в ближайшем будущем.

И так было повсюду: все города охватила модернизационная лихорадка, введенная Дэн Сяопином, единственным истинным архитектором ставки, которую Китай делал на себя. Задача состояла в том, чтобы к 2000 году превратить страну в подлинную, сильную и современную экономическую державу. Пусть не к двухтысячному, но это произошло в начале десятых годов XXI века. Дэн «ошибся» на десятилетие, но все сделал правильно.

В его стремительном порыве не было учтено, что модернизация также означает демократизацию. Китайцы бросились воплощать это с большим энтузиазмом, и эффект не заставил себя ждать. Главное – он виден сейчас: те, кто путешествовал по Китаю прошлого, с трудом узнают Китай конца века.

Маоистская политика «общего котла», гарантировавшая каждому возможность поесть и насытиться, канула в лету. Дэн смахнул пыль с маоистского лозунга «кто не работает, тот не ест».

Он, как никто другой, понимал, что слова Мао нужно использовать по назначению, ведь тот говорил все и противоположное всему. Поэтому Дэн добавил, что обогащаться – это правильно, позволяя крестьянам делать это без особых угрызений совести и раздумий. Результат впечатлял: Китаю суждено было стать ведущим мировым производителем зерна и хлопка, при этом обрабатываемая территория составляла всего 8 %, остальное – пустыни, горные реки и озера.

Страна открылась миру с легкостью, и не было ни одного сектора экономики, который бы не захлестнула волна реформ. Приватизация пронеслась галопом, без излишних правил, но с большим успехом.

Шанхай «проснулся» настолько, что правительству пришлось вмешаться, чтобы сдержать его рост, иначе он слишком сильно отклонился бы от национального стандарта и мог бы приблизиться к уровню Гонконга. Иностранные инвестиции пользовались огромным спросом, и в момент, когда была одобрена административная децентрализация, правительство предоставило провинциям возможность напрямую импортировать технологии и оборудование из-за границы, тем самым обходя несправедливые централизованные бюрократии и косвенно критикуя марксистскую модель государства.

Это был очередной эксперимент, и Дэн, искусный игрок в бридж, был уверен в своей козырной карте, хотя многие опасались, что он блефует. А между тем капитализм внедрялся большими дозами, приводя в движение доселе неизвестный механизм. Неофитский пыл «коллективных конфуцианских неокапиталистов» открыл новую главу прагматизма, которая оптимистично заняла свое место на флагштоке Пекина.

«Возвращение» Китая

Реформы, которые, безусловно, потрясли Китай в 1990-е, могли ввести в заблуждение западных наблюдателей. В последние годы прошлого века, особенно в городах, изменения действительно бросались в глаза, но это была лишь внешняя оболочка.

Стремление к Западу было велико, но не стоит обольщаться: все делалось в «китайском стиле». Пекинские правители всегда смешивали реальность и утопию с атавистической наивностью, так что неосведомленные западные люди в итоге интерпретировали факты тысячей разных способов, каждый в своих интересах, почти всегда неверно трактуя их суть.

Стал ли Китай Дэна капиталистическим? Нисколько. Так как же следует оценивать этот безумный рывок к капитализму? Для китайцев это была просто необходимость экономической «перенастройки» после стольких безрезультатных радикальных экспериментов. Вот и все.

Но один факт неоспорим, он так же ощутим в Пекине, как и в Шанхае, в Тяньцзине, как и в Кантоне: китайцы давно отошли от укоренившейся марксистской ортодоксии, «чуждой» их культуре, при этом не приняв капитализм, который в равной степени далек от их истории и традиций.

Самым коротким путем к развитию стало (и остается) новое экономическое конфуцианство, которое кто-то метко окрестил «конфуцианским меркантилизмом». Эта новая формула не пугала пекинских правителей того времени, напротив, они видели в ней идеальное решение для своих задач.

Синтез двух направлений конфуцианской мысли (коллективистского и меркантилистского) стал основой экономического бума в Гонконге, Сингапуре, Южной Корее и на Тайване. К тому же, всегда стоит помнить, что Конфуций был сторонником прагматизма и реформ. Никто не был более синоцентричен, чем он, и в некоторых аспектах и Мао, и Дэн походили на него, пусть это и может показаться кощунством.

В последние два десятилетия XIX века в китайской прессе активно обсуждался вопрос, связанный с возрождением конфуцианства и противоположный реформаторскому открытию. Он касался особенно важной для пекинских властей проблемы, получившей название «духовная цивилизация».

В редакционной статье газеты «Пекин информ» политический обозреватель попытался успокоить китайцев, опасающихся негативного влияния модернизации. Восхваляя «идеологию мелких производителей, глубоко укоренившуюся в сельском населении Китая», он предостерегал от «негативных явлений западного влияния, таких как работа исключительно ради денег, присвоение общественной и государственной собственности, стремление к личной выгоде путем злоупотребления государственной властью», утверждая, что они противоречат целям реформ, которые, напротив, «поощряют народ обогащаться честным трудом». И он сделал вывод: как защититься от проникновения нездоровых идеологий коррупции? Ответ был прост (по крайней мере, для журналиста): продолжая реформы и политику открытости, совершенствуя правовую систему.

Но, отбросив дискуссии в сторону, интересно отметить, что этот вопрос оказался в центре внимания, и после краткого путешествия в сердце власти вслед за государственным визитом можно сделать некоторые полезные выводы.

Одним из них может быть следующий: возможно, китайцы стоят на пороге изобретения «третьего пути» между социализмом и капитализмом, всекитайского пути, который уже был опробован в истории этой страны со времен Поднебесной Империи.

Противоречивые, но, несомненно, оригинальные эксперименты Мао Цзэдуна над живым телом Китая оставили глубокие следы, которые уже невозможно стереть. Перезагрузка Дэн Сяопина удивительным образом учла это обстоятельство, что было показано в контексте маоистской формулы.

Мао, как Конфуций и как Дэн, резюмировал свою стратегию в общеазиатской и общекитайской формуле: «превращение поражений в победы».

Перед Китаем открылась великая возможность глубоко реформировать себя, ничего не отрицая, но преобразуя все. Экономическая реформа, не ставящая своей целью политическую и, в конечном итоге, социальную реформу, была бы гораздо хуже, чем противоречивое наследие Мао. Пекин встал на путь реформ задолго до Советского Союза. Ничто из того, чем был Советский Союз, не шло ни в какое сравнение с Китаем. Первыми это почувствовали наши бизнесмены, отметившие большую гибкость системы, хотя она все еще оставалась хаотичной, запутанной и усеянной мелкими препятствиями. Однако при должном терпении и самоотдаче можно было добиться поразительных результатов.

Единственным реальным риском был «перегрев» экономики, экспериментирующей с формулами, чуждыми политической культуре страны. Вероятно, Китай движется к серьезному кризису идентичности и социальному напряжению, которое пока невозможно предвидеть, но которое, несомненно, таит в себе взрывоопасный потенциал. Поэтому необходимо вооружиться изрядной долей прагматизма, чтобы противостоять неизбежно возникающим вызовам, которые следует планировать, даже несмотря на отсутствие немедленных решений. Очевидный парадокс – внедрение мощных доз капитализма в социализм для реализации грандиозного проекта «китайского» обобществления всего социума – был затеей с непредсказуемым исходом.

Когда дверь приоткрылась

Чтобы приблизиться к пониманию китайской вселенной, которая была и остается пространством терпения и многовекового труда, необходимо было сначала обрести состояние благодати, во многом исходящее из глубокой культурной подготовленности. Прибыть сюда, не обладая знаниями (особенно историческими), и, что еще хуже, полными предрассудков, как это часто бывает с нами, западными людьми, означало обречь себя на непонимание.

Китайцы, в свою очередь, не станут заставлять нас верить в небылицы. Напротив. Они, будучи прагматиками по своей культуре, не прибегая к обману, могут неожиданно приоткрыть нам завесу понимания.

Так, периодически посещая мастерские высочайшего уровня виртуозности, можно было уловить отблески их мышления. Без лишних слов становилось понятно, как мало значат самопожертвование и кропотливый труд по сравнению с результатом, который всегда должен быть безупречным и восхитительным. Для нас было непостижимо, что работница может трудиться со страстью художника и точностью инженера лишь для того, чтобы заработать несколько десятков юаней в конце дня, создавая при этом предметы высочайшей коммерческой ценности. Я попросил переводчика передать мое замечание, и ответ, хоть и риторический, был не так очевиден: «Правительству нужны деньги на ‘‘Четыре модернизации’’».

Я отправился посмотреть, как обрабатывается лак. Обстановка была всегда одинаковой: просторные комнаты с вентиляторами, маленькие радиоприемники, чашки с чаем, ощущение личной свободы, несмотря на ограничения, связанные с работой, выполняемой почти по конвейеру, по специализациям.

Даже на заводах и стройках не чувствовалось атмосферы усталости и стресса. Все происходило будто в замедленной съемке, подстроенной под неспешный ритм велосипедов и бамбуковых рощ.

И все же Китай оставался страной огромного, почти нечеловеческого труда. Длинные вереницы тяжелых телег, запряженных покрытыми потом лошадьми, бесконечные поля, вспаханные мотыгами, дороги и каналы, вырытые вручную, – от одной мысли о том, сколько человеческой энергии можно сэкономить с помощью малой механизации, нас охватывал ужас. Но ответ напрашивался сам собой, стоило лишь взглянуть на пульсирующий человеческий муравейник: сколько людей останется без работы? Сто, двести, триста миллионов? И вдруг все наши сожаления о бесполезной усталости пыльных извозчиков, которых мы обгоняли, укрывшись в своем автомобиле с кондиционером, рассеялись.

Чувство искупления витало повсюду. Безмятежные, улыбчивые, по-детски непосредственные толпы окружали меня волнами искреннего сочувствия, неподдельного любопытства, бескорыстной доброты или, быть может, наивной неосведомленности. Врожденная доброта этих людей, отсутствие агрессии, вопреки нашей враждебной литературе о «желтой угрозе», открытость и крестьянское уважение к «чужаку» позволили мне почувствовать себя как дома, будучи уверенным, что никакие неприятные сюрпризы не нарушат моего пребывания. Ни хулиганов, ни мусора, ни мошенников – с первого же дня было ясно, что все пройдет гладко, и никто не присвоит себе ни фыня[257].

Это чувство безопасности, которое дарил Китай, стало одним из ключевых моментов, окончательно покоривших мое сердце. Возвращение к основам маоизма, перепечатка в газетах знаменитых выступлений председателя в Яньане, призыв к молодежи рассказать о героических подвигах солдата Лэй Фэна[258], символа маоистской идеологии, были явными признаками необходимости возвращения к идеологической чистоте.

Возникал вопрос, насколько долговечным окажется феномен открытости. Одни называли его необратимым, другие проявляли осторожность. Наплыв туристов создавал нагрузку на всю инфраструктуру страны: менеджеры были встревожены, немногочисленные отели трещали по швам, а бывалые путешественники отмечали снижение эффективности. Транспортная система, особенно внутренние авиалинии, также находилась на грани коллапса.

Короче говоря, Китай еще не был готов, и стало очевидно, что ему пришлось столкнуться с ограничениями, бюрократическими решениями, необходимостью создавать имидж, спущенный сверху. Те, кто раньше считал себя привилегированным меньшинством, когда в столовой нас было всего десять человек, а в театре мы едва заполняли один ряд, теперь обнаружили, что страна «меняется», что им почему-то кажется, будто становится хуже. Они не понимали, что Китай, несмотря на огромные трудности тех лет, несмотря на потрясения от социальных перемен, несмотря на серьезные противоречия в политическом курсе, неудержимо рвался вперед.

Еще несколько лет назад было немыслимо найти в Пекине газету для иностранцев, а с 1980 года у нас появилась своя газета – China Daily; встретить магазин с импортными товарами казалось просто фантазией, но на Ванфуцзин, в Сидане и Цяньмэне уже красовались витрины со швейцарскими и японскими часами; и кто бы мог подумать, что можно запросто купить кока-колу, пачку «Мальборо», литиевую батарейку или бутылку хорошего виски?

К началу века не только все западные товары продавались в различных специализированных магазинах, но и французские, и итальянские вина уже появились в супермаркетах. Неужели Китай так сильно изменился?

Конечно, марш глобализации достиг и этой страны, и это было не только одолжением иностранцам, которые все чаще приезжали сюда, чтобы остаться.

Поначалу могло показаться, что наличие этих продуктов – особое удовольствие только для нас, иностранцев, но это было бы недальновидно. Процесс «модернизации», особенно среди молодежи, уже шел полным ходом: огромный интерес вызывала наша музыка, фотоаппараты, спортивная одежда. Прибывали новинки Запада – японские, французские, итальянские и даже американские фильмы, билеты на которые раскупались за недели вперед.

И даже в строгом Пекине, в последний вечер, когда мне казалось, что здесь все останется по-прежнему, мне довелось стать свидетелем триумфа одного из наших незабываемых фильмов. Это были «Похитители велосипедов». Я не мог понять, насколько хорошо был сделан дубляж, но меня насторожило, что никто из зрителей так и не рассмеялся. Наверняка либо фильм неверно перевели, либо тема кражи велосипедов и впрямь не так смешна. Возможно, для публики, добравшейся до кинотеатра на Ванфуцзин, в углу хутуна «Золотая рыбка», на велосипедах, это было знакомое «занятие».

Парковка напротив, почти у самого входа на улицу Дунхуамэнь, была заставлена тяжелыми черными велосипедами, одинаковыми для мужчин и женщин, без номерных знаков и табличек, пристегнутыми цепями и запертыми на яркие замки, несмотря на неусыпное присутствие двух охранников, стоявших на страже.

Лучше думать о прибыли

«Иностранные друзья, приезжайте к нам и инвестируйте». Слоган был ярким, иллюзия большого бизнеса привлекала с меркантильной щепетильностью. Китай оставался верен себе, его древнее коммерческое призвание возродилось из пепла Культурной революции, ратовавшей за разрушение старого мира. Вместо этого китайское руководство во время открытия заговорило на языке, столь близком капитализму, и в центре внимания оказалось волшебное слово: «прибыль». Для Карла Маркса собственность в любом случае была воровством, для Дэн Сяопина – справедливой наградой за труд. Из них двоих, несомненно, был прав последний.

Мы, западные люди, так ценим роскошь, не только за «статус», но и за удобства, которые она предоставляет, особенно вдали от дома. Комфорт кажется противоположностью пролетарской аскетичности марксизма. Но кто это сказал? В начале роскошные пятизвездочные отели, возникающие повсюду как грибы после дождя, казались предназначенными для нас, обладателей кредитных карт и дорожных чеков, но вскоре стало очевидно, что они будут заполнены китайцами, ранее бедными и, возможно, даже не слишком богатыми, но достаточно состоятельными, чтобы считать роскошный отель местом отдыха.

С наплывом иностранных туристов в 80-е и 90-е годы возникло подозрение, что эти все более роскошные отели – не что иное, как новые Концессии, призванные изолировать иностранцев, создавая у них иллюзию, будто Китай стал вестернизированным.

В пышности мрамора и ковров, в блеске латуни и хрусталя, под прохладой кондиционеров и со всеми удобствами под рукой можно было ошибочно принять Китай за то, чем он на самом деле не являлся, упустив возможность увидеть реальность, простирающуюся вокруг, за пределами храмов и дворцов.

Заключенный в подпрыгивающих на рессорах автобусах, путешествующий словно посылка из одного места в другое, из одного позолоченного гетто в другое, без малейшего представления о реальном положении дел в стране, без какого-либо соприкосновения с душой народа, турист в годы реформ становился жертвой изысканного обмана. И пока все это происходило под лозунгом провозглашенной открытости, Великий Китай наводил порядок в своем гражданском обществе и перестраивал его, опасаясь «духовного загрязнения», которое всегда таится в отношениях с waiguoren – иностранцами. Так, невольно повинуясь древнему стремлению к закрытости, он торжествовал в своем многообразии и таинственности.

Перед лицом этих блестящих «соборов для иностранцев», каковыми были пятизвездочные отели, невольно возникал вопрос: действительно ли это свидетельствует об открытости страны для Запада? Для тех, кто наблюдал за этой страной поверхностно и спешно, и, возможно, впервые и единственный раз, ответ был утвердительным. В самом деле, сервис в баре на западный манер, щегольская униформа камердинеров, рок-музыка, льющаяся из динамиков, англоязычная газета, разворачиваемая ранним утром под дверью спальни, завтрак из омлета с хлебом, маслом и джемом, и, наконец, учтивые «да, сэр», «доброе утро, сэр», «спокойной ночи, сэр», которые шептали компактные, безупречно одетые, получившие американское образование молодые люди, – словом, бесконечная череда свидетельств произошедшей вестернизации создавала впечатление, будто Пекин и Китай широко распахнули свои двери.

Однако взгляд бывалого человека видел в этих новых отелях гораздо большее сходство со старыми Концессиями, где иностранцы жили в гетто в XIX и XX веках. В бывшем квартале Легации, расположенном между железнодорожным вокзалом, старым отелем «Синь Цзяо» и проспектом Чанъань, еще оставалось несколько уцелевших домов: в зеленых садах за мощными стенами проглядывали коттеджи в стиле модерн, которые вскоре должны были отреставрировать для размещения муниципальных учреждений.

Разрыв между китайцами и иностранцами становился все более очевидным, и новые отели идеально соответствовали этому разделению. Несколькими годами ранее, во времена туристического бума и до строительства различных отелей Sheraton, Hilton или International, более или менее связанных со своими гонконгскими, токийскими и манильскими собратьями, гостиницы для иностранцев, пусть и менее комфортабельные, и привлекательные, были органично вписаны в городскую ткань Пекина и располагались вокруг площади Тяньаньмэнь: так было со знаменитыми и расположенными в центре Пекина отелем, различными Minzu, Hsin Chiao, Qianmen. Внезапно эти отели «устарели» и стали в основном предназначены для «заморских китайцев», а основной поток долларового туризма перенаправился в «соборы», расположенные вдали от проторенных дорог. Так что после завершения различных изнурительных туров люди возвращались в золотое гетто до захода солнца, чтобы не покидать его до следующего дня.

Да и куда, в конце концов, можно отправиться без гида, без переводчика, без возможности объясниться с таксистом, не зная ничего, кроме желания оставаться со «стаей» в уютных стенах отеля?

Тонкая политика великого апартеида, состоящая из загадочных улыбок и безупречного комфорта, из вежливых, но твердых отказов и жесткого расписания в неподходящее время, подавляла любые проявления индивидуализма. Китай тогда с тревогой ожидал компромисса между тем, что было национальным (китайская модель), и тем, что пришло извне (иностранная модель). Проводимые эксперименты были шаткими, страх перед ошибками также был очевиден, поскольку в случае промаха еще не было ясно, кому придется расплачиваться. Переход был крайне опасен, обнажая темные уголки, которые до тех пор реформы ловко скрывали от наших глаз. Естественная сдержанность людей, привыкших к резким переменам – часто болезненным – сочеталась с искренним желанием попробовать, потребовать перемен, захотеть участвовать, помериться силами на новой земле. Но как только правительство почувствовало угрозу, то есть испугалось, что открыло дверь слишком широко, впустив как положительные, так и отрицательные влияния, оно немедленно сбило общественность с толку внезапными кампаниями по «исправлению», отучая ее восхищаться иностранным образом жизни.

В начале 1990-х годов была развернута информационная кампания, предупреждающая о рисках СПИДа. Хотя официально случаи заражения не регистрировались, масштабная «профилактическая» пропаганда в городах, наиболее открытых для внешнего мира, таких как Пекин, Шанхай и Кантон, намекала на осведомленность о заболевании.

СПИД представляли как новую чуму, пришедшую с Запада, и в этом была доля правды.

Однако это использовалось как аргумент для сдерживания межрасовых контактов. Китайцев предостерегали даже от дружеских связей, которые воспринимались как потенциальная угроза распространения болезни.

Было ли это возрождением древней ксенофобии? Не совсем. Технологические и научные достижения Запада вызывали восхищение. Скорее, это была попытка сбалансировать стратегическую необходимость открытости страны и желание сохранить синоцентрическую социальную модель, предотвращая идеологическое «загрязнение».

Правительство Пекина отчетливо осознавало, что приток иностранцев и стремление к внутренней модернизации, а также растущее противостояние между богатыми и относительно бедными слоями населения могут привести к напряженности, которую будет трудно контролировать. Поэтому было необходимо разграничить два мира.

Необходимость привлекать ценную валюту через туризм не могла быть подорвана ни неожиданным всплеском стремления к вестернизации любой ценой со стороны отсталого общества, ни жаждой демократии среди интеллигенции, представляющей собой лишь небольшую группу социальных «загрязнителей», носителей индивидуального эгоизма, чуждого жесткой реальности измученного населения. «Золотые гетто» должны были оставаться за пределами городов, как можно дальше от контактов, искусственными раями для богатых туристов и источником доходов для государственной казны. Много говорилось об открытости, но педаль газа уже была нажата слишком сильно, и пришлось немного отступить назад. Вопрос в том, не слишком ли поздно. На тот момент программа строительства роскошных отелей была заморожена, и новых планов по открытию территорий для туризма не было. Эйфория начала 1980-х и 1990-х годов постепенно угасала. Начались разговоры о «перенастройке» и более эффективном использовании «китайской модели». Но как ее определить? Дэн в основном занимался экономикой: его целью была модернизация промышленности, системы распределения товаров, реформа сельского хозяйства и привлечение иностранных инвестиций по формуле совместных предприятий. Как ни странно, он оставил напоследок армию, которую так высоко ценил Мао, но отметил, что «именно политика командует оружием». «Китайская модель» еще не устоялась, так что было самое время для экспериментов.

Хотя никто не говорил об этом вслух, эпоха после Дэна была полна неопределенности. На самом деле, когда он ушел из жизни, восьмидесятилетний лидер постмаоистского Китая, человек, вдохновивший на преобразования, которые принесли большее процветание, но и более острую неопределенность, в стране, где «ничто не вечно под небесами», все еще могло произойти что угодно.

Ханчжоу: пойдемте смотреть на лотосы

Стоит нам покинуть шанхайский вокзал, как поезд устремляется по залитой водой зеленой равнине. Земля здесь плодородная, насыщенная, и зелень сияет благодаря этой подземной силе. Вдоль железной дороги простираются живописные деревни, тутовые плантации, бесконечные поля почти цветущего чеснока и скороспелого риса чередуются с маслянистыми каналами, полными лодок. Паруса джонок вырастают из зелени, словно они плывут по мощно взрыхленным водам.

Весь путь до Ханчжоу пролегает мимо полей и домов с хозяйственными дворами, оживленных людьми, погруженными в свои ежедневные заботы. Из прудов и каналов выходят буйволы с покорно склоненными головами и внушительными рогами. Пастухи в соломенных плащах на случай внезапного дождя стоят на берегах и играют, время от времени подзадоривая буйволов, выбирающихся из ила.

Во время моей первой поездки было немного городов и провинций, доступных для свободного посещения, большинство из них были закрыты не только для редких иностранцев, сумевших получить визу, но и для самих китайцев. Требовались специальные разрешения, и часто не хватало переводчиков и сопровождающих.

Чжэцзян был в списке моих планов, ведь слава о Ханчжоу и Западном озере разнеслась повсюду, но больше всего мне хотелось побывать в Шаосине – городе, где Лу Синь написал «Подлинную историю А-кью».

К лету 1981 года эпоха ограничений подошла к концу, в Китае начался период великих реформ, и мне удалось свободно посетить Чжэцзян и остановиться в Ханчжоу.

Город, расположенный на восточном берегу Западного озера, во многом оставался таким, каким его описывал Марко Поло. Романтичный город с ярко выраженным южным колоритом, слегка неспешный. Приехав из динамичного Шанхая, до которого тогда было всего пара часов на поезде, я сразу влюбился в ленивую расслабленность Ханчжоу, отчасти из-за знойной летней жары, отчасти благодаря особенностям городской застройки – низким и широким домам, утопающим в бронзовой листве огромных платанов и еще более величественных камфорных деревьев. Город еще не претерпел современных преобразований, ни одно здание не возвышалось над кронами вековых деревьев, зеленые аллеи манили прохладой в вечерние часы, а люди в легких хлопковых одеждах неторопливо занимались своими повседневными делами. Недавно открывшиеся свободные рынки кишели торговцами и покупателями, уличная жизнь кипела, стаи велосипедов мчались мимо, автомобили были редкостью, а присутствие повсюду детей наполняло атмосферу особой нежностью.

Очарование того Ханчжоу до сих пор живет в моей памяти и в сотнях фотографий, сделанных на переполненных улицах и в многочисленных туристических местах города.

Уже тогда Ханчжоу был любимым местом молодоженов. Отели на берегу его великолепного озера кипели жизнью. Я помню, что номер обходился в 30 юаней за ночь, а за 20 можно было вкусно поужинать вчетвером, включая пиво. Люди казались менее бедными, чем в Пекине, но это, вероятно, было эффектом лета и легкой одежды.

С высоты великой пагоды Шести гармоний, окруженной монументальными вековыми деревьями, открывался вид на реку Цяньтан и простирающуюся за ней сельскую местность. Железнодорожный мост служил границей между последними поселениями Ханчжоу и окрестными деревнями. Сегодня город давно перешагнул этот рубеж, поглотив мост своим современным урбанистическим ландшафтом, а горизонт теперь подернут дымкой от зданий, тянущихся вдоль реки почти до самого моря.

После беглого посещения шелковой фабрики, сада карликовых растений и наскальных рисунков эпохи Юань, мое внимание полностью захватил большой буддийский храм Линьи, вновь открывший двери для верующих. Монахи снова при деле: продают красные свечи и благовония, принимают подношения от посетителей, держат сувенирные лавки, открытки, небольшие закусочные. Внутри храма возвышается огромный позолоченный деревянный Будда, взирающий с двенадцатиметровой высоты на толпящихся в молитве людей, окутанных голубыми клубами ароматного дыма.

Несколько женщин оставили на лакированном алтаре корзины с фруктами, другие опускали монеты в ящики для пожертвований. Пожилые монахи, притулившись по углам, лукаво наблюдали за происходящим из-под полуприкрытых век, тихо перебирая четки меж пальцев. Некоторые охотно позировали туристам, давая понять, что подношение Будде Шакьямуни приветствуется.

– Теперь можно свободно исповедовать любую религию, – заверил переводчик. – Не только буддизм, но и христианство, и другие.

Мои вопросы не иссякали, а его ответы звучали спокойно, хоть и несколько неуверенно. Политика правительства в отношении религий сводилась к следующему: религиозная пропаганда запрещена, атеистическая – разрешена, но никто не мог запретить гражданам верить, посещать храмы, монастыри и церкви. Религиозное просвещение молодежи до 18 лет находилось под запретом, монахам и священникам нельзя было попрошайничать, но разрешалось принимать подношения в храмах и церквях. Государство брало на себя содержание всех культовых сооружений, представляющих историческую и художественную ценность, а религиозные ордена получали пятипроцентный годовой доход от конфискованного у них имущества.

Я спросил, растет ли религиозность среди населения. Ответ был неопределенным: «Только в семьях с давними религиозными традициями». В остальном китайцы считались атеистами.

– А как же конфуцианство, с которым так яростно боролись критики маоизма?

– Конфуций не был богом, он был всего лишь философом. Его идеи подвергались критическому переосмыслению и шли в ногу со временем.

– В каком смысле?

– Мы критикуем его за устаревшие идеи по отношению к новому обществу. Но есть и положительные аспекты, которые стоит выделить. Вот почему кампания бездумной критики была остановлена.

На каждом шагу этого пути возникал прагматичный Китай, Китай периода «перестройки», Китай «реформ и открытости». Все происходило настолько быстро, что, возможно, люди все еще ощущали некоторое недоверие, скептицизм. Они задавались вопросом: как долго это продлится?

Ханчжоу, как и Сучжоу, славится своими красавицами. Эта слава заслуженна, хотя и не стоит ее преувеличивать. Здесь живет приятная народность хань с кукольными лицами, а летом девушки даже носят соблазнительные платья. Наблюдать за ними на улицах или на велосипедах – одно удовольствие. Южанки более нежны, а в их глазах читается древняя мудрость. Они смотрят на иностранца с удивлением, но, возможно, лишь потому, что мы замедляем шаг, чтобы полюбоваться ими.

Даже простая прогулка вдоль озера, чтобы «посмотреть на цветение лотосов», как поэтично выражаются влюбленные, общение с этой веселой, непорочной толпой оставит яркое воспоминание в памяти.

«Любоваться цветущими лотосами», распускающимися розовыми и пышными цветами среди больших круглых листьев, – так иносказательно говорили о свидании. Вдоль озера, которое кто-то сравнил с Люцернским, не было ни одной свободной скамейки. Все пары пришли «посмотреть на цветущие лотосы», а теплым вечером они еще возвращались, чтобы «полюбоваться отражением луны». Древний китайский путь поэзии был на этапе обновления, ведь мы отвыкли от утонченной элегантности простых, чистых вещей, от искренности чувств, полного отсутствия пошлости.

Я посмотрел на юную невесту, застигнутую в момент расставания с молодым человеком, и она тут же стыдливо отпрянула, потупив взор. Эта невинная реакция вызвала у меня улыбку, но и сам жених покраснел, словно совершил непростительный грех. Пытаясь разрушить неловкость, внезапно опустившуюся между нами ледяной стеной, я попробовал завязать беседу. Она ответила мне на чистом, академическом английском, произнося «с» с сицилийским акцентом. «Простите, простите», – шептала она едва слышно. Парень кивнул и протянул мне тыквенные семечки, словно приглашая разделить прощение. Они усадили меня между ними, будто отгоняя искушение, и с теплотой расспросили, откуда я, куда направляюсь, чем занимаюсь. И мы тут же стали друзьями.

Последний звонок в Шаосин

Утром, отправляясь из Ханчжоу в Шаосин на микроавтобусе, я был сильно взволнован. Мне предстояло наконец посетить город Лу Синя (заметьте, какое поразительное созвучие с именем моего будущего друга Лу Синя), который, как оказалось, стал одним из творцов моего увлечения. Тогда я еще не знал, что он – величайший китайский писатель XX века, но это совершенно случайное знакомство с его творчеством оказало столь значительное влияние на мой интерес к Китаю, что сегодня, спустя более полувека, я могу с уверенностью сказать: история А-Кью и ее шаосинские декорации оставили во мне неизгладимый след. Чтение этой книги направило мои дальнейшие культурные интересы в сторону грандиозной и драматичной истории Китая, его загадочного народа, богатого добродетелями.

Шаосин, так мастерски описанный Лу Синем, который родился и вырос здесь, сразу же стал для меня воплощением таинственного, далекого, полного противоречий Китая, колеблющегося между неуходящим прошлым и будущим, только приоткрывшим завесу. Писатель пророчески указывал на пороки ветхого мира, стоящего на краю пропасти.

Персонаж А-кью, типичный китаец начала XX века, погрязший в невежестве, суевериях и феодальном менталитете, открыл мне глаза на социальное положение, охватившее Китай. Это состояние погрузило страну в бесконечное средневековье и подчеркнуло необходимость революции, которая, как надеялся Мао Цзэдун, должна была перевернуть все с ног на голову.

За рекой простиралась сельская местность с пышными посевами и разбросанными там и сям домами под большими черными крышами. Дорога, плохо заасфальтированная, кишела курьерами, тракторами, повозками с мулами и велосипедами. Вдоль обочин тянулись бесконечные вереницы пешеходов со связками и полными сумками, следовавших за полуголыми детьми, за запряженными буйволами и телегами со стариками, восседающими на аляповатой обивке. На улицах были характерны внезапно открывающиеся парковочные дворы, где машины и люди, желающие подкрепиться, собирались у киосков с напитками и паровыми буханками хлеба. В тяжелом летнем воздухе смешивались ароматы жареного риса и жасмина. Деревня была в полном расцвете сил, хорошо политая, с тучными рисовыми полями. Впервые мне довелось увидеть, как выращивают сою – бобовое растение, еще не получившее здесь широкого распространения. Вспомнились описания Лу Синя: соевые поля и впрямь были «волнообразными», красивого темно-зеленого цвета, а рис желтел по мере созревания.

Прибыв в Шаосин с полей, мы вновь направились к ним: я оказался внутри пейзажа, который был мне как будто знаком. Внезапно дорога превратилась в насыпь, и нам пришлось уступить дорогу толпам фермеров, возвращающихся домой на закате. Справа вдруг открылось озеро с островом, усыпанным домами, слегка покосившимися от ветхости. В центре этой сцены, как по волшебству, стояла лодка, свет сумерек окутывал ее желтым мерцанием, отражавшимся на воде волнами. На противоположном берегу босоногий юноша толкал покрытого грязью буйвола, за ним следовала крестьянка с корзиной, а за ней, покачиваясь, шли крякающие гуси.

Я добрался до городских ворот. Вся драгоценная проза Лу Синя ожила передо мной, пронизанная простотой и торжественностью. Я сотни раз бывал в этом месте, представлял его себе с той точностью, какую способно вызвать лишь глубокое прочтение, которое не забывается.

Город предстал передо мной точь-в-точь как в описаниях Мастера, словно законсервированный веками: с неподвижными каналами, по которым бесшумно скользили лодки, с белоснежными домами, чьи широкие черные крыши нависали над водой, с каменными плитами, стертыми многовековыми шагами, с деревянными балконами, украшенными неожиданными маленькими мостиками. Жители Шаосина казались мне представителями совершенно другой расы: они были одеты в черное, а мужчины украшали головы черными фетровыми шляпами с необычным конусообразным околышем. Почти вся их утварь была сделана из бамбука – от больших жердей, перекинутых через плечи, до сидений, табуреток и тележек для различных нужд. Люди, оживлявшие улицы и каналы, несли на себе отпечаток древних предков, словно по какому-то волшебству все осталось таким же, как и столетие назад.

Я увидел Шаосин глазами Лу Синя, когда в воздухе витал тот же едкий аромат рисового вина, что и в многочисленных тавернах, заполненных праздношатающимися посетителями. Мне довелось встретить немало вероятных прототипов А-кью, и я радовался возможности окунуться в далекое прошлое, которое вскоре может быть утрачено безвозвратно. Еще несколько лет, и Шаосин неизбежно поглотит таящееся в нем Новое.

Признаюсь, в тот вечер я был настолько взволнован, что не мог сомкнуть глаз, пока не прокричал первый петух. И тут же послышался лай собаки из дома семьи Чжао по соседству, совсем как описывал Лу Синь. В тот день и ночь я действительно «вернулся домой».

Янчжоу по следам венецианцев

Мы проникли в сельскую местность вдоль Голубой реки и ехали три часа. Наш путь лежал в Янчжоу, город у впадения Великого императорского канала, этого драгоценного водного пути в Пекин, где Марко Поло провел три года по специальному поручению Великого хана.

Второй урожай риса уже созревал, а всходы хлопка были зелены, как шпинат. На перекрестках дорог собирались караваны с овощами, направлявшиеся на хранение, а на деревенских улицах люди торговали на свободных рынках. Еще несколько лет назад подобная инициатива считалась «контрреволюционной», а редких крестьян-индивидуалистов избивали «красные охранники» и судили как опасных капиталистов.

Но теперь ситуация изменилась. Правительство дало понять, что частная инициатива, если она не связана с эксплуатацией чужого труда, – это благо и должна поощряться. И вот свободные рынки заполонили все вокруг: крестьяне везли в деревни и города свои личные «излишки» – пару гусей, утку, пять килограммов овощей, двух карпов, горсть помидоров, несколько арбузов, пакетики с семенами, самодельные инструменты. Всюду царила суматоха, характерная для восточного базара, ведь цены не были фиксированными, и можно было вдоволь поторговаться.

Я обратился к новому переводчику, скромной Гун Цзиньти, которая немного топорно говорила по-итальянски, но сразу же завоевала мое расположение своей непосредственной крестьянской вежливостью, с вопросом, почему люди предпочитают свободные рынки государственным.

«Может быть, потому что товары там более свежие», – ответила она и добавила: «А еще, наверное, потому, что можно поторговаться о цене».

Мы мчались по прекрасной грузовой дороге между стенами из деревьев и бескрайних сельских просторов. Крестьянские дома выглядели ухоженными и будто улыбались, можно было сказать, что здесь люди живут лучше, а краснолицые крестьяне были рослее, чем на севере, благодаря обильным урожаям. Гун с гордостью пояснила, что император приезжал в Янчжоу на отдых после двадцати дней плавания.

Земля выглядела плодородной, причудливо переплетаясь с водой, словно филигрань. На юге величественно протекала Янцзы, а над ней, полная воды, текла Хуайхэ – река древних наводнений и страшных разливов. Система плотин в верховьях и искусственных озер в низовьях приручила воды и распределила богатства по региону. Жара стояла гнетущая, и путь ощущался особенно тяжелым.

Поводом для посещения этого города послужила ценная археологическая находка, о которой я узнал несколькими месяцами ранее в Пекине. На окраине Янчжоу, среди остатков средневекового христианского кладбища, было обнаружено надгробие, искусно выгравированное готической вязью, со священными фигурами и именем с датой: Катерина Вильони, июнь 1342 года.

Кем была Катерина? Несомненно, итальянка, возможно, венецианка или генуэзка – единственная европейская женщина, насколько известно, путешествовавшая и жившая в Китае в XIV веке, возможно, последовав за своим отцом. В самом деле, эта фамилия ведет к купцу Доменико Вильони, подписавшему завещательный акт Генуэзской республики в 1348 году, в котором удостоверяется, что она жила «in partibus Catagii», то есть «в землях Катая». Не была ли Катерина его дочерью?

По словам археологов местного музея, христианская община существовала в Янчжоу уже с начала XIII века, когда городом правила династия Сун, и он служил пунктом назначения караванов из Европы, прибывавших за шелком, который венецианцы и генуэзцы покупали на месте и хранили в своих складах. Блаженный Одорико Фриульский, проезжавший через город в 1322 году, писал в своем «Relatio», что в Янчжоу, помимо францисканского монастыря, где он был гостем, есть католическая и три несторианские церкви, что свидетельствует о существовании постоянного европейского сообщества.

Янчжоу во времена Катерины, и даже несколькими десятилетиями ранее, когда там останавливался Марко Поло, был одним из самых важных и богатых городов Поднебесной. Известный как центр производства и торговли шелком для всей провинции Цзянсу, он считался одной из культурных жемчужин империи благодаря своим знаменитым школам живописи и каллиграфии. Помимо шелка, для монголов, правивших Китаем с 1279 по 1368 год, город имел стратегическое значение благодаря своим знаменитым соляным ваннам и расположению у устья Великого императорского канала, что облегчало транспортировку рисовых грузов в столицу Ханбалык.

Когда я увидел в музее надгробие Катерины, украшенное изображениями, рассказывающими о ее жизни и вере, над которым возвышалась фигура Мадонны с Младенцем, я подумал, что она ушла из жизни совсем молодой, возможно, умерла при родах. Главным героем моего визита в Янчжоу стал не знаменитый венецианский путешественник, а неизвестная Катерина. Мне вдруг пришла в голову мысль, что ее история, по крайней мере отчасти, напоминает историю Марко Поло – долгое приключение двух молодых людей эпохи Средневековья по Шелковому пути.

Мы вошли в эвкалиптовую рощу, где стрекот цикад превратился в непрерывный электрический гул. Гонг проводил меня к безымянному зданию – небольшому храму, посвященному нашему путешественнику. Войдя в него, я ощутил почти религиозное благоговение, вспоминая, что он провел здесь три года, в этом уединенном месте, в самой отдаленной долине реки Янцзы, где я почти ощущал дыхание моря.

В центре комнаты возвышалась стела с выгравированными тезисами и портретом. На нем Венецианец был изображен в расцвете лет, с длинной черной бородой, орлиным носом и глазами мореплавателя, устремленными к дальним берегам. Я почтил его благодарным воспоминанием, в душе всплывали самые великолепные страницы его «Книги чудес», и мне показалось, что я слышу шум венецианских улочек, зов далекого гондольера, терпкий запах лагуны, вкус родного дома.

В Янчжоу его всегда по праву считали гордостью города, и жители им очень дорожат. В небольшом музее, посвященном ему, с большим почтением выставлены несколько старых изданий «Книги чудес» на разных языках, а на стенах – серия выцветших видов Венеции. В центре единственного зала на каменном постаменте возвышался необычный бронзовый крылатый лев – дар региона Венето. Усердный директор Ли Цзяньпин, невысокий человек с высоким лбом, предложил посетить резиденции «соляных мандаринов», богатых владельцев соляных заводов, которые в прошлом превратили Янчжоу в роскошный и могущественный форпост в устье Янцзы. Древние останки были зажаты между кварталами безобразных многоэтажек. Директор Ли заверил меня, что вскоре их снесут, чтобы восстановить городскую планировку времен династии Мин. Мы ненадолго задержались на живописном желтом мосту с пятью крышами, единственном в своем роде в Китае, и Гонг с нескрываемой гордостью сообщал прохожим, что я родом из страны Марко Поло. Неприметный юноша сделал снимок – несомненный трофей на память.

Однажды в Мукдене

Меня всегда завораживало это древнее название города, расположенного на краю таинственной Тартарии, дальше, чем луна. Мукден! И хотя китайцы переименовали его в Шэньян, для меня Мукден навсегда останется запечатленным в этом маньчжурском названии, мифическом месте, за которое русские и японцы боролись на рубеже веков.

Я возвращался в Мукден бесчисленное множество раз, и каждый раз сердце сжималось при виде того, как разрушают город, а началось это в начале 1990-х. Красивые дома с высокими кирпичными трубами и изящными фасадами нежных пастельных тонов сносили с иконоборческим неистовством.

Странная судьба для бывшей столицы Маньчжурии. Чудом уцелев во времена войн и революций, она была стремительно стерта с лица земли, чтобы освободить место для ультрасовременной городской застройки, соответствующей новой эпохе внезапного богатства. И для 40 млн китайцев Ляонина (включая маньчжурское и монгольское меньшинства) ветер «модернизации» означал, прежде всего, уничтожение старого с научным безразличием, без оглядки на историю, память, очарование. Одним словом, на красоту.

Шэньян, мегаполис 1990-х с 8-мимиллионным населением, раскинувшийся среди унылых, почерневших окраин, загрязненных старыми заводами с жалкими трубами, извергающими густой дым и миазмы, представлял собой апокалиптическую стройплощадку, на которой буйствовал строительный бизнес.

Как и повсюду в необъятном Китае, здесь царила атмосфера лозунга «Разбогатей!».

А началось все с открытия рынка недвижимости, на который с невиданной алчностью ринулись бизнесмены Гонконга, Токио и Сингапура, а еще агрессивнее к ним присоединились дельцы из Сеула и Тайбэя. Проезжая по городу, кишащему толпами людей и машин, зачастую на фоне разрушенных зданий и гор бревен вперемешку с выкорчеванными деревьями, я испытывал тревогу. Казалось, будто едешь сквозь руины уцелевших стен, оставшихся после бомбежки.

Непреодолимая жизненная сила великого китайского пробуждения, казавшаяся беззаконной, безграничной, бесцельной, намекала на механизм инновационного прогресса, который подавлял человеческую и культурную идентичность. Стремление к модернизации стало движущей силой осквернения прошлого. Все превратилось в предмет торга, в аппетиты, которые нужно было утолить с первобытной жадностью. Рухнули принципы и утопии, рассыпались в прах все барьеры для переосмысления и националистические пережитки, и Шэньян, как и весь Китай, переживал эпоху великой трансформации.

Спекуляциями легко запятнать репутацию, если начинают претендовать на добавочную ценность своей собственной философии. Термины «реставрация», «сохранение», «городская структура» были исключены из словаря неокапитализма, подстегиваемого долларами «заморских соотечественников» и японцев, вновь появившихся в Маньчжурии.

В трех гостиницах Шэньяна, где обосновались «иностранные инвесторы», постоянно сменяли друг друга делегации и местные частные предприниматели. О миллиардах говорили с такой легкостью, что невозможно было понять, является ли это безрассудством или попыткой обмана, неизменно таящейся в этих ветхих местах. И несмотря на головокружительный рост ценностей, несмотря на экспоненциальный рост прибыли, предлагалась дешевая рабочая сила, зачастую в обход законов об охране труда. Тем не менее, «социалистическая рыночная экономика» творила чудеса, в которые трудно было поверить. Богатство распространялось со скоростью лесного пожара, а валовой внутренний продукт продолжал расти. Оставалось загадкой, как изобилие рабочей силы по бесконтрольным ценам не привело к обнищанию населения.

Ответ крылся в подполье, в процветающем множестве частных предприятий, которыми теперь были охвачены все китайцы, независимо от социального статуса и возраста. Даже здесь, в Дунбэе, бывшей спорной Маньчжурии, стране завоеваний и неуемных аппетитов, Китай проявлял свой страстный меркантильный характер, который, даже в своем явном противоречии, прекрасно вписывался в иконоборческое учение самой циничной маоистской традиции: «Смести старое, чтобы создать новое».

Прошло почти шестьдесят лет, и наступало время триумфального возвращения. В шумном сердце древнего Мукдена, мимо куч обломков и уцелевших кварталов, серая стена ограждала старую резиденцию Чжан Цзуолиня[259], легендарного правителя Маньчжурии. Закрытый на долгое время, возможно, использовавшийся как склад, маленький дворец теперь был представлен как национальная реликвия, достойная гордости.

В прохладном, продуваемом ветром дворе меня ждал Ян Цзинхуа, заместитель директора музея. С улыбкой он пояснил, что резиденция посвящена Чжан Сюэляну, знаменитому «молодому маршалу», сыну Чжан Цзуолиня. В декабре 1936 года Чжан Сюэлян вместе с генералом Ян Хучэном арестовал Чан Кайши в Сиане, пытаясь вынудить его заключить союз с коммунистами Мао против японцев. Те к тому времени аннексировали Маньчжурию и грозили вторжением на северо-восток Китая, что и произошло в июле следующего года. Чжан Цзуолинь был легендарным кантонским авантюристом, который от отчаяния стал солдатом, а благодаря уму – генералом во главе армии бандитов, превращенной в дисциплинированную военную машину. В итоге он провозгласил себя «королем Маньчжурии», фактически отделив Дунбэй от остального Китая.

На мраморной входной двери было высечено, что здесь жил Чжан Сюэлян, а резиденция восстановлена муниципалитетом Шэньяна и провинцией в память о национальном герое. За свой бесстрашный поступок он был заключен в тюрьму сначала в Нанкине, затем в Чунцине, Кантоне и, наконец, на Тайване под домашним арестом в общей сложности почти на 60 лет. Когда ему исполнилось 93 года, его освободили, и свои последние годы он доживал на Гавайях, где умер в возрасте 100 лет в 2001 году. В отличие от него, генерал Ян был расстрелян вместе со всей семьей в 1949 году в Чунцине. В 1930-х годах Чжан заключил кровный договор со своим «старшим братом» Чан Кайши, где они поклялись в вечной верности друг другу. Затем последовал безрассудный сианьский инцидент, известный в Китае как «Инцидент двойных двенадцати», поскольку произошел 12 декабря. Дипломатическое вмешательство Чжоу Эньлая убедило молодого маршала бросить «генералиссимуса» в обмен на союз Гоминьдана с коммунистической партией. Однако, как только Чжоу вернулся на «красную базу» в Яньань, Чан в свою очередь арестовал своего мятежного маршала. После ряда поражений националистической армии, преследуемой коммунистическими революционерами, Чан вывез его на Тайвань, где маршал провел остаток своих дней в изгнании.

Чан Кайши так и не простил ему этого предательства, а Чжан Сюэлян так и не попросил прощения.

Чан умер в 1975 году, за год до смерти своего извечного врага Мао Цзэдуна.

Эти далекие события, ставшие почти легендой, тяготили плечи старого Чжана, словно непомерная ноша. С переменой ветров не только в Китае, но и на Тайване, его стали считать героическим персонажем национальной истории. Из Тайбэя в музей Шэньяна прибыли фотографии с пышного празднества, устроенного по случаю его 90-летия.

Маленький, худощавый, с горькой улыбкой, молодой маршал стал символом ушедшего Китая, своеобразной исторической реликвией, наравне с Ян Хучэном, которого коммунистическая партия причислила к «героям истории». Его ожидала Маньчжурия со своеобразным возрождением подлинного национализма. Он был последним живым свидетелем древних автономистских стремлений трех великих восточных провинций, известных как Дунбэй, или Северо-Восток. Историческое определение Маньчжурии было под запретом, хотя все говорило об эпосе, имевшем свою особую историю.

Резиденция, возведенная в 1914 году Чжан Цзуолинем, до сих пор представляет собой небольшой дворец, который сочетает традиционный китайский стиль низких павильонов, чередующихся с квадратными внутренними двориками, и серию зданий в стиле модерн из строгого серого кирпича. Первая часть – это частная резиденция, вторая – общественная, с правительственными учреждениями. Заместитель директора Ян провел меня по пустынным залам. Он рассказал, что ценные предметы интерьера были украдены японцами в 1930–1940-х годах, когда они здесь господствовали. Только в одной комнате, представленной как спальня Чжан Цзуолиня, стояла кровать на kang (традиционной кирпичной печи), ветхий комод с зеркалом в форме острия и пара сейфов с ржавыми замками. И все.

В комнатах, где жил Чжан Сюэлян, была устроена интересная фотовыставка – своего рода семейный альбом, развешанный вдоль стен. Большая цветная фотография молодого маршала в возрасте девяноста лет встречала посетителя золотыми иероглифами приветствия. Затем – эпопея его богатой приключениями и драматичной жизни, идеально вписавшейся в историю Китая XX века. Вот он с восемнадцатью братьями и сестрами (у Чжан Цзуолиня было четыре жены), молодой военный кадет, боевой соратник Чан Кайши, политический путешественник по фашистской Европе, вооруженный противник русских и японцев, пленник генералиссимуса. История Маньчжурии ярко проступала из этих пожелтевших снимков, дополненных подробными описаниями.

Острое лицо молодого маршала со строгими усами и решительным взглядом было достойно медали. Посетители в тишине проходили мимо снимков, с интересом изучая краткие подписи на китайском языке, созерцая этот призрак прошлого, который, как ни парадоксально, оставался живым в коллективной памяти настолько, что вызывал дрожь. Ведь Чжан Сюэлян обещал вернуться. И в Шэньяне царило предвкушение.

Все говорили о том, что его возвращение будет триумфальным, даже если бы Пекину не пришлись по душе демонстрации, слишком увлеченные маньчжурским национализмом. В конце концов, несмотря на патриотический жест и долгие годы заключения в тюрьмах Чан Кайши, молодой маршал всегда оставался националистом, а не коммунистом. Он олицетворял собой величайшее противоречие Китая XX века, живое воплощение двух конфуцианских ликов этой страны. Более того, он был сыном того самого сатрапа Маньчжурии, врага китайцев, которого японцы убили в пути из Пекина в Мукден, решив удовлетворить аппетит Токио на его «королевство».

Не стоит забывать, что его соотечественники также восстановили «правительственный дворец», включая знаменитый «тигровый зал», где Чжан Цзуолинь проводил свои государственные советы. Из прежней мебели сохранилось лишь два кресла – массивные, обитые черной кожей. По указанию мэра Шэньяна остальные были заменены на новые и расставлены вокруг большого деревянного стола. Возможно, именно в этой символической комнате старый Чжан должен был принять самые торжественные почести от своих «подданных». Однако на деле этого не случилось, молодой маршал так и не вернулся домой, скончавшись столетним старцем в Гонолулу.

Харбин, ужин с «сюрпризом»

Летом 1986 года, путешествуя по Китаю на Транссибирском экспрессе, я проезжал через Харбин, но не останавливался. Стоял знойный полдень, и вокзал, в отличие от почти всегда безлюдных российских станций, буквально штурмовала толпа, похожая на мигрантов, с невероятным количеством багажа и оглушительным шумом, перекрываемым лишь громкоговорителем, от которого едва не лопались барабанные перепонки.

В 1990-х и начале 2000-х я возвращался в Харбин по меньшей мере трижды и был поражен масштабом перемен, но, к счастью, старая городская планировка с русскими зданиями начала XX века осталась нетронутой. До освобождения Харбин был великолепным образцом аристократического русского города с православными церквями и проспектом, застроенным изысканными магазинами и красивыми особняками, словно далеким отголоском барочной элегантности Санкт-Петербурга.

По моим наблюдениям, это был город, обращенный лицом к далекой Европе и к пышной эпохе, навсегда ушедшей в прошлое. Со своими старыми консульствами и немного потрепанными торговыми лавками, он на несколько десятилетий после поражения японского флота в 1905 году стал пристанищем для «белых» русских, спасшихся от большевистского террора. Вокруг этого все еще роскошного общества, бежавшего с деньгами и сокровищами, увядающая красота стареющих дворянок смешивалась с беззастенчивой свежестью молодых проституток, которые, потеряв возлюбленных, также искали спасения от разразившейся бури.

Те, кто помнил эти времена, одновременно героические и жалкие, когда Харбин был самым красивым русским городом, затерянным в десяти тысячах километров от столицы, оставили несколько бесценных страниц на полях истории во время одного из своих путешествий в 1923 году. Речь идет о писателе, известном путешественнике тех лет, Арнальдо Чиполле, авторе редкого репортажа: «Через Сибирь в Китай и Японию».

Он набросал мимолетный, но совершенно уникальный портрет Харбина. Главной реалией того времени была легендарная Китайско-Восточная железная дорога, штаб-квартира которой находилась в Харбине и которая являлась настоящим двигателем экономики трех маньчжурских провинций. Чиполла пишет: «Железная дорога жила и процветала, сохраняя строгие дореволюционные, если не сказать царские, порядки. Иконы, освещенные множеством свечей на станциях, императорские короны на всем оборудовании, железнодорожная полиция, облаченная в форму старой русской армии, романовские флаги на зданиях». Больше всего его поразило не столько сам город, бегло описанный в нескольких строках, сколько самая высокая точка Харбина: «любопытная резиденция, окруженная великолепным садом. Каково же было мое удивление, когда с улицы я увидел в этом саду герб Савойской династии и туринского быка, нарисованного на воротах. Это вилла Пьетро Гибелло, пьемонтца, а точнее уроженца Бьеллы, который стал настоящей достопримечательностью в Харбине и во всей Маньчжурии (…) невозможно описать, не увидев (…) перед глазами открывается огромная панорама Харбина на зеленой равнине и извилистая Сунгари[260], бороздимая речными пароходами от этого места до устья Амура».

Я искал эту виллу, но безуспешно. После японской оккупации Маньчжурии в 1931 году город уже пережил первую урбанистическую трансформацию. Попытка японцев «стереть» его русскую душу не увенчалась успехом, но строительный бум бурных лет Маньчжоу-го перевернул демографический баланс: сначала японцы, затем китайцы, и лишь потом – русские, утратившие свое национальное первенство. Японский Харбин превратился в ведущий промышленный центр, привлекая из соседних китайских провинций рабочую силу, необходимую для развития нового государства.

Массовая послевоенная эмиграция в Китай до прихода к власти коммунистов вновь вывела на первый план этническую группу хань, не в последнюю очередь потому, что после поражения в 1945 году миллионы японцев вернулись на свои острова, оставив все нажитое. Это был панический исход, преследуемый русскими, которые гнали их к порту Далянь, известному тогда как Дайрен или Порт-Артур.

Не прошло и сорока лет, как ситуация кардинально изменилась. Русские и японцы, переживая одну военную катастрофу за другой, тщетно сражались за контроль над богатой Маньчжурией. Сталин размышлял над сложившейся обстановкой, в то время как Мао все еще вел свою гражданскую войну с неясным исходом.

В 1945 году было неизвестно, кто одержит верх в Китае – Чан Кайши или Мао Цзэдун. Вероятно, если бы победили националисты, Сталин захватил бы Маньчжурию.

Но пока все оставалось неопределенным, Советы не решались действовать, хотя в их руках был последний император Китая – очень «полезный» персонаж для установления протектората, заключенный в тюрьму Хабаровска. Однако Мао Цзэдун уже разгадал замыслы Сталина и отправил Линь Бяо[261] заранее «освободить» северо-восток, то есть Маньчжурию, тем самым оградив ее от притязаний Советов и прежде всего от националистического суверенитета, несмотря на то, что Чан Кайши наряду со Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом был одним из победителей во Второй мировой войне.

Эти далекие события сегодня мало кого интересуют, а уж тем более наших друзей, с которыми мы ужинали. По пути в Харбин я решил поискать материалы для историографических исследований, относящихся к эпохе Маньчжоу-го. Подсказка, полученная от хранителя Шэньянского музея, оказалась бесполезной. Возможно, нужные мне фотографии было бы проще найти в Москве или Санкт-Петербурге, а может, и в Японии, в старом книжном квартале Дзимбочо в Токио.

Мой план заключался в том, чтобы собрать журналистские материалы о Маньчжоу-го, отчеты о путешествиях (весьма редкие) за пятнадцать лет с 1931 по 1945 год, включая чрезвычайно любопытный дневник фашистской миссии 1938 года, и проиллюстрировать их богатой фотографической документацией того времени. Я понял, что мои китайские собеседники совершенно не заинтересованы в моем исследовании – для них Маньчжоу-го является «эпизодом», о котором лучше забыть, ведь он, помимо прочего, символизирует национальное унижение. Тем великолепнее был ужин, который они собирались устроить для нас в чисто маньчжурском стиле, – пиршество, призванное, по их щедрому замыслу, заставить меня позабыть о тщетности этой поездки.

Я вновь увидел Харбин знойным летним днем. Но мне предстояло вернуться туда в самый разгар зимы: мои новые друзья настояли, чтобы я пообещал приехать в период между нашим и их Новым годом, когда температура воздуха опускается до 50 градусов ниже нуля, а на ледяных глыбах Сунгари, по-китайски называемой Сунхуа, проходит знаменитый фестиваль ледяных скульптур – международный конкурс, прославивший Харбин на весь мир. А ночью зрелище становится еще более завораживающим, когда монументальные скульптуры освещаются лучами разноцветных огней, превращая и без того сказочный ледяной пейзаж в нечто поистине волшебное.

Маньчжурский ужин начался с обильного ganbei (ганбея) из сорго с резким запахом гари, который показался мне непригодным для питья. После череды неаппетитных закусок с куриными и свиными потрохами на стол подали «основное блюдо» – воплощение жестокости и варварства: крупная рыба, похожая на морского окуня, была «нарезана» вдоль всего тела с обеих сторон и прожарена до костей, при этом внутренности, голова и хвост оставались живыми. Это чудовищное создание поедало само себя, отрывая палочками приготовленную плоть, время от времени взмахивая хвостом и задыхаясь. Не буду дальше описывать столь отвратительную сцену, которую обедающие считали истинным шедевром харбинской кухни – она до сих пор стоит у меня перед глазами.

Помнится, я сказал им, что, на мой взгляд, такая жестокость может быть лишь наследием японского владычества, хотя в Японии мне ни разу не доводилось видеть, чтобы к столу подавали живую, но приготовленную рыбу – явный оксюморон, вопиющее противоречие. Однако хозяева тут же решительно отвергли мое предположение, с гордостью заявив, что это кулинарная «добродетель» маньчжурской традиции древних харбинцев, рыбаков реки Сунгари – единственных, от кого передавался такой обычай и в честь кого был назван город.

На следующее утро, прежде чем отвезти нас в аэропорт, хозяева предложили прокатиться по реке на своеобразном открытом пароходике. Вдоль берегов простирались настоящие песчаные пляжи, манившие тысячи купальщиков к тенистым тополиным рощам. Мы проплывали мимо множества лодок, даже парусников, и рыбаков, снующих на маленьких суденышках. Я старался не думать о тех несчастных рыбешках, которые, должно быть, живьем попадают на стол к харбинским гурманам-садистам.

Прибыв на причал после того, как мы обогнули величественный железный мост, уже ставший символом Маньчжурской дороги[262], мы увидели, как родители с удовольствием приобретали пластиковые пакеты с резвящимися золотыми рыбками – подарок для своих детей, которые будут заботиться о них с любовью и уважением.

Призраки Маньчжоу-го

Я прибыл в бывшую столицу Маньчжоу-го в морозный маньчжурский вечер, в середине зимы. Ветер завывал, как будто я находился высоко в горах, а за моей гостиницей простиралось огромное озеро, превратившееся в ледяную гладь под лунным светом. «Вечная весна» – более неподходящего названия для города, как Чанчунь, который в начале апреля все еще был погружен в свою суровую зиму, придумать было нельзя.

Я рассказал молодому Ян Бяо, капиталисту нового Чанчуня, с необычайной пышностью организовавшему мое пребывание, что, несмотря на двойные окна, в комнату проникает ветер, и я не мог сомкнуть глаз. Не помогли ни два тяжелых шерстяных одеяла, ни мягкий матрас. Я заметил, что он и сам, должно быть, замерз, будучи одетым, как сейчас, без пальто. Он улыбнулся и, воспользовавшись своим неотъемлемым мобильным телефоном, поручил помощникам забронировать мне номер в более теплой гостинице.

Предыдущим вечером, прибыв после пятичасовой дороги из Шэньяна, я не мог составить полного представления о городе: широкие бульвары, утопающие в зелени деревьев, массивные здания, скрытые за стенами, и леса из лиственниц и сибирских пихт на холмистой местности с ее подъемами и спусками отвлекли меня от привычного образа китайских городов.

В дневном свете он явился передо мной в своем истинном обличии: «искусственным», созданным японской военной машиной почти сто лет назад из пустоты, чтобы стать столицей Маньчжоу-го под названием Синьцзин, что означает Новая столица. Холодная японская урбанистика 1930-х годов все еще была очень заметна и составляла основу города. После оккупации Маньчжурии в 1931 году и создания в следующем году марионеточного государства Маньчжоу-го, признанного только Ватиканом, нацистско-фашистскими странами и их сторонниками, на новый трон был посажен бывший китайский император Пу И. К тому времени он был изгнан из Запретного города и принят как гость в японском представительстве в Тяньцзине, а Япония тем временем военным путем утвердилась в своей новой богатой колонии.

Даже в 1990-е годы, спустя более полувека после поражения Японии и насильственной китаизации, в городском ландшафте бывшей искусственной столицы доминировали могучие дворцы Синьцзина в чисто военно-японском стиле – неприступные и утопающие в зелени, с изогнутыми смоляными крышами. Старые министерства, разбросанные по центру города, были превращены в больницы, университетские корпуса, муниципальные здания. В огромных старых казармах Квантунской армии, где когда-то располагалось японское военное командование, теперь разместилась Народно-освободительная армия Китая. К старым японским заводам присоединились новые машиностроительные предприятия современного Чанчуня – слава и гордость города. Но теперь все это уже казалось устаревшим.

Ми Фэнцзюнь, энергичный мэр, только что вернувшийся с Восьмого всекитайского съезда народных представителей в Пекине, зашел ко мне в гостиницу, и мы вместе пообедали.

«Мы должны провести комплексную модернизацию, – с управленческим талантом заявил он, – наша цель – превратить Чанчунь в промышленный центр не только провинции Цзилинь, но и всего Дунбэя». С гордостью он рассказал об огромном автомобильном заводе «номер один», выпускающем как «отечественные» автомобили, так и собираемые в Китае Volkswagen и Audi.

Но этого было мало: он пояснил, что здесь производят лучшие мотоциклы и тракторы. Теперь необходимо осваивать более сложные технологии, чтобы успешно конкурировать с развитыми отраслями в других регионах Китая. В каждой речи, в каждом намеке на маньчжурский патриотизм, или, как говорят на безупречном китайском, dongbeide, неизменно всплывала идея Великой Маньчжурии.

Лихорадка послеяпонского неомодернизма охватила морозный Чанчунь. По широким городским улицам сновали большие автомобили, преимущественно импортированные из Германии и Японии. Современные двухэтажные автобусы давно стали привычным явлением, и нигде больше я не видел их в таком количестве. Только в Гонконге можно было встретить столько же мобильных телефонов, как здесь.

Мэр с оптимизмом смотрел в будущее: он передал мне досье с 92 проектами. Это были планы создания совместных промышленных предприятий для привлечения иностранного капитала и передовых технологий: «Город Последнего Императора определил для себя важную роль – быть в авангарде экономики и культуры. Именно поэтому мы организуем первую международную киноярмарку, которая должна стать такой же значимой, как Венецианский кинофестиваль». Молодой капиталист Ян Бяо согласно кивнул, его глаза сверкнули. Он пообещал мэру построить первый в городе большой пятизвездочный отель и упомянул, что уже приобрел участок площадью 14 000 квадратных метров в самом центре.

Скоро бульдозеры сровняют с землей целый ветхий китайский квартал. Мэр слушал с восхищением. К огромным японским особнякам 1930–1940-х годов вскоре добавится это тридцатитрехэтажное здание со встроенными торговыми центрами и роскошными бутиками.

Я поинтересовался, в чем именно заключается работа Ян Бяо. Он сухо ответил: «Заставлять других работать». В его жесткой управленческой манере было что-то японское.

Дворец последнего императора оказался удручающе маленьким. Японцы построили его почти на окраине города, словно нарочно выставив напоказ в унизительном положении. Он напоминал тюрьму, скрытую от посторонних глаз за толстыми стенами с массивными железными воротами и охраняемую часовыми. Войдя внутрь, я первым делом посетил павильон с вывеской «От императора до простого гражданина». Там были выставлены фотографии и документы, повествующие о горестной жизни Пу И.

Миновав небольшой дворик, я вошел в двухэтажное здание – его личную резиденцию. Это был почти безымянный коттедж 1930-х годов в стиле «города-сада»: деревянная лестница, старые металлические радиаторы, тесные комнатки, обставленные скромной мебелью и увешанные тяжелыми желтыми портьерами. Здесь находились кровать, на которой он спал в одиночестве, библиотека и небольшой кабинет, где он принимал японского командующего Квантунской армией – оба были увековечены в двух восковых статуях. Далее следовали покои несчастной императрицы Ван Ронг, окончившей свои дни в безумии. Вот и она, восковая фигура в розовой тунике, возлежит на диване, затягиваясь опиумом, поднесенным ей коленопреклоненным слугой. Люстры в стиле модерн источали желтый, могильный свет. Мы шли по красной ковровой дорожке, предварительно надев пластиковые бахилы. На выходе два охранника жестом попросили нас сложить их в деревянный ящик.

По соседству с коттеджем располагался императорский дворец – квадратное строение с желтыми черепичными крышами. Внутри находился тронный зал, дошедший до наших дней, где регент принимал немногочисленных гостей и своих японских приспешников. Бросилась в глаза одна деталь: окна были зарешечены, словно в тюремной камере. Ощущение заточения усиливали тишина в комнатах, спертый воздух, тусклый свет, падающий на скудные пожитки последнего трагического императора, «перевоспитанного» китайцами после восьми лет заключения по обвинению в «военных преступлениях».

Хуньчунь – будущее на берегу Тихого океана

Двадцать часов на поезде отделяли столицу провинции Цзилинь, расположенную в самом сердце Маньчжурии, от Хуньчуня – океанского порта, который китайцы планировали возвести на границе с российскими территориями у Тихого океана. Или всего час на самолете, но взлетно-посадочная полоса аэропорта была закрыта на ремонт, а в те дни из-за сильных ветров полеты и вовсе отменили.

Этот стратегический клин между Маньчжурией, Северной Кореей и российской Сибирью, в прошлом служивший ареной ожесточенных столкновений, предстояло превратить в одну из ключевых экономических баз Дальнего Востока. Правительство Цзилиня настояло, чанчуньские предприниматели поддались, северокорейцы, страдающие от глубокого экономического и политического кризиса, дали свое согласие, а южнокорейцы и японцы спешно принесли сюда свои капиталы.

Об этом никто не знал, никто еще не ступал сюда ногой: но в пространстве между Тумэнем и Хуньчунем, доходящем до Тихого океана вдоль параноидальной границы с Северной Кореей, простирающейся до самого океана, Китай готовил свой стратегический ход. Хуньчунь, небольшой пограничный городок на берегу реки Тумэнь, разделяющей Маньчжурию и Корею, должен был обрести важное значение.

Россия уже уступила Китаю права на железнодорожный проход к океану. В сделке участвовали китайцы, японцы и южнокорейцы, и даже правительство Пхеньяна, находящееся под покровительством Пекина, должно было извлечь выгоду. Тумэнь-Хуньчунь уже появился на картах мировой экономики, став передовым постом, открывающим Северную Корею для рыночной экономики.

С 1950-х годов красная республика, наглухо закрытая от любого капиталистического влияния, выживала благодаря Китаю. На восьми пограничных переходах между двумя странами кипела бурная торговля: корейские сельскохозяйственные продукты обменивались на китайские потребительские товары, особенно одежду и продукцию легкой промышленности. Чанчунь смотрел на Северную Корею с пониманием. Что до военных угроз пхеньянского режима? Это была всего лишь тактика запугивания, фобия международной изоляции, ужас перед неминуемым концом. Китай ничего не боялся, ожидая падения династии Кимов[263] и готовясь к будущему созданию крупной экономической зоны прямо у границ Красной Кореи.

«Мы будем действовать методом мини-юбок», – саркастически заявил глава экономического планирования муниципалитета Чанчуня. И пояснил: «Мы покажем Корее, насколько привлекательна рыночная экономика. Пока только покажем. Если она захочет присоединиться к игре, ей придется отказаться от изоляции или полностью довериться нам».

Китайцы признавали, что в столь важном экономическом регионе немыслима атомно-политическая напряженность. Ядерные угрозы Пхеньяна не пугали, а скорее вызывали усмешку.

– Северокорейцам нужно все, – прокомментировал молодой капиталист Ян Бяо, – на наших границах довольно оживленное движение. Каждый день тысячи китайцев везут в Северную Корею всевозможные товары, в то время как они в обмен могут предложить лишь сухофрукты и женьшень. Те немногие, кому удается вырваться, пусть даже на несколько дней, чтобы навестить родственников, оставшихся в Цзилине, увидев наши города и рынки, приходят в изумление и больше никогда не хотят возвращаться домой.

Так что никаких вестей о войне. Напротив, в горах Чанбайшань, что разделяют Корею и Китай, две страны достигли соглашения о совместной добыче древесины. Разница заключалась лишь в том, что все лесопильные заводы находились в Китае, а значит, часть горной экономики Кореи зависела от китайского рынка.

Но помимо северокорейцев, на китайской границе активно торговали и русские. Они прибывали группами на транссибирских поездах, скупая все, что можно было купить и перепродать через границу. Огромные мешки, коробки и сумки, специально предназначенные для этой жадной торговли, набивались до отказа. Веселые группы блондинок высаживались здесь и по другим причинам, надеясь на щедрость какого-нибудь бизнесмена, жаждущего компании. Они признавались мне, что славянское очарование чаще всего покоряло предприимчивых дельцов из Гонконга или Токио, которые, наконец, получали возможность удовлетворить свое давнее желание обладать белой женщиной по выгодной цене.

А китайцы? Они лишь наблюдают и улыбаются, вспоминая, что и раньше, сразу после большевистской революции и на протяжении всего существования Маньчжурской империи, русские балерины, авантюристки, бывшие графини и проститутки стекались в города Маньчжурии в поисках спасения от бедственного положения.

Богатства Маньчжурии, несомненно, привлекут сюда еще больше сибирских искателей удачи и работы в ближайшем будущем. Как ни парадоксально, но уже тогда китайцы предлагали русским ручной труд на фабриках и полях, а также в барах, где девушек нанимали в качестве эскортниц.

Пекин был не просто на расстоянии полуторачасового перелета на самолете или ночной поездки на поезде. Это была совершенно другая культура, и чем больше времени проходило, тем больше Маньчжурия открывала нам свои неизвестные грани. Годы реформ вновь напомнили о бурном прошлом. Постепенно из-под мороза, все еще сковывавшего Маньчжурию у порога весны, пробивалось особое чувство самобытности.

Синизация оставляла за собой пространство для различных идентичностей. Под замерзшей землей сибирских горизонтов скрывается могущество, заявившее о себе экономическим чудом, уже утвердившим свое господство.

Однако в этом удаленном уголке мира, который более четырех месяцев в году покрыт льдами Японского моря, один из партнеров хромает, но его роль критически важна. Это Северная Корея, «Красный монастырь», герметично закрытый уже более семидесяти лет и выживающий благодаря (корыстной) щедрости китайцев. Китайцы воевали на стороне Севера в Корейской войне (1950–1953), потеряв на поле боя не менее 400 000 человек, что стало самым значительным вкладом среди четырех воюющих сторон: двух Корей, США и Китая.

В то время как могущественный сосед стремится занять место первой экономической державы, режим в Пхеньяне остается верен своей провальной модели диктатуры пролетариата, управляемой «наследственной монархией» семьи Ким. Север, прозванный американцами «государством-изгоем», является функциональной частью политики Пекина и представляет собой непредсказуемую переменную, которая держит Японию, Южную Корею и их обязательного защитника, дядю Сэма[264], в состоянии постоянной готовности.

В этой игре несбалансированных сил Северной Корее отведена роль безумца под опекой, парадоксальным образом способного поддерживать мир в зоне сильного давления со стороны двух титанов, соперничающих за доминирование в регионе.

Хайнань – последний «райский уголок»

В самом сердце Хайкоу, столицы острова Хайнань, царит атмосфера старой французской колонии. Окруженные строительством, начавшимся с невероятной скоростью в конце 1990-х, белые здания прошлых лет украшают воздушные портики и элегантные лоджии, изящные декорации, сочетающиеся с балконами в стиле модерн, в переплетении стилей и реконструкций, которые в тропиках выглядят везде одинаково.

Динамизм Хайнаня, последней китайской провинции, неуклонно стремился к модернизации, поражая, возможно, своей излишней и непредсказуемой беззаботностью. В трех тысячах километров от Пекина власть режима не ощущалась так жестко; однако трудно было представить, что в маоистском святилище героического «Красного женского отряда»[265], где революция предстала в виде вдохновляющего зрелища, могут происходить совершенно иные балеты, начиная с безудержного танца строительства. Хайнань в те годы триумфа реформ был местом купли-продажи, начиная с его тогда еще нетронутых, но уже поделенных пляжей, на которые вскоре обрушатся бетон и асфальт, превращая «забытый» остров в суперсовременный курорт для миллиардеров на отдыхе.

Ежедневно из Гонконга прибывали рейсы Dragon Air, привозя бизнесменов, китайцев, разумеется, «дорогих соотечественников из Гонконга и Макао», которые с энтузиазмом выбирали себе «секретаршу» на выходные. Богатые соотечественники, полные амбициозных планов и больших надежд, готовые окунуться в туристический бизнес, все как один повторяли: «Мы превратим Хайнань в рай XXI века, гораздо великолепнее Гавайев!»

Хайкоу, что в переводе означает «Морское устье», действительно стал вратами в новый рай. Туристическое строительство идет на полных парах с начала реформ, которые были встречены здесь с энтузиазмом, стимулируя рынок и инвестиции. До этого времени об отсталости Хайнаня ходили легенды, его с имперских времен называли «краем света». Будущее этого острова уже было предначертано его первозданной красотой, которой мне удалось насладиться до его невероятных преобразований, когда он предстал передо мной, словно в первый день творения.

Стремление к новым экономическим вершинам не оставляло времени для размышлений. Неудержимый поток бизнеса заглушал любые призывы к сдержанности. Хайнань стремился покинуть свое прошлое, затонувшее на дне Южно-Китайского моря, словно давно потерпевший крушение корабль. В те времена еще можно было наслаждаться дикой красотой природы, на фоне которой люди проживали свою обычную жизнь. Но что будет завтра? Только в одном районе Саньи алчность туристических проектов с их головокружительными инвестициями превратила место в суперсовременный «рай» с аэропортами, причалами для океанских яхт, курортами и отелями поразительной роскоши – мифической азиатской роскоши – полями для гольфа, фешенебельными виллами, приморскими ресторанами, магазинами duty free в футуристических торговых центрах. Кто бы мог такое даже вообразить? Мои воспоминания возвращаются к тому, другому Хайнаню, во многом неузнаваемому сегодня.

Покинув суетливый Хайкоу с его тысячей предприятий и оживленными рынками, выезжаешь на неожиданно хорошее шоссе, пролегающее между рисовыми полями и захудалыми деревеньками, но всегда с видами на великолепную тропическую зелень. Однако после получаса езды по прекрасному асфальту до Саньи – поистине последнего пляжа Китая, самой южной точки острова, – приходилось терпеть шесть часов «старой дороги». И поэтому можно понять стремление местных жителей вступить в современную эпоху со всеми вытекающими отсюда удобствами, даже если это идет вразрез со спокойствием зеленой души, живущей в каждом из нас, западных людей. Впрочем, нет ничего страшного в том, что «старая дорога», вся в рытвинах и ухабах, дала нам возможность увидеть настоящий облик острова. Мы утешали себя тем, что совсем рядом с Хайкоу находится провинция Хайнань, которая, к счастью, все еще остается «не особенной» и утопает в плантациях ананасов, бананов и манго, чередующихся с темной зеленью эвкалиптовых деревьев и кокосовых пальм, усыпанных плодами.

Мы проезжали через нетронутые деревни, усеянные торговцами фруктами, которые несмотря на свою бедность, смеялись под пальмами. После перевала через дикие горы перед нами открылись рисовые поля, словно мерцающие занавески, расшитые перистыми пальмами. Море было темно-синим, а у берега – изумрудно-голубым, свежим, как мята.

За этим чистым, нетронутым морем, всего в полудне пути на лодке, раскинулся Вьетнам, а за ним – Тонкинский залив. Речь местных жителей звучала грубо и гортанно, как и положено говорящим на вьетнамском языке. Да и сами они были похожи друг на друга: широкие носы, круглые глаза. Все носили соломенные шляпы, защищаясь от палящего солнца, сгибались под тяжестью коромысел, а дети, верхом на буйволах, казалось, сошли со страниц давно минувших времен. Даже пляжи оставались нетронутыми, белоснежными, усыпанными ракушками.

Я наблюдал, как волны с шумом разбивались о гладкие камни. Купальщики заходили в воду в забавных нарядах, а самые отважные – лишь в нижнем белье, настолько непристойном, что это казалось чем-то первобытным. Но стоило им оказаться на солнце, как все спешили укрыться под разноцветными зонтиками, и даже мужчины, при всей своей мужественности, находили эту непристойную невинность забавной.

Как долго это продлится? Этот остров, все еще казавшийся блаженным раем, затерянным в густой синеве Тонкинского моря, пробуждал ностальгию по нетронутой красоте. Но совсем иная ностальгия влекла жителей Хайнаня к миру равных: это была тоска по Западу, словно именно там и крылось истинное освобождение. Запад – некогда страдальческий, ненавистный, а ныне столь желанный.

Географическое положение Хайнаня, стоящего на страже Южно-Китайского моря, в последнее десятилетие 2000-х годов приобрело огромное стратегическое значение.

Долгое время остававшийся в забвении, сегодня он оказался в центре большой игры между двумя сверхдержавами. Остров расположен в горячей точке, напротив берегов Вьетнама, чуть дальше – Филиппин, а за ними – Малайзии и Индонезии.

Он фатально обречен на усиленную милитаризацию как в наступательных, так и в оборонительных целях. В его «юрисдикцию» входят архипелаги, островки и коралловые рифы Южно-Китайского моря, на которые претендуют и другие прибрежные государства. А в центре этого моря находятся крупнейшие в мире запасы нефти. Поэтому в будущем на Хайнане, наряду с туризмом, появятся и мощные китайские военные базы для защиты своих морских интересов в и без того неспокойном регионе.

В царстве предков

Из Сианя нам предстояло добраться до отдаленного места на берегу Хуанхэ – Желтой реки, которую китайцы почитают как божество и, без сомнения, называют колыбелью своей древней цивилизации. Дорога была асфальтированной, пролегала через множество городов и заняла у нас шесть часов, ведь последние сто двадцать километров оказались грунтовыми и просто адскими. Нашей целью было осмотреть недавно обнаруженное место археологических раскопок, граничащее с домом девушки, работавшей в книжном магазине музея Шэньси и сопровождавшей нас в этом путешествии.

Лу Синь полагал, что нам удастся управиться за пару часов и вернуться в тот же вечер на такси, но водитель не горел желанием ехать еще шесть часов посреди ночи. Мы прибыли бы в Сиань в лучшем случае на рассвете. Девушка предложила разместить нас у себя дома, чтобы мы могли выехать рано утром и быть в Сиане к полудню. Я попросил Лу Синя оценить ситуацию на месте, прежде чем принимать окончательное решение.

Спустя пару часов пейзаж приобрел трагическую красоту, напомнив мне земли Сиены, раскинувшиеся между Критом и Валь-д’Орча. Древние холмы, желтые равнины пшеницы, готовой к жатве, бронзовые островки густой растительности, дикие рощи. После асфальта, хоть как-то смягчавшего тряску на неровной земле, пейзаж внезапно сузился, и мы въехали в узкие глинистые долины. Дома были полностью слеплены из земли, как и окружавшие их стены из утрамбованной почвы. Малейший порыв ветра стирал очертания пейзажа, погружая его в необъятный желтый полярный ландшафт. Дорога все сужалась, пока мы не достигли крупного города Дали, за которым глина вновь стала мягче. Река, пока невидимая глазу, властно заявляла о себе, явив результаты тысячелетнего труда. Вся огромная территория сотрясалась от ее разрушительной ярости. Многие поколения людей пытались своими несовершенными руками исправить положение, как могли, царапая землю и обрабатывая ее архаичными орудиями.

И вдруг, поднявшись на возвышенность, мы увидели, как Желтая река предстала перед нами во всей своей внушительной красе и суверенном величии. Сомнений не было – это истинный хозяин здешних мест. Река простиралась на дне широкой долины, вырезанной по ее прихоти, а окрестная природа была побеждена тысячелетней силой водной стихии. В лучах полуденного солнца река сияла, словно божество. Куда бы ни устремлялся мой взгляд, повсюду была она.

Я испытывал благоговение перед этим зрелищем, прекрасно осознавая его значение для Китая и самой жизни народа. В какой-то момент, добравшись до сельской местности – родины Сыма Цяня, знаменитого историка I века до н. э., автора Исторических записок «Ши цзи», – мы свернули направо на грунтовую дорогу, и тут начались наши испытания.

Мы оказались на плато, засеянном пшеницей и горохом, где дорога превратилась в сухой глинистый овраг, изрытый колеями и ямами, и вскоре она стала спускаться к берегу реки, шириной в несколько километров, величественной владычицы долины между глинистыми горами и холмистыми землями на противоположном берегу. Это была Шаньси, великая соседняя провинция.

Преодолев последние ухабы, мы, наконец, прибыли к дому, точнее, к ряду террасных домов, сложенных из глины. Родители девушки встретили нас с удивлением: о нашем приезде их не предупредили. Это были очень бедные люди, занимавшиеся выращиванием пшеницы и красного перца на небольшом участке земли, а отец целыми днями бывал на реке, пытаясь поймать рыбу. Вокруг царила тишина обычного дня вдоль Желтой реки, среди дружелюбных, но не слишком эмоциональных людей.

С наступлением сумерек пришло время для похорон. В деревне скончался старик, который лишь раз в жизни побывал в Дали, а после всегда проживал здесь, в ложбинах Хуанхэ. Мы пешком добрались до места погребения за несколько минут. Небольшая процессия молящихся людей в белых одеждах шла впереди шести носильщиков, несущих на плечах тяжелый деревянный гроб на двух больших бамбуковых палках. Каждый носильщик держал в руках красный бумажный фонарик с горящей внутри свечой. Прибыв на место, гроб установили на холме и засыпали землей, образовав конусообразный курган с камнем на вершине. Члены семьи выделялись среди остальных: они тоже были одеты в белое, но с черными повязками на рукавах. Небольшая процессия выстроилась полукругом и, пропев печальную литанию, поклонившись могиле и погасив свечи, разошлась в разные стороны.

В Пекине, несколько ранее, я стал свидетелем совсем других похорон. Отец моего водителя Ляна скоропостижно скончался после ужина с друзьями. На следующее утро Лу Синь забрал меня из отеля и рассказал о случившемся. Эта смерть, казалось, не вызвала никакой печали – отец Ляна прожил достаточно долго и мог похвастаться тем, что был одним из самых молодых «героев» Великого похода.

Смерть в Китае – это лишь событие в жизни; если умирает пожилой человек, люди радуются, что он прожил достаточно долго, а похороны, которые в прошлом обставлялись с трагической театральностью, теперь стали частью глобализированных ритуалов.

Но если в Пекине умирает не просто человек, а значимая личность, то местом последнего прощания становится кладбище Бабаошань на западной окраине города, где покоятся останки главных героев революции и выдающихся деятелей партийной номенклатуры.

Ряд погребальных залов, выходящих в небольшие тенистые сады с вечнозелеными растениями, непрерывно используется для прощальных церемоний. Родственники и друзья усопшего прибывают на арендованных автобусах, неся венки и букеты. Перед входом в зал им вручают лист с биографией и фотографией покойного, они подписывают карточку соболезнования и прикалывают к петлице пиджака белый бумажный цветок. В назначенный час они заходят в комнату, где покойный лежит на носилках, покрытых черной тканью. Его лицо припудрено или покрыто воском, губы подведены помадой – он выглядит безмятежно. На нем традиционное одеяние, которое мы ошибочно называем «стилем Мао»[266], а на ногах – черные тапочки с благопожелательными надписями на белых голенищах. Тело окружено цветами, а на стене за ним висит большой портрет усопшего. В углу родственники принимают соболезнования от скорбящих, которые медленно проходят мимо с печальными лицами под звуки торжественной похоронной музыки, льющейся из настенных динамиков. Затем люди расходятся, оставляя родных наедине для последнего прощания. Служители в униформе подхватывают носилки с телом и неспешно уносят их в соседнее служебное помещение. Через неделю кто-нибудь придет забрать урну с прахом.

В древнем Китае смерть отмечалась с необычайной торжественностью. Похороны обходились дороже свадьбы и проводились в строгом соответствии с ритуалами, описанными в Книге обрядов. Умирали, как правило, дома, и огромная повозка с гробом оставалась в траурном зале столько, сколько считали нужным прорицатели.

Погребение должно было состояться в предначертанный день, на что могли уйти месяцы, а порой и годы, как это случалось с некоторыми императорами. Все это время усопший, запечатанный в несколько кипарисовых саркофагов, «гостил» в семье, что требовало продления траура и множества церемоний, регулярно проводимых старшим мужчиной в роду, зачастую при участии буддийских монахов, если покойный исповедовал буддизм.

В ожидании «благоприятного» дня для захоронения и такого же благоприятного места для могилы, подготовка к похоронам шла полным ходом. Если вспомнить, что входило в организацию похорон в зависимости от ранга усопшего, можно предположить, что «похоронный зал» был изобретен именно в Китае. Носильщики ритуальных сосудов, музыканты, слуги, выставлявшие на могиле бумажные и деревянные предметы для сожжения, люди в трауре, выдававшие себя за родственников, носильщики огромного гроба – порой их число достигало 40 или даже 60 человек, облаченных в длинные церемониальные одеяния, – раздатчики милостыни бедным, телохранители, нанятые во избежание стычек во время бросания монет, буддийские и даосские священники, распевающие молитвы, – все это составляло нескончаемую процессию, имевшую фольклорный облик и ярко выраженный языческий, почти карнавальный характер.

Таинственный переход от жизни к смерти сулил привилегию попасть в небесное царство Предков. В каждой семье, от самой скромной до императорской, в доме было отведено место под алтарь Предков. Именно культ мертвых составлял основу истинной религии древнего Китая. Душа существовала в загадочном загробном мире до тех пор, пока продолжали поступать молитвы от потомков. Забвение равнялось окончательной утрате.

Почитание предков успокаивало семью и сплачивало общество. Безусловно, это была светская религия, однако она охраняла и оберегала китайскую мораль на протяжении трех тысяч лет. И поныне, даже в молодых и современных семьях, традиция выделять место для почитания и благодарности предкам остается высоко ценным обычаем. Это элемент «духовной цивилизации», которую поддерживает режим, называющий себя атеистическим, но в то же время стремящийся возродить духовность, которую китайский народ всегда исповедовал наряду с гедонизмом богатства: два, казалось бы, несовместимых аспекта, но на деле являющихся неотъемлемыми частями человеческой натуры.

Таинственный мир духов и великая загадка, что таится после смерти, всегда вызывали страх и уважение. Тело после смерти обретало священность и с почтением захоранивалось в семейной усыпальнице рядом с могилами тех, кто уже поднялся на Девятое небо, в ожидании, когда к ним присоединятся потомки, ставшие Предками. Погребения совершались в специально отведенных местах за стенами деревень и городов, а в сельской местности выбирались места, считавшиеся благоприятными, недалеко от дома, в тени растений, которые со временем образовывали священную рощу.

Во времена Мао кремация была введена в городах и населенных пунктах как более гигиеничная практика, позволяющая избежать разрозненных захоронений. В течение тридцати лет принудительная кремация воспринималась с ужасом как неуважение к предкам. Уничтожение тела казалось немыслимым, насильственным актом. Сразу после смерти председателя крестьяне быстро вернулись к своим привычкам, хороня умерших в сельской местности, даже возводя небольшие надгробия в виде домиков перед объемными курганами, повыше для мужчин, пониже для женщин и детей. В последнее время стало модным устраивать семейные захоронения вдоль железных дорог и автострад, чтобы быть на виду, словно продолжая связь с жизнью и ее шумом. Высокая скорость, очевидно, обладает своим очарованием.

На кладбище Бабаошань, посвященном героям и не только, урны хранятся в небольших нишах на узких аллеях под изогнутыми крышами, которые снаружи напоминают маленькие храмы, окруженные вечнозелеными растениями в больших терракотовых горшках.

Для прославленных супругов, оказавших услуги режиму, предусмотрены двойные ниши, расположенные рядом друг с другом. На черных мраморных надгробиях, помимо фотографий и имен, часто высечены серп и молот.

Поля с большими каменными могилами, окруженными кустами роз, отведены для героев первых лет революции. Здесь покоятся ветераны «Долгого марша» и раннего периода коммунистического государства, когда еще можно было хоронить тела, следуя укоренившейся в Китае традиции уважения к усопшим и неприятия кремации.

Так Царство предков взяло свое. Восемьсот миллионов крестьян вернулись к своим традициям и ритуалам. В городах же все иначе: кремация остается самой распространенной практикой, но с ростом благосостояния появляются многочисленные «частные» кладбища, где можно приобрести участок под захоронение и украсить каменную гробницу растениями и цветами. Для более состоятельных жителей Пекина кладбища превращаются в настоящие сады, порой расположенные в живописных местах, как, например, у подножия Великой стены. Одно из таких кладбищ, появившееся в последние двадцать лет, пользуется большой популярностью у новой столичной буржуазии, которая считается уже не «контрреволюционной», а скорее «капиталистической».

Что касается смерти, следует развеять один городской миф.

Многие полагают, что китайские эмигранты, даже те, кто живет в Италии, никогда не умирают.

Это порождает подозрения, что документы, удостоверяющие личность, переходят из рук в руки, создавая определенную регистрационную неразбериху. На самом же деле, для китайца считается настоящим проклятием умереть вдали от родины и быть похороненным в стороне от предков. Поэтому, когда человек узнает о неизлечимой болезни или чувствует, что достаточно стар, он отправляется домой, чтобы встретить смерть на родной земле. В противном случае прах усопшего отправляют на родину, пусть и не самым изящным способом – возможно, в дорожной сумке, в багажном отделении бизнес-класса.

Подземные сокровища и тайны

Должен признаться, я многому научился, исследуя мир китайской археологии и музеев. В начале 2000-х годов я разработал проект серии выставок, которые должны были пройти в Италии. Четыре экспозиции, по пятьсот экспонатов в каждой, в доступной форме, но с научной точностью, представляли более двадцати веков китайской цивилизации – от первого императора Цинь в III веке до нашей эры до падения последней императорской династии Цин в начале XX века. Ничего подобного в мире еще не было. Я сразу же заручился поддержкой двух «столпов»: Академии, к которой принадлежал, и Национального управления музеев Китая, объединяющего более пяти тысяч крупных коллекций по всей стране.

Это удивительное приключение длилось тринадцать лет и позволило мне проникнуть в самые закрытые хранилища музейной системы в поисках наиболее известных и значимых экспонатов. Тогда я начал углублять свои познания об огромном археологическом наследии Китая, отсчет которого ведется с 1974 года – года обнаружения знаменитой терракотовой армии в Сиане, ознаменовавшего рождение современной китайской археологии.

Я следил за специализированными бюллетенями, сообщавшими об открытии за открытием в геометрической прогрессии. Посещая археологические памятники, где еще велись раскопки, я погрузился в загадочный и ревностно охраняемый мир неизведанных находок. Но самое главное, у меня появилась возможность поработать в группе археологов и антропологов, специально созданной Национальным управлением музеев Китая.

Те, кто знаком с Китаем, знают, что его история тщательно документируется и записывается с древних времен. Практически все известные на сегодняшний день археологические открытия имеют точные исторические записи. Комплексное захоронение Первого императора, датируемое 206 годом до н. э., было подробно описано столетием позже великим историком того времени Сыма Цянем. Мы уже знали о гробницах династий Хань, Суй и Тан, но почти ничего не было известно о «степной цивилизации», зародившейся более трех тысяч лет назад, в эпоху бронзового века, в Западном крае (современный Синьцзян), вокруг бассейна Тарима.

К 2002 году, когда я начал свое исследование, были обнаружены целые, неповрежденные тела мужчин, женщин и детей вместе с их одеждой и предметами, обладающие несомненно европейскими, а вернее, «европеоидными» чертами лица. В ожидании открытия нового музея в Урумчи, эти ценные и сенсационные находки временно хранились в закрытых для публики залах старого музея. Особенно поразительным было обнаружение шелковых тканей, украшенных древними идеограммами, что свидетельствовало о миграции европейского населения в позднем бронзовом веке, среди прочих артефактов их захоронений находились и шелковые изделия.

Научные исследования в этот момент обрели новые грани, отличные от официального исторического нарратива. Были ли эти люди кочевниками, пастухами, охотниками, учитывая, что тогда эти пустынные территории, вероятно, были плодородными, или же они были первобытными торговцами, связывавшими Китай эпохи Чжоу и сарматских[267] царей? Оседлыми или кочевыми были эти племена? Судя по их общинным кладбищам, можно предположить, что они вели оседлый образ жизни, но, возможно, также путешествовали в благоприятный летний сезон и оставались на одном месте во время долгих и суровых зим. Действительно, их одежда, кажется, изготовлена из шерсти, включая одеяла, в которые были завернуты тела. Тот факт, что они одеты в тяжелую шерстяную одежду, с шапками на головах и повязками на ногах, указывает на то, что они умерли в период, когда вели оседлый образ жизни.

Совместно с археологами и учеными мне удалось провести «расследование» на основе «внешних данных» и прийти к выводу, что тела идеально мумифицированы благодаря тому, что, умерев зимой, они были заморожены на несколько месяцев, не подвергаясь воздействию микробов, и таким образом сохранились на протяжении трех тысячелетий, в том числе благодаря особым атмосферным условиям этого региона, где почти не бывает дождей и царит чрезвычайная сухость, но при этом хорошая вентиляция.

Загадка, которую непросто разгадать, в том числе и из-за отсутствия каких-либо записей древних историков. Тайной окутано не только происхождение этих людей, но и их жизненный уклад. Судя по деревянным символам недвусмысленной формы, обозначающим захоронения мужчин и женщин, это могло быть племя, поклоняющееся сексу, какие больше нигде не встречались на просторах Евразии, за исключением небольшой, ныне исчезнувшей тибетской секты.

Переходя от одной загадки к другой, еще одна тайна остается неразгаданной, и касается она огромной подземной гробницы маркизы Дай, II век до н. э. Мы переносимся в совершенно другую часть Китая, в Мавандуй, провинция Хунань. Здесь также существует тайна тела, которое дошло до нас в неизменном виде спустя более двух тысяч лет. Тело не было мумифицировано, но по необъяснимым причинам сохранилось так, будто только что умерло: все ткани остались мягкими, а венозная система ожила благодаря введению жидкой субстанции. Также великолепно сохранилось роскошное шелковое одеяние, от тончайших вуалей до вышитых халатов, и множество лакированных деревянных изделий. Все в исключительно хорошем состоянии. Но как? Было обнаружено, что тело и предметы находились в системе «китайских шкатулок», между которыми пространство заполнял древесный уголь, а тело маркизы было погружено в загадочную жидкость, не поддающуюся анализу. Зато подробно исследовали ее внутренние органы, что позволило предположить, что она скончалась в возрасте 50 лет от несварения дыни – в ее желудке нашли множество семян.

Смерть маркизы Дай наступила всего через несколько десятилетий после кончины Первого императора, а ее идеальная сохранность навела археологов на мысль, что в те времена алхимикам удалось разработать систему бальзамирования, которая оставалась тайной, предназначенной лишь для императора и немногих представителей знати. Возможно ли, что тело Цинь Шихуанди также подверглось подобной обработке? И, быть может, когда его гробницу вскроют, самым большим сюрпризом станет то, что его тело сохранилось в целости и сохранности? Сыма Цянь не оставил нам никаких подсказок, но очень подробно описал великолепие этого мифического захоронения.

Вместо этого существовали лишь легенды о мифическом государстве Чу[268], великом царстве в центре Китая, на территории современного Хубэя, аналогичные рассказам о древнеэтрусской[269] цивилизации. Но в 2002 году все изменилось – обнаружение грандиозной многокамерной гробницы в малоизученной сельской местности привлекло внимание археологов к уникальной культуре обработки бронзы. Особый интерес вызвало искусство изготовления колоколов, по которым музыковеды впоследствии смогли воссоздать музыку и ноты тех далеких времен. Тысячи бронзовых и лаковых артефактов подарили ученым возможность заполнить пробелы в истории и пролить свет на ранее неизвестные ее страницы. Открытая цивилизация оказалась намного более утонченной и развитой, чем можно было предположить, сравнивая находки с артефактами соседних культур периода, предшествовавшего эпохе Воюющих царств (453–221 годы до н. э.).

Я считал себя невероятно удачливым, ведь эти открытия произошли именно в то время, когда мы работали над крупными археологическими выставками. Мне посчастливилось оказаться в самом центре событий, среди археологов, которые по крупицам восстанавливали грандиозную мозаику китайской истории. Полная свобода действий была обусловлена еще и тем, что после потрясений Культурной революции обновленная китайская музейная система уделяла небывалое внимание не только сохранению и приумножению археологического наследия, но и национальной культуры в целом. Своеобразный благотворный культурный «национализм» пробудил небывалый интерес и трепетное отношение к прошлому, которое ранее дремало или отсутствовало вовсе.

Археологи полагают, то, что было обнаружено в результате периодических раскопок, составляет менее десяти процентов от того, что еще скрыто в недрах земли. И в этом с ними трудно не согласиться. Это означает, что сегодня Китай является крупнейшей и самой удивительной археологической площадкой в мире.

Одна лишь гробница Первого императора, когда ее раскроют, явит миру такое количество бесценных артефактов, что они затмят сокровища самого Тутанхамона[270] в Египте. Нетрудно представить, что китайские земные недра сегодня – величайшая археологическая сокровищница на планете. Причина этого проста и очевидна.

Культ мертвых, единственная истинная религия Китая, привел к накоплению под землей колоссального наследия.

То, что веками разрушалось на поверхности, бережно хранилось внизу, в параллельном мире.

Сокровища Поднебесной ждут, когда их обнаружат, чтобы мир мог узнать, изучить и восхититься ими. Археология играет важнейшую роль в раскрытии тайн цивилизации. Когда я держал в руках золотую корону императора Ваньли из династии Мин и корону императрицы, украшенную синими перьями зимородка, верите или нет, в тот волшебный, почти метафизический момент я ощутил глубокую благодарность тем, кто даровал мне такую привилегию.

Реформы: двойной смертельный прыжок

Новогодние благие события

На горизонте ясно и ярко сиял тонкий полумесяц. Вечер наступил внезапно, небо было черным и бездонным. Я возвращался в свой отель в восточной части Пекина, пробираясь по шумным детским переулкам. Всюду взрывались петарды. Одна с шипением пронеслась мимо меня, и дети тут же нырнули за дверной проем. Я жестами показал им, что нужно запустить еще одну, но уже в сторону луны. Они рассмеялись и попробовали. Но она вспыхнула слишком рано и угасла в куче капусты, сваленной у стены. Они попытались зажечь следующую, но я уже ушел.

Узкий хутун выводил на более широкую и оживленную улицу, напротив мясной лавки, где домохозяйки толпились в очереди с маленькими пакетами в руках. Замороженные туши были свалены прямо на мостовую, и продрогшие мясники рубили мясо квадратными ножами, словно дрова. Под ударами хрустели кости.

Я поднял взгляд и увидел вдали шпили железнодорожного вокзала. Полумесяц все еще был виден, и в тот же миг вспыхнули гирлянды лампочек, очерчивающие контуры здания. Оно походило на святилище.

Шел канун Нового года по лунному календарю, и когда кто-то задерживал на мне взгляд чуть дольше обычного, я выкрикивал ему: «Xinnian hao! (Синьнянь хао!) С Новым годом!» Люди улыбались в ответ и, повторяя пожелание, продолжали свой путь на велосипедах, на багажниках которых крепились разнообразные пакеты. Несмотря на пронзительный холод, в воздухе витала необыкновенная теплота. В их взглядах к одинокому незнакомцу в преддверии такого торжественного праздника сквозило сочувствие, но я видел в них искреннюю дружелюбность.

Я остановился перед грязноватой закусочной, куда меня пригласили зайти две женщины. Они держали в руках пузатые миски и, не глядя, окунали большие пальцы в бульон. Небольшая семья с симпатичными детьми, одетыми в аляповатые шелка, протиснулась внутрь, освобождая мне место. Старик с черным одеялом на плечах и выражением лица величественного патриарха жестикулировал палочками, указывая на супницу с пельменями.

Все вокруг казалось невероятно умиротворенным. Громкие хлопки петард постепенно затихали в ночном небе. Фасад моего отеля был усыпан огнями, словно для придания большей торжественности этой ночи зажгли свет во всех номерах, даже пустующих. В вестибюле меня встретил порыв неестественно теплого воздуха. Мальчики-портье в пурпурных мундирах с золотыми кантами забавлялись, подшучивая друг над другом под веселые взгляды официанток.

Как только я вернулся в свою комнату, раздался звонок. Это был мой друг Лу Синь, который пригласил меня отпраздновать с ним Новый год. Я попытался отказаться, говоря, что для меня это не так уж и важно, в конце концов, это всего лишь 6 февраля. Ему было бы лучше провести время с семьей, а я мог бы заняться письмом. Но он настаивал, и я не смог отказать.

В тот вечер открылся вращающийся ресторан на 28-м этаже, и посетителей почти не было. Услужливый официант поприветствовал нас, и мы выбрали столик номер 9 – счастливое число, когда-то зарезервированное для императора. Это наивное суеверие вызвало у меня улыбку, а затем Лу Синь поведал, что в Китае древние поверья вновь обретают значимость.

– Мы вот-вот вступим в год Змеи, – произнес он задумчиво. – А он обычно не сулит ничего хорошего.

– Потому что, – ответил я, – подходящий к концу год Дракона был удачным?

Он покачал головой и рассмеялся:

– Не совсем так.

Прошедший 1988 год нельзя было назвать выдающимся, скорее наоборот. Экономический кризис набирал обороты, его было не остановить. В Пекине инфляция превысила 30 %, а по мнению некоторых иностранных наблюдателей, приближалась к сорока. Цены неумолимо росли, и люди с ностальгией вспоминали тяжелые времена Мао. Недовольство населения становилось все более ощутимым и массовым, и газеты режима не скрывали этого.

Я вспомнил, с каким воодушевлением встречали год Дракона – символ силы и удачи. Бумажных и шелковых драконов весело проносили по улицам, заставляя плясать на радость людям. Вокруг Барабанной башни развернули огромного, желтого и великолепно украшенного дракона. По вечерам башню освещали фонарями, и она выглядела как священное подношение.

А что же теперь? Я беседовал со многими людьми, и каждый раз слышал одно и то же: разочарование, неприятие, неуверенность. Китай, потрясенный стремительно проваливающимися реформами, продемонстрировал всю негибкость выбранного курса. Неудивительно, что вся ответственность легла на плечи Дэн Сяопина. Однако не все было так однозначно. Дэн действительно применил меры, которые принесли определенный эффект, но не смогли обуздать коррупцию. Теперь об этом говорят открыто, и если что-то и поражает, так это ярость, с которой критикуют его некогда непоколебимый авторитет.

Пока я ел пельмени, которые Лу Синь аккуратно положил в мою тарелку своими палочками, я любовался огромным Пекином, окутанным мерцающим светом огней. Тяжелое небо рассекал полумесяц, превратившийся в жидкое золото. Со всех сторон взмывали ввысь яркие фейерверки, взрываясь разноцветными огнями.

Раздавались взрывы петард, их шипение перекрещивалось, словно в разгар сражения.

В эту морозную ночь счастье пекинцев казалось незыблемым. На одну ночь они позабыли о повседневных заботах. Они палили в Змея, чтобы развеять легенды, или веселились вместе с ним, чтобы ослабить его злые чары. Стрельба не стихала до самого утра, пока луна не скрылась за Западными холмами. Лу Синь тоже растворился в ночи. Я так и не понял, остался ли он в гостинице или уехал домой на велосипеде.

Так что в первый день лунного Нового года я остался в одиночестве и мог распоряжаться совершенно свободным днем по своему усмотрению. В кантонском ресторане не было ни души, кроме двух официанток, дремавших за дальним столиком в конце зала. Я заказал привычные блюда. Погода изменилась, небо затянуло серой пеленой. Закутавшись потеплее, я вышел на улицу, но тут же подвергся атаке петардами, запущенными компанией мальчишек перед отелем. Двое самых смелых осторожно подошли ко мне и шепотом спросили: «Не найдется ли мелочи?». Я в шутку изобразил руками пистолет, и они убежали, хихикая.

Люди на улицах выглядели ошеломленными, их глаза опухли от шума, а лица побледнели. Тем не менее, они вели детей в переполненные парки, где фермеры торговали деревянными игрушками, а в сезонных жаровнях готовились новогодние угощения. Автобусы, переполненные и трубящие, медленно двигались по пробкам. Я видел, как люди собирались вместе и смеялись.

На площади Тяньаньмэнь было много пожилых людей, пытавшихся запустить в небо воздушных змеев. День был невероятно спокойным. В какой-то момент пошел снег, он легкой пудрой оседал на предметах и людях, и вскоре огромная площадь и стала торжественно безмолвной.

В отеле я узнал, что год начался не слишком удачно: с выстрела. Одна художница выстрелила из ружья в свою работу, представленную на первой авангардной выставке, открывшейся тем утром в Национальной галерее. Властям не понравился этот жест, и полиция бросилась на поиски вооруженной художницы Сяо Лу.

В чем был смысл этой выходки? Представитель авангардной группы заявил, что это новый стиль под названием «Искусство в действии». Результат оказался предсказуемым. Сразу после открытия выставка была закрыта. Жителям Пекина не понравились ни выстрел, ни решение о закрытии выставки. Их просто беспокоило такое неудачное начало года.

Какие выводы можно сделать из этого? Определенно не самые радужные. Однако инцидент вышел за рамки культурной сферы. Фэй Данвэй, один из организаторов выставки, заявил, что «провокация с целью сорвать мероприятие витала в воздухе уже некоторое время». Затем он добавил: «Выстрел произошел так удачно для властей, что даже показался спланированным».

Какова была истинная причина провокации? Исходила ли она от одиночного акта художницы, или же кто-то подстрекал ее к действию, стремясь сорвать выставку «спорного протеста», которую молодые люди, наконец, смогли устроить, преодолев двухлетние препятствия и задержки со стороны властей?

Я отправился в Художественную галерею, но, конечно же, она была закрыта. Однако мне все же удалось поговорить с несколькими молодыми людьми, проходившими мимо нее с угрюмыми лицами. Что именно означал тот выстрел? Один парень, немного говоривший по-английски, сказал мне, что это красноречивый знак: культурные круги, и особенно молодежь, хотят спровоцировать диалог с властью.

Я заметил, что этот жест дал полиции повод для цензуры, что, вероятно, прямо противоположно тому, на что рассчитывали студенты и художники. Они посмотрели на меня с легким удивлением, затем ответил худощавый, долговязый юноша.

Я перевел его слова, которые звучали примерно так: «Возможно, но сейчас у нас нет другого выхода. Они должны понять, что мы не согласны, они должны это осознать».

Было ли это очередным сложным случаем китайской сущности? Люди сказали мне, что им следует принять это к сведению и готовиться к новым «вызовам». Чтобы сдвинуть Китай с места, нужен был шум, и этот выстрел не был таким уж плохим предзнаменованием. В конце концов, его даже можно было принять за новогоднюю хлопушку. Инцидент вскоре забылся.

Исторический визит советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, состоявшийся несколькими днями ранее, прошел практически незамеченным. Однако это событие ознаменовало конец тридцатилетних разногласий между Китаем и Советским Союзом. Была согласована дата приезда Михаила Горбачева[271], человека, олицетворяющего перестройку и гласность, считавшегося истинным реформатором. Удивительно, но ни газеты, ни телевидение не придали этому событию должного значения. По слухам, Дэн Сяопину не понравилась предложенная Кремлем дата – 15 мая. Она была слишком близка и совпадала с двумя важными внутренними событиями: празднованием 70-летия движения 4 мая 1919 года, когда студенты-демократы прошли маршем по площади Тяньаньмэнь, протестуя против результатов Версальской конференции, передавшей «немецкий» Шаньдун Японии, и открытием Всекитайского собрания народных представителей 21 июня. Тем не менее перед отъездом Шеварднадзе из Шанхая 4 февраля, завершающим его визит в Китай, неофициальные советские источники подтвердили дату 15 мая, в то время как китайские представители настаивали на расплывчатом «к лету».

Чем объяснить эту попытку тянуть время? Ведь Горбачев ехал в Пекин почти как Генрих IV в Каноссу[272]: этот жест был крайне выгоден китайцам, он символизировал окончательное признание советских ошибок. Несмотря на показную вежливость, китайские власти не оказали посланнику Горбачева теплого приема. Они строго придерживались протокола, а порой даже опускались чуть ниже его требований.

По сути, китайско-советский саммит был нужен только Дэн Сяопину, и ходили слухи, что «ястребам» в Пекине не по душе братские объятия с человеком, поставившим коммунизм под сомнение. Такие сторонники жесткой линии, как премьер Госсовета Ли Пэн, председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Ян Шанкунь и серый кардинал Чэнь Юнь, не испытывали особой симпатии к новому лидеру Кремля. Более того, вся старая гвардия, которую Дэн насильно отправил в отставку и которая противостояла ему во времена Мао, начала выражать свое недовольство.

Короче говоря, поспешное проведение этой исторической встречи поставило бы китайское руководство, которое, по сути, замыкалось в себе, во враждебную позицию по отношению к реформаторским экспериментам. Единственный, кто выиграл бы от сближения с Советами, был генеральный секретарь ЦК КПК Чжао Цзыян, убежденный реформатор, искренний поклонник Михаила Горбачева и сторонник реформ, которых желал Дэн, но от которых Великий Кормчий теперь начал отказываться под давлением догматиков, выступавших против него.

Горбачевский «циклон» в тот момент ожесточенной борьбы в китайской верхушке был совершенно некстати. Китайцы заняли жесткую позицию, а русские настаивали на скорейшей нормализации отношений, готовые пойти на любые уступки: отвод войск от границ, давление на Вьетнам с целью вывода его войск из Камбоджи, ускорение вывода оставшихся советских войск из Афганистана. Шеварднадзе говорил прямо: Горбачев спешил заключить «pax sinica»[273], поскольку слишком много времени уже было упущено. Советский Союз был готов удовлетворить требования Китая, устранив то, что Дэн назвал «тремя препятствиями».

Решение было принято так быстро, что «противники» в Пекине были застигнуты врасплох. Тяжелый экономический кризис и нарастающие народные протесты усилили напряженность в Политбюро, особенно в последний год. Было ясно, что Дэн балансирует между двумя фракциями, но, как ни парадоксально, реформаторская фракция оказалась под наибольшим ударом. Однако Чжао Цзыян не мог не сопротивляться, линия генсека партии не могла быть поставлена под сомнение в тот самый момент, когда его коллега прибыл из Москвы, чтобы подписать с ним «мирный договор» между двумя партиями. Глухая борьба между Ли Пэном и Чжао Цзыяном шла уже давно, разногласия скрывались за авторитетом Дэна, который, будучи протеже Чжоу Эньлая, в конце концов, сделал выбор в пользу Ли Пэна, родившегося в 1928 году. На самом деле премьер был сыном раннего революционера Ли Шоусюня, убитого гоминьдановцами. В детстве его усыновили Чжоу и его жена Дэн Инчао, он воспитывался в их доме, был отправлен изучать инженерное дело в Советский Союз и начал политическую карьеру в молодежных организациях партии. После возвращения Дэна к власти в 1978 году Ли Пэн начал свой политический взлет и стал премьер-министром в 1987 году. К сожалению, он сыграл ключевую роль в событиях на площади Тяньаньмэнь, которые навсегда омрачили его репутацию, сведя ее к образу человека, отдавшего приказ о вооруженном подавлении протестов.

Внутренние беженцы

В это неопределенное начало года Китай охватила конвульсивная лихорадка. Болезнь исходила от противников реформ, от социальной напряженности, готовой вот-вот взорваться насилием. Коммунистическая партия стояла на краю пропасти: разрыв между иерархией и реальной страной стал очевиден. За сорок лет существования Народной Республики, юбилей которой только предстояло отметить, партия никогда не сталкивалась с таким подрывом своего авторитета.

Над повседневной жизнью нависла тревожная неопределенность. Недовольство, пронизывающее все слои общества, выплескивалось наружу с иконоборческим задором. Крушение идеалов стало привычным делом, и люди больше не желали верить обещаниям части властной верхушки, обвиненной в коррупции и воровстве. Растущее противостояние правительственным иерархиям, а не партии как таковой, и ползучее недоверие к тем, кто управлял судьбами страны, охватили население, особенно в крупных городах. Пекин был в авангарде этих настроений. Газеты смело встали на путь разоблачений, но не сумели добиться того морального очищения, которого жаждал народ.

Теперь ничто не могло остаться незамеченным. Даже чиновники низшего звена, отбросив последнюю сдержанность, открыто выражали свое разочарование и обвиняли лидеров. Крышка котла сорвалась, и едкий запах гари расползался повсюду. Ко всему этому добавилось новое, невиданное ранее явление: привлеченные миражами городской жизни, армии крестьян, разоренных аграрными реформами, устремились в гигантскую внутреннюю миграцию. Большие города, рекламируемые телевизионной пропагандой как райские уголки, стали для них местом назначения. Одурманенные иллюзиями и подстегиваемые кризисом, охватившим сельскую местность, они высаживались в мегаполисах в поисках удачи. Воспользовавшись пятидневными новогодними каникулами по лунному календарю, они штурмовали поезда и покидали отдаленные деревни.

На вокзалах царил хаос: залы ожидания, а также дворы и платформы вдоль путей превратились в общественные общежития. В невообразимой путанице тел, узлов и свертков с продуктами, напоминающей послевоенные сцены возвращения беженцев из концлагерей, пятьдесят миллионов отчаявшихся людей разбили лагерь на станциях, готовясь к длительной, а может быть, и постоянной остановке.

Это была не мелочь – количество людей было чуть меньше населения всей Италии. Поначалу казалось, что власти не замечают масштабов происходящего. В отличие от времен Мао, свобода передвижения крестьян породила неуправляемые людские потоки, лишенные какой-либо социальной поддержки. Они захлестнули города, создавая невообразимые проблемы, с которыми никто не сталкивался раньше.

Правительство осознало всю серьезность ситуации, когда ударная волна уже прокатилась по мегаполисам: в Пекине насчитывалось более миллиона приезжих, в Шанхае – два миллиона, в Кантоне почти три. Крестьян манил мираж близлежащего Гонконга и специальных экономических зон Шэньчжэня и Чжухая. Властям пришлось организовать специальные поезда, чтобы отправить избыток рабочей силы обратно в родные деревни. Полиция применяла тактику силового давления, с целью «убедить» нежелающих возвращаться домой. Когда правительство осознало всю серьезность ситуации, ему пришлось признать, что оно не в состоянии контролировать этот библейский исход мигрантов, что привычные механизмы контроля дали сбой, а прежде считавшиеся непреодолимыми причины стали катализатором серьезного и хаотичного кризиса.

Что же произошло? Почему пятьдесят миллионов крестьян покинули свои дома и устремились в города? Правительство не желало этого признавать, но это был явный признак того, что после десяти лет импровизированных экспериментов реформы достигли точки невозврата. Массовое переселение крестьян свидетельствовало о глубоком неблагополучии, царившем в бескрайних сельских просторах. Из самого сердца Китая на рассвете зловещего года пришло стихийное предупреждение. Возможно, сам «мандат Неба» оказался под вопросом?

Все предыдущие династии заканчивались подобным образом. Мао напоминал, что крестьян трудно сдвинуть с места, но, если они пойдут маршем, кто-то должен будет дрогнуть. Это послание красноречиво дошло до городов, особенно до Пекина, где уже давно зрело недовольство горожан и кипели споры в университетах. Растущее возмущение, разливавшееся по столице, словно бурная река, было очевидным предвестником чего-то более серьезного и глубокого, что требовало расшифровки. На самом деле назревал бунт, и достаточно было одной искры, чтобы разгорелось пламя. Каждый двадцатый китаец покинет родные края и отправится «покорять» города. На их плечах лежал тяжелый груз, а надежды было очень мало. Этой огромной массе людей, как и самим городам, была уготована подпольная и малооплачиваемая работа.

Пекинские газеты начали осознавать остроту проблемы, подчеркивая ее социальную опасность: тревожные статьи появились сразу после новогодних праздников. В них осуждался рост уголовных преступлений, ведущий к нарушению общественного порядка. Статистика показала, что из всех преступников, зарегистрированных в районе железнодорожного вокзала, три четверти составляли выходцы из сельской местности и бездомные.

Эти люди стали социальным феноменом, настоящими “внутренними беженцами”. Причиной их появления стали политическая неопределенность, падение авторитета партии, недоверие к руководству, разочарование в буксующих реформах. Смелый политический проект Дэн Сяопина спустя десять лет оказался под угрозой. Терпеть ложь больше не было сил. За попыткой экономических преобразований должна была последовать политическая реформа, но Дэн столкнулся с сопротивлением, превзошедшим все ожидания. Он посеял семена модернизации экономики, не сумев при этом обновить бюрократический, а затем и политический аппарат.

Пробуксовывающие реформы привели к огромному избытку рабочей силы: из 330 миллионов активных фермеров в 1979 году 180 миллионов оказались на обочине жизни десять лет спустя, став, по сути, «лишними».

При таких темпах к 2000 году в китайской деревне образовался бы избыток рабочей силы в полмиллиарда рук или четверть миллиарда человек.

В одном из интервью Дэн подтвердил это, не скрывая правды. Он сказал: «У нас в Китае на 200 млн китайцев больше». Он не уточнил, что с ними делать, но дал понять, что им не стоит питать ложных надежд. Им суждено было стать ценой реформ, кто-то должен был за них заплатить. Огромная проблема, способная надолго определить будущее Китая. Мао предвидел ее и, опираясь на свое утопическое воображение, решил ее по-своему «архаично», создав народные коммуны.

Это была удивительно простая идея: создать новую административную единицу, полностью автономную, но находящуюся под эгидой партии и самодостаточную. Своего рода сеть изолированных «цитаделей», где экономика функционировала на основе бартера и где даже понятие денег было упразднено. Ликвидировав народные коммуны, удерживавшие крестьян в деревне, Дэн запустил процесс распада сельских районов. Процесс оказался стремительнее, чем ожидалось, ударная волна докатилась до городов, захлестнув их невиданными социальными проблемами. Новая сельская беднота наложилась на уже существующее городское напряжение. Это моментально оказало давление на политический аппарат, вынудив его реформироваться, подорвав, особенно в Пекине, структуру государства.

Сравнения с прошлым было не избежать, а память о нем, по понятным причинам, притупилась. Поэтому люди начали говорить: «Что толку мне в 600 юанях Дэна, если я живу хуже, чем с 60 юанями Мао?»

Внезапно, с оттенком тонкой ностальгии, спонтанно пробудилось стремление к моральной строгости, всеобщей чистоте и возвращению к незапятнанным идеалам. Несмотря на грубые ошибки эпохи Мао, то время считалось героическим и патриотическим. Молодежь, покинувшая сельскую местность, вряд ли могла дать логическое объяснение происходящему. Но студенты университетов прекрасно понимали причины этой великой миграции.

Первые исследования были проведены в Бейда, ведущем столичном университете. Города оказались захвачены потоком людей, потому что режим решил притормозить развитие сельской промышленности и градостроительства в деревнях, обвинив их в разгоне инфляции в ущерб покупательной способности городских наемных работников.

Но была и гораздо более серьезная причина, которую режим не желал признавать и которая уже была выявлена в университетских кругах. Государственная казна опустела, и в течение года крестьяне оставались с деньгами от сданного на хранение зерна. Самым пострадавшим сельскохозяйственным регионом оказалась именно Хунань, родина Мао. Государство не только задолжало деньги за урожай 1988 года, но и до сих пор не выплатило 60 % зерна за предыдущий год. Настоящее кощунство, учитывая, что в прошлом Хунань была самой привилегированной из всех китайских провинций. В Сычуани, родной провинции Дэна, дела обстояли чуть лучше, но и там царило недовольство.

Таким образом, у этого явления были точные причины: очевидно, что пятьдесят миллионов крестьян-мигрантов устремились в города, движимые нуждой и привлеченные идеалом современности и изобилия, который пропагандировало телевидение. Для шестисот миллионов сельских телезрителей химера процветания была представлена в образе Сисси – Молодой императрицы[274] из иностранного фильма, который произвел неизгладимое впечатление на крестьянское воображение. Запад, который они себе представляли, был как бы вырезан из роскошных декораций венского двора XIX века.

Дэн, начиная свои реформы в 1978 году, обещал превратить Китай в сильную и процветающую страну к 2000 году, способную конкурировать с богатым Западом. Сравнение с реальностью спустя десять лет после той роковой даты было, конечно, неутешительным. Но телевизионная пропаганда продолжала восхвалять великие перемены, произошедшие в городах, особенно в Шанхае и Пекине. Почему бы не попробовать на вкус 2000 год заранее?

И снова возникало сравнение с прошлым, когда не было лихорадки процветания и когда маоистское слово было направлено на воспитание в людях бережливости, простоты и равенства. Кто был правее? Дэн с его открытостью и реформами или Мао с его закрытостью и крестьянской автономией?

Капиталистическое искушение Дэна было оправданным, отвечая реальным потребностям страны и извечной предприимчивости китайцев, но оно неизбежно увязло в острейшем конфликте между немногочисленными богатеющими и беднеющим большинством. То, чего упорно избегал Мао, Дэн сознательно допустил: конфликт между стремительно возрождающимися классами. И, конечно же, верх одержала коррумпированная часть партии, извлекающая огромную выгоду из защищенной свободной торговли. Дэн взвалил на свои плечи колоссальную ответственность. Именно его народ, без злобы, винил в неудачах и кризисе. Привилегии меньшинства бросались в глаза и в Пекине, и в самой глухой деревне. Процесс социального распада был запущен, и только новая нравственная революция могла навести порядок в этой вопиющей ситуации.

Даже в школьной сфере обстановка накалялась до предела. Правительственное расследование показало, что 40 млн детей от семи до четырнадцати лет не ходят в школу. Причиной тому стала, прежде всего, нехватка классных комнат, а также почти бесплатная эксплуатация детского труда в сельской местности. Эта проблема вызвала тревогу среди университетских студентов из-за очевидного культурного разрыва, к которому страна может прийти в будущем.

Именно Пекинский университет подготовил прогнозное исследование, показавшее, что при таких темпах в 2000 году еще несколько десятков миллионов детей рискуют остаться без школьного образования из-за нехватки зданий.

В то же время по всему Китаю распространилось еще одно тревожное явление. Профессора без раздумий покидали преподавательские должности в поисках более высокооплачиваемой работы. Возникла опасная тенденция: низкая зарплата вызывает у интеллектуалов разочарование. Стоило ли так много и упорно учиться, проходя жесткий отбор лишь для того, чтобы получать меньше, чем рабочий на фабрике или водитель такси?

Когда это сомнение, усиленное ускоряющимся экономическим кризисом, проникло в университеты, ситуация накалилась до предела. Те, кому предстояло стать будущими лидерами общества, начали обсуждать происходящее, искать причины стольких ошибок. Кто, если не самые стойкие и эрудированные умы, сможет научно разобраться в проблеме? Какие гарантии мог дать государственный аппарат перед лицом новых острых вызовов, порожденных кризисными реформами? Каков был уровень экономических знаний иерархов, запертых во дворцах власти? Насколько умственно гибкой была эта восьмидесятилетняя правящая группа? И кто в столь чрезвычайной ситуации мог бы взять на себя моральную ответственность, призвав весь народ засучить рукава и принять участие в новом долгом марше «перенастройки»?

Запретные вопросы, которые, разумеется, остались без ответа. Из дворца доносились только властные успокаивающие заявления: Дэн гарантировал всем благополучие, и сомневаться в этом было безрассудно. Но в университетах нарастал неудержимый гнев, подпитываемый разочарованными преподавателями, осознававшими всю глубину драмы, разворачивающейся в жизни огромного населения страны.

Пока был жив Мао, Китай развивался со скоростью велосипеда. Запрещая резкие скачки вперед, власти стремились к равенству, избегая, насколько это возможно, серьезных дисбалансов между различными социальными слоями и регионами. Тем не менее, различия существовали: были более развитые регионы (такие как Гуандун, Фуцзянь, Цзянсу) и более отсталые (Шаньдун, Шэньси, Ганьсу, не говоря уже о Внутренней Монголии и Тибете). Но это были исторически сложившиеся ситуации, уходящие корнями в далекое прошлое. Точно так же различались и уровни зарплат, хотя разрыв между минимумом и максимумом не был чрезмерным.

Если, например, город Кантон выступал в роли локомотива из-за своей близости к Гонконгу, в отличие от Чанши или далекого Пекина, правительство заботилось о том, чтобы различия не были настолько разительными, чтобы вызвать психологический дисбаланс или стремление к недостижимому уровню жизни у менее благополучных слоев населения.

После смерти Мао в 1976 году и возвращения к власти Дэн Сяопина в 1978 году, с 1979 года стало популярным выражение «Разбогатеть – это хорошо». Этот девиз был бы вполне благородным, если бы обогащение одних не происходило за счет других. Можно предположить, что Дэн имел в виду всеобщее, постепенное обогащение. Двуличность политики Дэна стала очевидной в самом начале 1980-х годов, когда государство определило некоторые зоны особого развития в противовес другим, которые еще долгое время оставались на задворках прогресса. Выбор в пользу прибрежных провинций по сравнению с внутренними повторял прежнюю стратегию Чан Кайши и, по сути, был громким поражением маоистского проекта равенства между прибрежными и внутренними регионами.

Однако этот выбор неизбежно вел к созданию страны «двух скоростей». И действительно, вся программа реформ Дэна несла в себе эту характеристику: управлять Китаем с помощью двух экономических систем.

То, что было разрешено на одной стороне, запрещалось на другой; то, что можно было попробовать на Юге, не допускалось на Севере. Та же политика применялась и в сфере туризма: открытые города и закрытые города, зоны роста и развития, зоны застоя и обнищания. Очевидно, речь шла об экспериментах, испытаниях, провокациях, без предвидения того, что раскол внутри страны примет колоссальные масштабы и будет трудно поддаваться излечению.

Так, с одной стороны, поддерживались несоразмерные иллюзии и стремление к обогащению через систему коррупции, которая, к слову, имеет в Китае давние корни; с другой стороны, культивировались обиды и комплексы неполноценности, порождая новую, более жестокую форму всеобщей бедности, нежели во времена правления Мао. Однако, несмотря на все, система коррупции взяла верх, особенно среди партийных чиновников и бюрократии. То, что ранее казалось невозможным, стало обыденностью. Чаевые, некогда запрещенные и с презрением отвергаемые, постепенно начали возвращаться. Уроки строгого и сурового 30-летнего периода были выброшены на свалку истории, сопровождаясь язвительными насмешками.

В стране «двух скоростей» царила полная неразбериха, граничащая с параличом. Приказы и контрприказы, шаг вперед и два шага назад, внезапные и необоснованные смены курса, периоды застоя, чередующиеся с периодами меркантильного оживления. Очень сложные вещи внезапно становились простыми, но уже через несколько дней столь же естественно обретали былую сложность.

Повсюду царило недоумение, но оно казалось неизбежной платой за выход из тяжелых лет маоизма. Несомненно, тридцать лет маоизма стали электрошоком апокалиптического масштаба. Безрассудные социальные эксперименты в попытке создать нового человека опирались на азиатскую философию, смешанную с элементами марксизма в столь же азиатском варианте. Все это происходило в рамках теоретического видения расовой автономии, основанной на предполагаемом превосходстве Восточного ветра над «коррумпированным» Западным ветром. Согласно этой теории, несгибаемой воли безоружного, но идеологически хорошо вооруженного народа было бы достаточно, чтобы свергнуть любого свирепого бумажного тигра. С Культурной революцией все границы были преодолены.

Китай, потрясенный этим ужасающим опытом, ошеломленный противоречивыми кампаниями, которые пророчил идол, измученный катаклизмом, призванным «перевернуть Небо и Землю», с искренней радостью воспринял глоток свежего воздуха, привнесенный Дэном. Он тяжело пострадал, как и многие другие миллионы китайцев, сметенные этим иконоборческим ураганом. Ему пришлось по крупицам собирать осколки разрушений колоссального масштаба. Логично, что после смерти Мао должен был предстать перед судом истории.

Он сам предвидел это, полностью осознавая, что история сурово обойдется и с ним самим. Осознав бедствия, вызванные вышедшей из-под контроля Культурной революцией, он с горечью писал: «Они навязали мне свою волю, и, видимо, у меня нет возможности не сделать то, чего они хотят. Это первый случай в моей жизни, когда я, вопреки собственному желанию, подчинился чужой воле в важном деле».

Когда Мао осознал, что стал объектом безудержного культа личности со стороны Линь Бяо, он призвал своих сторонников не перегибать палку, ведь «чем больше вы меня превозносите и возвеличиваете, тем стремительнее будет падение и тем сокрушительнее удар после моей смерти».

Его авторитет был непоколебим, и Дэн попытался развеять миф о нем не только прямой критикой, но и дискредитацией всего его наследия. Возможно, ошибка заключалась в излишней поспешности. Одолеваемый старческим нетерпением, он хотел совершить гигантский скачок своими короткими ножками. Очевидное противоречие его политики «двух скоростей», одновременно закрытой и открытой, вскоре обернулось против него, словно бумеранг. В этом амбициозном и столь необходимом проекте модернизации ничто не созрело. Зато созрело восстание тех, кто устал от экспериментов, хотя сама идея «двух скоростей» была многообещающей. По сути, она привела в движение процесс, в который, соперничая друг с другом, вложились крупные иностранные капиталы.

К середине 1980-х годов речь шла уже не о «двух скоростях», а о разных скоростях для разных Китаев. Даже валюта раскололась надвое: одна – народная, все более жалкая и презираемая; другая – для иностранцев и бизнесменов, все более ценная и желанная. С появлением валютного сертификата[275] произошел всплеск черного рынка, подпольных обменников, к которым полиция относилась снисходительно. Фактически была создана двухуровневая денежная система с двумя обменными курсами: официальным и «подпольным», который теперь стал почти официальным и пользовался поддержкой самих государственных служащих. Доллар США стал единственным регулятором черного рынка.

Разумеется, эта двойная валютная система породила вопиющую ситуацию: с одной стороны, небольшой состоятельный социальный слой, владеющий и обменными сертификатами, и долларами, что позволяло им вести безбедное существование и приобретать товары, обычно предназначенные для иностранцев, и даже наслаждаться уровнем жизни, весьма схожим с уровнем жизни богатых китайцев в Гонконге, Сингапуре или на Тайване; с другой стороны, большинство «заточено» на презренную народную валюту, обречено влачить привычное существование, если не хуже прежнего стандарта.

Разрыв между этими двумя реальностями стал неприемлемым: каждый отчаянно стремился заполучить валютные сертификаты или доллары, готовый на все ради накопления хоть сколь-нибудь значимого запаса иностранной валюты, тем самым лишая банки их привычных микродепозитов и вызывая серьезный финансовый кризис в государственной системе. Деньги больше не возвращались в банки: во-первых, из-за невозможности сбережений вследствие инфляции и высокой стоимости иностранной валюты; во-вторых, потому что деньги прятали дома в ожидании возможности потратить их на потребительские товары, доступные только в магазинах для иностранцев или на черном рынке.

На этом фоне процветала легализованная коррупция. Вновь появилась фигура, некогда заклейменная Мао, – «компрадор», спекулянт, который в старом Китае вел дела с иностранцами в ущерб народу.

Теперь же, действуя в условиях монополии, новый «компрадор» находился под защитой влиятельных политических друзей, получавших щедрые взятки.

Незаконный импорт автомобилей, телевизоров, холодильников, компьютеров и других иностранных товаров при полной фискальной свободе и последующем уклонении от уплаты налогов беспрепятственно наводнял рынок по монопольным ценам, выкачивая деньги из покупателей, в том числе и государственных компаний.

В особенности в знаменитых «особых зонах» процветала мелкая «компрадорская» буржуазия, взращенная совместными китайско-иностранными предприятиями, где ключевую и весьма разрушительную роль играли китайцы из Гонконга, Сингапура, Тайваня, а также из Калифорнии, Австралии, Канады и Юго-Восточной Азии. Через эти многочисленные каналы в Китай проникали легкомысленные и крайне эфемерные потребительские тренды, абсолютно чуждые местной культуре, включая порнографические видеокассеты.

Как объяснить такой расцвет торговли? Кассеты, разумеется, появились вслед за видеомагнитофонами – новшеством для Китая, запрещенном правительством. Тем не менее, рынок существовал и, по всей видимости, процветал. Первыми покупателями, вероятно, стали государственные служащие или бюрократы, обогащавшиеся за счет взяток и откатов, затем валютчики и торговцы черного рынка, не говоря уже о новой политической или околополитической буржуазии, жившей за счет привилегий и высокого покровительства.

Таким образом, «двойная скорость» породила разложение, став первопричиной серьезного морального упадка. Безудержное принятие дэновского «либерализма», вопреки всем прежним учениям маоистов, привело Китай к ужасающему нравственному краху.

Именно тогда возник проект «перестройки» в духе дэновской теологизации. Отказавшись от идеологической строгости и приоткрыв дверь для ветра перемен, которого Мао опасался и не переносил, в страну проникли микробы давно забытых болезней. Возможно, Дэн считал это приемлемой и необходимой платой. Но в тот момент, когда он либерализовал древнюю конфуцианскую мораль, униженную маоистами, Дэн должен был понимать, что вскоре последует обвал. Страна «двух скоростей» могла уживаться с конфуцианским идеалом вечного компромисса лишь до тех пор, пока ценой не становилась коррупция. С энтузиазмом заново открыв для себя Конфуция, Дэн автоматически утратил свой авторитет.

Мудрец был историческим врагом не только Мао, но и Дэна. Дело в том, что оба лидера, пусть и в разной степени и стиле, переняли конфуцианский менталитет, который, по сути, является извечным китайским мировоззрением. Но если Мао боялся статичности конфуцианской идеи и невозможности использовать ее для проекта непрерывной революции, то Дэн, напротив, должен был опасаться ее как носителя древней морали, способной вызвать новую моральную революцию.

Триумфальное «возвращение» Конфуция бросило вызов авторитету маоистских догм. О нем говорили все более открыто, и в итоге даже нашлись удивительные параллели. Критика Конфуция, предпринятая «Великим кормчим», в конечном счете, оказалась ничтожной по сравнению с жестокими преследованиями, которым подверглись конфуцианские ученые во времена Цинь Шихуанди в III веке до н. э., когда были заживо погребены 500 знаменитых «си»[276]. Маоистские «гонения» были по большей части словесными – суровыми моральными осуждениями мудреца и его последователей, обвиненных в полнейшей неспособности содействовать революции и напротив, в «ядовитости» архаичного мышления, защищающего ультрареакционное общество. Они представляли собой опасное препятствие на пути к освобождению Китая.

Месть Конфуция свершилась

Летом 1986 года я нарочно отправился в долгое путешествие на поезде вглубь Китая, проезжая через Шаньдун – родину Конфуция. Отсталость региона поражала. Я был удивлен столь очевидным отставанием. Из Цзинаня я поехал в Тайань, а оттуда, через сонную, медленно движущуюся страну хлопка и кукурузы, в Цюйфу.

Крошечная деревушка, где за пятьсот лет до Рождества Христова родился Конфуций, показалась мне образцом застоя. Реформы коснулись ее лишь новой красивой гостиницей, но, похоже, она была обречена на скорый упадок из-за отсутствия должного ухода. Заведение доверили команде молодых людей, которые явно не понимали своей задачи и не были к ней готовы.

Конечно, единственной достопримечательностью Цюйфу всегда был он – Мудрец. Мы посещаем его дом (то есть место, где он родился, ведь нынешней резиденции всего два века), его храм и его гробницу, которая на самом деле является кладбищем со ста тысячами захоронений – так много потомков у семьи Кун.

Повсюду, в этих трех святынях, я видел толпы набожных паломников. Реставрация шла полным ходом, с благословения властей, жаждущих новых свершений во имя Кун-цзы. Восстановленный по всем правилам, Конфуций улыбался в полумраке своего великолепно отреставрированного храма, купаясь в ароматных клубах благовоний. Иконоборческая волна «красных гвардейцев» здесь не прошла: кто-то, видимо, Чжоу Эньлай, предусмотрительно остановил ее, отправив армию на защиту «святых мест». Это была мудрая мера предосторожности, которую следовало принять на будущее.

Тогда это не было секретом, да и в последующие годы, когда в семьях и даже квартирах многих членов партии вновь свободно почитали Конфуция и появились алтари, посвященные великому мудрецу. Помню, на мою спутницу произвело сильное впечатление, что я был поражен этому и не верил своим ушам.

– Даже у членов партии?

– Конечно!

И в этом не было ничего предосудительного, ведь Конфуций – не бог, а просто философ, давший несколько верных учений. Сам Дэн Сяопин благословил его триумфальное возвращение. В сущности, операция прошла успешно: люди, всегда бывшие конфуцианцами, без труда продолжали совмещать «китайский коммунизм» с «меркантильным неоконфуцианством», как делали это на протяжении предыдущих тридцати лет. Более того, опираясь на известную двойственность, правительству удалось ускорить реформы.

Конфуцианство всегда несло в себе заряд самодовольства, который прекрасно служил интересам всех императорских династий. Почему бы не воспользоваться им? На протяжении двадцати пяти веков традиционная китайская культура не знала иной формы политической организации, кроме той, что основана на сильной концентрации власти. Дэн был убежден, и, возможно, не без оснований, что истинное стремление его народа – приблизиться к конфуцианской модели Гонконга, Тайваня и Сингапура, в которых всегда существовала значительная доля авторитаризма. Иногда даже просвещенного и допускающего обогащение.

Самым ярким примером стал Гонконг, модель которого китайцы пытались воспроизвести в «особых зонах». Наиболее впечатляющие и очевидные эффекты я наблюдал в Сямэне, городе на юге провинции Фуцзянь, известном западным людям под колониальным названием Амой. Я прибыл туда из глубин китайских рисовых полей, ощущая ветер реформ, развевающий белые воротнички и двубортные костюмы. Все напоминало о приближении Гонконга, от отелей до «специальной промышленной зоны», куда соотечественники из Гонконга и Сингапура вкладывали миллиарды.

Эксперимент с контрактной занятостью набирал обороты и получил одобрение партии как новая форма «социальной справедливости». Было ли это предсказуемо? Вовсе нет, объясняли с невероятной откровенностью. Людям предстояло научиться мыслить по-новому: нельзя было ожидать, что всю жизнь будешь заниматься одним и тем же делом, укрываясь под покровом государственного благосостояния. Так что, разве не лучше рискнуть? Конечно, лучше, когда риски распределены между двумя сторонами (предприятием и рабочим), чем когда весь риск лежит на одной стороне (предприятии, которое в Китае приравнивается к государству).

Конечно, ничего подобного не написано ни в одном марксистском учебнике, но мои собеседники в то время говорили, что к Марксу больше нельзя относиться иначе, как к исторической фигуре прошлого века. Слишком много провалов было на виду: настаивать на марксизме, как это делал Советский Союз, было колоссальной ошибкой. Затем они добавляли: лучше маоцзэдуновская мысль, ставящая под сомнение все и всегда, чем «поиск истины в фактах и решение проблем на практике».

Но накануне Года Змеи все вдруг перевернулось с ног на голову. Власть, то есть новая Поднебесная, не поспевала за конфуцианством. В то время как общество вновь прониклось морализаторскими теориями, те, кто стоял у его руля, погрузились в глубокую критику. Кратчайший путь к ускоренному разделению между правителями и народом проходил через возрождение Конфуция. Конфликт был неизбежен, противоречия вспыхнули с новой силой в сельской местности. А Китай, как известно, по-прежнему остается огромной деревней.

Народ вновь обрел мощное идеологическое оружие. Возвращение к учению Конфуция способствовало критике коррупции, но, как ни парадоксально, вызвало и более пристальный интерес к сохранению государственных ценностей. Как и в прошлом, стремление свергнуть коррумпированную династию означало не смену системы, а смену стиля правления. Конфуций учил многому, в том числе правомерности восстания против тирана, но при этом помогая мудрому правителю.

Падение имиджа партии было напрямую связано с фигурой Дэн Сяопина, всемогущего лидера, который продолжал управлять всеми рычагами власти.

Чем больше конфуцианские идеи вновь открывались для масс, тем чаще звучали призывы к восстанию, и тем острее вспоминались маоистские лозунги: «Бунтовать – это правильно» и «Огонь по штабам».

Через несколько месяцев предстояло узнать, какое значение будут иметь эти учения, всплывшие из дремлющей, но не стертой памяти. Возникла странная растущая энергия, которая объединила конфуцианство и маоизм в невозможном ритуале, превратив эту пару в разрушительную силу оппозиции Дэну и всем его протеже.

Словно в попытке искупить чудовищное сыновнее непослушание последних десятилетий, по всей стране с внезапным рвением начали восстанавливать храмы и службы в честь Конфуция. Китай охватила дрожь раскаяния. Повсюду уличные каллиграфы выводили знаменитые изречения мудреца на полосках бумаги, которые раскупались «раскаявшимися», чтобы украсить ими стены своих домов. В книжных магазинах нарасхват шли труды, посвященные этической философии Конфуция, в центре которой стоял человек и лучший способ жить, созидая процветающее и гармоничное общество. Особенно популярны были «Диалоги» (Лунь Юй) – сборник афоризмов, двустиший и различных высказываний, собранных его учениками. На этой книге воспитывались 83 поколения китайцев. Выяснилось, что учение Конфуция не только глубоко и мудро, но и очень полезно как руководство в современную эпоху.

В Пекине также был вновь открыт храм Конфуция. Все считали, что он был разрушен во время Культурной революции, настолько, что его стерли из туристических путеводителей и карт города. Жители Пекина более поздних поколений, проходя под длинной красной стеной, покрытой желтой черепицей и возвышающимися вековыми растениями, задавались вопросом, что же там находится. Старики научились делать вид, что забыли, и не говорили об этом. Уважаемые западные синологи пролили немало искренних слез по этому исчезнувшему храму, который утонул в иконоборческих разрушениях вместе с гармоничным Залом классики.

Действительно, было очень жаль. Я тоже искренне сокрушался об этой утрате. Остались лишь картинки в старых книгах – память об одном из красивейших памятников древнего Пекина. И вдруг радостная весть: Храм Конфуция и прилегающий к нему Зал классики, или Гоцзыцзянь, известный также как Императорский колледж, вновь открыты, сохраненные в первозданном виде. Толпы людей с благоговением стекались сюда, шла неспешная реставрация, церемонии возвращались во всем своем шелковом великолепии.

Словно ничего и не случилось, ночь прошла на удивление спокойно. Это был один из самых значимых аспектов эпохи реформ. И одна из попыток спасти ее. Правда, спасение пришло в самый последний момент.

Маоистская ностальгия

Несмотря на «возрождение» Конфуция, китайское политическое общество не ощутило положительных перемен. Система продолжала буксовать из-за вопиющего нежелания устранять несправедливость. Это была острая проблема, возможно, даже более серьезная, чем инфляция.

За 30 лет маоистской эпохи были предприняты упорные попытки создать эгалитарную модель общества в противовес тысячелетиям неравенства. Борьба Мао была направлена на уничтожение суеверий и атавистического, консервативного эгоизма, чтобы положить конец старым коррумпированным и непопулярным социальным моделям. Он ясно осознавал величие своего проекта: препятствия, сопротивление, постоянные риски. Отсюда и его увлечение «изобретением» неудержимых массовых движений, теоретизированием «непрерывной революции» как единственного оружия, способного предотвратить возвращение к старым феодальным, несправедливым и неравноправным практикам, которые искушали людей в древности.

Одно из его последних размышлений, написанное за четыре месяца до смерти, имело ярко выраженный пророческий характер. Оно было опубликовано в газете «Жэньминь Жибао» 16 мая 1976 года. Стоит процитировать его: «Некоторые члены партии не хотят идти дальше, некоторые даже отступили и выступили против революции. Почему так? Став великими лидерами, они хотят защитить интересы своей касты. Будет ли революция нужна через сто лет? Через тысячу лет? Да, революция будет нужна всегда и везде. Всегда найдутся люди, которые чувствуют себя угнетенными. Мелкие чиновники, студенты, рабочие, крестьяне и солдаты не любят, когда их угнетают большие люди, поэтому они хотят совершить революцию. Неужели через десять тысяч лет не будет больше противоречий? Конечно, будут! И не раз».

Конфуцианская мораль, недавно вновь вошедшая в моду, была фатально переосмыслена в маоистском ключе. Противоположные и неотделимые друг от друга, эти две «морали» выступали как противоядие от коррупции и показывали, как следует оценивать реформы Дэна.

Уже несколько лет как девушки перестали стремиться выходить замуж за «политиков». В период с 1978 по 1988 год в крупных городах, начиная с Пекина, молодые люди, занимавшиеся политикой, сталкивались с отказами со стороны девушек и были обречены на одиночество – суровое осуждение в Китае. Это явление вызвало беспокойство у партии, поскольку ее молодые кадры оказались на грани социальной изоляции, что вскоре стало неприемлемым. Дэн Сяопин пытался смягчить противоречия, вызванные реформами, серией успокаивающих заявлений, среди которых было и такое: «Социализм не означает бедность».

Народ полностью поддержал это утверждение. Однако если бы он заявил, что социализм не подразумевает ни коррупции, ни возврата к прошлому, он, возможно, исказил бы происходящее, но это была бы попытка морализаторства.

Реформы по-китайски, или, вернее, по-дэновски, перевернули маоистскую концепцию с ног на голову. Утопический проект «непрерывной революции» превратился в «непрерывное угнетение».

Революцию отвергли не потому, что она устарела, а потому, что ее боялись. Дэн прекрасно понимал, что вспышка народного гнева не заставит себя долго ждать и система будет подорвана. Разница между ситуацией в Китае и Восточной Европе заключалась именно в этом: народ восстал бы потому, что революция не оправдала их ожиданий, а не для того, чтобы свергнуть коммунистическую партию.

Ситуация развивалась в духе династических восстаний прошлых веков. Честные чиновники, сохранявшие верность принципам, не были чужды влиянию на народ. Они осторожно высказывались против «диких» реформ, продолжая питать ностальгию по прошлому. Анахроничные, устаревшие, но честные. Люди вскоре начали понимать, что к чему. Старые маоистские лозунги вновь всплыли из небытия, все чаще появляясь в прессе. Как ни странно, СМИ начали дистанцироваться от власти, подчеркивая противоречия. Даже история Лэй Фэна, образцового солдата и сына родины, снова вошла в моду.

Вспомнили и знаменитую фразу «Великого кормчего», казалось бы, неприятную для Дэна, но газеты привели ее не случайно: «Есть товарищи, которые боятся, что массы начнут дискуссию и выдвинут идеи, отличные от мнения руководства и руководящих органов. Как только возникает вопрос, требующий обсуждения, они подавляют активность масс и не дают другим высказаться. Такое отношение крайне вредно».

Эта фраза была взята из «Десяти великих докладов» 1956 года. Там же прозвучало и другое высказывание: «Если мы хотим продвигать демократию, мы должны поощрять критику со стороны других и прислушиваться к ней. Чтобы выдержать критику, мы должны начать с самокритики. Пусть люди говорят то, что хотят. От этого небо не упадет на землю, и вас не отстранят от должности. Но если вы будете затыкать другим рот, неизбежно наступит день, когда отстранят уже вас».

К чему вся эта волна ностальгии по маоизму? Зачем интеллигенция стряхивает пыль со старых идей, хранящихся на чердаке истории? Как могло случиться столь масштабное возрождение лучших маоистских мыслей? Безусловно, Дэн должен был серьезно обеспокоиться этим: аллюзий становилось слишком много. Пока с образа Мао стирали пыль, общество возвращалось к старым, докоммунистическим порядкам. Повсюду вновь всплывал старый Китай со своими извечными пороками: проституцией, коррупцией, преступностью, ростовщичеством и даже торговлей женщинами и детьми. Казалось, что догмы чистоты, покорившие когда-то весь мир, ушли в небытие.

Перед лицом всех этих проблем, о которых писали и в газетах, центральная власть выглядела беглой, исчезнувшей, растворившейся. Главной заботой стало разбогатеть, спасти реформы, чтобы продолжать богатеть. Конфликт между связкой старое-новое-старое шокировал. Интеллектуалы, больше всех пострадавшие от безумств Культурной революции, вынуждены были провести глубокую переоценку ценностей.

Несмотря на все, при правильном понимании и отказе от фанатизма, Мао все еще олицетворял путь к спасению. Его доктрина строгости, честности и бережливости могла бы послужить оружием против Великой Коррупции и ее приспешников. Падение режима стало бы фатальным: необходимо было спасти благие традиции коммунистической партии.

Дебаты вспыхнули в университетах сразу после наступления 1989 года. Сложившаяся ситуация актуализировала политическую проблему. Студенты, до этого мало что знавшие о Мао, начали задаваться вопросом, что он на самом деле значил для огромной страны. Даже преподаватели, позабыв о преследованиях «красных гвардейцев» и несправедливости по отношению к радикалам, предложили поразмышлять над вопросами социального регресса.

Новости из разных уголков Китая поражали воображение: оказалось, что за последние десять лет 30 % браков были незарегистрированными, что свидетельствовало о пагубном ослаблении муниципальной власти. Такое положение дел способствовало росту числа разводов, что стало настоящим ударом по политике партии, направленной на поддержание супружеской гармонии. В южной провинции Гуандун в последнее время получили широкое распространение бигамные[277] отношения, но еще более удивительным было возвращение обычая покупать наложниц, причем с одобрения политических лидеров.

По мнению китайских социологов, ситуация вышла из-под контроля. В сельской местности купля-продажа женщин становилась почти узаконенной практикой. Женщину, вышедшую замуж во время Культурной революции, можно было легко отвергнуть, заявив, что такие браки нельзя считать полноценными, поскольку они были продиктованы «идеологическими» мотивами. Очевидно, что это были лишь предлоги, за которыми стояла растущая дискриминация.

Наряду с куплей-продажей женщин, все большее распространение получала торговля детьми, преимущественно мальчиками. Это делалось не только для того, чтобы следовать конфуцианскому канону, согласно которому только наследник мужского пола может приносить дань предкам, но и для использования их трудовых навыков. Казалось, что борьба Мао за эмансипацию женщин и превращение их во «вторую половину Неба» потерпела сокрушительное поражение. Происходило возрождение старых феодальных обычаев, державших женщин в состоянии абсолютного подчинения.

Даже смерть взяла реванш над спорным, опять же маоистским, проектом принудительной кремации. Как в городах, так и в поселках люди предпочитали хоронить своих близких в земле, выплачивая немалые суммы крестьянам из пригородов. В результате в последующие годы площадь пахотных земель резко сократилась: посреди пшеничных или соевых полей появлялось все больше могильных холмов. Это отвечало истинным желаниям фермеров и значительной части горожан, но противоречило принципам сельскохозяйственной экологии.

Не следует недооценивать масштаб проблемы: сотни тысяч курганов в сельской местности вокруг Пекина уменьшили площадь пахотных земель на четверть, мешая рационализации и становясь препятствием для механизации. Дело в том, что курганы располагались не на специально отведенных участках, а были разбросаны посреди полей согласно древним обычаям. В университеты также начали поступать тревожные сведения о состоянии здоровья населения. Казалось бы, невероятно, но наркотики вновь появились в юго-западных провинциях.

До 1949 года Китай был охвачен опиумной зависимостью. Миллионы людей превратились в безвольных существ, став огромным бременем для общества. Мао применил радикальные меры: он не только объявил все наркотики вне закона, но и приказал казнить самых опасных наркоторговцев и, по-видимому, немало неизлечимых наркоманов. Всего за несколько лет страна избавилась от одного из самых постыдных недугов – опиумной зависимости.

Однако к концу 1988 года опиум вернулся: произведенный в Бирме, он проник в некогда самую пораженную наркотиком провинцию Юньнань.

Коррупция позволила бирманскому опиуму просочиться через Китай на рынки Гонконга, а оттуда распространиться по всему миру. Но тем временем старый порок вновь дал о себе знать и в самом Китае, и, хотя власти были осведомлены об этом, они не предприняли никаких мер, чтобы перекрыть этот канал. Конечно, в определенной степени они сами были замешаны в этом и извлекали выгоду.

Стремительно и незаметно возрождались старые язвы докоммунистического Китая. Лозунг «Обогащайся!» был, конечно, понят превратно, но ситуация грозила ухудшиться из-за отсутствия противодействия со стороны правительства, которое, казалось, игнорировало или беспомощно наблюдало за разворачивающимся хаосом. Огромный финансовый кризис государства, катастрофическая нехватка средств у государственных учреждений вынудили прибегнуть к займам у частных лиц, то есть у определенных центров организованного рэкета, иными словами – у преступного мира.

В конце Года Дракона и на заре Года Змеи (1988–1989) ситуация стала настолько запутанной, что призывы к сохранению хотя бы элементарной морали систематически игнорировались. В этой атмосфере нравственного упадка, институционального провала, идеологического коллапса коммунистическая партия напоминала корабль, попавший в шторм, где крысы озабочены лишь тем, чтобы спасти как можно больше кусков сыра. Хватай что можешь и беги.

Несмотря на пламенные статьи в прессе, прокламации, призывающие к доверию и морали, несколько редких показательных приговоров фигурантам мелких скандалов (скорее в качестве предупреждения враждующим фракциям, нежели в стремлении исправить положение), начало 1989 года было полно напряжения и угроз. Правительство Ли Пэна пообещало новую жесткую экономию, предупредив народ, что в ближайшие пять лет ему придется затянуть пояса.

Стало очевидно, что расплачиваться за ошибки придется тем самым людям, которые их осуждали. Напряжение во дворце достигло апогея, и началась охота на козлов отпущения. Вокруг глубоко расколотого руководства Дэна разворачивалось противостояние между истинными реформаторами, требовавшими политических преобразований наряду с экономическими, и консерваторами, не терпевшими экономических реформ и, естественно, решительно выступавшими против любых попыток политических изменений. Ставки были слишком высоки, чтобы простые люди могли осознать масштабы происходящего. Но в университетах вопрос бурно обсуждался связанной с реформаторским крылом интеллигенциией, отчаянно поддерживающей Чжао Цзыяна[278] – партийного секретаря, сменившего отстраненного от власти Ху Яобана[279], но не предавшего его идеи.

В распоряжении Дэн Сяопина, по его собственному усмотрению, оказались две личности, обладающие подлинным политическим весом – Чжао и Ху. То, что Дэн Сяопин отверг их обоих в пользу ультраправых консервативных реакционеров, было не только признаком серьезной слабости, но и отказом от его заявленных стремлений к обновлению.

И Чжао Цзыян, и Ху Яобан – оба убежденные реформаторы и партийные секретари, в которых все отчетливее проявлялись две противоположные души, были лучшим выбором. Но Дэн не решился выступить против военно-консервативного крыла, опасаясь, что его власть, обретенная ценой слишком многих компромиссов, может быть подорвана сторонниками жесткой линии. Это была его самая трагическая ошибка, приведшая к событиям на площади Тяньаньмэнь.

А что, если бы у власти был Мао? Не было бы никаких протестов – ни на Тяньаньмэнь, ни где-либо еще. Критика, неповиновение, протест, революция – все это прерогатива Великого Кормчего. Он изобретатель, он режиссер. Его харизма была всеобъемлющей, и ученики фанатично следовали за ним. Но тогда, при жизни Мао, кто бы мог и помыслить о «реформировании» страны? Предположим, что протесты при Мао были возможны, он бы возглавил их, подстрекая молодежь к «непрерывной революции», убеждая, что коррупция, против которой они восстают, является типичным «противоречием среди народа».

Была ли тогда близка развязка? Сказать трудно, но звон оружия, доносившийся из дворца в начале того года, был отчетливо слышен. Вокруг старшего Дэн Сяопина разворачивалась ожесточенная битва между двумя линиями, между двумя претендентами. Последний трон императорского Китая был выставлен на торги. И чтобы заручиться поддержкой населения, снова зазвучали слова о героических временах. И пусть те времена не были совсем уж героическими, на фоне настоящего сравнение весьма показательно.

Время интеллектуалов

Теперь повсеместно укрепилось убеждение: для отделения Китаю необходима движущая сила интеллигенции. После Культурной революции, которая уничтожила образованный класс в корне, страна испытывала острую культурную анемию. Сомнительный маоистский лозунг «Лучше быть красным, чем специалистом» нанес глубокий урон. После этой катастрофы, едва Дэн вернул себе власть, он немедленно призвал на помощь уцелевших интеллектуалов. Стало ясно, что без квалифицированных кадров немыслимо приступать к амбициозным экономическим реформам.

Поэтому начиная с 1979 года десятки тысяч молодых китайцев все чаще устремлялись за границу. Наиболее щедрыми на стипендии для новой китайской интеллигенции были Соединенные Штаты, не уступали им страны Западной Европы и Япония.

Отправка молодежи для продолжения образования за рубеж, особенно на Запад, была объективной необходимостью и одновременно риском. Их умы открывались не только новым знаниям, но и иной политической системе, они впитывали вкус свободы и демократии, и их, несомненно, увлекала возможность внести свой вклад в преобразование китайского общества.

Соблазн Запада был велик. Значительная часть этих молодых людей, завершив учебу, предпочитала не возвращаться. Те же, кто вернулся в Китай, вскоре осознали, что их «новые знания» мало чего стоят перед лицом политических реалий; они поняли, что экономические реформы без политических преобразований не повлияют на реальное положение дел в стране. Напротив, они лишь усугубят коррупцию и инфляцию, посеяв недоверие и духовную нищету.

Власти не ожидали, что десятки тысяч молодых людей, проникшихся идеями реформ, откажутся от своего новообретенного критического мышления. Режим также не мог надеяться, что, вернувшись домой, они забудут то, что узнали «по ту сторону стен». Они приобрели важные знания, которые нужно было применить на практике, но, возвратившись, поняли, что это им мало пригодилось. Более того, их экономическое положение не улучшилось, зарплаты оставались на очень низком уровне, в некоторых случаях даже ниже, чем чаевые, которые мог заработать таксист.

Недовольство росло как снежный ком. Те, кто мог, восстанавливали связи с иностранными друзьями и искали визу, чтобы вернуться в страну пребывания, где можно было бы легко найти работу по душе и сделать карьеру. Получить паспорт было не так уж сложно: благодаря взяточничеству можно было купить любую услугу. Сложнее было получить визу. Но даже в этих условиях они были в более выгодном положении, чем большинство выпускников, у которых не было никаких перспектив.

Ситуация была крайне напряженной, и университеты постепенно превращались в очаги недовольства. Страна готовилась отметить особо знаменательную дату – 4 мая 1919 года, первую серьезную попытку китайской интеллигенции взять судьбу в свои руки.

Прошло 70 лет, а мечта о «демократической республике» все еще оставалась призрачной.

Эту дату по-прежнему вспоминали как незавершенное событие, простую патриотическую демонстрацию, полную смысла, но бесплодную в плане решений. И все же никогда в современной истории Китая интеллигенция не осознавала необходимость своего вмешательства так остро, как в те первые месяцы 1989 года. Стало очевидно, что Китаю, чтобы выбраться из удушающего кризиса, необходимо обратиться к своему образованному классу. Политические бюрократы, стоявшие у руля страны, были не способны выписать рецепт и подобрать лекарство: они принадлежали к отсталой, технологически проигрышной культуре.

В Китае отношения между властью и интеллектуальной сферой всегда были напряженными. Даже Мао, обладая образованием, выделявшим его среди современников, основывал свою революционную идеологию на противопоставлении света культуры и темноты невежества. Великие революции прошлого возглавлялись образованными крестьянами, восставшими против неграмотных и ограниченных имперских армий. Там, где мудрость могла бы принести наибольшую пользу, конфликт достигал наибольшей остроты. Однако перед лицом угнетенных и невежественных масс аппарат подавления всегда брал верх.

За три тысячи лет китайской истории только революция под руководством Мао увенчалась успехом. И это была, по сути, революция крестьян, которые в конечном итоге восстали против старых порядков, но не сумели предложить новую модель решения давних проблем. Таким образом, прозорливые идеи Мао превратились в ограниченное стремление замкнуться в изоляции, отодвинуть интеллигенцию на обочину, не доверяя ее критической, стимулирующей роли.

Мао был крайне противоречив в этом аспекте. Его главное противоречие заключалось в нежелании или неспособности совместить необходимость пролетарской революции с ресурсами, которые могла предложить интеллигенция. Эти ресурсы были критически важны для движения Китая вперед, но Мао предпочел их игнорировать.

Особенно после эксперимента с кампанией «Пусть расцветают сто цветов», запущенной в 1957 году для оценки уровня общественного согласия, Мао был шокирован волнением протеста против режима. Самая ожесточенная критика исходила от интеллектуалов, которые не упустили возможности разоблачить серьезные недостатки первых восьми лет коммунистического правления. Это было отголоском событий в Венгрии, и Мао настолько испугался, что развернул жесткие репрессии.

Сложно сказать, руководствовались ли критически настроенные интеллектуалы благими намерениями, желая улучшить систему, или же они на самом деле стремились свергнуть коммунистический режим и восстановить националистическое правление Чан Кайши. Официальная версия властей склонялась ко второму варианту, но это утверждение спорно. Неоспоримо одно: приход коммунистов к власти ознаменовал для подавляющего большинства китайцев освобождение от гнета старого феодального строя. Начиная с эпохальных дней «Великого похода», большая часть интеллигенции поддерживала революционное дело коммунистов в борьбе против Чана и японцев. Широкая международная симпатия к будущему режиму Мао, зародившаяся еще в 1930-х годах, во многом была заслугой китайских интеллектуалов, в первую очередь писателя Лу Синя, а также Эдгара Сноу с его книгой «Красная звезда над Китаем».

Тем не менее, на протяжении сорока лет конфликт между властью и интеллигенцией не утихал. С началом Культурной революции была разрушена даже та тонкая нить сотрудничества, что существовала между режимом и коммунистически настроенными интеллектуалами. Жестоко подавленные, они были вынуждены раствориться в безликой массе, ожидая лучших времен. И эти времена наступили с приходом Дэн Сяопина и либерализацией, последовавшей за волной реформ. Сравнение с остальным миром стало шоком. Интеллектуалы первыми осознали ошеломляющее отставание и необходимость быстро наверстать упущенное.

Именно в этот момент противоречие стало очевидным. Чтобы преодолеть тяжелое наследие прошлого, Китаю требовался смелый рывок вперед, слом барьеров несправедливой бюрократической практики, обновление ментальности, реформирование сознания, образа мышления, трудовых и социальных отношений. Охваченные энтузиазмом нового ренессанса, интеллектуалы с головой окунулись в задуманный Дэном проект обновления и модернизации. Некоторые, как писатель Ван Мэн и актер Ин Жочэн, вошли в правительство в качестве министра и заместителя министра культуры, другие стали членами влиятельной Народной политической консультативной конференции, третьи влились в сложный механизм государственного аппарата.

Это была заметная попытка реформ, но вновь на китайский манер. Интеллектуалы, созванные вместе с политиками, были лишь прикрытием, а не разрушительной силой в окаменевшей системе. Они стали не более чем мазками краски на старой лодке с древними изъянами, пленниками застывшей реальности. Над всем и всеми возвышался вечный Дэн, который, несмотря на заслуги в возвращении Китая на мировую арену, продолжал вдохновлять политику социального реваншизма, поддерживаемую закрытой иерархией, враждебной всему новому. Вовлечение интеллектуалов в закулисные игры власти, их разочарование в собственной бесполезности, более ощутимое, чем при открытом пренебрежении, могло лишь усилить недовольство внутри системы.

Детали феномена студенческого бунта, вспыхнувшего в начале весны и совпавшего со смертью Ху Яобана, исторического союзника Дэна, а позже – его отступника, остаются неизвестными. Трудно определить, какие связи существовали между интеллектуалами, занимавшими посты у власти, и университетами, уже погруженными в глубокий экономический кризис и коррупцию. Однако можно предположить, что именно культурные деятели, дискредитированные в политике, но посеявшие семена критики и недовольства в рядах коммунистической партии, могли вновь стать источником формирования мощной оппозиции.

Приближение 4 мая дало толчок к новым разбирательствам. В конечном итоге, речь шла о том, чтобы поставить во главе обновления образованный авангард партии, интеллигенцию, сформировавшуюся за десять лет относительной свободы. Реформистское крыло осознавало, что запрос на перемены широко распространен в стране, что кризис реформ можно остановить, что при энергичном повороте к обновленной морали еще можно спасти то, что поддается спасению.

Впервые за сорок лет появилась возможность относиться к интеллектуалам не с подозрением, а с уважением. Именно на них возлагалась последняя надежда, они стали якорем для корабля, попавшего в бурю. Они черпали силу в своей культуре, в осознании, приходящем через научный анализ проблем. Старые заветы утратили свою силу, оказавшись не более чем бесполезными заклинаниями, а не проверенными средствами.

Они вышли из той суровой зимы с твердым убеждением, что Китай катится в пропасть. Страну необходимо спасать, поставив ее проблемы во главу угла, решительно взяв быка за рога и применив шоковую терапию. Стало очевидно, что те, кто руководил державой, не способны справиться с чрезвычайной ситуацией. Нужны были подготовленные лидеры, способные разрешить сложные проблемы, возникшие в результате попытки модернизации, и научные инструменты, позволяющие решать запутанные социальные вопросы. Но из дворца доносились признаки сопротивления, угрозы новых репрессий против тех, кто «посмел» усомниться в иерархии. Сработал сигнал тревоги, всколыхнувшей обладателей всей власти, но прежде всего – тех привилегий, которые низы жаждали отменить. Оттепель в Пекине не стала предвестником расцветающей весны. Как в старых театральных постановках, движение теней за плотными занавесами не сулило пьесы со счастливым концом.

Именно в такой атмосфере весной 1989 года назревал студенческий протест на площади Тяньаньмэнь. Внезапная кончина Ху Яобана, честного партийного секретаря, жестоко очерненного и защищаемого лишь храбрым и достойным человеком, Си Чжунсюнем[280], отцом будущего президента Си Цзиньпина, даже не удостоилась упоминания в «Жэньминь Жибао». Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Лишь после трех дней протестов, когда студенты решили собраться на Тяньаньмэнь для траурной церемонии в честь Ху, в «Жэньминь Жибао» появилась небольшая заметка, отодвинутая на последнюю страницу.

Менее чем за неделю миллион студентов вышли на Тяньаньмэнь, а группа из них объявила голодовку, чтобы сдвинуть с мертвой точки политическую иерархию, обвиняемую в бездушии, несправедливости и, прежде всего, в коррумпированности.

Я был ежедневным свидетелем этого необычного события с того момента, как студенты заняли Тяньаньмэнь в начале мая. Я освещал события в качестве специального корреспондента своей газеты Il Gazzettino. Весь мир сочувствовал молодым людям, число которых на огромной площади росло с каждым днем. На ступенях Монумента народным героям расположился «штаб» с палатками и мимеографами[281], а по всему необъятному пространству были установлены контрольно-пропускные пункты, укомплектованные студенческими патрулями, проверявшими университетские удостоверения у входящих. Меня, одного из первых иностранных журналистов, допущенных на территорию, снабдили красной матерчатой повязкой, подписанной членами коллектива, которую я носил на руке в качестве пропуска.

Протест был единогласным: против политической коррупции и за демократизацию социалистической системы. Не было никаких параллелей с событиями в Будапеште в 1956 году или Праге в 1968-м. Студенты желали не свержения коммунистического режима, а его реформирования. Почти все они состояли в коммунистических молодежных объединениях, многие развешивали фотографии Мао и Чжоу Эньлая рядом с красными флагами.

Несмотря на введение военного положения в ночь с 19 на 20 мая, все больше студентов стекалось к площади Тяньаньмэнь. Бастующие отказывались от еды, но врачи спешили из больниц, чтобы поддержать их капельницами с водой и сахаром. «Наша лучшая молодежь не должна умереть от голода, ведь мы уже решили проблему гарантированного питания для всех», – отвечали медики.

Ответы из правительства были непреклонны: «Освободите площадь и вернитесь в свои университеты и дома. Мы учтем ваши требования». Студенты настаивали на прямом диалоге с правительством и партией, большинство из них были членами коммунистической молодежи и жаждали аудиенции. Они ее получили, но ничего общего с их требованиями она не имела.

Тем временем на площадь стекались группы «политических бунтарей» из университетов Гонконга и даже Соединенных Штатов в попытке превратить протест в настоящий фронт политической оппозиции, конечной целью которого было восстание и вооруженное противостояние. Эту боевую группировку поддержали местные оппозиционные силы, чьи предприятия, либерализованные реформами, потерпели крах: мелкие лавочники, начинающие предприниматели, безработные в поисках заработка. Второго июня несколько военных грузовиков подверглись нападению групп бунтарей, которые захватили несколько сотен автоматов, предназначенных для казарм. Угроза стала серьезной, и правительству пришлось вмешаться перед лицом столь серьезного инцидента.

Той же ночью другие вновь образованные группы заблокировали и избили безоружный отряд, пытавшийся пробиться к площади, чтобы очистить ее. Студенты выступили с мегафонами в защиту солдат, призывая не трогать «братьев из Народно-освободительной армии». Их не только оскорбляли и избивали, но и раздевали, издевались над ними, некоторые плакали, их утешали женщины из народа.

Я стал свидетелем сцен, казавшихся невозможными: солдаты в страхе сидели на проспекте Чанъань, в то время как студенты обнимали их, успокаивали, даже братались с ними. Трудно было поверить, что все закончится именно так. И правда, на следующий день, между 3 и 4 июня, после полуночи появились танки. Весь день студенты собирались у различных контрольно-пропускных пунктов, импровизированных баррикад вооруженных бунтовщиков, умоляя их сдать оружие и освободить улицы. Но все было напрасно. Именно с этих баррикад начались обстрелы армии, нападения на бронемашины, убийство солдат и изувечивание тел.

Хроника той ночи была многократно пересказана за последние тридцать лет, но всегда поверхностно. В истории останется символический образ: молодой человек в белой рубашке перед колонной танков. Это изображение стало иконой с фальшивой легендой.

Это был не «храбрый студент, бросающий вызов танкам», а сельский парень с пластиковым пакетом в одной руке и курткой в другой. Он внезапно вырвался из толпы на тротуаре перед отелем «Пекин» и вступил в перепалку с командиром первого танка, даже сумев с ним заговорить. Он забрался на танк, и кто-то из толпы расслышал обрывок разговора. Похоже, парень спрашивал танкиста, откуда идет колонна и куда направляется.

Правдивая сцена, с долей фантазии, на мой взгляд, очень даже «китайская», сопровождающаяся некорректным комментарием. И все же этот образ станет мрачным символом уходящего века. Века крови и «убийственного коммунизма».

Тяньаньмэнь до сих пор остается незаживающей раной. Ее трудно истолковать по-настоящему, ведь в случившемся ошиблись все стороны, начиная с правительства, не сумевшего своевременно отреагировать на действия студентов, затянув разрушительную оккупацию площади на целый месяц. Ошибся и студенческий коллектив, руководивший протестом без плана и допустивший проникновение хулиганов, с которыми потом не смог справиться.

Что до числа жертв, цифры до сих пор неясны: 10 000 человек по данным тогдашнего британского посла Алана Дональда, 3000 – по сведениям других западных дипломатов; несколько десятков военных и 300 гражданских, включая 34 студента, согласно первой (и единственной) информации китайского правительства, опубликованной в брошюре «Пекинский бунт», которую в конце июня напечатало и распространило в городских книжных издательство New Star, но вскоре изъяло из продажи. Как бы то ни было, самопожертвование студентов, движимых поначалу искренними патриотическими чувствами, вызывало восхищение.

Я помню ночь 19-го мая, незадолго до объявления военного положения через громкоговорители на площади. Заплаканное лицо Чжао Цзыяна, секретаря, пришедшего к студентам, чтобы призвать их вернуться в университеты и дома. Партия признала их патриотизм. На площади Тяньаньмэнь его сопровождал истощенный и такой же растроганный Вэнь Цзябао, будущий премьер-министр в 2003–2013 годах.

Искренне желая блага Китаю и особенно восхищаясь доблестью китайского народа, я надеюсь, что он найдет в себе мужество честно, окончательно и освободительно осмыслить это болезненное и судьбоносное событие. Думаю, спустя тридцать лет после тех событий уже невозможно их игнорировать и подвергать цензуре. Тяньаньмэнь – это еще и цена реформ. Быть современным значит уметь признавать ошибки, объяснять их и преодолевать.

Часть четвертая

Возвращение к былому величию[282]

Китайская мечта

Реформы, которые в 1978–1988 годах потрясли китайское общество, до этого находившееся в застое (если не считать массовых политических потрясений эпохи маоизма), начали приносить плоды в начале 1990-х. Как только период глубокой неопределенности и критики Дэн Сяопина закончился, не только китайское общество, но и весь мир были вынуждены признать: выбранный путь оказался верным.

Идея «особых зон», создающих внутри живого тела страны очаги иностранных инвестиций и жесткой региональной конкуренции, подтолкнувшая бюрократию к изучению явлений и поиску решений, привела в движение совершенно новый механизм. Смелые эксперименты предложил Дэну революционер всех мастей, коммунист-реформатор, умевший видеть далеко вперед. Его звали Си Чжунсюнь, он родился в 1913 году, был ветераном «Великого похода» и героических лет Яньаня, пользовался большим уважением самого Мао.

Крестьянин из Шэньси, он стоял у истоков Народной Республики, в 13 лет уже был в рядах коммунистической молодежи, героически сражался в Красной армии под командованием Пэн Дэхуая[283]. В 1952 году возглавил отдел пропаганды партии, пережил несправедливость тюремного заключения во время Культурной революции, а в 1979 убедил Дэн Сяопина начать «экономическую либерализацию» Гуандуна.

Си Чжунсюнь по праву считается «отцом первой особой экономической зоны». Смелый и принципиальный, в 1987 году, когда Дэн и Чэнь Юнь (один из «восьми великих стариков»[284] режима) раскритиковали «либеральные наклонности» секретаря партии Ху Яобана и вынудили его уйти в отставку, Си Чжунсюнь единственный встал на его защиту. Последние годы жизни он провел в уединении в Шэньчжэне, где и умер в 2002 году, оставив после себя город, обязанный ему больше, чем Дэну.

Этот герой-прорицатель был отцом Си Цзиньпина, нынешнего лидера Китая. Эксперименты Си-старшего приносили свои плоды. Критика в адрес реформаторов оказалась преувеличенной и, безусловно, необоснованной. Китай встал на путь настоящих преобразований, гораздо более эффективных, чем реформы в Советском Союзе, который тем временем преобразовался в Российскую Федерацию, отказавшись от коммунистической идеологии.

В Китае заработала и начала давать результаты социалистическая экономика «с китайской спецификой», обеспечивающая стабильный рост ВВП, который многие годы превышал 8 %.

Благодаря гениальной и смелой формуле «Одна страна – две системы» (Yi Guo Liang Zhi), Дэн Сяопин блестяще решил вопрос с Гонконгом, который 1 июля 1997 года вернулся в состав Китая, перестав быть британской колонией. Два года спустя та же участь постигла Макао – португальский анклав в дельте Жемчужной реки, возвратившийся под юрисдикцию Китая после пяти веков колониального владычества.

Применение этой концепции привлекло огромные объемы иностранного капитала для создания совместных предприятий: иностранцы вкладывали деньги и технологии (включая доли на зарубежных рынках), а китайские партнеры предоставляли землю, рабочую силу и доступ к внутреннему рынку, иногда и здания. Все инвестиции были обречены остаться в Китае, ведь построив что-то на чужой земле, нельзя забрать кирпичи с собой.

Благодаря силе этих идей, торжеству прагматизма и так называемого «конфуцианского меркантилизма», Дэн создал Шэньчжэнь на границе с Гонконгом, там, где раньше была лишь бедная рыбацкая деревушка, кишащая комарами.

Шэньчжэнь и по сей день остается невероятным шедевром китайского «экономического чуда». Никогда и нигде в мире никто не замышлял столь дерзкий проект, которому суждено было стать двигателем стремительного взлета всего Китая, продолжавшегося следующие тридцать лет и устремленного в будущее.

С начала 1990-х, после долгого и неоднозначного развития идей Дэн Сяопина, Китай шел от победы к победе, опережая все прогнозы международных экспертов. Бурный экономический рост явственно указывал на исполнение пророчества Дэна – «превратить Китай в сильную и современную державу к 2000 году». Цель, которую большинство считало недостижимой, но в которую китайцы, все без исключения, даже за границей, хотели верить, с энтузиазмом вкладываясь в самые разнообразные начинания.

С приходом к власти таких реформаторов, готовых к вызовам, как Цзян Цзэминь[285], Чжу Жунцзи[286], Ху Цзиньтао[287] и, в конце концов, Си Цзиньпин, Китай с размахом наверстал упущенное: присоединение к ВТО[288], проведение Олимпиады[289], ЭКСПО[290] и, прежде всего, накопление значительных финансовых ресурсов, позволивших стране держать в своем сейфе американский долг и тем самым открыто бросить вызов гегемонии Соединенных Штатов.

Опередив Японию, своего давнего соперника в экономике и промышленном производстве, и низведя ее до уровня региональной державы, Китай предпочел открыть диалог с Южной Кореей, Сингапуром, Гонконгом и самим Тайванем, а также расширить отношения с развивающимися странами (которые Мао уже обозначил как естественных союзников). Пекин в полной мере включился в большую международную «игру влияния»: Азия, Африка и Латинская Америка стали естественными партнерами для нового мирового политического и экономического проекта.

При Си Цзиньпине, обладающем глобальным видением и связями с Евразией, Поднебесная вернула себе роль ведущей экономики мира, восстановив превосходство, которое удерживала на протяжении веков, до 1839 года, когда первая Опиумная война положила начало ее упадку и неудержимому падению. До этого года Китай был не только страной чудес и величия, описанной Марко Поло, но и производителем и обладателем самых желанных товаров в мире: шелка, фарфора, чая – вот лишь некоторые из «сокровищ», которые ценила Европа и на которые стремилась получить монополию.

То, что Си Цзиньпин с большим оптимизмом называет «китайской мечтой», представляется достижением коллективной цели – мира, процветания и прогресса.

Эта «мечта», по сути, является тщательно продуманным «проектом», который председатель КНР подготовил заранее, опираясь на свой десятилетний политический опыт и размышления, изложенные в хронологическом порядке в его речах, мыслях и видениях. Его теории собраны в книге «Управление Китаем» и органично перекликаются с великим литературно-философским наследием Мао Цзэдуна, в котором он размышляет о текущей ситуации в Китае и мерах защиты, которые необходимо принять сейчас, когда страна действительно находится на стремительном подъеме. И это уже не просто «мечта».

В 1957 году Мао пророчески заявил: «Следующий век непременно станет веком Китая». Это было неочевидное и непростое предсказание. Тридцать лет революционных потрясений и сорок лет «реформ с китайской спецификой» привели Китай не только в современную эпоху, но и в будущее, отведя ему лидирующую роль. Мечта Си Цзиньпина берет свое начало издалека, из отчего дома, где долгий путь реформ сделал свои первые шаги. Сохранять верность Революции, подкрепляя ее глубокими преобразованиями, – вот ответ Китая современному миру.

Шанхай устремлен в будущее

Первым, кто бросил вызов жесткому контролю Пекина, стало шанхайское отделение CAAC, национальной авиакомпании Китая. Отделившись и создав China Eastern Airlines, они перекрасили свои самолеты (старые российские Ту и Ил), заменив революционный красный цвет на более буржуазный синий. Затем открылось еще одно отделение, а потом и вторая компания, Shanghai Airlines, для конкуренции с Eastern. С тех пор эти два авиаперевозчика ведут беспощадную борьбу, используя новые Боинги и Аэробусы, предлагая рейсы с высокой частотой полетов. Обе компании издают собственные бортовые журналы, печатающиеся в Гонконге, радуют пассажиров безупречным сервисом, бесплатными подарками и очаровательными стюардессами, а также стараются четко следовать расписанию.

Благодаря автономии CAAC Шанхай превратился в международный транзитный узел, и теперь экспатриантам[291] не нужно лететь через столицу. Но окончательный переворот в гегемонии Пекина совершили два шанхайца, отправленные работать с закостенелыми «товарищами» с Севера: это два бывших мэра эпохи Великих реформ – Цзян Цзэминь, в то время секретарь Национальной партии и председатель КНР, и Чжу Жунцзи, вице-премьер, де-факто глава правительства, а также управляющий Банка Китая.

Шанхай наконец-то взял бразды правления страной в свои руки. И это было заметно сразу. Освобождение от гнета подчинения Пекину благословил сам «патриарх» Дэн Сяопин, который, будучи добропорядочным южанином, предпочитал иметь дело с предприимчивыми шанхайцами, сохраняя при этом давнее недоверие к догматичным северянам. Если Мао Цзэдун в течение тридцати лет сдерживал Шанхай, прививая ему идеологическую строгость, то его преемники пошли по противоположному пути, дав волю «капиталистическим» силам города, вернув его к былому меркантильному, рискованному, но притягательному призванию делового мира.

Мао пришлось немало потрудиться в своем отчаянном стремлении выковать нового человека, опираясь на революционный дух Шанхая, где в 1921 году собрались подпольщики, основавшие Коммунистическую партию под его руководством.

Но Дэну было гораздо проще ослабить узду и высвободить силы обновления, столь ярко воплощавшие реформистские, или, проще говоря, гуманные идеалы, даже среди «кадров» компартии. Это был триумф и Цзян Цзэминя, и Чжу Жунцзи, но особенно последнего, которого считают архитектором возрождения Шанхая на мировой арене.

Если посмотреть на Шанхай вновь в конце 1990-х, после противоречивых «переходов» от эпохи маоизма к первым попыткам реставрации и триумфальному старту «социалистического капитализма», к концу XXI века этот город предстает азиатским мегаполисом, ближе всех подошедшим к заветной короне дальневосточной столицы. Его потенциал вызывает восторг: дело не только в 25-миллионном населении, но прежде всего во внутреннем богатстве, начиная с изобилия ресурсов и заканчивая трудолюбием жителей.

Сколько времени понадобится Шанхаю, чтобы обогнать Токио? Китай – непростая почва для ставок и прогнозов. В конце концов, всегда найдется какой-нибудь «китайский подвох», способный разрушить даже самые логичные предсказания. И все же шанхайский бум поставил под вопрос первенство Японии. Японцы это поняли, и промышленные гиганты Страны восходящего солнца поспешили перенести свои высокотехнологичные заводы в новый особый район Пудун за рекой Хуанпу.

Пудун стал большой ставкой Шанхая и во многом являлся детищем Чжу Жунцзи. Еще в 1920-х годах правый берег реки приглянулся иностранным капиталистам как будущий промышленный центр. Но на деле эта болотистая и нездоровая местность годилась разве что для размещения грузового речного порта, складов и свалок угля с металлоломом. Лишь отец-капиталист Лю отважился основать здесь прядильную фабрику.

Теперь Пудун – это меч в руках Шанхая, которым он будет сражаться в XXI веке. Международный капитал, начиная с азиатского – от Японии до Сингапура – с головой окунулся в 350 квадратных километров Пудуна, создавая совместные предприятия с предприимчивыми китайскими бизнесменами.

На новых фабриках Пудуна, особенно на тех, что открылись в новом веке, закладывается фундамент для большой волны китайских товаров, которые вот-вот захлестнут мировые рынки. Чжу Жунцзи, будучи мэром мегаполиса, бросил деловому миру захватывающий вызов: «Приходите и сделайте Пудун Гонконгом 2000 года».

Меньше чем за три года были возведены два внушительных моста через Хуанпу и прорыты три туннеля. И это только начало. Туманная, болотистая земля с огородами и ветхими деревнями до начала 1980-х теперь превратилась в гимн модернизации.

Шанхай – ставка всей страны, а Пудун – его жемчужина. Он стал настоящим двигателем прогресса бывшей Поднебесной. До 2000 года внимание мира было приковано к Шэньчжэню, весьма необычному явлению у ворот Гонконга, видевшему в этой «особой экономической зоне» символ будущей индустриализации Китая. Шэньчжэнь стремился (и будет стремиться) стать воротами в Гонконг, где в будущем политические приоритеты возьмут верх над экономическими, всегда оставаясь на первом месте. Шанхай же принял эстафету в грандиозной гонке модернизации, делая ставку на электронную экономику. Поэтому Шанхай больше не стремится возвращаться к образу «восточного Парижа» 1930 – 1940-х годов. Если про Париж можно сказать, что овчинка стоит выделки, то Шанхай, безусловно, стоит в два, а то и в три раза больше.

Гигант рос семимильными шагами, и всего за несколько месяцев горизонт мегаполиса менялся до неузнаваемости, дезориентируя даже частых гостей. Если взглянуть сверху, с 42-го этажа парящего отеля Jin Jiang Tower, удобно расположившись за столиком вращающегося ресторана, Шанхай поражает своими чудовищными размерами. Еще немного, и западные дома с красными крышами, так напоминающие вырезки из газет Фландрии или Франции, или английские пейзажи 1930 – 1940-х годов, исчезнут под натиском наступающего бетона. То, чем еще можно любоваться, – старые кварталы иностранных концессий, все еще утопающие в зелени садов и аллей, укрытых тенистыми платанами, – через несколько лет может безвозвратно кануть в Лету, и тем самым своеобразная городская география Шанхая будет стерта с лица земли прогрессом, потерянная навсегда.

Однако, несмотря на стремление к современности, мегаполис еще не полностью искажен и подавлен обновляющейся природой своего народа. Его современность гармонирует с прошлым: могучие здания вдоль Бунда[292] уже предвещали будущее и до сих пор стоят гордо, хотя и затмеваются небоскребами XXI века.

Набережная была модернизирована, но, к счастью, с романтическим переосмыслением. Старое бетонное покрытие заменили гранитом, а парапет над рекой расширился в бельведеры, смягченные фонарными столбами, которые возвращают атмосферу старины, словно вновь соединяя современность с прошлым Шанхая в стиле belle époque.

«Биг-Бен» вдоль реки по-прежнему отбивает часы с той же интонацией, что и в Лондоне, а движение пароходов по мутным водам Хуанпу остается неизменным, хотя джонки с их огромными парусами, напоминающими летучих мышей, почти исчезли. Но любовь шанхайцев к прогулкам никуда не делась, и теперь у них появился еще один повод любоваться рекой: фантасмагорические здания Пудуна, начиная с колоссальной телевизионной башни прямо напротив отеля «Мир», стали узнаваемой достопримечательностью и одновременно предметом гордости. Но это еще не все.

Шанхаю суждено продолжать расти, превращаясь в мегаполис с населением более 50 миллионов человек, а обширная территория дельты Голубой реки станет домом для 300 миллионов жителей.

Когда в 1979 году Дэн Сяопин, вернувшись к власти после взлетов и падений, запустил программу реформ, чтобы к 2000 году превратить Китай в «сильную и процветающую страну», никто не мог предвидеть столь необычайного возрождения.

Модель, которую представляет собой Пудун, значительно отличается от модели Шэньчжэня. Здесь воля китайского капитализма была приведена в движение. Идея превратить Пудун, а значит, и Шанхай, в национальный и международный финансовый центр, с явными намерениями доминировать над всем Дальним Востоком, отнюдь не является преувеличением.

Триста миллионов китайцев, обитающих в окрестностях Шанхая, и первоначальные инвестиции центрального правительства в 60 миллиардов долларов, направленные на то, чтобы Пудун начал функционировать на полную мощность, хотя и являются воплощением главной цели, в совокупности представляют собой значительный риск. Однако истинное богатство этого района не заключается исключительно в его впечатляющей индустриализации и способности превращать сырье в конкурентоспособную продукцию; настоящее богатство кроется в сельском хозяйстве и легендарном плодородии земель. Та самая благодатная земля из литературных воспоминаний – это как раз Голубая река. Достаточно взглянуть на нее, чтобы увидеть: тщательно и восхитительно возделанная, напоенная водой, аккуратно заселенная, испещренная дорогами и полная кипучей жизни.

В 2000 году Китай занимал двенадцатое место по объему экспорта, и предсказывалось, что к 2010 году он будет обладать самой богатой экономикой в мире, а сохраняя такие темпы, к 2020 году станет самой богатой страной Азии и бросит вызов Соединенным Штатам, возможно, даже превзойдет их. Это был не просто прогноз, а своего рода пророчество. И оно почти сбылось.

Прогнозы развития мировой экономики были представлены в научном исследовании, проведенном двадцать лет назад влиятельным журналом The Economist, который собрал группу ученых, в основном американцев, для анализа китайского экономического чуда.

Шанхай действительно стал «головой дракона», как его окрестили в конце прошлого века. Возможно, именно в этом и заключается та самая «желтая опасность», которой когда-то так опасалась Европа, пропитанная фашистско-нацистскими идеями капитализма?

Если рассказать эти шутки китайцам в Шанхае, они сперва сделают вид, что не понимают юмора, а затем, после недолгих раздумий, подмигнут с улыбкой и дадут совет, отнюдь не вежливый, а весьма прагматичный: «Объединяйтесь с Китаем, приезжайте и инвестируйте в Шанхай, деловую столицу XXI века».

Учитесь у Шэньчжэня

Когда без четверти полночь 1 июля 1997 года я наблюдал, как от пирса Ванчай отплывала королевская яхта Britannia, на борту которой находились принц Уэльский Чарльз[293], губернатор Крис Паттен со всей семьей и бывшие британские колониальные чиновники, все жители Коулуна молча и сгорбившись ожидали свершения этого отчасти пугающего события. Никогда прежде я не видел в Гонконге на небольшом клочке земли между сушей и морем такого скопления людей, как в ту ночь. Все гонконгцы собрались там, переживая исторический момент возвращения под крыло Китая и восстановления суверенитета. Когда Britannia отчалила от причала и британский флаг «Юнион Джек» был спущен, чтобы на той же мачте взвился флаг Китайской Народной Республики, напряжение сковывала жуткая тишина. Через пару минут все было готово, и внезапно взрыв фейерверков возвестил о том, что колонии Гонконг больше нет. И только после этого из огромной толпы вырвался ликующий крик.

Китай обещал Гонконгу полвека капитализма. Что будет после? Пекин намекает, что пятидесяти лет должно хватить, особенно для перемен. Где именно эти изменения произойдут, по эту или ту сторону Ло Ву, границы с Гонконгом, не уточняется. Но есть все основания полагать, что изменения затронут обе стороны.

А пока сам Китай меняется, перекраивая свою экономическую модель и изобретая нечто совершенно новое. Поэтому бурные протесты гонконгской молодежи в 2019–2020 годах вызывают недоумение.

Противодействие с помощью настоящей городской партизанской войны поправкам к специальному закону, согласованному в 1984 году между Китаем и Великобританией о возвращении Гонконга, который с 1 июля 1997 года перестал быть колонией, кажется чрезмерным. Особенно учитывая тот факт, что в течение пятидесяти лет Гонконгу гарантировано сохранение капиталистической системы, а сразу после возвращения в состав Китая там было введено право голоса, которого британцы лишали жителей на протяжении полутора веков. Напротив, в Гонконге и соседнем Макао, бывшей португальской колонии, проводится уникальный в мире эксперимент по сочетанию социализма и демократии.

Ясный анализ истоков протестов представил молодой политолог Ван Ивэй, профессор Университета Ренмин в Пекине и директор Школы международных исследований. Несмотря на то, что Гонконг уже почти четверть века является не британской колонией, а «особым регионом» Китая, он фактически остается под влиянием Великобритании, которое теперь переплетается с американским.

В Гонконге проживают и работают 400 000 граждан с британскими паспортами, а также группы местной элиты – настоящие политические и экономические лобби, одновременно имеющие канадское, британское, австралийское или иное гражданство.

Очевидно, что в этой сложной и трудно управляемой ситуации некоторая часть населения фактически выступает в роли агентов продолжающейся скрытой колонизации со стороны Великобритании. Профессор Ван задается вопросом, почему китайцы, работающие в Великобритании или международных организациях, не могут получить гражданство Гонконга, обрести местную идентичность и, следовательно, занимать государственные должности.

По мнению Ван, перед Китаем еще стоит задача восстановления полного суверенитета над Гонконгом. Формула «одна страна – две системы» не должна акцентироваться на «системах» в ущерб «стране». В то же время американцы своим грубым вмешательством лишь усугубляют ситуацию, поддерживая бурные протесты, в основном финансируемые Цай Инвэнь[294], новым президентом Тайваня, известной своей сепаратистской позицией.

Цель Цай Инвэнь, согласно теории профессора Вана, – сотрудничать с США, чтобы расколоть Гонконг и объявить о провале политики «одна страна – две системы», подстрекая гонконгцев и тайваньцев к борьбе за отделение от Китая и, как следствие, за независимость.

В этом вопросе китайский политолог выражает четкую позицию и выдвигает смелый тезис. Британская колониальная система не прекратила свое существование с возвращением суверенитета Китая, а стала придатком американской гегемонистской системы. Судебная и гражданская система Гонконга продолжала пользоваться британскими привилегиями и ценностями.

В начале 2015 года Конгресс США принял закон о правах человека и демократии в Гонконге, намереваясь превратить этот особый регион в плацдарм для разжигания и управления так называемой «цветной революцией» против Китая. Эти события получили название «восстание зонтиков», поскольку протестующие, учитывая муссонный и дождливый климат Гонконга, использовали зонтики не только для защиты от непогоды, но и как символ своей идентичности. Закон об экстрадиции, который впоследствии был отозван, а не просто отложен, был принят по инициативе главы администрации бывшей колонии Кэрри Лам. Она до сих пор считает его необходимым из-за очевидных противоречий в правовой системе, унаследованной от британцев. Закон должен применяться только в отношении серьезных преступлений, совершенных в Китае теми, кто укрывается в Гонконге, Макао или даже на Тайване, чтобы избежать судебного преследования. К таким преступлениям относятся изнасилования, убийства, террористическая, диверсионная и сепаратистская деятельность, а также преступления против национальной безопасности. На первый взгляд, восстание представляло собой юридическую борьбу за изменение постановления об экстрадиции преступников-беженцев в Гонконге, на деле же это была война за шпионаж между Китаем и США на территории Гонконга.

Пекин больше всего обеспокоен тем, что ЦРУ, американская контрразведка, выбрало Гонконг в качестве своей штаб-квартиры в Паназиатско-Тихоокеанском регионе и постоянно проникает на материковый Китай. США же интересует, удастся ли китайцам разгромить созданную в Гонконге разведывательную сеть.

Китай сделал вывод, который, в конечном счете, подтверждает его семидесятилетнюю политику: целостность страны неприкосновенна, суверенитет – священен, и с сепаратистскими движениями будет вестись борьба, при необходимости – силой. Суть договоренностей между Лондоном и Пекином, подписанных в 1984 году тогдашним премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер и Дэн Сяопином до 2047 года, остается непререкаемой. Введение закона об общественном порядке не отменяет существующую правовую базу.

Гонконг, по мнению профессора Вана, «нуждается в истинном возвращении к себе, его необходимо полностью деколонизировать, начиная с университетского образования». В центре внимания находится экономическое противостояние: борьба между социализмом и капитализмом.

Курс гонконгского доллара привязан к американскому, а статус Гонконга как «свободного порта» сделал его судьбу неразрывно связанной с долларовой системой США. Это дает Соединенным Штатам возможность по своему усмотрению инициировать кризис в Гонконге, вызывая колебания на фондовом рынке, способствуя оттоку капитала, разрушая рынок и извлекая прибыль за счет коротких продаж.

За последние двадцать четыре года США эффективно подорвали экономику Гонконга, спровоцировав дефицит внешних инвестиций, ускоряя их утечку, заставляя центральное правительство Китая приходить на помощь рынку и разжигая финансовую войну. В то же время США стимулировали массовый отток капитала с материковой части Китая, вызывая значительную девальвацию китайского юаня. Однако, как подчеркивает профессор Ван, Китай раскрывает стратегию Вашингтона: «С другой стороны, Гонконг стал для Китая своеобразным университетом, где он учится распознавать опасности, связанные с капиталом, сдерживать глобальные финансовые силы и осваивать их возможности».

Считается, что всплеск насильственных молодежных протестов в Гонконге был вызван мировым популизмом, направленным против Китая, который парадоксально оказался жертвой нового либерализма в глобализации.

Экономист Се Гуочжун указывает на то, что корень проблемы лежит в гонконгских магнатах недвижимости. С 2003 года цены на жилье выросли на 300 %, в то время как зарплаты молодежи стагнировали или росли незначительно. С этими магнатами регулярно консультировалось правительство в Пекине, они вносили свои предложения, но в то же время подрывали доверие граждан, особенно молодежи, которая выражала свое недовольство по отношению к местному и центральному правительствам, доходя до актов осквернения национального флага, его сжигания и поднятия флагов США и Великобритании. Это преступление, которое будет трудно простить.

Профессор права Пекинского университета Чэнь Дуань-хун, также являющийся советником представительства китайского правительства в Гонконге, заявил, что «выживание государства имеет приоритет над правами личности».

В этот момент, 1 июля 2020 года, в рекордные сроки был принят новый Закон о национальной безопасности, который, среди прочего, предусматривает крайне суровые наказания (вплоть до пожизненного заключения) для иностранных резидентов, которые в сговоре с гражданами Гонконга разжигают беспорядки, попытки восстания или борьбы за независимость, создавая атмосферу мятежа и насильственного противостояния центральному правительству. Благодаря новому закону, против которого яростно выступали страны так называемого «англосаксонского пакта», известного также как «пять стран» (Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия и, конечно же, США), Гонконг освобождается от тяжелого американского вмешательства и «очищается» от всех тех антикитайских центров, которые на протяжении 23 лет безнаказанно плели заговоры, несмотря на «Основной закон», запрещающий сепаратистские действия.

Подстрекательство против пекинского правительства и даже финансирование сепаратистских восстаний сегодня карается законом так же, как и в 1984 году, когда были подписаны англо-китайские соглашения. Единственное отличие в том, что теперь преследовать нарушителей будет китайская судебная система, ведь Гонконг находится под полным и безоговорочным суверенитетом Пекина.

Насилие и серьезные разрушения в 2019 году, а также сепаратистские устремления проамериканского движения вынудили китайское правительство на 27 лет раньше принять закон, защищающий его полновластие над бывшей колонией, где англо-американские интересы по-прежнему очень сильны, что мешает законному процессу деколонизации и угрожает ему.

За полтора века британского владычества Гонконг пережил и другие периоды политической напряженности, сопровождавшиеся манифестациями и партизанской войной в городе, но причины были совсем иными – в первую очередь, противостояние британскому правлению. Еще в 1925 году так называемое патриотическое движение «30 мая» жестоко подавили как в Гонконге и Шанхае, где британский гарнизон местной концессии оставил на земле несколько убитых забастовщиков, так и в Кантоне, где жертвами обстрела Ее Величества стали около пятидесяти человек. В 1956 году вспыхнула новая волна забастовок и демонстраций против колониализма на фоне политических разногласий между националистами и коммунистами. Итогом стали примерно шестьдесят погибших (в том числе сгоревший в такси швейцарец), разрушения, грабежи, пожары и 500 раненых. Тогда британский министр по делам колоний Эджворт Б. Дэвид вызвал 7-й гусарский полк в поддержку колониальной полиции и приказал открыть огонь по демонстрантам (обе группы были китайскими).

На последовавшем суде четверых зачинщиков беспорядков приговорили к смертной казни через повешение.

Молодой лидер «зонтичной революции» Джошуа Вонг[295] избежал петли лишь потому, что обошлось без жертв, но длительного тюремного заключения при британцах ему было не миновать.

В 1967 году Гонконг вновь потрясли демонстрации, на этот раз отголоски бурной Культурной революции в Китае частично докатились до колонии, вызвав беспорядки. Это была в основном партизанская война лозунгов, не приведшая к значительным последствиям, кроме ущерба экономике из-за забастовок, организованных коммунистическими ячейками. Однако они были немедленно и жестко подавлены полицией губернатора королевы, сэра Дэвида Тренча.

Стоит также вкратце упомянуть о свободе прессы в Гонконге. На протяжении всего колониального периода контроль был тотальным, а цензура – особенно жесткой. Достаточно вспомнить массовые аресты владельцев газет, редакторов и некоторых журналистов в 1952 году, а также временное закрытие «антиколониалистских» газет, таких как Ta Kung Pao, New Evening Post и Wen Wei Po, обвиненных в критике и подстрекательстве против британского правительства и колониальных учреждений. Позже выпуск этих же газет был приостановлен на шесть месяцев из-за обвинений в промаоистских настроениях. Это произошло в 1966 году, когда по континенту прокатилась Культурная революция.

После возвращения Гонконга в состав Китая в 1997 году свобода прессы (и, разумеется, критики) осуществлялась без ограничений, даже после ареста в августе 2020 года одного из сторонников демократии и сепаратизма, проамериканского издательского магната Джимми Лая, владельца антиправительственной газеты Apple Daily и других изданий.

Его арест по обвинению в «подрывной деятельности и сговоре с иностранными силами» (за что грозит пожизненное заключение) продлился всего неделю, после чего он был отпущен под залог, но суда ему было не избежать.

Джимми Лай – псевдоним Лай Чи-Инга, уроженца Кантона, успешного миллиардера, основателя сети магазинов одежды Giordano, модной в Китае в 1990‑х и 2000-х годах. Он близкий друг госсекретаря времен Трампа Майка Помпео, с которым часто встречался в Вашингтоне. Они разделяли туманный проект отделения Гонконга от Китая и более смелый замысел – свержение коммунистической партии путем смены режима в Пекине. Эти устремления, открыто поддерживаемые его издательской и медийной империей, стали топливом для антикитайских демонстраций 2019–2020 годов под руководством Джошуа Вонга и Агнес Чоу[296], сторонников автономии и демократической партии Demosisto.

Однако за пределами аномалии, которую представляет собой Гонконг, конфуцианская меркантильность китайцев оказалась куда более влиятельной, чем любая политическая идеология. Китай – поистине уникальная страна, где социализм и капитализм сосуществуют благодаря коллективизму – древнему имперскому наследию, укоренившемуся в сознании огромного народа на протяжении трех тысяч лет. Выбирая подходящее и отбрасывая неудобное, Китай экспериментирует с третьим путем между коммунизмом и либерализмом.

Сочетание маоистско-дэновского коллективизма и конфуцианского меркантилизма породило уникальную смесь, которая поддерживает двигатель Китая в рабочем состоянии после столетия противоречивых и зачастую болезненных экспериментов. Международные финансисты и проницательные предприниматели быстро осознали потенциал этой системы и прочно обосновались в Китае. Значительный приток иностранного капитала в сочетании с не менее влиятельными инвестициями состоятельных китайцев из-за рубежа влился в изголодавшийся организм страны, который мгновенно переварил его, создав небывалое богатство. «Социализм с китайской спецификой» доказал свою эффективность и продолжает приносить успех.

В прошлом деловые связи между миром и Китаем осуществлялись через Гонконг, и казалось, что это путь в будущее. Однако в начале 1990-х мало кто понимал, что прямо за границей британской колонии, на месте старого Шам-Чуна, вырос новый город – Шэньчжэнь.

Этот проект был поистине грандиозным: построить мозговой центр будущего Китая, экспериментальную площадку, опыт которой впоследствии распространится на всю страну. Двигатель Китая XXI века. В те времена никто не догадывался, что судьба Гонконга уже предрешена в тайных кабинетах Пекина. За пять лет до того, как Лондон подписал соглашение о возвращении Гонконга на историческую родину, китайцы уже строили свой «расчетный центр» на краю границы.

Шэньчжэнь должен был стать стальным клином нового китайского капитализма, предназначенным лишить Гонконг его ключевой роли и превратить его к 1997 году в собственный высокотехнологичный «склад». Шэньчжэнь, возведенный недалеко от британской колонии не случайно, выполнял «швейцарскую» функцию – привлекал капитал, внушал доверие, формировал технические кадры и культивировал предпринимательский класс.

Однако признаки зарождающегося в Китае «социалистического капитализма» были заметны еще давно, достаточно было взглянуть вокруг. Уже в начале 1980‑х годов Пекин начал проводить тонкую политику скрытого влияния с присущей ему осторожностью.

Китайский капитал проникал везде, от Новых территорий до самых отдаленных уголков острова Гонконг. Когда китайская инвестиционная компания Citic приобрела 12,5 % акций британской компании Swire, владеющей Cathay Pacific (национальной авиакомпанией Гонконга), а для CAAC престижный небоскреб Gammon House, карты были раскрыты с лихвой. Но никто не понял истинного смысла происходящего, даже когда China Resource, торговая сеть, принадлежащая коммунистическому правительству, купила тысячу акров земли на Новых территориях – той самой земли, которую имперский Китай «сдал в аренду» британцам на 99 лет и которая в 1997 году вместе с Коулуном и Гонконгом, уступленными навечно в качестве репараций за Опиумные войны, должна была вернуться в родные пенаты. Тогда все задавались вопросом: зачем Пекину покупать по высокой цене то, что через несколько лет достанется ему бесплатно?

Помнится, десять лет назад эксперты давали множество ответов на этот вопрос, но ни один из них не оказался верным. Признаться, разгадать эту загадку было непросто. Одни говорили, что это доказательство того, что Китай не намерен восстанавливать свой суверенитет. Иначе он не стал бы этого делать ни над Новыми территориями, ни тем более над Коулуном и Гонконгом. Другие утверждали, что он просто ищет выгодные сделки: покупает, чтобы перепродать, действуя по-капиталистически. А третьи считали, что он уверен в будущем Гонконга и делает ставку на успех.

Возможно, доля истины была во всех этих предположениях, и если так, то нужно признать, что они были лишь средством для достижения цели, которая стала очевидной только в последнее время. Пекин стремился вселить уверенность в иностранных инвесторов, чтобы удержать их в этом регионе и постепенно перенаправить в Шэньчжэнь, где планировалось создать настоящий Гонконг XXI века. Прибыль от удачных вложений в колонию шла на финансирование начала работ в будущей внутренней колонии, куда даже из Китая можно попасть только по паспортам.

Так появилась первая СЭЗ – специальная экономическая зона, своего рода огромный свободный порт на материке, где 3 млн рабочих, также привлеченных Гонконгом, могли ковать свое счастье в наиболее выгодных, привлекательных и обнадеживающих условиях, более заманчивых и конкурентоспособных по сравнению с самой колонией, с целью создания будущего зажиточного социалистического класса – уникального в мире примера «капиталистического социализма», но строго «с китайской спецификой».

Вслед за Шэньчжэнем, ставшим символом китайского экономического чуда, за десять лет появилось множество других СЭЗ, особенно в районе Пудун на правом берегу Хуанпу в Шанхае и в прибрежных районах Восточного Китая.

Успех этого плана заключался в привлечении капитала в основном от «дорогих соотечественников» из Гонконга, Макао, Тайваня и Сингапура. Искусно играя на настроениях, моментально конвертируя их в прибыль, пекинские лидеры обеспечили безболезненный переход от одной системы к другой, смешивая их, создавая запутанность и используя ее в своих целях. Таким образом, эксперимент успешно доказал, что социалистический Китай способен развиваться в рамках капиталистической системы под государственным контролем. Как ни парадоксально, но это актуально и сегодня. Без жесткой социальной системы и сильного политического контроля этот бум был бы невозможен. Воцарились бы хаос, анархия, коррупция, и единственной перспективой стала бы балканизация.

Беспрецедентный взлет китайской экономики стал возможен лишь потому, что общество оставалось социалистическим, скованным жесткой системой власти. Только так, без демократии в ее западном понимании, удалось осуществить столь масштабный эксперимент по социальной инженерии сверху вниз. Иного объяснения этому феномену нет.

Противоречие, примиряющее социалистический демократический коллективизм и благосостояние, а не либеральную демократию и благосостояние – исключительная особенность Китая. Это страна, прошедшая все этапы становления общества, от феодальной эпохи к социализму с мощными инъекциями капитализма, минуя длительную промежуточную стадию буржуазии и демократии. Таким образом, новый эксперимент стал ответом на вопросы многих социологов, ищущих решения для масс XXI века.

Однако Индия, Африка, Латинская Америка и все страны Второго, Третьего и Четвертого миров, ищущие приемлемые решения своих сложных экзистенциальных проблем, не испытали влияния «конфуцианской культуры», возникшей за полтысячелетия до нашей эры и сформировавшей прагматическую, антирационалистическую, аморальную, утилитарную и в сущности атеистическую философию, которая видит в противоречиях достоинство и адаптацию к своим религиозным убеждениям.

В случае с бывшей Империей Дракона мы имеем дело с уникальным феноменом, ошеломленным собственным успехом, к которому он стремится, ведь на кону – крупнейший в мире рынок.

Вопреки всем законам, пока «другие» боролись, пусть и в разных условиях, в глубоких социальных, политических и экономических кризисах, Китай неудержимо рвался вперед, и тенденция роста казалась необратимой. Глобальный финансовый кризис удалось сдержать здесь с удивительной прозорливостью.

К концу прошлого столетия в стране насчитывалось не менее 200 миллионов «обеспеченных» людей, сопоставимых по покупательной способности с японцами. Это вдвое больше населения Страны восходящего солнца и на треть меньше населения Соединенных Штатов.

Эта покупательская способность, безусловно, связана с уровнем жизни, который, в свою очередь, зависит от стоимости жизни, включая арендную плату, не превышающую 25 % от средней зарплаты. Сегодня 200 млн «богатых» китайцев обладают достаточным уровнем жизни, чтобы создать значительный потребительский рынок, охватывающий все от продуктов питания и одежды до предметов роскоши.

В богатых южных сельских районах ситуация еще более благоприятная. Более 600 млн фермеров имеют возможность зарабатывать еще больше, чем городские жители. В это богатство предстоит вложить значительные средства, которые будут почти полностью потрачены.

Китай совсем не похож на Россию или страны Восточной Европы. Его избыток жизненной энергии преодолевает провалы прежней модели «реального социализма». Парадоксально, но тот коммунизм привел их к обнищанию; в Китае же, напротив, будучи пересмотренным, противоречивым и переработанным, коммунизм успешно сосуществует с капитализмом.

Возможен ли коллективистский капитализм? Здесь, в Шэньчжэне, ответить «да» легко: достаточно оглянуться вокруг, чтобы мгновенно убедиться в успехе эксперимента. Смешение бизнеса, спекуляций, алчности в непростой проект бедного и архаичного коллективизма разбудило то, к чему на протяжении тысячелетий стремились древние китайцы: наслаждаться хорошей жизнью.

Шэньчжэнь – яркий пример китайского стремления к гедонизму, город, задуманный стать локомотивом будущего Китая, вращающимся вокруг древнего и почитаемого божества – денег. Ведь за деньги можно купить многое, но не абсолютную свободу. Главное – сохранить свободу торговли, приумножать таланты (в финансовом плане), накапливать богатство. А затем выставлять это богатство напоказ, лелеять его, наслаждаться им на улице, на площади или даже просто на пороге своего дома.

Шэньчжэнь – это масштабный срез Китая новой эпохи, опирающийся на свое прошлое с его предрассудками, которые, однако, никогда не были настолько сильны, чтобы поставить под сомнение ценность богатства.

Этот город, чье население еще до 1990-х годов не превышало 30 000 человек, а сейчас насчитывает 13 миллионов, был рожден, чтобы поглотить Гонконг и смягчить удар от его возвращения на родину.

Гонконгцы, которых больше не страшит Шэньчжэнь, добираются до него за полчаса на поезде. Из Коулуна они отправляются каждые четверть часа. Как только один прибывает, тут же отправляется другой. В этой непрекращающейся суете новый мегаполис служит центром притяжения, огромным парком развлечений, раем беспошлинной торговли и местом, где сбываются тысячи потаенных повседневных желаний.

И какой же жизнью живет этот полностью китайский капиталистический город? А живет он припеваючи. Стоит лишь взглянуть, с каким счастьем разгуливают по нему жители Гонконга. В их глазах город выглядит куда более китайским по сравнению с тем «чужим», что остался позади. Коммунизм, увиденный в роскошном и либеральном Шэньчжэне, оказывается выгодной сделкой.

На первый взгляд может показаться, что это лишь ловушка, своего рода зеркало для наивных мечтателей, но вскоре понимаешь: на самом деле он отражает одну из многих граней китайской души – стремление к богатству, несмотря на все противоречия.

Стоит лишь найти верную формулу и успешно ее опробовать, как все приходят в восторг: китайцы, гонконгцы, иностранцы, стекающиеся сюда из самых неожиданных уголков земного шара. «Специальная экономическая зона» – это мост между двумя системами и в то же время бальзам на раны противоречий. Словно в бассейн, в нее вливаются социалистические воды с Севера и капиталистические – с Юга. Здесь два потока смешиваются, теряют свой цвет, нейтрализуют друг друга и сливаются воедино, пусть даже оттенок последнего и преобладает.

Так, на клочке земли в 327 квадратных километров, соединяющем, будто шарниром, территорию колонии и омывающее ее море, Пекин создал свой прибыльный игровой автомат, фантасмагорическую страну чудес рыночной экономики – более либеральную, чем Гонконг, и более впечатляющую, чем Сингапур. Одним словом, пример того, что китайцы подразумевают под «рыночным социализмом».

И еще одна немаловажная для нас деталь: свобода – это товар, который не продается на рынке, но который креативные люди все же находят способ заполучить, используя специальные разрешения, паспорта, таможенные печати и даже не слишком дорогое лоббирование. Старая этико-эгалитарная идеология сохранилась лишь фрагментарно, во многом благодаря всекитайской приверженности традиционной морали.

Шэньчжэнь – это опорный пункт богатейшей китайской провинции Гуандун, к тому же самой либеральной во всей стране. Ее процветающая столица Кантон соперничает с великим Шанхаем за экономическое первенство. Но и Шанхай не отстает, создав свою «особую экономическую зону» в Пудуне.

Могучие двигатели китайского капитализма уже давно запущены и набирают обороты. Финансовый и деловой мир стекается со всех концов света в новое Эльдорадо. Тем, кто знает, куда вкладывать, и умеет выбирать правильных партнеров, прибыль гарантирована. Наконец, Шэньчжэнь олицетворяет собой великую решимость Китая «выйти в свет», занять центральное место и научить свой народ: чтобы добиться успеха, необходимо рискнуть.

Здесь Китай показал, что можно превратить бедную рыбацкую деревушку во второй по величине в мире технологический центр после Силиконовой долины в Калифорнии, успешно запустив самые передовые системы электронной коммерции и безналичных платежей по всей стране.

Но дело не только в технологиях. Главное – это стремление подняться на вершину, иметь цель и уметь ее достичь. Шэньчжэнь уже более 30 лет служит примером и испытательным полигоном для реализации этих амбиций. Неверно думать, что он стремится быть похожим на Гонконг. Время подражаний миновало, бывшая колония изменилась, и нет никакого смысла уподобляться ей.

Шэньчжэнь – это авангард во всем, ведь он способен создавать все, что от него требуется. Однако было бы ошибкой считать его лишь «фабрикой» Китая. Помимо этого, со своими университетами и исследовательскими центрами он взял на себя роль «лаборатории» нового промышленного, логистического и коммерческого мышления. Пока Шэньчжэнь не раскрыл, какую роль он сыграет в этом квадранте, куда входит и бывшая британская территория.

Высокая концентрация промышленной деятельности на территории около 180 000 квадратных километров, что вдвое меньше площади Италии, делает Гуандун ведущей провинцией, а Шэньчжэнь – ее «духовной» столицей. Несмотря на поразительную индустриализацию, регион сохранил сильные сельскохозяйственные традиции, обеспечивая два урожая риса в год, которые могут прокормить 114 млн человек, плюс еще 7,5 млн в Гонконге.

Шэньчжэнь и Гуандун – это эксперимент, который предоставляет множество ответов китайским стратегам. Вместе они служат образцом того, как, по мнению Китая, будет выглядеть район дельты Голубой реки примерно через пятнадцать лет. Этот обширный район, сегодня еще в основном сельскохозяйственный, обладает быстро развивающимся потенциалом производства потребительских товаров и передовых технологий, что сделает Страну Дракона центром мирового производства.

Да, но кто будет покупать все эти товары? Каковы будут экологические последствия концентрации населения, по меньшей мере, в 300 млн человек? И какие проблемы международного финансового баланса возникнут в результате противостояния самых агрессивных экономик планеты? Что ж, возможно, в Шэньчжэне и его окрестностях ответ уже есть.

Сорок лет успеха

Накануне 1 мая 1979 года мне потребовалось полдня, чтобы добраться на поезде из Пекина в Тяньцзинь, расположенный в 120 км. Я был в составе делегации из пяти итальянских журналистов во главе с Энцо Бьяджи.

Мы обедали в поезде, задыхаясь от дыма угольного локомотива, ведь окна открыть было невозможно. По прибытии нас встретил двор, оживленный толпой в синей и черной одежде, с тяжелыми связками, обвязанными веревкой, и большими сумками, полными разнообразных вещей, включая продовольствие, а также кур и цыплят. Среди этой серо-голубой массы выделялись радостные мальчики и девочки в ярких нарядах.

Когда я вспоминаю ту сцену, мне кажется, будто прошли века, хотя всего сорок лет назад Китай еще жил далеким прошлым.

Сегодня скоростные поезда отправляются с Южного вокзала Пекина в Тяньцзинь каждые десять минут. Путь занимает 35 минут, билет стоит 54 юаня (7,20 евро), и с той же частотой поезда прибывают из Тяньцзиня.

На скорости 350 км/ч границы городов сливаются, и всего через несколько минут после окончания одного города в сельской местности начинается другой.

Вереница городов-спутников с парящими высотками и инфраструктурными дорогами пересекает то, что когда-то западные путешественники описывали как бескрайнюю, голую, меланхоличную равнину. Теперь же, зеленая, усаженная деревьями равнина между Пекином и Тяньцзинем, видимая насколько хватает взгляда, усеяна огромными жилыми комплексами, создающими впечатление единого мегаполиса.

При внимательном рассмотрении высокоскоростные поезда становятся ярким доказательством того, насколько далеко Китай продвинулся в модернизации за последние сорок лет реформ. Они символизируют эволюцию от дымящегося и парящего локомотива 1979 года к современным моделям, которые неустанно обновляются в технологиях и дизайне, становясь все более агрессивными и футуристичными, начиная с первого поезда на линии Пекин-Тяньцзинь в 2008 году.

Ничто из созданного в Китае не оказывает большего влияния на меняющийся облик страны, чем высокоскоростные поезда, инфраструктура и вокзалы, конкурирующие с самыми современными аэропортами. Южный вокзал Пекина (на строительство которого ушло столько же стали, сколько на возведение нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг) и вокзал Шанхая, впрочем, как и все высокоскоростные станции, наглядно демонстрируют, какой должна быть современная сеть скоростных железных дорог, а курсирующие по ним поезда служат красноречивым свидетельством технологического размаха.

К 2020 году Китай превзошел всех в железнодорожной сфере, включая Японию, так гордящуюся своим легендарным «Синкансэном», способным развивать скорость до 300 км/ч. Китайскому «ракетному поезду» удалось обогнать «поезд-пулю», разогнавшись до 360 км/ч.

Команде молодых инженеров удалось создать самый быстрый в мире поезд – «Фусин» (что в переводе означает «Перерождение»), который мчится со скоростью 350 км/ч, и они уже работают над тем, чтобы побить этот мировой рекорд. Поезд начал курсировать 26 июня 2017 года по высокоскоростной линии Пекин-Шанхай, преодолевая 1318 км всего за четыре с половиной часа.

За десять лет Китай обзавелся сетью высокоскоростных железных дорог протяженностью 35 000 км (к 2030 году она превысит 50 000 км). В 2019 году по 139 000 км железных дорог было перевезено 3,570 млрд пассажиров, то есть 9 780 000 человек ежедневно, а на скоростном поезде Пекин-Шанхай – около 50 000 человек в день.

Эти цифры поражают воображение. Здесь нет ни Америки, ни Европы, ни Индии, но есть Япония, которая к концу 2020 года выпустит на рельсы свою новейшую модель «Синкансэна», развивающую скорость до 500 км/ч. Китай же стремится обогнать японские железные дороги, создавая поезд на магнитной левитации, который побьет рекорд в 600 км/ч – нечто вроде наземного самолета, способного преодолеть расстояние между Пекином и Гонконгом примерно за пять часов.

Китайские экономисты отмечают, что высокоскоростные железные дороги не только меняют жизнь путешественников, обеспечивая быстрые, комфортные, безопасные и доступные поездки, но и трансформируют привычки людей, особенно в области гражданского воспитания, в отношениях между государственным и частным секторами, в управлении экономической деятельностью. Они также способствуют росту занятости и развитию сельских районов, через которые проходит железная дорога, поддерживая их индустриализацию.

Нынешних 35 000 км, на которые приходится уже более двух третей всей мировой сети высокоскоростных железных дорог, недостаточно. Текущее расширение предполагает, прежде всего, тщательную оптимизацию расписания движения поездов на самых популярных маршрутах. Так, например, линия Пекин-Гуанчжоу протяженностью 2 298 км, самая длинная в мире, пользуется огромной популярностью с восьмичасовым временем в пути, хотя лидирует все же маршрут Пекин-Шанхай с более чем 18 млн пассажиров в год.

Все высокоскоростные линии пока убыточны, но железнодорожная администрация способна привлекать крупные инвестиции. На данный момент последнее поколение представлено поездами «Фусин». Эти настоящие технологические жемчужины являются предвестниками продаж за рубежом, начиная с высокоскоростной железной дороги Джакарта-Бандунг в Индонезии. Многочисленные проекты «под ключ» реализуются в Азии, Африке, а также в Европе, например, между Венгрией и Сербией.

Всего за десятилетие Китай практически удвоит свою железнодорожную сеть, и окажется на расстоянии одного перелета от любой точки мира. Густая паутина путей покроет всю огромную территорию страны площадью почти в десять миллионов квадратных километров.

О назревшей в Китае необходимости ускоренной реализации высокоскоростных проектов, возможно, с поездами длиннее нынешних восьмивагонных составов, свидетельствует растущий спрос на билеты в пиковые периоды – во время Нового года по лунному календарю, Праздника середины осени, октябрьских торжеств в честь образования КНР, майских каникул, а теперь еще и летом.

Красноречивый факт: в 2017 году из 3 млрд пассажиров 56 % (более 1,5 млрд) путешествовали на скоростных поездах.

Программа развития на ближайшее десятилетие настолько опередит стандарты развитых стран, что Китай будет продвигать создание высокоскоростных железных дорог в сотрудничестве с соседними государствами. В рамках грандиозной инициативы «Один пояс – один путь» уже запланировано скоростное сообщение с Европой через Центральную Азию, Индийский океан и Персидский залив вплоть до Средиземноморья.

Пекин уже оказывает поддержку некоторым африканским странам в их стремлении к развитию и модернизации. Высокоскоростные железные дороги станут для Китая, бывшей Срединной империи, ключевым инструментом в укреплении экономических, научных и дружественных связей на евразийском и африканском континентах.

От поездов до космических кораблей. Сорокалетняя эпопея, в течение которой китайская экономика развивалась с рекордной скоростью, отмечена достижениями, поражающими воображение.

Вопреки тенденциям остального мира, охваченного глобальным финансово-экономическим кризисом с 2008 года, Китай на всех парусах направился к заранее определенным целям. Его знаменитое отставание от промышленно развитых стран Первого мира, обладателей капитала и технологий, стремительно сокращается благодаря доступности ресурсов, обеспеченных доходами от реформ.

К началу второго десятилетия нового века 800 млн китайцев могут считаться вырвавшимися из нищеты, присоединившись к 450 млн, уже преодолевшими этот порог и ставшими частью социалистического среднего класса.

В конце 2017 года за чертой бедности все еще оставались 40 млн человек – ничтожно малое число по сравнению с былой повсеместной нищетой в Китае, но, конечно, недопустимое, составляющее 3 % от почти 1,4-миллиардного населения страны.

В планах правительства – вывести последние 40 млн бедняков на уровень полной самодостаточности, чтобы к 2020 году искоренить бедность. Это фундаментальная задача для так называемой «социалистической демократии», главная цель китайской революции, хотя из-за Covid-19 есть опасения, что достижение этой цели может отложиться минимум на год. Как бы то ни было, за 40 лет реформ уровень бедности снизился на 70 % – рекорд, с которым не сравнится ни одна страна, находившаяся в столь же тяжелом положении, как Китай.

Борьба с бедностью стала ключевой задачей Народной Республики. Вначале, после 1949 года, реальность была пугающей, но то, что казалось невозможным, обрело новый импульс в эпоху реформ. Устранение бедности в мире к 2030‑му году – это задача, поставленная Организацией Объединенных Наций. Китай достигнет этой цели на десять лет раньше, создав 770 млн новых рабочих мест, и затратив на это всего 70 лет по сравнению с более чем 300 годами, которые потребуются 38 наиболее развитым западным странам.

Упоминание космических кораблей здесь не случайно. Страна, переживающая великую революцию, как Китай, не сможет отправить своего первого человека на Луну, не победив сначала бедность на Земле. Этот день уже не за горами, и в космической сфере тоже произошел значительный прорыв.

В начале космической программы перед Китаем стоял выбор: приобрести технологии и компоненты для спутников, произведенные в США, и собрать их на своей территории, или начать с нуля, полагаясь на собственных ученых и продукцию, созданную исключительно в Китае. Был выбран второй путь, предложенный Мао и оставшийся актуальным до сих пор – «опора на собственные силы».

Этот выбор, безусловно, привел к задержке в запуске, но позволил накопить бесценный опыт для будущих космических миссий. 15 октября 2003 года на космическом корабле «Шэньчжоу-5», запущенном ракетой-носителем «Чанчжэн-2Ф», в космос отправился первый китайский космонавт Ян Ливэй. В 2005 году за ним последовал корабль «Шэньчжоу-6» с двумя космонавтами на борту, в 2016 году была запущена и выведена на орбиту космическая лаборатория «Тяньгун-2», а в следующем году предстоит запуск «грузового» космического корабля «Тяньчжоу-1»[297].

Теперь запуски стали обычным делом и даже в Китае перестали быть сенсацией. За 25 лет китайская космическая программа осуществила запуск 11 космических кораблей с 14 космонавтами, двух космических лабораторий и одного «грузового» корабля. Первая космическая станция будет построена к 2022 году, и Китай станет третьей страной, обладающей собственной орбитальной станцией.

Следующей остановкой станет Луна. 3 января 2019 года космический аппарат «Чанъэ-4» совершил мягкую посадку на обратной стороне нашего спутника – впервые в истории.

Он провел беспрецедентное исследование с помощью лунохода и доставил на Землю богатую коллекцию горных пород и материалов, собранных во время этой «прогулки». Первый китайский космонавт ступит на лунную поверхность уже в 2030 году.

Спустя 60 лет после американцев, но все же вторыми, поскольку русским это не удалось: после исторической «высадки на Луну» в июле 1969 года они отказались от своих лунных амбиций. Тем временем, в середине июля 2020 года, Китай отправил космический аппарат на Марс, куда он должен прибыть в феврале 2021 года.

В области космических телекоммуникаций Китай также занимает второе место в мире, уступая только Соединенным Штатам. На данный момент он запустил в космос 300 спутников, 200 из которых все еще находятся на орбите, обеспечивая покрытие около 60 % территории Земли и предоставляя услуги 80 процентам населения планеты.

В 2017 году был запущен спутник Zongxing 16 с пропускной способностью до 20 Гбит/с, а с 2020 года спутниковая навигационная система Beidou обеспечивает полное покрытие всего земного шара.

На сегодняшний день Китай подписал более сотни международных соглашений о сотрудничестве, включая договоры с более чем тридцатью странами, активно участвующими в продвижении инициативы «Один пояс – один путь» (BRI), создающей коридор специальных услуг и технологий вдоль маршрутов «Нового шелкового пути».

Еще более впечатляющим является развитие сети автомагистралей. До 1990-х годов в Китае не было ни одного километра скоростных дорог. Я помню, как мой близкий друг Лу Синь, впервые приехав в Италию в 1986 году, был поражен участком автострады между Тревизо и Виченцей через объездную дорогу Местре – скоростью машин, но прежде всего самой инфраструктурой, бензоколонками и станциями техобслуживания. А когда мы ехали в Беллуно, его восхитили высокие виадуки над Витторио Венето и освещенные туннели.

Какой огромный прорыв Китай совершил за тридцать лет! Сегодня он занимает первое место в мире по протяженности безупречно построенных автомагистралей, образующих густую сеть, пересекающую и связывающую всю страну: 140 000 км дорог, которыми пользуется миллиард человек в год.

Все крупные региональные и провинциальные центры связаны между собой, а от них отходят ветки к более мелким населенным пунктам, включая 50 железнодорожных станций, 67 аэропортов и 50 речных портов, охватывая всю территорию Китая, на которой производится 85 % национального ВВП.

В новых планах особое внимание уделяется развитию «интегрированного транспорта» и услугам, способствующим «устойчивому развитию». Реализация этих программ будет содействовать эффективному использованию земли и ресурсов, охране окружающей среды и энергосбережению, обеспечивая устойчивое развитие общества и экономики.

Китайские автомагистрали развиваются в направлении «интеллектуализации». Проект «Умная скоростная магистраль» предусматривает использование интернет-технологий, которые придут на замену традиционным электромеханическим системам управления, обеспечивая обмен информацией, ее совместное использование, объединение и анализ данных, реализацию информационного и интеллектуального мониторинга, управление в чрезвычайных ситуациях, поддержки принятия решений, регулирования движения и предоставления других услуг.

В ближайшем будущем появятся технологии связи дорог и транспортных средств, что позволит осуществлять координацию между транспортными средствами, людьми, дорогами и окружающей средой. 20 декабря 2017 года в провинции Цзянси было завершено строительство первой «умной автомагистрали».

Применение современных технологий в Китае носит всеобъемлющий характер, что выводит страну в мировые лидеры в этой области. Вдоль автомагистрали Ningding расположены транспортные узлы, позволяющие в режиме реального времени отслеживать дорожную обстановку. На ключевых участках – в тоннелях, на крутых склонах и сложном рельефе – установлены системы контроля, мониторинга и предупреждения о поворотах, обледенении, а также системы автоматического удаления льда. Все эти функции способствуют созданию интеллектуальной экосистемы автомагистрали, основанной на облачных вычислениях, больших данных, интернете вещей, мобильном интернете и других передовых технологиях.

Первый 5G-проект на автомагистралях Китая был реализован в провинции Хубэй в ноябре 2018 года. Это умная система оповещения, способная активно обнаруживать аномальные условия на дороге и своевременно отправлять предупреждения через навигационную систему автомобиля. В июне 2019 года Национальная комиссия совместно с Министерством транспорта предложила новые цели развития в области экспресс-платежей: полный охват системой терминалов на пунктах взимания платы, безостановочную оплату проезда для грузовиков, прием платежей на всех полосах с использованием электронных методов оплаты.

Научно-технические инновации на китайских автомагистралях проявляются в мельчайших деталях оборудования и особенностях вождения. К примеру, на автостраде На-Цянь, проходящей через провинции Сычуань, Юньнань и Гуйчжоу, применяется система ориентации в условиях тумана. Она позволяет автомобилям безопасно спускаться с большой высоты даже в туманную погоду, предотвращая заторы и перебои в движении.

За последние сорок лет гражданская авиация Китая также добилась колоссальных успехов. Этому способствовала не только развитая навигационная сеть, множество авиакомпаний и современная авиатехника, но и стремительное развитие аэропортов с их современной архитектурой и безупречным качеством обслуживания.

В конце 1970-х – начале 1980-х годов, когда Управление гражданской авиации Китая (CAAC) только начинало свою деятельность, еженедельные рейсы между Парижем и Пекином на Boeing 707 под китайским флагом совершали остановку в Карачи. Все внутренние рейсы осуществлялись на стареньких советских винтовых самолетах Ан и Ил, скорость которых не превышала 600 км/ч, а состояние вызывало вполне оправданное беспокойство у пассажиров.

Помню, как во время летнего рейса Пекин – Сиань пилот через четверть часа после взлета был вынужден развернуться и вернуться в аэропорт вылета из-за неисправности бортового радара. Мы прождали целое утро, наблюдая, как двое техников возились с отвертками в открытом носовом отсеке, а их помощники держали для них деревянные лестницы. Когда мы наконец снова взлетели, наше понятное беспокойство переросло в ужас: из-за жары кондиционеры задымились, будто начался пожар. Стюардессы забегали по проходу, приказывая пассажирам оставаться на местах и объясняя, что это не дым, а всего лишь конденсат воздуха.

Это были героические времена для путешествий по Китаю. Когда начались реформы, старые советские самолеты сменили сначала «Боинги», а затем еще более желанные «Аэробусы».

На сегодняшний день китайская гражданская авиация уже 14 лет подряд занимает второе место в мире после США, но при этом лидирует по количеству современных аэропортов. В ближайшем будущем Китай станет первым и по числу авиакомпаний, самолетов, маршрутов и, конечно же, пассажиров – по последнему показателю он уже с большим отрывом опережает все страны.

Безопасность превыше всего: если на маршруте ожидается плохая погода, самолет не взлетит. Неважно, придется ли ждать несколько часов или рейс будет отменен. Пассажиры смиряются с этим, не впадая в безумие, как это бывает в западных аэропортах. Рестораны, магазины, бары и бесплатная раздача еды и одеял служат приятной компенсацией за неудобства, вызывая одобрение.

В 2018 году гражданская авиация Китая установила рекорд безопасности полетов, достигнув показателя в 99 месяцев и 67,37 миллионов часов без происшествий.

К 2019 году в стране насчитывался 301 аэропорт, почти втрое больше, чем в 1978 году.

Услугами воздушного транспорта были охвачены 88,5 % городов префектурного уровня и 76,5 % уездных городов. На протяжении последних 13 лет, начиная с 2005 года, общий оборот воздушного транспорта Китая (за исключением Гонконга, Макао и Тайваня) стабильно занимает второе место в мире. В общей сложности действуют 4418 маршрутов общей протяженностью 10 миллиардов 829 миллионов километров, связывающих 224 города внутри страны и 158 городов в шестидесяти странах мира. По сравнению с 1978 годом общий оборот гражданского воздушного транспорта вырос в 362 раза, показывая среднегодовой темп роста в 16,3 %.

К концу 2019 года в Китае насчитывалось 58 авиакомпаний, располагающих 3296 зарегистрированными самолетами и 100 внутренними экспресс-грузовыми бортами.

Новейшим достижением китайской авиации стал новый, четвертый по счету пекинский аэропорт «Дасин», расположенный в 50 километрах к югу от столицы и названный в честь района его расположения. Этот аэропорт, спроектированный архитектором и дизайнером Захой Хадид, ирако-британкой, ушедшей из жизни в 2016 году, когда строительство только началось, был назван британской газетой The Guardian «седьмым чудом Нового Света». На сегодняшний день он является крупнейшим, самым роскошным и технологически совершенным аэропортом на планете.

Его площадь составляет 40 000 акров (что эквивалентно 160 млн кубических метров), а общая стоимость, включая вспомогательные сооружения и сервисную инфраструктуру, превышает 400 миллиардов юаней (около 50 млрд евро). Футуристический дизайн огромной бесколонной крыши и стен, состоящих из более чем 12 800 листов специального стекла, 6000 из которых герметично защищают от сильных ветров, поражает воображение. Освещение регулируется автоматически, а система кондиционирования работает без механического воздухообмена. Впечатляющая роботизация, облегчающая обработку багажа, позволит аэропорту в ближайшем будущем обслуживать до 100 миллионов пассажиров в год[298].

Но помимо необходимости отвечать на постоянно растущий спрос на гражданские авиаперевозки, аэропорты по всей стране сталкиваются с проблемой стремительно увеличивающегося коммерческого трафика, связанного с бурным развитием онлайн-торговли, требующей утроения мощностей. Именно над этой проблемой транспортной системы уже трудятся планировщики ближайшего будущего.

Коммерческая авиация расширится до невообразимых масштабов. За последние два года, отчасти из-за пандемии, китайцы стали быстрее менять свои привычки. Теперь любые покупки, даже самые мелкие, делаются через мобильный телефон. Доставка должна быть молниеносной, не дольше суток. Очевидно, что воздушный транспорт станет ключевым элементом в превращении Китая в еще более крупный рынок для самого себя.

Последняя новинка в транспортной сфере – «трезвый водитель». Если вы приехали в ресторан на своей машине и не смогли удержаться от бокала алкоголя с друзьями, а под конец вечера хотите добраться до дома, не лишившись прав, вам на помощь через считанные минуты примчится ваш персональный водитель. Просто наберите нужный номер, и к вам приедет частный шофер, сложит свой электросамокат в ваш багажник, возьмет ключи, сядет за руль и доставит вас до порога. Оплата – через мобильное приложение. По пути диспетчер сообщит ему о том, что неподалеку есть еще один подвыпивший клиент. Что греха таить, нехватки заказов нет.

Чудо интернета

Интернет-эпопея стала ярчайшим свидетельством технологической революции, которая вывела Китай на передовые позиции в мире. Можно сказать, что цифровые технологии, используемые в смартфонах, стали одним из серьезных «заражением» со стороны Запада, и китайцы проявили себя как наиболее открытый и адаптивный народ, способный усваивать и успешно преобразовывать технологические новшества.

Стоит лишь задуматься, сколько математических и научных возможностей таит в себе китайское письмо, иероглифы, занимающие одинаковое место в виртуальном «улье» бесконечных пространств. Наши алфавитные слова – длинные, короткие, простые или составные – не имеют такого «достоинства», как китайские иероглифы, столь удобные для компьютерной обработки.

Все началось в 1987 году, когда электронное письмо из Пекина через Италию дошло до немецкого университета в Карлсруэ. В нем было короткое сообщение: «Через Великую стену мы можем достичь любого уголка мира». Это стало первым электронным посланием из Китая в мир, отправленным по протоколу TCP/IP – сетевому протоколу передачи данных, который используется для соединения онлайн-устройств.

Сегодня цифровая экономика, развивающаяся на основе Интернета, включена в Ежегодный отчет о работе правительства и рассматривается как новый двигатель роста китайской экономики. В 2019 году ее объем превысил 23 триллиона юаней, что составило 30 % ВВП Китая, и было создано около 3 млн рабочих мест. По словам профессора Ма Хуатэна, ведущего представителя китайской интернет-индустрии и автора книги «Китай на кончиках пальцев», эти цифры демонстрируют, насколько глубоко интернет изменил все аспекты общества и жизнь самих китайцев.

СМИ первыми ощутили влияние цифровых технологий, а мобильные сервисы открыли доступ к информации, развлечениям, музыке и простым энциклопедическим справкам онлайн в любое время и в любом месте для своей огромной аудитории. Статьи, аудио и видеоролики размещаются редакциями газет, радио и телеканалов на веб-сайтах, в приложениях и социальных сетях.

В 2016 году, согласно данным профессора Ма, общее число пользователей онлайн-новостей, музыки и видео достигло 614, 503 и 545 млн соответственно. Интернет-компании по всей стране активно создают собственный контент, разрабатывают модели вознаграждения, борются с пиратством и защищают авторские права.

Видеоиндустрия выросла с 3,14 млрд юаней в 2010 году до 40,1 млрд в 2015-м.

Профессор Ма также отмечает, что в последние годы производство аудиовизуальных материалов и игр получило невероятное развитие во всех провинциях и регионах, особенно в городских и сельских районах, причем предложение практически безгранично.

Кроме того, интернет изменил то, как китайские потребители пользуются финансовыми услугами, в том числе онлайн-платежами. В этой сфере фантазия действительно не знает границ, простираясь даже до передачи пожертвований с мобильного на мобильный: цифровая благотворительная платформа Tencent соединяет нуждающихся с теми, кто желает помочь, с помощью мобильных устройств.

На праздновании Нового года WeChat, ведущее приложение, конкурирующее с WhatsApp, в 2014 году запустило уже ставшие популярными «красные пакеты» – денежные подарки, которые бабушки, дедушки, тети, дяди и родители традиционно дарят детям в красных конвертах. Теперь «красные пакеты» от WeChat стали новой традицией.

После этой успешной инициативы на рынке появился первый банк без физического присутствия – WeBank, полностью виртуальный и способный выдавать микрокредиты, так называемые «займы частями». Это вызвало всплеск заявок. Менее чем за два года банк выдал более 20 млн кредитов на общую сумму 160 млрд юаней. В один день подавалось более ста тысяч заявок. Профессор Ма отмечает: «Эта новая услуга удовлетворяет спрос на кредиты, которые слишком малы, чтобы быть выгодными для традиционных банков, позволяя китайской финансовой системе обслуживать широкий круг клиентов».

Интернет радикально изменил способы передвижения китайцев: от вызова такси до бронирования авиабилетов, от резервации номеров в отелях до выбора места для приема пищи, будь то скромная закусочная или изысканный ресторан. Платформа «Didi Chuxing» стала крупнейшей в мире в сфере автомобильных перевозок. В то же время по всей стране появились сервисы аренды велосипедов, поддерживающие экологичный низкоуглеродный транспорт для коротких городских поездок.

Еще одним направлением, в котором Интернет оказал значительное влияние, стал доступ миллионов китайцев к государственным услугам. От центральных министерств до местных органов власти – агентства государственных услуг предоставили более девяти тысяч различных сервисов 417 млн пользователей, включая подачу заявлений на социальное обеспечение, оплату штрафов и запись на медицинское обследование через WeChat.

В Чанша, столице провинции Хунань, платформа государственных услуг «Чанша 12333» через WeChat внедрила социальные карты, которые после активации могут использоваться для проверки баланса, совершения платежей, получения пособий по безработице и оплаты медицинских счетов. Этими картами воспользовались уже 16,21 миллиона раз.

Когда мы, жители Запада, так страстно апеллируем к понятию «демократия», нас удивляет равнодушие китайцев к этой теме. Нам сложно понять, почему они в основном довольны и гордятся экономическими и технологическими достижениями своей «социалистической демократии».

Мы не должны питать иллюзий, будто китайский народ жаждет какого-то «освобождения». Достижения последних сорока лет свидетельствуют о том, что согласие с политикой единой партии является своего рода гражданским долгом, учитывая очевидное и неоспоримое улучшение уровня жизни, коллективного благосостояния, общественных и медицинских услуг.

Интернет – красноречивый показатель реальности, которую нам трудно осознать, а тем более принять. Он служит отправной точкой и ключом к пониманию Китая. После того как 20 сентября 1987 года первое электронное письмо преодолело Великую стену и достигло другого конца света, Китайская академия наук начала проектировать и создавать первую в стране виртуальную сеть. В 1994 году строительство китайской интернет-инфраструктуры пошло полным ходом с созданием Китайской научно-технической сети и других сетей, включая ChinaNet, которые вскоре охватили крупные города страны и подключили их к мировой сети.

Прошло десятилетие с момента прихода первого электронного письма в Германию, и гонка за эволюцией достигла невиданных масштабов всего за несколько лет с появлением классических моделей интернет-бизнеса, таких как веб-порталы, мессенджеры, электронная коммерция и поисковые системы, а также концепции венчурных инвестиций.

С наступлением XXI века три крупнейших веб-портала на китайском рынке (Sina, NetEase и Sohu), каждый из которых котируется на бирже NASDAQ, вызвали волну китайских интернет-компаний, вышедших на фондовый рынок.

За период с 1998 по 2007 год общее число интернет-пользователей выросло в 100 раз – с 2 до 210 млн человек.

Важно подчеркнуть ключевую роль развития Интернета в современном Китае, поскольку это заставляет задуматься о процессе модернизации страны и о реальной «демократической сущности» инструмента, который, вольно или невольно, направляет, а порой и позитивно влияет на политические процессы.

Поэтому давайте еще раз обратимся к «чуду» Интернета за ценной информацией, к его настоящей эпопее, которая способствует изменениям не только в Китае, но и по всему миру. Глобализация показала свою уязвимость, но прежде всего – неизбежность. С потоком информации все движется, меняется и, к сожалению, становится схожим, даже там, где различия имеют значение.

В сентябре 2007 года произошло знаковое событие: Apple представила первый iPhone в Moscone Center в Сан-Франциско. Вскоре после этого China Mobile получила лицензию на эксплуатацию сети 3G. Благодаря успешным продажам iPhone 4 в Китае, к 2010 году китайский интернет стремительно вступил в мобильную эпоху. Стартапы, работающие с мобильными технологиями, стали так называемыми «единорогами», каждый из которых оценивается более чем в один миллиард долларов. Среди них – Didi, сервис поиска попутчиков; iQiyi, видеоплатформа; Ele.me, служба доставки еды; Jinri Toutiao, платформа для чтения новостей и информационного контента.

В то же время Tencent, Alibaba и Sina запустили свои собственные суперприложения: WeChat, Alipay и Weibo, идеально подходящие для смартфонов и отвечающие новым привычкам китайских интернет-пользователей.

За тридцать лет ВВП Китая вырос в 61 раз, с 1,2 триллиона юаней в 1987 году до 74,4 триллиона в 2016 году, с годовым темпом роста в среднем 14,7 %, что является рекордом среди крупнейших экономик мира. Соединенные Штаты по-прежнему остаются родиной «интернет-чуда», однако китайские компании успешно переняли их опыт. К концу 2016 года шесть из десяти самых крупных интернет-компаний мира по рыночной стоимости были американскими, а четыре – китайскими. По мнению экспертов, китайские интернет-компании сегодня играют ключевую роль на мировой арене благодаря огромному внутреннему рынку и локальным инновациям.

Профессор Ма подчеркивает, что американские компании, включая Facebook, начали заимствовать опыт Китая – например, внедряя функции, аналогичные тем, что есть в WeChat. Китайские компании находятся на передовой технологического прогресса и понимают необходимость инвестиций в технологии следующего поколения, как в области коммуникаций, так и в сфере искусственного интеллекта. В 2018 году в мире было загружено 194 млрд приложений, половина из которых пришлась на Китай.

Интернет стал неотъемлемой частью жизни китайцев, независимо от того, где они находятся: в городах или сельской местности, лесах или пустынях, дома или в пути, на работе в офисе, на стройке или в путешествии. Иногда кажется, что основное занятие людей – это проверка экрана мобильного телефона и его постоянное использование, независимо от возраста и обстоятельств.

Однако будьте осторожны с китайскими пользователями Интернета, которые пассивно принимают правила цензуры и отказываются высказываться против политических злоупотреблений и несправедливости. Weibo, китайский аналог Facebook, насчитывает сейчас более 350 млн подписчиков, большинство из которых – молодежь. Система оснащена весьма бдительными модераторами, как живыми, так и роботизированными; похоже, преобладают роботы, запрограммированные перехватывать подозрительные слова и затем нейтрализовать пост фразой «Извините, публикация была удалена».

Для нас это неприемлемая и жестокая цензура, но для пользователей Weibo подобное – норма жизни. Известно, что режим защищается от нападок и критики, часто называя их фейковыми новостями, которые по закону должны быть удалены. Возможно, удивительно, что не слишком жесткая критика все же проходит через «систему контроля», но, как правило, замечания и обличения злоупотреблений, несправедливости, подозрений в коррупции, случаи высокомерия со стороны партийных чиновников благополучно просачиваются в сеть и зачастую провоцируют бурные дискуссии, в которых принимают участие сотни, а порой и тысячи людей по всей стране.

Нередко интернет-пользователи ухитряются обходить «недопустимые» слова с помощью остроумных и «безобидных» синонимов, иносказательных оборотов речи или, что еще лучше, метафор, смысл которых прекрасно понятен, но ускользает от бдительного ока механического цензора.

В качестве примера можно привести запретную дату «4 июня» – день бойни на площади Тяньаньмэнь. Чтобы намекнуть на это печальное и болезненное событие, прибегают к трюку, который своей наивностью свидетельствует о безмолвном пособничестве цензуре: пишут «35 мая», и сообщение беспрепятственно проходит.

Теперь «35 мая» не только означает четыре дня после 31 мая, но и стало своеобразной «школой» языка, защищающей свободу писателя и обязанности цензора, у которого нет оснований для вмешательства. Общенациональный трюк, который даже забавляет: классическая игра в «полицейских и воров».

Высокие технологии «сделано в Китае»

Марш Китая к амбициозной цели – мировому технологическому превосходству в прямой конкуренции с Соединенными Штатами – происходит стремительными темпами. И при таком размахе у китайского продвижения есть реальные шансы на исторический обгон.

Ежегодно 4 млн выпускников инженерных, математических и физических специальностей стремятся внести свой вклад в превращение Китая в мирового лидера высоких технологий. Компании вроде Pinduoduo, Meituan и Qihoo 360, уже давно зарекомендовавшие себя на мировой арене как технологические гиганты, теперь уступают место новым игрокам в этой области. В настоящее время в Китае находится почти половина из двадцати крупнейших высокотехнологичных компаний мира.

Китайская конкуренция уникальна тем, что страна, прежде известная как Срединное царство, превратилась в ключевой центр инноваций и сосредоточения научных талантов, пользуясь при этом мощной поддержкой государства в продвижении искусственного интеллекта. Теперь в фокусе развитие цифровой экономики, рассматриваемой как важный фактор роста Китая. Инструментом для достижения этой цели служит план действий «Интернет плюс», направленный на глубокую интеграцию традиционных китайских отраслей с мобильным интернетом, стимулирование инноваций и инклюзивное развитие. Идея развития цифровой экономики нашла широкую поддержку в политических кругах.

«Интернет плюс» служит инструментом, а трансформация экономики – процессом, ведущим к цели создания развитой цифровой экономики. Безусловно, этот процесс еще не завершен, и цифровая экономика – это быстро развивающийся промежуточный итог, но не конечная цель. Заказ такси, доставка еды и экспресс-доставка покупок – это лишь малая часть услуг, которые, будучи приумноженными, открывают огромные рыночные возможности. В будущем облачные технологии и искусственный интеллект для обработки больших данных станут основой развития концепции «made in China».

В результате интеграции мобильного интернета с традиционными отраслями каждая компания превратится в бизнес, основанный на больших данных, облачных вычислениях и искусственном интеллекте. Освоение этих направлений приведет к созданию искусственного интеллекта, который будет контролировать и управлять будущим потенциалом того, что мы пока еще не можем предвидеть.

Сегодня концепция «Интернет плюс» уверенно заложила основу для будущей промышленной революции, в которой Китай выступает в роли лидера. Исторически Китай не принимал участия ни в первой промышленной революции, связанной с изобретением парового двигателя, ни во второй, когда было открыто электричество. Однако сейчас он активно участвует в третьей, цифровой революции, технологии которой обещают привести к невиданным сегодня преобразованиям.

«Интернет плюс» нашел свое применение в сфере услуг, породив множество новых бизнес-моделей и превратив Китай в глобальный онлайн-рынок. Этот процесс открывает безграничные возможности для экспериментов. Экспоненциальный рост «умных» сервисов позволяет органам власти всех уровней более эффективно предоставлять государственные услуги гражданам и группам населения, которые в них нуждаются. Это стратегически важно для национальных и местных органов власти, и высоко оценивается получателями услуг.

Китай активно использует эти уникальные возможности для укрепления своего международного авторитета. Управление такой огромной страной с ее специфическими проблемами требует комплексного использования передовых интернет-инструментов. В стремительно меняющемся мире высоких технологий начинается новая эпоха.

В мире американских суперкомпьютеров назревает серьезное беспокойство. После нескольких лет китайского доминирования Соединенные Штаты вернули себе лидерство благодаря суперкомпьютеру «Саммит», но Китай не намерен сдаваться. Прежнее превосходство Китая было подтверждено на конференции «Суперкомпьютинг» в Денвере, штат Колорадо, в 2017 году.

Четыре года подряд китайский суперкомпьютер Sunwai Taihu Light возглавлял рейтинг, почти втрое опережая по скорости своего ближайшего соперника. Уже в десятый раз китайский суперкомпьютер занимал первое место. Второе место четыре года подряд доставалось другому китайскому суперкомпьютеру – «Тяньхэ-2А».

Среди 500 лучших суперкомпьютеров мира Китай занял 202 места, обойдя Соединенные Штаты, которым досталось 143 места. Под термином «суперкомпьютер» понимается компьютерная система, объединяющая тысячи процессоров для обеспечения высокой скорости обработки данных и значительного объема памяти. Десять лет назад «Тяньхэ-1» уже возглавлял этот рейтинг, став самым быстрым суперкомпьютером в мире. В 2016 году, имея в списке 168 систем, Китай опередил США, завоевав звание «номер один в мире» по количеству суперкомпьютеров в рейтинге «Топ-500» и при этом удерживая его до сих пор, благодаря непрерывному прогрессу в передовых технологиях.

Тот, кто уже сегодня, а не завтра, обзаведется сверхскоростной сетью 5G и первым выйдет на рынок, получит эпохальное конкурентное преимущество. Если не во всем мире, то в значительной его части[299].

Именно это сейчас является целью, и в этом первенстве кроется суть противостояния между Китаем и США. Противостояния, в котором пока лидирует Китай, располагающий 350 000 сотовых станций 5G, что в десять раз больше, чем у Соединенных Штатов.

Китайские операторы уже инвестировали 400 млрд долларов на период с 2015 по 2020 годы, а к 2025 году ожидается, что число абонентов достигнет 430 млн – вдвое больше, чем в Америке.

Для Пекина гонка за внедрение 5G имеет критическое значение, так как сверхскоростная сеть неразрывно связана с искусственным интеллектом и обеспечит невиданную скорость вычислений. Это коренным образом изменит использование смартфонов, позволяя разрабатывать алгоритмы для приложений, которые уже сегодня представляют собой будущее. Именно поэтому Си Цзиньпин поставил развитие 5G во главу угла. Китай стремится стать «мировым рынком», что возможно только с помощью высоких технологий. Сегодняшняя цель – скорость, подключение как можно большего числа устройств и сверхскоростной интернет. Это означает, к примеру, беспилотные автомобили, загрузка полнометражного фильма в высоком разрешении за считанные секунды, дистанционная робототехника, распознавание лиц и многое другое. Но это также вызывает опасения у американцев и Запада в целом, что китайская система шпионажа будет усилена, хотя у самих американцев она тоже имеется.

Среди китайских компаний, лидирующих на рынке, выделяется всемирно известная Huawei – гигант в сфере беспроводных технологий, основанный в 1987 году в Шэньчжэне Реном Чжэнфэем, бывшим заместителем директора китайского военно-инженерного корпуса. Huawei, проводящая обширные исследования в области 5G, стремительно укрепляет свои позиции на международной арене: она уже поставила компоненты для более чем 10 000 станций в более чем 60 странах.

Преимущества Huawei очевидны: компания ассоциируется с конкурентоспособными ценами и надежностью. В сегменте смартфонов, по мнению пользователей по всему миру, она превосходит Apple и лишь немного уступает Samsung, приближаясь к лидерству.

Но возможна ли честная конкуренция, когда речь идет о международном обслуживании пользователей, с минимальными затратами и наилучшими результатами? Ни малейшего шанса. В середине июля 2020 года, после неоднократных угроз со стороны США, премьер-министр Великобритании Джонсон принял решение аннулировать все договоренности с Huawei, демонтировать уже установленную часть сети в Великобритании и полностью отказаться от использования «китайского» 5G.

Это решение оказалось крайне невыгодным для британцев, вынужденных тратить миллиарды на услуги худшего качества, но Джонсон поддался давлению все более влиятельной политики Трампа после Брексита.

Планетарная угроза, исходящая от президента США Дональда Трампа, красноречиво описана в книге «Как Дональд Трамп ввергает Америку в кризис», написанной двумя американскими журналистами, лауреатами Пулитцеровской премии Филипом Ракером и Кэрол Леоннинг. План Трампа заключался в том, чтобы вытеснить Huawei с рынка, уничтожив компанию, которая в последние годы инвестировала в исследования и разработки больше, чем два ее крупнейших конкурента, Ericsson и Nokia, вместе взятые.

По данным Всемирной организации интеллектуальной собственности, в 2017 году Huawei стала компанией, подавшей наибольшее количество патентных заявок в мире. Возможно ли исключить ее из гонки за 5G? По мнению профессора Антонио Капоне, профессора телекоммуникационной инженерии в Миланском политехническом институте, «исключить эту компанию из мировой сетевой индустрии, когда на рынке всего три крупных игрока, невозможно. Это привело бы к общему ухудшению ситуации, учитывая, что производителей и так немного, и исключение одного из трех – того, кто в настоящее время является самым активным инвестором, – трудно представить».

Большую тревогу, нежели всеобщая война против Huawei, вызывает отставание Китая в производстве полупроводников. Эти материалы, принадлежащие к классу полуметаллов и производимые в специализированных высокотехнологичных литейных цехах, обладают электропроводностью, которая занимает промежуточное положение между проводимостью металлов и изоляторов. К ним относятся кремний, германий и такие соединения, как арсенид галлия. По сути, речь идет о физической электронике, необходимой для обеспечения технологического превосходства телефонии будущего и ее осторожного применения, от хранения информации до шпионажа.

Пекин больше не может закупать эти технологии в США и технологическом треугольнике Тайвань-Южная Корея-Япония после введенного Вашингтоном запрета. Поэтому Китаю приходится стремиться к самообеспечению, однако его текущее отставание от мировых лидеров в этой области исчисляется десятилетиями. Huawei нарастила производство чипов в Шанхае, но может покрыть лишь 15 % своих потребностей. Тайвань, где крупнейшим производителем является TSMC (Taiwan Semiconductor Manufacturing Corporation) в Синьчжу, находится под строгим контролем США, которые поглощают 60 % его производства по сравнению с 20 %, зарезервированных для Китая до американского вето летом 2020 года.

Решающий импульс гонке Пекина за полупроводниками придало переманивание в последние годы не менее трех тысяч опытных инженеров и менеджеров из тайваньской TSMC. Получив зарплату втрое больше, они перебрались на материк (в том числе и из патриотических соображений), чтобы ускорить производственные процессы на китайских литейных заводах и построить новые, что позволит Китаю сократить технологическое отставание от США.

Социализм «по-китайски»

Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с Китаем, неизбежно задумывается о влиянии многовековых философских традиций на формирование и развитие политической идеологии, понимание которой дается нелегко. В прошлом, на протяжении почти всей второй половины XX века, «два Рима коммунизма» – Москва и Пекин – обвиняли друг друга в «догматизме», что приводило к громким разрывам Мао с Хрущевым, Брежневым и их соратниками, которых в зависимости от степени разногласий называли сначала ревизионистами, затем социал-империалистами и, в конце концов, просто ренегатами. Официально споры закончились только в 1989 году с приездом Горбачева и распадом СССР, в 1991 году, в то время как Китай уже более десяти лет проводил собственные реформы, самостоятельно обновляя великую тему XX века – марксизм.

Это минное поле, по которому необходимо ступать осторожно, тщательно выверяя каждый шаг, чтобы не подорваться на заложенных снарядах.

Когда в 1978 году начались реформы Дэн Сяопина, великий и героический народ Советского Союза все еще был парализован режимом.

В Китае все сложилось иначе. Не без ошибок, но итог был другим: Коммунистическая партия Китая провела собственные реформы, используя изобретательный инструмент – «социализм с китайской спецификой».

С момента своего основания в 1921 году КПК отличалась китаизацией марксистской мысли. В триаде «марксизм-ленинизм-маоизм» сразу проявилось включение социалистической доктрины в более сложную и, в некоторых отношениях, изощренную китайскую идеологическую «лабораторию».

Привезенная из Европы «мысль» воспринималась и изучалась не как абстрактная догма, а как материя, которую необходимо было смешивать в китайской реальности, экспериментировать с ней и адаптировать. Специфика китайских проблем, резко отличавшихся от проблем дореволюционной и во многом послереволюционной России, требовала той самой оригинальной интуиции отцов-основателей Китая. Мао сам указывал на необходимость «соединения универсальных истин марксизма с национальными особенностями Китая».

Необходимость изучения марксизма, теории, направляющей мышление в разнообразных исторических контекстах, является неотъемлемой аксиомой. Она ведет к поиску «истины в фактах», переходя от теории к практике. В этом синтезе, свидетельствующем о непрерывной эволюции марксистской мысли перед лицом меняющихся условий человеческого бытия, «социализм с китайской спецификой» предстает как наука, которую необходимо изучать и объяснять.

Вся современная история Китая тесно связана с бурной эпопеей Коммунистической партии, которая смело встретила эпохальные вызовы XX века, стремясь осмыслить, укротить и направить их в нужное русло. Такого никогда прежде не случалось, но это можно было предвидеть. Цель была ясна еще с 1950-х годов: прозорливо истолковать переломный момент, перед которым оказался частично империалистический и колониальный капиталистический мир.

В 1955 году на конференции в Бандунге (Индонезия) Китай впервые громко заявил о себе после революции и долгой гражданской войны, переплетенной с войной против Японии. Он встал во главе Третьего мира, стремясь увлечь его за собой во Второй. Теория разделения геополитического пространства на «три мира», выдвинутая Мао Цзэдуном, начала воплощаться в жизнь. Такова была цель Китая, руководствовавшегося «социализмом с китайской спецификой», в XX веке. Но в новом столетии его задача – войти в Первый мир, увлекая за собой Третий, который нельзя оставлять без внимания. «Продвижение» оставшихся миров заключается в видении глобального будущего, которое Си Цзиньпин называет «сообществом единой судьбы».

Здесь возникает вопрос: что же случилось со Вторым миром, в китайском «понимании», – тем, который преодолел кризисную точку и повзрослел, глядя на мир Первый? По сути, он эволюционировал в направлении Первого мира и теперь движет общее развитие, стремясь к целям, достижимым лишь при условии встраивания в систему экономического сотрудничества, которому способствуют новые, пока не всем доступные технологии.

Китай, сторонник уникальной политической концепции, иногда подвергаемой критике и опровержению со стороны развитых стран, не допущенный в их «клуб по интересам», нашел свой «идеологический кратчайший путь». За сорок лет упорного труда он сократил пропасть, которая могла бы навсегда оставить его среди стран Третьего мира. Оружием его мести стали реформы – те самые, которые бывший Советский Союз так и не смог реализовать, поскольку они не вписывались в его повестку дня из-за застоя коммунизма.

«Разнообразие» Китая заключается в его способности разрабатывать доктрины и отказываться от них «по-китайски». Если присмотреться, то можно увидеть, что основатели Коммунистической партии почти все вышли из образованного мира, из семей среднего достатка, пусть и не буржуазных. Многие лидеры окончили вузы или университеты, некоторые, как Дэн Сяопин и Чжоу Эньлай, даже стажировались за границей. Другие, подобно самому Мао Цзэдуну, были литераторами и поэтами. Все они были связаны с великой культурной традицией, берущей начало от каллиграфии – добродетели, которую многие из них взращивали в себе. По сравнению с советскими лидерами, китайцы предстают истинными интеллектуалами, получившими достойное школьное образование еще в 1920-е годы и готовыми к культурному столкновению с западными идеями. Марксизм проник в их сознание и разум, словно удобрение в тщательно возделанную почву, сразу став предметом изучения и сравнения с теориями китайских мыслителей прошлого. Периодические «кампании исправления мысли» в Китае отражали постоянное стремление не дать обществу окаменеть в бюрократизации, а найти наиболее последовательный, пусть и не всегда очевидный, путь к решению проблем на китайский манер.

С началом реформ высвободились все силы, накопленные за тридцать лет идеологии и социальных экспериментов. Так называемая «социалистическая духовность» стала источником рвения и патриотической жажды отмщения за унизительное прошлое – 110 лет позора с 1839 по 1949 годы, которые Китаю пришлось пережить.

Эта «духовность», накопленная и направленная на новое самосознание и дерзновение, стала благородным плодом «социализма с китайской спецификой».

В отличие от СССР, Китай никогда не стремился экспортировать свое «духовное» наследие за рубеж. Он поддерживал другие революции, но следуя принципу «каждый сам за себя» и политике невмешательства. В конечном счете, его пример невозможно повторить: говоря о Китае, нельзя игнорировать его особенность.

Извилистый, но блестящий ход истории, начавшийся три тысячи лет назад, преподносит весьма поучительный урок. Взаимосвязь между самыми ранними и самыми последними событиями – неизбежный процесс эволюции. Для выживания Китаю приходилось адаптировать и «китаизировать» все, что приходило из-за Великой стены.

Подобно тому, как в VII веке буддизм, пришедший из Индии, прошел неизбежный процесс ассимиляции, в XX веке Мао синизировал марксизм в большей степени, чем Ленин успел его русифицировать. Сейчас Китай вступил в фазу, представляющую огромный интерес для политологов, социологов и экономистов: это первая в мире «лаборатория», в которой смешались две противоположные доктрины – социализм и капитализм. Китайский прагматизм сделал это возможным.

Мы, жители Запада, должны избавиться от мысли, что Китай – это нечто чуждое нашей культуре, ориентированной на индивидуальность.

Нет никакого смысла строить гипотезы о столкновении цивилизаций, ведь китайцы являются носителями другой цивилизации, столь же богатой идеями и гениальными умами. Бессмысленно рассуждать о превосходстве тех или иных политических систем и спорить о концепции демократии.

Их богатое конфуцианско-даосское наследие в современную эпоху подверглось значительной трансформации под влиянием прагматизма, привнесенного марксизмом. Там, где марксизм становится не непреложной догмой, а гибким инструментом социальных преобразований, где ему удается идти в ногу со временем и даже опережать его, утопия превращается в жизненный урок. Возможно, Китай выступает в качестве единственной «альтернативной» цивилизации, противоположной гегемонии Запада. Китайская реформаторская формула могла бы без идеологических предубеждений объяснить нам, что именно произошло в Китае: социализм занял место капитализма. Если это так, а мне кажется, что это действительно так, то нетрудно предположить, что следующим этапом может стать появление «социальной демократии», объединяющей две «мысли», которые, освободившись от крайностей новоцентристских противоречий, смогут найти «третий путь».

Я полагаю, что Китай экспериментирует с этим проектом, и инициатива «Один пояс – один путь» может стать его инструментом. И социализм, и капитализм неизбежно претерпели генетические мутации. Тем не менее, они обречены на сосуществование, и необходимо найти точки соприкосновения. Это благополучие и безопасность человечества – два вопроса, по которым ни социализм, ни капитализм не дают универсальных гарантий.

Китайцы умело адаптируются к необходимым изменениям. В 1980-е годы одним из ключевых понятий, введенных Дэн Сяопином, стала социалистическая рыночная экономика. Для капиталистов, а возможно, и для советских догматиков, зацикленных на ленинских идеях, это звучало как кощунство, но для одаренного китайского народа это стало настоящим освобождением, позволившим ему в полной мере раскрыть свой легендарный творческий потенциал. Социалистическая рыночная экономика стала одним из зачатков более широкой концепции «социалистической демократии», которая неизбежно должна была стать плодом «социализма с китайской спецификой». Чтобы понять все это, необходимо уметь читать между строк, но в то же время честно и непредвзято оценивать великое приключение, начатое Страной гибискуса в 1949 году и возобновленное с новой силой спустя семь десятилетий, в 2019 году.

Не стоит смотреть на Китай через призму индивидуализма. Давайте помнить, что китайский народ обладает правами, которые, по его мнению, хорошо представлены и соблюдены. Патриотизм и открытость по отношению к некогда враждебному миру делают китайцев образца 2020-х годов народом-победителем. Технологии меняют их привычки, но не культурные ценности. Древние сельскохозяйственные традиции, уходящие корнями в трехтысячелетнюю задокументированную историю, сформировали у китайцев высокую ценность общества и сотрудничества. Человек может утвердить свою силу и реализовать свой потенциал для успеха только в коллективности, которая традиционно отождествляется с обществом. Столь многочисленный народ, как китайцы, неизбежно формируется под влиянием естественных условий, в которых коллектив преобладает над индивидом.

В этом вопросе важно понять, почему Китай отдает предпочтение ценностям коллектива, а не отдельного индивида. На протяжении 5 тысяч лет коллективные ценности превалировали над индивидуализмом по весьма конкретной исторической причине: территории между реками Янцзы и Хуанхэ, колыбель китайской цивилизации, известные как «центральные равнины», могли существовать как единая Китайская империя только благодаря непрерывному коллективному труду сотен миллионов крестьян, занятых в так называемой «гидравлической барщине» – защите этих земель от разрушительных наводнений. Веками китайский народ дисциплинированным трудом и самоотверженностью поддерживал концепцию «общего блага» ради своего выживания. Контроль над водными ресурсами Срединного государства Чжунго не только спасал людей от наводнений двух великих рек и их притоков, но и сохранял землю плодородной – землю, которая не могла быть частной, а принадлежала всем через обожествленную фигуру императора, гарантировавшего мир, труд и пропитание через закон. Таким образом, «коллективная цивилизация» Китая, дошедшая до наших дней благодаря философскому «воспитанию», переданному не только Конфуцием, но и укоренившемуся в самом ДНК китайского народа, осталась непоколебимой.

Понятия демократии и свободы в нашем понимании им во многом чужды, их заменила социальная гармония, делающая всех равными в концепции послушания и коллективного участия в решении самых современных государственных задач.

Права человека – это не табу, которое следует обходить стороной. Даже в тех странах, где уважение к правам человека стоит на первом месте, найдутся граждане и правители, которые нарушают эти права, порождая невинные жертвы. Существует также Европейский суд по правам человека, рассматривающий дела о нарушениях в странах ЕС, но и в нем нет четкого перечня этих самых «прав человека», и определить, что является правом, а что нет, бывает непросто. Может ли это установить политика? Или группа людей, возможно, принадлежащих к различным, а порой и противоположным культурам?

Китай преодолел путь от феодального общества к современному всего за несколько десятилетий, минуя этап буржуазного развития. После падения империи в 1911 году республика, едва успев родиться, была растерзана военачальниками. Революции и гражданские войны, японское вторжение и территориальный разгром следовали одно за другим. Единственная попытка создать буржуазию в 1920–1940‑х годах в полуколониальном Шанхае увязла в трясине коррумпированных правительств, столь же феодальных, как и павшая маньчжурская династия. Сунь Ятсен, «отец отечества», вскоре сраженный раковой опухолью, стремился вывести народ из пучины нищеты и вопиющей социальной несправедливости, но его замыслы были сорваны захватом власти генералиссимусом Чан Кайши, пережитком военного феодализма. После долгих лет политических баталий, войн и стихийных бедствий китайский народ жаждал мира, мечтал «хорошо одеваться и быть сытым», как обещал Мао. Это означало не просто избавление от голода и лохмотьев, а прежде всего – жизнь в гармонии.

Гармония – понятие исконно китайское, венчающее стремление к совершенству.

Оно выражается иероглифом «хэ» и вбирает в себя все добродетели. В Запретном городе Пекина, который служит не только дворцом двух последних династий, но и до сих пор является ярчайшим примером древней китайской архитектуры и эталоном красоты, самым значимым залом является зал Высшей гармонии, к которому ведут залы Хранимой гармонии и Центральной гармонии. Весь дворец представляет собой стремление к совершенству через гармонию, эфемерное понятие для нас, но вполне конкретное для китайцев.

Гармония сопровождает китайцев на каждом шагу жизни и даже становится целью политики. Поэтому для глубокого понимания Китая важно осознать значение гармонии не только в рамках семейной жизни (например, гармония между супругами, основанная прежде всего на любви), но и в общественных межличностных отношениях между гражданами, а также между гражданами и властью. Правительство считает своим долгом обеспечить социальную гармонию, продвигая определенные ценности, приписываемые социализму: процветание, демократию, цивилизованность, свободу, честность и братство. Все эти понятия ведут к гармонии, ведь их соблюдение гарантирует чистое общество, где нет места индивидуальному эгоизму и где укрепляется власть политики, которая, кроме законодательной функции, должна заботиться о благе общества. Коллективное следование перечисленным «добродетелям» обеспечивает социальный мир, политический консенсус и гармонию цивилизованной жизни – фундамент для прогресса и достижения все более высоких уровней всеобщего благосостояния, экономического развития и власти политики, обеспечивающей лучшую жизнь для всех.

С незапамятных времен китайский народ придерживался «этических» отношений с человеческими ценностями, которые являются врожденными и проистекают из здравого смысла, неподвластного изменениям. Древние ритуалы, разработанные Конфуцием, были не чем иным, как системой ценностей, призванной гармонизировать общественную жизнь.

В «Лицзи» («Книге обрядов») говорится, что именно заповеди общительности позволяют определить отношения между близкими и дальними родственниками, выявить причины подозрений и сомнений, различить сближения и расхождения, а также разъяснить, что правильно, а что нет. На протяжении двадцати пяти веков китайцы, следуя светским наставлениям Конфуция, культивировали «добродетели» своего организованного общества с едиными для всех законами, необходимыми для их защиты. Эти «ценности» предназначались не для человека как такового (как в христианстве), а для члена сообщества. Сам по себе человек ничего не значил. Его экзистенциальная ценность заключалась в том, что он был частью единого целого. Очевидно, что и сегодня добродетели, вдохновляющие китайских правителей, проистекают из общего чувства китайского народа.

Концепция проста: человек обретает силы и возможности для самореализации в коллективе, а не в индивидуализме. На протяжении двух с половиной тысячелетий Китай развивался, придерживаясь такого видения отношений между личностью и обществом. Именно поэтому китайцы, за редким исключением, не придают значения индивидуалистическим «ценностям» западных обществ, считая их разрушительными, а порой и опасными для общественного порядка и коллективной гармонии.

С точки зрения китайцев, проблемы с «правами человека» отсутствуют, если все в «гармоничном обществе» следуют установленным правилам. Зачем нужен «преследуемый», а значит, и человек, чьи «права» ущемлены, если он соблюдает добродетельные нормы, одинаковые для всех?

Исходя из предпосылки «социализма китайского типа», можно сказать, что он представляет собой поразительное новшество по сравнению с политическими системами прошлого, преодолевает старые формулы и приносит обильные плоды. Приверженцы марксизма, укрепленные ДНК, унаследованной из прошлого, создали «политический продукт», который идеально соответствует потребностям страны и, более того, выдвигает ее на уровень мировой сверхдержавы. Политическая формула доказала свою работоспособность, и мир поражен удивительным прогрессом Китая. Пока что это в основном экономические «чудеса», в том числе и либерализация рынка, ставшего агрессивным, но вместе с тем богатым ценностями и инновационным по сравнению со старыми правилами Запада. В то время как последствия финансово-экономического кризиса продолжают ощущаться, а политические механизмы либеральных и все еще капиталистических стран испытывают напряжение, Китай не только продемонстрировал свою устойчивость, но и готовность протянуть руку помощи партнерам, готовым сотрудничать и уважать его самобытность.

Социализм китайского типа привел к интересным экономическим последствиям. Частный сектор, насчитывающий 27 млн зарегистрированных предприятий (с капиталом в 165 триллионов юаней, или 22 триллиона евро) и 65 млн индивидуальных предпринимателей, то есть самозанятых бизнесменов и женщин, на долю которых приходится 50 % всех налоговых поступлений страны, создает новую буржуазию, процветающую в режиме, который явно не либеральный, но и не «социалистический» в нашем западном понимании «настоящего социализма».

Способность руководства Коммунистической партии Китая трансформировать социализм в «китайском стиле» стала основой «чуда», которое мы сегодня стремимся понять. Нет сомнений, что Китай уже 70 лет является коммунистическим государством, а его революция, как факт истории, была коммунистической. Однако к этой революции мы снова должны добавить определение «в китайском стиле». В отличие от советской революции под руководством Ленина, которая началась в городах с так называемого городского пролетариата (которого в Китае не существовало), китайская революция, возглавляемая Мао Цзэдуном, зародилась в сельской местности, с крестьянского субпролетариата. В этом вопросе Марксу нечего было возразить Мао и китайскому руководству 1920 – 1940-х годов.

«Социализм китайского типа» учитывал это важное различие между двумя концепциями социализма. Уже в начале прошлого века наметился «разлад» между ними. Очевидная идеологическая жесткость китайцев, проявившаяся особенно ярко в эпоху маоизма, завершившуюся Культурной революцией, несла в своих генах ДНК, отличную от других форм коммунизма и социализма. Уже тогда это был особый «китайский стиль». Возможность заимствовать у либерализма и капитализма то, что может послужить социализму и будущему коммунизму, рассматривалась не как святотатство против марксистской мысли, а как необходимая эволюция.

Стоять на месте, бездействуя перед лицом революции, как это происходило в Советском Союзе, не исследуя эволюцию марксизма, означало и продолжает означать отказ от естественного течения эволюции политики и общества в целом. Немного богатства не повредит, и, если «социализм по-китайски» позволяет стране конкурировать с Соединенными Штатами за экономическое лидерство, это значит, что по мере развития и завоевания лидерства социализмом, капитализм, который, безусловно, не сдастся без боя, явно переживает глубокий кризис идентичности и ценностей.

Эти размышления – лишь небольшой пролог к необходимой дискуссии, которая должна последовать со стороны политологов, социологов, философов и экономистов. Новый феномен на политической сцене XXI века, представленный китаизацией социализма, требует серьезного и компетентного изучения, свободного от привычных предрассудков. Нельзя недооценивать тот факт, что геополитика претерпела глубокие изменения. Центральная роль, вновь обретенная Китаем, его стремление идти в ногу с технологическим прогрессом и ударная сила его экономики изменили планетарный баланс.

Социализм и капитализм перестали быть незыблемыми и противоположными понятиями. О том, что текущее столетие станет «веком Китая», говорили с того момента, как к власти в Пекине пришла Коммунистическая партия. Преодолев противоречия политического и идеологического урегулирования, «китайский» дух тех революционеров смог привести нас туда, где мы находимся сегодня. Призыв Си Цзиньпина к созданию «сообщества единой судьбы» должен стать вызовом для всех по обе стороны Великой стены. Это вызов, который стоит обдумать и, возможно, принять.

Вызов Си Цзиньпина

В центре этой подлинной последней революции находится Си Цзиньпин – человек, обеспечивший Китаю политический прорыв с помощью теории «социализма по-китайски» для Новой эпохи.

В этих двух словах заключена «стратегия управления» государства, претендующего на звание сверхдержавы под руководством Коммунистической партии, направленная на достижение великих целей путем адаптации марксистских теорий к китайским реалиям.

Си Цзиньпин, родившийся в 1953 году в семье убежденных революционеров, являет собой яркий пример того, как «сын народа» – выросший, с восхищением наблюдая за отцом-революционером, совершившим вместе с Мао Цзэдуном «Долгий марш» – может достичь вершины власти, поднимаясь широкими шагами по крутой лестнице «социалистической демократии».

Британский китаевед Элизабет К. Эконом в своей книге «Третья революция, Си Цзиньпин и новое китайское государство» утверждает, что нынешний президент возглавил третью революцию после революции Мао, завершившейся захватом власти в 1949 году, и реформ Дэн Сяопина, начатых в 1978 году. Это утверждение кажется вполне обоснованным, хотя «революция» Си Цзиньпина не дает повода для самодовольства успехом или тем более победой, а направлена на достижение важного этапа Новой эпохи, которая уже началась, но завершение которой пока не предвидится.

Личная история Си Цзиньпина заметно перекликается с историей многих китайцев, переживших эпоху маоизма, отмеченную частыми идеологическими «электрошоками», кульминацией которых стала Культурная революция.

Его отец, Си Чжунcюнь, попал в немилость и подвергся гонениям, а самого молодого Цзиньпина, студента университета, отправили в сельскую местность Шэньси «учиться у крестьян». Неудивительно, что Шэньси, родная провинция его отца, стала местом, к которому Си Цзиньпин будет относиться с теплотой, вспоминая свой юношеский опыт в этом бедном регионе, который внес значительный вклад в революцию. Именно в Шэньси, в Яньане, Мао Цзэдун на 13 лет установил свою «красную базу», окруженную выжившими героями «Долгого марша», среди которых был и отец будущего президента.

В партийной номенклатуре Си Цзиньпин по престижу и политическому статусу может считаться третьей ключевой фигурой после Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина. Оба его выдающихся предшественника внесли основополагающий вклад не только в создание КНР, но прежде всего в формирование ее идейного фундамента, теории, вытекающей из практики, а также уникальной модели «социализма с китайской спецификой», адаптировав марксистскую мысль к прагматичным реалиям Китая.

Несмотря на трудные юношеские годы, закалившие волю и стремление к успеху, молодой Си Цзиньпин вступает в партию с ясными идеями, полный решимости подняться по карьерной лестнице. Он отнюдь не «рядовой случай», а выходец из особой среды: в 1985 году он прошел стажировку в США, в Айове, где проживал в семьях типичных американцев Среднего Запада, совершенствовал свой английский, наблюдал за обществом, повседневной жизнью, постигал ее дух, изучал технологии разведения молочного и мясного скота, обменивался знаниями со сверстниками в звездно-полосатой стране и формировал представление о своем будущем главном конкуренте. Поэтому неудивительно, что когда в 2018–2019 годах президент США Дональд Трамп начал серьезную «атаку» на Китай, введя против него пошлины, Си Цзиньпин сумел дать отпор, наложив аналогичные таможенные сборы на импорт сои и тем самым поставив на колени сельскохозяйственную экономику Среднего Запада, которая в то время была опорой электората хозяина Белого дома.

Сначала его направили в бедную провинцию Хэбэй, затем в коррумпированную Фуцзянь и, наконец, в богатую Чжэцзян. Эти три этапа позволили ему быстро обучиться и выработать крепкую политическую культуру в вопросах ответственности партии и необходимости строгих реформ.

Годы, проведенные в этих трех провинциях, сделали Си Цзиньпина не только авторитетным членом партии, но и человеком, решительно настроенным на устранение проблем, со временем подрывавших авторитет политической власти. Когда в 2012 году его избрали генеральным секретарем (а в 2013 году – председателем КНР и главой Военного совета ЦК КПК), он сразу продемонстрировал наличие четкой программы действий и готовность ее реализовывать.

С решимостью и умением он начал масштабную кампанию по борьбе с коррупцией в партии и государственных структурах. Эти меры помогли возродить политику, скомпрометированную злоупотреблениями, и восстановить подорванный имидж в глазах народа. Он не пожалел ни одного коррупционера, даже самых влиятельных, отправив в тюрьму тех, кто был виновен в наиболее грубых нарушениях, несмотря на их карьеру и заслуги перед страной. Тысячи коррупционеров, в основном из партийных и государственных рядов, приговорили к суровым наказаниям, что вызвало широкое одобрение среди населения.

Развернутая Си Цзиньпином антикоррупционная кампания в корне изменила отношения между партией и народом, помогла избавиться от внутренних оппонентов и, конечно, вознесла его самого на вершину народного признания. Простота его образа жизни – красавица-жена Пэн Лиюань, в прошлом певица и звезда, любимица публики, посещение популярных ресторанов, где люди могут запросто повстречать его за соседним столиком, – привлекает сердца простых людей.

Своими грандиозными проектами планетарного масштаба Си Цзиньпин вернул Китай, или Чжунго, в центр мировой арены, как это было на протяжении многих веков, а с помощью поправок к конституции снял ограничения по сроку своих полномочий. «Срединное государство» вновь заняло подобающее ему место, и можно сказать, что вместе со своим президентом Китай подвел черту под долгим периодом исторических противоречий, которые сначала привели его от процветания к упадку, а теперь вновь вознесли к богатству и могуществу.

Си Цзиньпин решил ознаменовать провозглашенную им «Новую эпоху» серией поистине эпохальных инициатив. С 2013 года он запустил проект «Сделано в Китае 2025», поставив четкую цель: революционизировать экономико-промышленный уклад страны с применением новейших технологий, гарантировав тем самым окончательное решение острой проблемы загрязнения окружающей среды и одновременно обеспечив контроль над будущим развитием Китая.

Для реализации этой «революции» Си Цзиньпин разработал геополитический и геостратегический план, охватывающий весь Евразийский континент и простирающийся до Восточной Африки, получивший название «Один пояс – один путь» (сокращенно BRI – Belt and Road Initiative), или «Новый шелковый путь». Эта амбициозная цель, уже получившая международное признание, предусматривает сотрудничество в крупных инфраструктурных проектах и инновационную технологическую поддержку. План подразумевает всестороннюю взаимосвязь Китая прежде всего с евразийскими рынками через «пояс» между «Морским шелковым путем» из Китая в Средиземное море и сухопутными маршрутами «Пояса» в направлении России, Центральной Азии и Европы, а также транспортными коридорами в Индокитай и Пакистан.

С точки зрения внутренней политики Си Цзиньпин продемонстрировал необычайную решимость, внедряя эффективные методы управления для преодоления главного конфликта, стоящего перед китайским обществом в Новую эпоху. Как было отмечено в докладе 19-го партийного съезда, этот конфликт заключается в противоречии между несбалансированным и недостаточным развитием и стремлениями народа к лучшей жизни.

После удовлетворения основных потребностей в достойной жизни, общество начало стремиться к демократии, законности, культурному развитию, безопасности и уважительному отношению к природе. В настоящее время основной проблемой является неравенство между разными регионами страны. Политическая реформа стоит наравне с экономической по значимости. Крайне важно четко определить функции правительства, рынка и общества, а также задачи каждого из них, как в индивидуальном порядке, так и в совместной деятельности. Государственное вмешательство в микроэкономику воспринимается как излишнее и навязчивое, в то время как для развития макроэкономики, рынков, государственных и социальных услуг необходимы четкие правила игры.

Си Цзиньпин ясно и четко сформулировал свое видение по этим вопросам. Еще в 2013 году он поставил задачу достижения «китайской мечты» – возрождения нации, которое, подобно потоку великой реки Янцзы, опирается на патриотический дух молодых поколений.

Что касается внешней политики, Си Цзиньпин неоднократно подчеркивал приверженность Китая своим традиционным принципам: невмешательству во внутренние дела других стран и неприятию иностранного вмешательства в свои дела. Защита национального единства и уважение к многонациональному составу страны обеспечиваются современной и боеспособной армией.

Патриотизм вместо национализма, равенство вместо превосходства, сотрудничество вместо конфронтации – вот принципы, на которых строятся отношения Китая с другими государствами, будь то ближние соседи или далекие страны.

Сегодня Китай способен оказывать научную, экономическую и военную поддержку странам, находящимся в сложном положении, помогая им развиваться и модернизироваться. Будучи не просто региональной, а глобальной державой, Китай будет играть ключевую роль в привлечении стран Евразии и Африки в орбиту своего влияния. Неудивительно, что другие державы с подозрением и даже страхом относятся к возможным претензиям Пекина на гегемонию и установление контроля, хотя до сих пор его политика шла в ином направлении. Позиционируя себя на мировой арене как инициатора и главного инвестора таких масштабных проектов, как «Один пояс – один путь», Китай заявляет о лидерстве, с которым не сможет тягаться даже США, что и порождает опасения.

Возможно, это лишь доказательство того, что Пекин всеми силами стремится стать «столицей» новой глобализации, где главенствуют финансы и технологии. Похоже, именно в этом заключается вызов, который Си Цзиньпин бросает всему миру.

«Война» с Соединенными Штатами за технологическое превосходство, начиная с 5G и далее, пока ограничивается лишь ответными пошлинами Трампа, но еще не достигла своего истинного масштаба. Китай уверенно движется вперед в мирных условиях. Мир – это ключ к покорению еще не изведанных горизонтов, которые мы обязаны защитить заранее. Будем надеяться, что это стремление не собьется с намеченного курса.

Новый Шелковый путь

Шелковый путь… Для итальянца, особенно если он родился и вырос в окрестностях Венеции, воспитанного на легендах о Марко Поло, это тема, будоражащая воображение и вдохновляющая на подвиги, как мы уже отмечали в начале этой книги.

В детстве, чем больше я изучал карты Евразии, тем яснее понимал, что по этому пути, связывающему древние цивилизации, наряду с торговлей распространялись идеи, философские учения, верования, научные знания и даже мирные договоры. С прошлого века он служил инструментом прогресса, соединяющим два мира. Разве мы можем не мечтать о возрождении его духа с помощью современных знаний?

Римляне стремились установить прямую связь со «Страной шелка». На протяжении веков Рим безуспешно пытался освободить эти пути от военного контроля парфян, которые создавали непреодолимый таможенный барьер. В 53 году до н. э. римляне и персы сошлись в битве при Карах за контроль над Шелковым путем. Римляне потерпели поражение, почти все были убиты, включая их полководца Красса. Лишь Чингисхану, 12 веков спустя, удалось освободить Шелковый путь, истребив не только персов, но и их афганских союзников, обеспечив свободный проход на целое столетие – своего рода «pax mongolica»[300] в современном понимании. Так Шелковый путь вернул себе ту роль, которую он играл еще во времена династии Хань, а особенно в эпоху Тан, когда Срединная империя была открыта для западных регионов, а Персия выступала дипломатическим гарантом и защитником.

Этот древний дух сотрудничества во имя сохранения мира, который на протяжении долгих исторических периодов поддерживался ради торговли и обмена между цивилизациями, сегодня вновь стратегически возрождается Китаем с такой силой, которой суждено изменить судьбы огромных географических и геополитических регионов от Японского моря до Индийского океана, Средиземноморья и далее.

Я имею в виду инициативу «Один пояс – один путь», также известную как «Новый шелковый путь», о которой Си Цзиньпин объявил в 2013 году во время государственного визита в Казахстан. Тогда он говорил о создании «Сообщества общей судьбы» – концепции, которую он повторил в 2015 году в выступлении в Организации Объединенных Наций. Эта идея стала ключевым элементом огромного проекта, который сегодня известен во всем мире, охватывает 70 стран и ставит Китай в центр мировой арены, с которой он был оттеснен на второй план в течение последних двух столетий.

Программа Си Цзиньпина, в которой участвуют все китайские институты, как государственные, так и частные, в первую очередь крупные инновационные и технологические компании, а также банки и финансовые магнаты, действительно способна изменить мировой порядок, перевернув устоявшиеся теории и приоритеты.

От Китайского моря до Индийского океана, от Аравийского моря до Ближнего Востока, омываясь водами Каспийского и Черного морей, «Новый Шелковый путь» представляет собой серию амбициозных проектов. Они затрагивают развитие наземной инфраструктуры – железных дорог, автодорог, мостов, портов, гаваней, а также телекоммуникаций, интернета, искусственного интеллекта и все более экологичной энергетики, реализуемых в тесном сотрудничестве с заинтересованными странами. В повестке дня Си Цзиньпина все больше вопросов присоединения и масштабных строительных работ.

Первый этап направлен на достижение двух ключевых целей: прорыв Китая к Аравийскому морю через Пакистан, с которым у него всегда были крепкие связи, и создание платформы, объединяющей страны Центральной и Восточной Европы в формате «17+1» после присоединения Греции, что особенно выгодно для порта Пирей. Некоторые критически настроенные аналитики указывают на то, что этот регион испытывает определенную политическую и экономическую нестабильность, однако, возможно, именно эта нестабильность и делает его привлекательным для Китая, стремящегося способствовать его стабилизации. План Китая по вмешательству в местную экономику через финансовую поддержку и скоординированные проекты обещает принести исключительно положительные изменения.

Не секрет, что в отличие от США и России, которые открыто выступают против Европейского союза и по экономическим и стратегическим причинам заинтересованы в распаде Европы[301], Китай, напротив, решительно поддерживает идею единой Европы. Он настаивает на расширении членства в Инициативе «Один пояс – один путь» (BRI), охватывая страны от Украины до Португалии и от Греции до Скандинавии, уделяя особое внимание Италии, которая с 2018 года уже подписала «меморандум», вызвавший обеспокоенность Вашингтона.

Инициатива «Один пояс – один путь» развивается по нескольким направлениям, так называемым «экономическим коридорам». Одним из первых и уже находящимся на продвинутой стадии реализации является коридор Китай-Пакистан, терминалом которого служит порт Гвадар, считающийся особенно важным для экономического развития индийского региона. Еще один «коридор», которому Пекин уделяет пристальное внимание, – это путь из Китая в Центральную и Западную Азию, где ключевым партнером выступает Казахстан, а также Кыргызстан, Узбекистан и Таджикистан – территории, богатые газом и некогда бывшие частью древнего Шелкового пути. На северо-востоке расположен «коридор» Китай – Монголия – Россия, обладающий огромным экономическим потенциалом, который Китай уже успел оценить, прежде всего, в сфере энергетики и лесного хозяйства. Далее следует «коридор» Юго-Западный Китай – Индокитай, а еще западнее – путь Китай – Бангладеш – Индия – Мьянма.

Завершает сухопутный «пояс» Евразийский континентальный мост – железнодорожная магистраль Китай – Центральная Азия – Северная Европа, берущая начало в городе Ляньюньган провинции Цзянсу и протянувшаяся на 9000 км через Китай, Казахстан, Россию, Польшу и Германию до конечной точки в Роттердаме (Нидерланды).

За год по ней прошло 10 000 коммерческих составов. Но Пекин финансирует и другие железнодорожные линии, играющие ключевую роль в быстром функционировании транспортной системы «пояса». Помимо направления Север – Юг во Вьетнам и Лаос, жизненно важными для крупных китайских бизнес-групп являются прямые сообщения из Чунцина, Чжэнчжоу и Харбина до Гамбурга, из Сучжоу до Варшавы и из Иу до Мадрида. Железная дорога, связывающая Дуйсбург (важный центр горнодобывающей промышленности в Рурской области Германии) и Чунцин, уже функционирует, позволяя экономить 75 дней на доставке грузов по сравнению с традиционными морскими маршрутами. Самый свежий проект – двухнедельное сообщение с Италией, из Чэнду в Мортару, провинция Павия, по маршруту протяженностью почти 11 000 км.

Это был рассказ о Поясе. Теперь обратимся к Пути. На этот раз не сухопутному, а морскому. По сути, к «Новому шелковому пути» следует добавить уточняющее прилагательное «морской». Сам по себе он, конечно, не является чем-то новым. Его открыли в Средние века европейские купцы, когда династия Мин перекрыла сухопутные пути. Они продолжали путешествовать в Поднебесную на хрупких каравеллах, чьи отважные экипажи заходили в персидские, индийские и китайские порты.

В далеком 1271 году отважный Марко Поло отправился в свое легендарное кругосветное путешествие по суше. Спустя долгих 21 год, в 1292 году, он взошел на борт глубоководной джонки, которая отчалила из китайского порта Цайтон (ныне известного как Цюаньчжоу). Судно проследовало через Малаккский пролив, минуя острова Сунда, достигло берегов Индии, пересекло Персидский залив до Ормуза, откуда путешественник продолжил свой путь по суше до Трапезунда, а затем из Константинополя вернулся в родную Венецию. По сути, этот маршрут и есть тот самый «Морской шелковый путь», а точнее, «Новый путь», который китайский президент разработал, вдохновившись подвигами древних мореплавателей. Именно по этому пути в 1421–1423 годах проплыл знаменитый китайский адмирал Чжэн Хэ во главе флота династии Мин. Он был послан императором Юнлэ[302], чтобы возвестить всем царствам Земли о его восшествии на престол и преподнести драгоценные дары в знак дружбы и могущества.

Современный «Морской шелковый путь» – это не просто дань исторической памяти о тех великих плаваниях, а насущная необходимость. Он призван связать воедино различные азиатские островные и полуостровные страны в условиях отсутствия портов, приспособленных для крупных коммерческих перевозок, а также стать основой для аккумулирования экономической энергии, необходимой для реализации масштабных инфраструктурных проектов. Но помимо технологической модернизации стран-участниц, нельзя забывать, что Китай является мировым лидером в судостроении, особенно в производстве морских гигантов-контейнеровозов. Поэтому вполне закономерно, что он намерен планировать крупные торговые маршруты между Азией, Восточной Африкой и Средиземноморьем со стратегическим прицелом на порты Пирей, Барселона, Бильбао, Роттердам и, конечно же, Палермо, Генуя, Равенна, Венеция и Триест.

Среди различных маршрутов Шелкового пути – как исторических, так и современных, предлагаемых в рамках проекта «Один пояс – один путь», – есть весьма оригинальный, эксперимент с неожиданным направлением. Речь идет о «Полярном шелковом пути» – морской связи через морские льды и арктические просторы. Этот смелый маршрут был согласован между Китаем и Россией в 2015 году и подтвержден президентом Владимиром Путиным в 2017 году на форуме международного сотрудничества «Пояс и путь».

Первый эксперимент стартовал 5 сентября 2018 года в Руане (Франция), откуда китайское грузовое судно Tian En отправилось во Владивосток, пересекая Северное, Баренцево, Карское моря, море Лаптевых, Восточно-Сибирское море, Берингов пролив и Тихий океан. Путешествие заняло 33 дня, что вдвое быстрее традиционного дальневосточного маршрута. Сейчас Китай и Россия прилагают усилия, чтобы как можно скорее ввести в эксплуатацию этот путь, доказавший не только свою целесообразность, но и, что особенно важно, экономичность. Вопреки распространенному мнению, полярный маршрут безопаснее и менее подвержен капризам погоды, чем океанские переходы через тропические и экваториальные муссонные зоны. Как ни парадоксально, но ледяные моря крайнего севера планеты более спокойны и стабильны в плане погодных условий.

Когда я вспоминаю Китай 1970-х годов, кажется, что с тех пор минуло не одно столетие. Всегда придерживаясь принципа невмешательства, Китай был закрыт для внешнего мира, ощущая враждебность и презрение со стороны капиталистического мира, все еще пропитанного «колониальными идеалами». Китай вызывал страх, но лишь из-за своей огромности и невежества со стороны других стран. Взгляд на Запад по-прежнему был затуманен старыми предрассудками и атавистическим недоверием.

Сегодня Китай сталкивается с новыми вызовами, но его положение разительно отличается от той далекой эпохи войн, вторжений и грабежей, от которых он страдал более века, пока к власти не пришла коммунистическая партия. История преподает уроки, хотя порой кажется, что она склонна к повторению из-за человеческой забывчивости. К счастью, Китай не забывает и научился занимать место главного действующего лица на мировой арене, помня и отдавая дань уважения многим известным и безымянным героям. Именно из уважения к урокам истории он возродил в наши дни то, что в прошлом служило инструментом дружбы, обмена и знаний между Поднебесной и известным тогда миром: Шелковый путь.

Что может лучше сблизить людей, чем дорога? Этот идеальный путь предназначался не для завоеваний или господства, а для общения, торговли и обмена информацией, культурами, религиями. Разве не Дао, Путь, лежит в основе китайской философии, призывающей отправиться в путешествие внутрь своей души, пытаясь постичь Жизнь?

Используя, казалось бы, загадочное двустишие Yi Dai Yi Lu, или «Один пояс – один путь», Пекин сегодня выходит далеко за рамки синоцентрического проекта Дэн Сяопина.

Китай переместился в центр мира, но этот проект побуждает его выходить за свои пределы и расширяться, в первую очередь, на евразийские рынки.

Этой цели открыто противостоят Соединенные Штаты, которые видят, как подрывается их роль в контроле над морскими и сухопутными границами. Санкции, время от времени обрушиваемые Трампом на Китай, вкупе с перетягиванием каната из-за пошлин, привели к постепенному ослаблению глобальной политической ситуации и финансовым потерям для всех. Председатель КНР умело сдерживал странные действия и контрдействия своего американского коллеги. С изрядной долей философии он обналичил деньги и дал понять, что ответит тем же или даже хуже, напомнив, что американский долг находится в его казне, и пригрозив повышением китайских тарифов на американскую сельхозпродукцию и автомобили.

С точки зрения Пекина, бурные действия Дональда Трампа – это именно тот «бумажный тигр», над которым иронизировал Мао Цзэдун, заявлявший, что вовсе не жаждет войны, но, если Америка захочет ее развязать, даже при соотношении сил 2:1, Китай не отступит. Китайцев останется достаточно, чтобы заселить даже Соединенные Штаты.

Шутки шутками, но правда в том, что китайская экономика, сталкиваясь с внутренними и внешними потрясениями на рынке, находится в процессе адаптации. Турбулентность, вызванная спекулятивными центрами, прежде всего американскими, отражается и на китайской системе, хотя и под строгим политическим контролем. А недавняя пандемия коронавируса добавила своих трудностей.

Обещание «Новой эпохи»

Глобализация принесла в Китай неоднозначные последствия. До сих пор власть могла поощрять «технарей» с большим потенциалом, а железный кулак борьбы с коррупцией имел два положительных эффекта: народную поддержку и сплоченность правящей группы. Вести столь масштабную и интенсивную борьбу с коррупционной системой, подрывающей авторитет и престиж партии, было непросто. Своими решительными действиями Си Цзиньпин восстановил порядок и дисциплину, сохранив при этом «либеральные» черты «социалистической» рыночной экономики, которая больше не управляется государством, а ориентируется на политику, призванную заставить государство работать. Это видение истинно «китайское» и не может быть скопировано в других странах. Рыночная экономика с «китайской спецификой» может показаться оксюмороном, полной противоположностью тому, чем она должна быть. Но эта система работает, она доказала это, справившись с Covid-19, она держит на плаву страну с населением почти в полтора миллиарда человек, она напрямую бросает вызов все еще ведущей экономике мира. Китай не стремится к политической гегемонии, но к экономическому превосходству – определенно да.

Однако в китайской традиции не принято преуменьшать значение денег, а вот богатство, теперь уже не индивидуальное, а максимально коллективное, напротив, высоко ценится. В прошлом считалось, что «мандат» исходит от Неба. Пока у людей был рис для еды и хлопок для одежды, они оставались спокойны и не вмешивались в политику. Сегодня «мандат» исходит от властных механизмов Коммунистической партии, но подтверждается народом, который уже не является фидеистом[303] эпохи маоизма, а все больше осознает свою ценность и, прежде всего, гордится неуклонным продвижением Китая на мировой шахматной доске. Достоинство, обретенное за более чем полвека, служит основанием для подтверждения этого «мандата».

«Новый Шелковый путь» безусловно является одним из наиболее эффективных инструментов ускорения экономического развития и, следовательно, повышения благосостояния тех, кто остался позади. Ускорение транспортного сообщения позволит сократить расстояние, которое до сих пор ощущается между Китаем и Европой.

В далеком прошлом сначала римляне, а затем, в Средние века, прежде всего итальянцы, превратили Шелковый путь в магистраль, связывающую два мира. Сегодня именно Китай инвестирует триллион долларов, в первую очередь, в развитие своего бизнеса и принятие на себя новой, более амбициозной политической роли, в то время как Соединенные Штаты тратят еще больше лишь на модернизацию и реализацию своих ядерных арсеналов. Это лишь усиливает напряженность на планете, вынуждая другую великую державу, Россию, гнаться за американцами с очень дорогостоящим перевооружением.

В прошлом США и СССР соревновались в гонке за разрушительный потенциал, угрожая миру глобальной ядерной катастрофой. Это было время так называемой «холодной войны», в то время как Китай переживал революционные потрясения, экспериментируя с реформами, чтобы избавиться от нищеты и обеспечить пропитание более чем миллиарду своих граждан (именно так в Китае измеряют население – «kou», «рты, которые нужно прокормить»). Стремительно растущий миллиард, который, будучи предоставлен самому себе, без демографических ограничений, разросся бы до неприличия, помешав успеху реформ.

Вот почему на протяжении тридцати лет китайские правители вводили контроль над рождаемостью, согласовывая рост населения с ростом благосостояния. И в этом случае принципиально враждебный Запад в ужасе вскричал, расценив это как нелиберальное вмешательство государства в частную жизнь граждан.

Тридцатилетний период политики «одного ребенка» совпал с экологическим взлетом Китая, заметным повышением уровня жизни и увеличением ее продолжительности. Более доступные и разнообразные продукты питания в сочетании с более эффективной и научно оснащенной системой здравоохранения внесли решающий вклад в качественный скачок благосостояния китайцев.

Глобализация застала Поднебесную на пике ее стремительного взлета и несомненных успехов. Переосмысление древнего Шелкового пути в современном ключе как движущей силы экономики не только Евразии, но и Африки, Южной и даже Северной Америки, включая США, не может не настораживать.

Пока «обстрел» ведется в виде санкций и пошлин, Китай проявляет сдержанность, зная, как ответить. Проблема в том, что Америка продолжает видеть себя оплотом против растущего влияния Китая, оспаривая даже его суверенитет над Южно-Китайским морем и законное стремление выйти к Тихому океану. Неожиданный ответ в виде инициативы «Один пояс – один путь», создающей сеть альянсов между Китаем и миром, – лучший ход Пекина на международной арене.

Усиление Китая могло бы вызвать беспокойство, если бы оно сопровождалось демонстрацией военной силы. Но Поднебесная не заинтересована в ее применении, за исключением своего региона, где имеет право контролировать острова в Южно-Китайском море, даже принадлежащие Японии. При этом очевидно, что Китай не намерен отказываться от своей экономической и торговой мощи, которая была таковой еще в те времена, когда настоящими американцами были индейцы.

Опора на великую цивилизацию помогает. Стремление Китая на Запад – это «потребность», уходящая корнями более чем на два тысячелетия назад, перекликающаяся с поиском Востока древними римлянами. По необходимости или тактическим соображениям, но, безусловно, под давлением исторических событий своего времени, император Константин в 326 году перенес столицу на Восток, ближе к миру, который «имел значение». Константинополь также служил мостом, сближая два мира, стремящихся друг к другу, но все еще слишком далеких.

Новый Шелковый путь тоже проходит через Константинополь. Сегодняшний Стамбул занимает стратегическое положение на новой карте, начертанной Си Цзиньпином. Процесс сближения Китая со Средиземноморьем – залог мира и процветания для всего будущего мира.

Сегодня «новая эпоха» гарантирует стабильность и «хорошее управление», которых жаждет народ и которые необходимы для укрепления социальной гармонии. Малые уступки индивидуальным свободам, большие послабления коллективным потребностям – в итоге рождается система «китайской демократии», где индивид по своей природе является носителем личного, кланового или группового эгоизма, а коллектив – движущей силой на пути к всеобщему благосостоянию. Разница между нами и ими заключается в том, что в Китае нет двадцати пяти веков греко-иудейско-христианской цивилизации, где индивид священен, зато есть двадцать пять веков даосско-конфуцианской философской традиции, согласно которой индивид – часть общества и должен подчиняться ему, соблюдая иерархию в коллективной форме. Две цивилизации, два наследия, два разных образа жизни. Трудно решить, кто прав, хотя не стоит выбирать между фундаментом западной цивилизации (индивидуализмом как источником идей демократии и свободы) и альтернативной восточной цивилизацией с ее пирамидальной организацией общества, где потребность в демократии и, соответственно, свободе видится иначе, а порой и вовсе отсутствует.

Эти фундаментальные темы важны для попыток понять ориентиры общества, однако их обсуждение должно проходить в других сферах, с учетом социально-антропологических и исторических процессов. Я убежден, что демократия в том виде, в каком мы ее понимаем, не является актуальной для Китая. Очевидно, что это было так и в имперские времена, и даже в короткий республиканский период Сунь Ятсена, не говоря уже о Чан Кайши. Попытки подражания западным институтам, особенно в сфере гражданского общества, до сих пор приводили к самовлюбленным заблуждениями в виде «белой диктатуры», порождая сатрапии, которые провоцируют революции как альтернативу демократии. Возможно, в Китае стоило бы поэкспериментировать с «двухскоростной» системой не только в экономике, но и в политике. Своего рода «городская демократия» с более творческим социальным индивидуализмом и «сельская демократия» с меньшим идеологическим давлением, но утонченностью коллективных идеалов.

Добродетель, как правило, лежит посередине. Приспособление к глобализации через частичное изменение ее воздействия на общество. Китай никогда не станет Америкой или Европой, хотя временами его затрагивало (и затрагивает) стремление подражать им. У него другая ДНК, и я считаю, что так же, как он добился экономического успеха, вдохновляясь западными технологическими достижениями, он сможет разработать свою «пролетарскую демократию» по формуле, которая будет не заумной алхимией, а инструментом демократического правления, поскольку она будет опираться на консенсус. Почти полный консенсус.

Китайцы гордятся своей страной и ее сегодняшними успехами. В обмен на порядок, прогресс, социальный мир, безопасность и законность они готовы уступить обществу часть индивидуализма, а значит, и свободы. Мы должны это понять, иначе увязнем в бесплодных спорах о демократии, ее истинной ценности, жизнеспособности и ее врожденных недостатках. Подозрение, что демократия является идеей, трудноосуществимой и иногда даже предвестником анархии и хаоса, для большинства китайцев не является предметом для обсуждения. Диссидентство ограничено известными случаями, особенно в культурных кругах.

Верно, что диссиденты должны существовать, иначе мы столкнулись бы с иллюзорным и стерильным обществом.

Режим все реже прибегает к заключению в тюрьму, предпочитая перевоспитание.

В этом Китай не следует кодифицированной логике. Он реагирует на события порой неожиданным образом. Например, в Пекине существует группа студий и художественных ателье на территории бывшего оружейного завода «798», известного как место встреч и творчества художников-диссидентов. Двое из них, знаменитые братья Гао, стали символами: им удалось создать свою страницу на Facebook, несмотря на официальный запрет. Их работы (скульптуры, фотоколлажи, поп-арт) либо высмеивают Мао, либо обличают его, изображая стреляющим в Иисуса Христа на фоне великолепной скульптурной композиции. Работы неоднократно вывозились за границу, где их приобретали, а братья Гао продолжали их тиражировать; копия также установлена в их студии-галерее в Пекине. Молчание режима – загадка.

В 2008 году Пекин принимал Олимпиаду, в 2010-м проходила Всемирная выставка в Шанхае, к 2015-му страна похвасталась сетью скоростных железных дорог протяженностью 35 000 км, а к 2018-му обошла американские хайвеи с их 140 000 км. В 2019-м открылся четвертый столичный аэропорт, рассчитанный на 100 млн пассажиров. Сегодня 90 % мобильных телефонов в мире производится в Китае, и вскоре страна отправит человека на Луну. Но Луна – не единственная цель; в планах уже и другие планеты.

Я прекрасно помню времена 70-х и 80-х годов прошлого века, когда, возвращаясь из Китая, я сталкивался с недоумением и насмешками людей, которых встречал. Они спрашивали, зачем я туда ездил, ведь там царит нищета, все одеты одинаково, ездят на велосипедах, не имеют никаких перспектив и паспортов, угнетаемые тоталитарным режимом, обрекающим их на жалкое существование. Я с пренебрежением относился к такому невежеству и предрассудкам. Прощаясь, я в шутку добавлял: «Китай уже на пороге! Скоро он придет и съест рис прямо с вашей головы».

И хотя «скоро» – понятие относительное, с каждой новой поездкой я замечал, что гонка уже началась и все стремительно меняется. Сегодня те же самые люди выражают опасения по поводу китайского вторжения, мощной экономики, не уступающей американской, экспансии китайцев и их товаров. Их пугает, что китайцы стали хорошо одеваться, получили паспорта, перестали передвигаться на велосипедах и, кажется, готовы покупать все, не считаясь с ценой.

Для подавляющего большинства этих людей преображение Китая кажется смертельной угрозой. Китайцам уже недостаточно завоеванного богатства; они имеют паспорта и приезжают к нам толпами. Если это туристы бизнес-класса, заселяющиеся в пятизвездочные отели (когда те есть в наличии), то их принимают с распростертыми объятиями, ведь японцев вокруг больше не видно. Богатство приносят китайцы, желающие тратить деньги без скидок на модные бренды высокого класса. У бывших бедняков теперь совершенно иное отношение к деньгам. Преодолев годы лишений, когда на 5 юаней можно было пообедать в ресторане, а на 5 цзяо, или пятьдесят центов, еще что-то купить, сегодня китайцы достигли приемлемого уровня жизни, особенно в восточных провинциях, в отличие от менее развитых западных.

Китайцы третьего тысячелетия

К началу XXI века, по данным Национального бюро статистики, население Китая в пределах Народной Республики составляло ровно один миллиард четыреста миллионов и пять тысяч человек (возможно, чуть больше или меньше, учитывая сложность идеального подсчета в стране, где кочевой образ жизни еще не исчез полностью).

В отношении «социальных» показателей интерес представляет следующее: в 2019 году разница между числом рождаемостью и смертностью составила 4,67 млн человек: 14,65 млн новорожденных против 9,98 млн умерших. Однако среди новорожденных прослеживается аномальная тенденция: количество мужчин превышает количество женщин более чем на 3 %, что порождает социальную проблему, особенно остро ощущаемую в бедных и отдаленных районах, где дефицит женщин вынуждает холостяков стремиться к браку не только ради создания семьи, но и потому, что умереть без потомства до сих пор считается позором. Корни проблемы нехватки женщин уходят в древнюю традицию «Поклонения предкам», в которой участвовать могут только мужчины.

Особенно в отдаленных сельских районах вплоть до недавнего времени нередко пренебрегали заботой о новорожденных девочках и даже избавлялись от них, часто бросая, продавая бесплодным парам или в лучшем случае отдавая на воспитание или удочерение. Закон преследует такие деяния, но делает это довольно вяло.

Политика «одного ребенка», действовавшая с 1980-х годов на протяжении более тридцати лет и направленная на строгий контроль над рождаемостью для предотвращения демографического взрыва, в некоторой степени способствовала не только экономическому подъему, но и создала дефицит женщин в современном обществе. Кажется, что этот «дефицит» частично компенсируется за счет «импорта» молодых азиаток, которые, живя в бедности в соседних странах, в последние годы видят в Китае не только возможность для процветания, но и шанс на лучшую жизнь рядом с мужчиной, который по их меркам является завидным женихом.

Между тем, Китай официально объявил о ликвидации бедности, опередив запланированный срок – конец 2020 года. Недавняя вспышка эпидемии коронавируса, несомненно, негативно повлияла на статистику, поэтому не исключено, что после корректировки окончательных цифр триумф победы над бедностью сдвинется на 2021 год. Победить бедность не значит решить все проблемы общества, в котором еще недавно был самый высокий уровень бедности в мире. Однако теперь все китайцы имеют достаточные условия для достойной жизни. У них есть средства к существованию, некоторые живут в роскоши, большинство – в достатке, значительная часть – скромно, но никто не прозябает в нищете. Государство заботится о гражданах, обеспечивая базовые потребности: жилье, свет, воду, пищу, одежду и медицинскую помощь.

Данные Национального бюро статистики подтверждают это «чудо»: в 2019 году ВВП Китая составил 99,0865 триллиона юаней (13 триллионов евро), что вывело страну на второе место в мире. Впервые ВВП на душу населения достиг отметки в 10 000 долларов США в год. Темпы роста ВВП по сравнению с предыдущим годом составили 6,1 %. За 2019 год было создано 13,52 млн новых рабочих мест, а уровень безработицы в городах остался на уровне 5,2 %. Благодаря стремительному развитию торговых сетей потребление выросло на 8 %: в 2019 году китайцы потратили на онлайн-покупки 10 триллионов юаней, что на 16,5 % больше, чем годом ранее. Эти цифры позволяют лучше понять вектор развития китайской экономики.

Нин Цзижэнь, директор Национального бюро статистики, отметил, что рост экономики означает увеличение доходов населения, а значит, и более высокий уровень жизни, что является огромным прогрессом в истории человечества.

С 2006 года Китай стал ведущей силой мирового экономического роста. Согласно данным Всемирного банка за 2018 год, в странах с ВВП на душу населения свыше 10 000 долларов США проживает около 1,6 млрд человек. Учитывая ВВП на душу населения Китая, численность населения которого составляет 1,4 млрд человек, общее количество людей в мире, живущих при таком уровне дохода, достигло 3 млрд. Это фактически удвоило количество людей в мире с ВВП на душу населения свыше 10 000 долларов США, оказывая глобальное и крайне положительное влияние.

Сюй Хунцай, заместитель директора Комитета по экономической политике при Китайской академии политических наук, выразил мнение, что рост ВВП на душу населения «не только свидетельствует об увеличении общей экономической мощи и социального богатства страны, но и указывает на неуклонное повышение уровня жизни населения». Он подчеркнул, что в условиях сложной и нестабильной международной обстановки задачи внутренних реформ и развития представляют собой особенный вызов. Тем не менее, устойчивый рост ВВП на душу населения является наглядным доказательством здорового состояния китайской экономики. Сюй выразил уверенность, что к 2025 году Китай «преодолеет ловушку среднего уровня дохода и вступит в ряды стран с высоким уровнем дохода, превысив порог в 13 000 долларов США».

Сюй Вэй, заместитель министра макроэкономических исследований Исследовательского совета по развитию при Госсовете КНР, подчеркнул особенно важный момент: «ВВП на душу населения, превышающий 10 000 долларов США, свидетельствует о росте нашей экономики, укреплении способности создавать благоприятные условия для международного развития и еще большем упрочении позиций Китая как второй по величине экономики в мире». Рынок с населением в 1,4 млрд человек также открывает перед странами мира широкие возможности для расширения торговых перспектив.

Если за ВВП пекинские лидеры наблюдают с особым вниманием, то государственная безопасность и политический консенсус являются их постоянной заботой: важно поддерживать гармонию в обществе, которое испытывает давление из-за строгого общественного контроля и сталкивается с риском потери легитимности и идеологических потрясений.

Ярким примером служат суровые репрессии против сепаратистских движений тибетцев и уйгуров, а также показательная борьба с неорелигиозным движением Фалуньгун.

Основанное в 1991 году неким Ли Хунчжи, самопровозглашенным «мастером Истины, Сострадания и Терпимости» (своего рода проповедником, вдохновленным буддийскими теориями медитации с практикой упражнений цигун), движение поначалу поддерживалось государственными властями как безобидная проповедь, направленная на распространение физического и духовного здоровья. Однако последовавший за этим фанатичный прозелитизм, напоминающий секту, и переход из духовной сферы в политическую с деятельностью, считающейся враждебной существующей власти, лишили Фалуньгун защиты властей. Вскоре начались репрессии, в ходе которых были арестованы 30 000 активистов из 70 млн последователей. По всему Китаю развернулась настоящая охота с запретом секты, тюремным заключением лидеров и конфискацией всего имущества.

Оказаться в китайской тюрьме означает не только лишиться свободы, но и подвергнуться так называемому режиму «перевоспитания» через труд. Так, китайская тюрьма представляет собой не просто совокупность камер, а систему мест содержания под стражей в рамках пенитенциарного учреждения, которое на Западе ошибочно именуют «лагерем» – термином, исторически применяемым для обозначения нацистских концентрационных лагерей.

Это Laogai (Лаогай) – тюрьмы «реформы через принудительный труд», которые на Западе точнее называют «принудительными», где заключенные не получают зарплату, а преступники, виновные в тяжких преступлениях, содержатся в строгих условиях, приговариваются к смертной казни или пожизненному заключению.

С другой стороны, Laojiao (Лаоцзяо), или «перевоспитание через труд», – это тюрьмы для «политических» заключенных, не виновных в насильственных действиях, но обвиняемых в деятельности «против интересов страны» или «контрреволюционной». Там отбывание наказания (максимум три года) сопровождается обязательной оплачиваемой работой, пусть и за скромное вознаграждение. Здесь суровость смягчается, поскольку целью является социальное «оздоровление» преступника – та практика убеждения, которую на Западе называют «промывкой мозгов».

Наконец, существуют Jiuye (Цзюе) – «открытые» тюрьмы, где отбывают «более легкие» наказания, также через труд, оплачиваемый по минимальной ставке. Это заключенные, виновные в незначительных правонарушениях. Они живут со своими семьями, но днем работают в тюрьме в условиях полусвободы.

После проведения реформ Дэн Сяопином в 1982 году условия в тюрьмах улучшились, однако в неофициальных отчетах Amnesty International сообщается о случаях физических наказаний, пыток и даже торговли органами умерших в заключении.

Строгие правила «Лаогай» были отменены Верховным судом в 2013 году, в результате чего общее число заключенных снизилось до 1 600 000 человек. По оценкам Запада, к этому числу следует добавить еще полмиллиона, хотя эта информация не подтверждена документально и не учитывается в официальной статистике.

Согласно официальным данным, на каждые 906 жителей Китая приходится один заключенный, что составляет 0,11 % от общего числа населения.

В США общее число заключенных достигает 2 145 000 человек, что означает одного заключенного на каждые 152 американца, или 0,66 % населения. Если принять за достоверное число 2 100 000 заключенных в Китае, то на каждые 690 граждан придется один заключенный, или 0,15 % населения. Это сравнение показывает, что в первом случае число американских заключенных в шесть раз превышает китайских, а во втором – в четыре с половиной раза. Это может нести различные выводы, но, возможно, указывает на меньшее количество преступлений в Китае по сравнению с США, несмотря на строгость китайского правосудия.

Когда я рассказываю кому-то, что в Китае до сих пор не исчезла добрая традиция заботиться о родителях, особенно когда они становятся пожилыми, это всегда вызывает возгласы одобрения. Но не стоит полагать, что все обстоит так, как в прошлом, когда это была первая добродетель, которой учил Конфуций, а уважение к родителям, особенно пожилым, было естественным моральным долгом, называемым «сыновней почтительностью». Сегодня, в условиях современности и глубокого изменения нравов, «сыновняя почтительность» уже не является чем-то само собой разумеющимся.

Книга «Двадцать четыре примера сыновней почтительности» когда-то была классическим произведением, воспитывающим самые благородные чувства. Сегодня ни один ребенок не читает эту книгу, а большинство даже не подозревает о ее существовании. Но партия позаботилась об этом в законе 2013 года. Статья 18 закона «О защите прав и интересов пожилых людей» гласит, что «члены семьи, проживающие совместно с пожилыми людьми, обязаны ухаживать за ними или регулярно их навещать».

Некоторым это может показаться вмешательством политики в частную жизнь китайских граждан, одним из многочисленных примеров «ограничения свободы».

Однако, по моему мнению, это скорее напоминает приближение к «цивилизации», хотя коммунистическая партия, вероятно, стремится к социальному контролю. Поощрение почтительности к родителям может быть попыткой остановить падение нравов, которое начало распространяться, особенно среди молодежи, из-за роста благосостояния. Таким образом, это стало бы исправлением поведения, которое в долгосрочной перспективе может породить новые проблемы, такие как развитие индивидуализма (главного зла для «коммунистической морали») и одновременно нарушение социальной гармонии, которая также обеспечивается тем, что пожилые люди не будут страдать от одиночества или, что еще хуже, не окажутся запертыми в доме престарелых.

Я говорю о законе, который накладывает определенные ограничения. На деле, тех, кто его игнорирует, ожидает наказание. Помимо законов, которые в Китае присутствуют в изобилии и проникают во все аспекты жизни граждан, существует бесчисленное множество «правил», не закрепленных кодексами и не универсальных, но применимых к конкретным ситуациям и районам страны. Эти случаи часто освещаются в местных СМИ и, на мой взгляд, настолько абсурдны, что я когда-то думал собрать их в брошюру. Однако не стоит думать, что они воспринимаются легкомысленно или могут вызвать смех. Писатель Ю Хуа описывает подобные инциденты как «свидетельство высокомерия власти», или, проще говоря, как «желание сломать кого-то» или «извращенное бюрократическое мышление».

Среди физических требований для работы женщин в государственном учреждении в Хунане значится необходимость иметь «симметричную грудь»; в больницах Шэньчжэня от медсестер требовалась профессиональная улыбка, демонстрирующая «не менее восьми зубов»; полицейским патрулям в Харбине было приказано, что сотрудники с обхватом талии более 2,7 чи (90 см) должны были уйти в отставку; в Фуцзяни, где многие молодые люди пропускали обязательное школьное образование, власти ввели правило, согласно которому для заключения брака требовался аттестат об окончании восьми классов. Последнее предписание кажется мне особенно разумным и, безусловно, эффективным. И это все еще компромисс в «китайском стиле».

Сорок лет назад уже можно было предположить, что китайцы станут нацией путешественников. Даже в условиях крайне ограниченного транспортного сообщения, почти полного отсутствия мест для ночлега и всеобщей экономической нищеты любая историческая, архитектурная или живописная достопримечательность подвергалась нашествию армий туристов, пусть и очень бедных, но жаждущих увидеть мир. Они готовы были нести на спине немощных стариков и детей, с сумками, набитыми едой, и одеялами для холодных ночей, проведенных в хостелах, разбросанных в труднодоступных местах.

Главным пунктом назначения была, прежде всего, Великая Китайская стена. Миф об этом грандиозном сооружении длиной в шесть тысяч километров был заложен в самой ДНК этого упорного народа. Во время «Долгого марша» Мао сказал: «Мы не настоящие китайцы, если не дойдем до Великой стены».

В каком-то смысле это действительно так: в ней заключена истинная сущность китайского народа, это величайшее циклопическое творение, когда-либо задуманное и реализованное человечеством. По сути, это линия обороны от нашествий варваров-хунну, рубеж доверия китайской цивилизации. Римская империя также планировала возвести стену между своей цивилизацией, привнесенной в Британию, и варварскими землями на севере, отгородившись от воинственных шотландских племен каледонцев и пиктов. Стена Адриана, несмотря на свои скромные размеры, в чем-то напоминает Великую Китайскую стену, хотя бы по своим «политическим» замыслам.

Сегодня китайские туристы, путешествующие по стране и за рубежом, занимают первое место в мире как по численности, так и по расходам. Чтобы убедиться в этом, достаточно совершить поездку на Великую стену. Когда вам наконец удается взобраться на нее, преодолев очередь за билетами и людскую толкотню, стена исчезает, покрытая десятками тысяч черноволосых голов и разноцветных одеяний. Настоящий акробатический трюк – сделать фотографию, лучше тех открыток, которые толпы предприимчивых молодых людей продают по 10 юаней за пачку.

Во время одного из моих первых визитов в Бадалин весной 1977 года туристы шумно ждали своей очереди на вход в Великую Китайскую стену, словно выстроившиеся школьные группы. Руководители групп отдавали приказы и распоряжения с помощью квакающих мегафонов. Их было много на площади прибытия, но затем, поднявшись на Стену, они исчезали толпами, размахивая флагштоками и растворяясь в пространстве, превращаясь в маленьких черно-синих муравьев, рассеянных по извилистому каменному телу Стены.

Возвращаясь в Пекин, когда уже виднелись пригороды, я с ужасом осознал, что забыл одну из двух своих камер, Konica с объективом 55, широкоугольным, незаменимым в «горизонтальном» Китае.

– Где вы ее забыли? – настойчиво спрашивал расстроенный переводчик.

– На Стене, на карнизе возле первой башни на смотровой площадке, – именно там, где было больше всего людей. Меняя кадр, я достал из сумки Leica и положил Konica на выступ со стороны крепостной стены. Возвращаться не было смысла, время для визита истекло, и мы приехали бы уже после захода солнца. Оставалось только прислушаться к мудрым словам Фана, который с видимой болью повторял мне на своем китайском французском: Ah monsieur, quelle catastrophe![304]

На следующий день, вернувшись после посещения великолепных храмов Ароматных холмов, я открыл дверь спальни и ахнул, увидев на столе свою Konica. Рядом с ней лежала записка на английском языке: «Дорогой друг, пожалуйста, не забывайте свои вещи, а если забыли, то постарайтесь запомнить, где вы их оставили, чтобы мы могли вернуть их вам. Будет очень жаль, если вы вернетесь домой без своих вещей».

Я был, мягко говоря, поражен. Где еще на земле со мной могло произойти нечто подобное? Что это за удивительная страна – Китай, преподавшая мне такой знаменательный урок? На следующий день, рассказав Фану о случившемся, я спросил его, как это возможно, что мой фотоаппарат не только нашли, но и опознали как мой, а значит, вернули. Он посмеялся над моим наивным удивлением и объяснил, что крестьянин нашел камеру там, где я ее оставил, и передал в полицейский участок в Бадалине. Поскольку было очевидно, что она принадлежит иностранцу, они отследили ее по таможенной декларации, которую я заполнил в аэропорту, а оттуда, через туристическое агентство, быстро нашли меня.

Впечатляет, не правда ли? Конечно, в 80-е и особенно в 90-е годы, когда на Стену, словно хищные орды, хлынули толпы туристов, моя Konica вряд ли попала бы в полицейский участок, и я увидел бы ее только в воспоминаниях о фотографиях, сделанных через ее объектив. Но, к счастью, и она, и Leica по-прежнему со мной, немые свидетели моих дальних странствий.

Эта маленькая история долгие годы была одной из самых вдохновляющих на моих лекциях, и я до сих пор задаюсь вопросом, повторилась бы она в наше время, когда так много иностранцев приезжают на Великую Китайскую стену.

Да, в наше время даже для китайцев туризм превратился в источник дохода, и по понятным причинам найденная ценность может не быть передана смотрителям достопримечательностей. Поэтому я считаю себя счастливчиком, что потерял свою Konica в эпоху, когда честность ценилась превыше всего. Тогда продавщица выбегала на улицу, чтобы вернуть мне мелочь, которую я нечаянно оставил ей в качестве «чаевых», а в ресторанах официанты спешили освободить для меня место за своим столом и предлагали отведать их блюда.

Это был бедный Китай, зачастую крайне бедный, но полный добродетелей, которые делали жизнь лучше. В него невозможно было не влюбиться. С развитием въездного и выездного туризма китайцы естественным образом усвоили как пороки, так и добродетели нашего мира, который не всегда представляет собой что-то лучшее.

Ни одна страна не «производит» столько туристов, сколько Китай.

С 1995 по 2017 год за рубеж отправилось 143 млн китайцев: если в 1995 году они занимали 17-е место, то с 2014 года они вышли на первое, продолжая расти и формируя самый крупный рынок выездного туризма в мире.

Во главе списка также расходы на туризм, то есть деньги, которые китайские туристы тратят за границей, достигшие в 2017 году более 260 млрд долларов США, в то время как в 1995 году этот показатель составлял всего 3,7 млрд. Общий объем мирового въездного туризма в 2018 году достиг 127 млрд долларов США, что меньше половины от китайского туристического рынка. По прогнозам Национального бюро статистики Китая, к 2030 году число китайских выездных туристов превысит 400 млн, увеличившись на 4000 %. Они по-прежнему будут лидировать, занимая четверть международного туристического рынка.

Согласно исследованию Agility Research, туризм считается любимой статьей расходов состоятельных китайцев. Уже некоторое время путешественники класса люкс из Китая и Гонконга предпочитают более отдаленные и роскошные направления. В конце 2019 года ведущие туристические агентства премиум-класса, ориентированные на выездной рынок, собрались на выставке China International Luxury Travel Expo в Шанхае, чтобы обсудить все более изысканные запросы китайских клиентов. Для них уже недостаточно «пятизвездочных» отелей – они ожидают дополнительных удобств, включая бронирование авиабилетов бизнес- и первого класса.

На горизонте замаячил большой бизнес для тех, кто способен предложить привлекательные и престижные решения для все более требовательных и искушенных клиентов. Однако остается небольшая проблема, которую необходимо решить: всего 9 % туристов, или 120 млн человек, имеют паспорта, в то время как в США этот показатель составляет 40 %, а в Великобритании – 76 %. Население Китая достигает 1 млрд 405 млн человек, но количество выездных туристов по-прежнему является незначительным меньшинством по сравнению с потенциальным спросом. В настоящее время активно ведется подготовка к всплеску выдачи паспортов, что способствует развитию рынка VIP-туризма. Это, конечно, не является первоочередной задачей правительства, но является частью процесса «модернизации», свидетельствуя о том, насколько времена изменились с тех пор, как туристы в синих одеждах посещали Великую стену.

Тем не менее, внутренний туризм сегодня является одним из самых прибыльных направлений для Китая, с огромным развитием всей сопутствующей инфраструктуры. Прежде всего, это касается транспорта: воздушного, железнодорожного и автомобильного. Я уже анализировал данные о внутренних поездках, которые достигают невероятных пиков в праздничные дни, особенно во время Лунного Нового года. Эти поразительные цифры дают представление о том, насколько переполнены отели (только в Пекине их 25 626: 61 пятизвездочный, 525 четырехзвездочных, 858 трехзвездочных, а остальные – это очень популярные отели и мотели), городской транспорт, а также о беспрецедентном использовании такси (60 000 в Пекине, из которых 40 000 – автомобили, вызываемые через интернет, распределенные между одиннадцатью частными компаниями).

«Внутренние туристы» также являются весьма крупными потребителями предметов роскоши и «туристических» товаров стоимостью от одного юаня и выше, причем все покупки осуществляются через смартфон. Добавьте к этому удовольствие от трат и детское удовлетворение любого желания, которое ловкие продавцы подогревают своими мелодичными и льстивыми зазываниями, и вы поймете внутреннюю ценность этого общекитайского стремления – почувствовать себя немного богаче.

Голубое небо и загадочные вирусы

Китайское небо снова становится голубым. Еще пару лет назад я бы не поверил в это, и, честно говоря, долгое время скучал по чистому небу 1970-х годов, когда еще не началась великая гонка за ускоренной индустриализацией и связанным с ней загрязнением окружающей среды.

Постепенно, но неумолимо, голубое небо Пекина становилось настолько серым, что с утра до вечера, казалось, царил вечный сумрак. У этой незаметной копоти был едкий привкус, и приходилось ждать, когда весенние ветра прорвутся сквозь эту пелену.

Реформы неизбежно влекли за собой свою цену – неприятную плату за экологическое загрязнение. В конце концов, это плата за индустриализацию во всем мире. Китайское загрязнение не отличается от загрязнения некоторых наших городов во время экономического бума, и оно не меньше, чем в других мегаполисах (достаточно вспомнить Мехико, где увидеть солнце – уже событие), но, к сожалению, оно распространено на гораздо большей территории.

Сейчас ситуация в Китае кардинально меняется. В стране повысилась осведомленность об этой колоссальной проблеме, и, насколько это возможно, по крайней мере в городах, использование угля, который на протяжении веков был самым распространенным и дешевым топливом, запрещено. А все потому, что в Китае его полно, особенно в северо-западных регионах, например, в Шаньси, где большинство шахт работают открытым способом, и даже камни – это уголь, который люди собирают для бытовых нужд.

Неизвестные в то время в Европе «горящие камни» произвели впечатление на Марко Поло, который говорил о них как о чудесах. Без угля, выделяющего тепло при высоких температурах и превращающего каолиновую глину в фарфор, не существовало бы знаменитой китайской керамики.

Официально запретив уголь в 2015 году, Центральный комитет партии и Госсовет совместно запустили кампанию «Развитие экологической цивилизации», установив особо строгие меры против излишеств промышленного развития. Реализация концепции «Красивого Китая» стала одной из главных целей городских администраций: мопеды, скутеры и мотоциклы с бензиновыми двигателями были запрещены практически повсеместно, их заменили транспортные средства с электрическими аккумуляторами. Во многих городах городской транспорт представлен электрическими троллейбусами и трамваями. В ближайшее время будет обнародован грандиозный план преобразования частного транспорта, предусматривающий постепенную замену автомобилей, чтобы в скором времени двигатели работали только на аккумуляторах.

Шэньчжэнь уже завершил амбициозный проект: все 70 000 такси и городских автобусов стали электрическими. Тяньцзинь электрифицировал более 50 % общественного транспорта, за ним следуют Пекин, Шанхай и Чэнду. В ближайшие пять лет такси и городские автобусы во всех китайских городах перейдут на электричество. Скоро начнется реализация более сложной задачи – электрификация огромного парка частных автомобилей. Грузовики и тяжеловесный транспорт уже не допускаются в городские районы, за исключением случаев специальных разрешений, позволяющих въезд только в определенные часы. В пригородных зонах дороги и автомагистрали оборудованы просторными парковками для грузовиков, которые должны оставаться на них до получения разрешения на поэтапный проезд.

Проект «Прекрасный Китай» – часть масштабной программы «Китайская мечта», инициированной Си Цзиньпином. В ней важное место отведено восстановлению и развитию охраняемых зеленых зон.

Строительство «Прекрасного Китая» требует бережного отношения к окружающей среде, жизни в гармонии с природой, осознания того, что чистые реки и нетронутые горы являются бесценными сокровищами.

Мечта о «Прекрасном Китае» должна стать реальностью к 2035 году: таким образом, следующие года будут посвящены полной защите окружающей среды во всех ее проявлениях – городской, сельской, лесной, речной, горной и морской. Это решение было принято на 18-м Национальном съезде Коммунистической партии и подтверждено на последующем съезде. Страна обязалась следовать четырем направлениям: сохранение природных ресурсов, защита окружающей среды, продвижение «зеленой политики» и постепенный отказ от угля.

«Китайская мечта не может быть достигнута за счет ущерба окружающей среде. Экономическое развитие должно идти рука об руку с решительными мерами по охране природы», – подчеркивает муниципалитет Пекина в распространенном среди жителей руководстве. В настоящее время усилия направлены на предотвращение загрязнения и превращение Китая в образец «зеленой экономики» через разработку инновационных технологий для рынка, основанных на принципах «зеленого мышления» в производстве чистой энергии, экологической переработке отходов и ответственном использовании химических веществ.

Защита окружающей среды – одна из самых сложных задач, но осознание ее важности и необходимости противостоять обществу безудержного и безответственного потребления уже укоренилось в умах людей. Китай XXI века, взывая к новой современной «социалистической совести» в стране, где общество должно нести ответственность за свое будущее и будущее грядущих поколений, стремится стать ведущим игроком и в решении экологических проблем. Помимо пропаганды, которая, безусловно, является действенным инструментом повышения осведомленности как городского, так и сельского населения, намерения Китая в «зеленом» вопросе серьезны и настойчивы, и первые плоды этих усилий уже видны – небо вновь обретает голубизну.

Между тем, на Западе паника по поводу загрязнения окружающей среды Китаем достигла апогея, словно Китай – единственный “больной” в чистом мире. В десятилетие с 2010 по 2019 годы непрестанно звучали тревожные сигналы, но без предоставления полной картины того, что Пекин предпринимает для решения проблемы. Казалось, что, несмотря на озабоченность Вашингтона, Лондона или Парижа, китайская столица погрузилась в адское пекло без малейшей надежды вновь увидеть прекрасное голубое небо. Ни слова о том, как китайцы пытаются справиться с проблемой, которую они не стремились ни преуменьшить, ни скрыть. Пекин, руководствуясь прагматизмом, с самого начала своей очистительной кампании спокойно предоставлял все необходимые сведения.

27 марта 2019 года Муниципальное бюро экологии и окружающей среды сообщило, что Агентство ООН по окружающей среде опубликовало оценочный доклад «Двадцатилетняя атмосфера Пекина» – плод двухлетней работы группы международных и китайских экспертов. И что же обнаружилось без всяких недомолвок и уловок? Выяснилось, что на протяжении двух предыдущих десятилетий Пекин неустанно боролся с загрязнением воздуха, которое в конце 1990-х годов действительно достигло критического уровня. Теперь мы знаем наверняка, что среднегодовые концентрации диоксида серы (SO2), диоксида азота (NO2) и вдыхаемых твердых частиц (PM10) значительно снизились по сравнению с 1998 годом.

Сегодня Пекин служит ярким примером для крупных развивающихся городов мира и подтверждает стремление Программы ООН по окружающей среде содействовать устойчивому развитию, показывая образцы передового опыта для всего мира. Согласно докладу ООН, ни один другой город или регион не достиг таких впечатляющих успехов, как Пекин. Профессор Хэ Кэбинь, член Китайской инженерной академии и соавтор доклада, разработавший план действий «Чистый воздух 2013–2017», отмечает, что «в 1998 году загрязнение воздуха в Пекине, вызванное угольной энергетикой и выбросами от автотранспорта, превышало национальные стандарты».

К наиболее действенным мерам по снижению уровня загрязнения относятся контроль за работой угольных котлов, очистка бытового топлива и приведение промышленных предприятий в соответствие с нормами по борьбе с загрязнением. Благодаря этим мерам за последние пять лет в Пекине было значительно снижено количество выбросов диоксида серы (SO2), оксидов азота (NOx) и летучих органических соединений (VOC), а также годовые выбросы твердых частиц PM2.5. По последним данным, в 2018 году Пекин насчитывал 227 дней с качеством воздуха, соответствующим стандартам, что на 51 день больше, чем в 2013 году.

Небо над Пекином становится все чище и голубее? Да, если, конечно, погода соизволит.

Но Пекин – это еще не весь Китай, хотя столица объединяет в себе достоинства и недостатки всех крупных китайских городов, особенно промышленно развитых и густонаселенных мегаполисов, таких как Шанхай, Чэнду, Тяньцзинь, Гуанчжоу, не говоря уже об Ухане, Чжэнчжоу, Шэньяне, Чунцине и многих десятках других, население которых превышает 10 млн жителей. Проблемы везде схожи, как и методы их решения. Национальная кампания по борьбе с загрязнением и созданию все более зеленого «Прекрасного Китая» входит в число приоритетов каждого городского правительства.

На недавних съездах партия сделала большой упор на развитие так называемой «экологической цивилизации», открыто заявив о готовности принять для этого все необходимые меры, даже принудительного характера. Защита экосистем обеспечивается недавно принятыми законами и созданием специальных ведомств для поощрения и контроля. Это целая правовая система, регулирующая охрану окружающей среды, создание национальных парков и заповедников, расширение полномочий местных властей и наказание за экологические преступления. Особое внимание уделяется сельскохозяйственным территориям, в частности, вопросам нецелевого использования земли, ее загрязнения и эксплуатации водных ресурсов.

Еще в 2005 году, будучи секретарем партии в Чжэцзяне, Си Цзиньпин проявил особый интерес к экологии, предложив провокационную идею: «Лучше зеленые горы, чем золотые горы». Эта фраза вызвала оживленное обсуждение, и восемь лет спустя, уже став председателем КНР, во время визита в Казахстан он раскрыл ее глубинный смысл. Эта метафора была призвана ознаменовать экологический поворот Китая, цель которого – через пару десятилетий или раньше – заявить, что часть «Китайской мечты» сбылась. И ее цвет – зеленый.

К сожалению, то, что никак не способствовало приближению Китая к исполнению «Китайской мечты» в первые два десятилетия нового века, – это повторение ужасающей угрозы: внезапное и совершенно неожиданное распространение смертоносного вируса, вероятно, животного происхождения, чрезвычайно опасного и загадочного. Спустя 17 лет, в 2020 году, он вновь изолировал Китай от мира, повергнув в панику не только 1,4 млрд китайцев, но и вызвав тревогу планетарного масштаба, обернувшись катастрофой: массовым возвращением на родину всех (или почти всех) иностранцев, приостановкой международного авиасообщения, закрытием школ, торговых центров, кинотеатров и даже Запретного города и Великой Китайской стены. В мгновение ока ужас охватил весь мир, поскольку вирус преследовал зараженных китайцев и контактировавших с ними иностранцев, разлетевшихся по разным уголкам планеты.

Первый случай заболевания был зафиксирован в 2003 году, когда в окрестностях Кантона обнаружили вспышку острого респираторного синдрома SARS, которая достаточно быстро распространилась даже до Пекина.

В тот раз я тоже оказался в эпицентре событий. Вернувшись в Италию всего за несколько дней до этого, я покинул Китай, пребывая в полном неведении о происходящем. Не прошло и недели, как мир уже ни о чем другом не говорил, смакуя подробности с привычным для прессы и телевизионных новостей катастрофическим надрывом.

Преувеличенный тревожный тон, несмотря на оправданный страх из-за ежедневного количества смертей, заставил меня насторожиться. Ситуация не могла быть «эпидемией», о которой так много говорили, а уж тем более «пандемией», учитывая, что уровень смертности, по отношению к реальному или предполагаемому числу заражений, был ничтожно мал по сравнению с ежегодным количеством смертей от гриппа в мире, которое, как сообщалось, составляло от 250 000 до 500 000, включая 7000 случаев в Италии. Те несколько сотен жертв, которые в итоге были зарегистрированы с симптомами атипичной пневмонии в 2003 году (349 по данным Всемирной организации здравоохранения, почти 800 по данным прессы, опирающейся на данные агентств), казались мелочью на фоне безмолвной ежегодной смертоносности, которую несет обычный грипп. Более того, большинство умерших были пожилыми людьми, уже страдавшими ревматоидными, почечными, диабетическими или сердечными заболеваниями.

Я связался с знакомой китайской журналисткой, работавшей в ежемесячном издании Beijing This Month, для которого я писал колонку, и поинтересовался, как китайцы и, в частности, власти реагируют на вирус. Ее ответ меня удивил: новости намеренно преуменьшались из соображений «сохранения лица», если не сказать – по крайней мере, вначале – замалчивались, но с первыми смертями власти были вынуждены поднять тревогу среди населения.

Сложность, однако, заключалась в том, чтобы заставить газеты писать простую правду, не преувеличивая, не преуменьшая и не сея панику, что китайским журналистам давалось нелегко. Она сказала, что госпожа Ван Хуэй из Информационного бюро пекинского муниципалитета, отвечавшая за своевременное и корректное информирование прессы, была бы особенно рада, если бы я приехал в Пекин. Моя задача состояла бы в том, чтобы объяснить журналистам, как мы справляемся с подобными чрезвычайными ситуациями на Западе, и принять участие в ежедневных брифингах, которые она планировала организовать. Я был журналистом с большим стажем, хорошо знал Китай и его медиапространство, поэтому мое присутствие, по их словам, было бы очень полезным и ценным.

Я обратился в наше министерство здравоохранения за информацией о серьезности инфекции и рекомендациями по предотвращению заражения. Медицинский директор пояснил, что ношение маски будет разумной мерой предосторожности, и добавил, что вирус не передается так легко, как многие предполагали, поскольку заражение в основном происходит через контакт с инфицированной слюной. Он не витает в воздухе, как полагало большинство людей, так что, чтобы заразиться атипичной пневмонией, необходимо было бы использовать одну и ту же ложку (или палочки), пить из одного стакана, находиться настолько близко во время разговора, чтобы мельчайшие капли слюны могли попасть на губы, и целоваться с инфицированным человеком, особенно в губы.

Я предупредил свою подругу-журналистку, что улечу через два дня одним из немногих оставшихся рейсов, поскольку большая часть авиасообщения была приостановлена, все иностранцы были эвакуированы, за исключением тех, кто остался для охраны посольств. Совместные предприятия приостановили свою работу, фабрики были закрыты, торговля сокращена до минимума – короче говоря, я прибыл в Пекин в условиях беспрецедентной осады.

В аэропорту меня ожидала толпа журналистов и служащих, ведь я оказался практически единственным пассажиром. На рейсе из Франкфурта находилось лишь несколько техников авиакомпании, которые прибыли сменить своих коллег, возвращавшихся в Германию. Они поправили мою маску и на различных контрольно-пропускных пунктах измеряли мою температуру специальным термометром, направленным прямо мне в лоб.

Правительство приняло решение возвести за неделю больницу на 1000 коек в пригороде Пекина: все подозрительные случаи должны были быть доставлены сюда специальными рейсами со всего Китая. Это было поистине титаническим достижением, настоящим чудом – возможность построить полноценную больницу на тысячу коек всего за семь дней казалась невероятной.

Весь май я участвовал в совещаниях, брифингах, конференциях, телеинтервью, встречах с врачами, представителями фармацевтических компаний, политиками, но главное – в составлении пресс-релизов, согласованных с представителями Всемирной организации здравоохранения. К концу месяца, когда число заболевших сократилось до нескольких десятков, а смертность составила менее 2 %, было решено, что 4 июня ВОЗ официально объявит о прекращении чрезвычайной ситуации в области здравоохранения и эпидемии атипичной пневмонии, хотя бдительность должна оставаться высокой, особенно в наиболее пострадавших районах.

В течение всего периода кризиса въезд и выезд из Пекина были запрещены, столица была окружена армией, а на всех дорогах установлены контрольно-пропускные пункты. Пригороды и окрестности остались незатронутыми инфекцией, при этом в Пекине погибло больше людей, чем где-либо еще, за исключением Гуандуна, где произошла первая вспышка заболевания. Так что, если бы кто-то попытался выбраться из города, а военные не были бы начеку, крестьяне непременно помешали бы беглецу.

Однако 4 июня, когда новостные ленты торжественно сообщили о победе над атипичной пневмонией, контрольно-пропускные пункты были демонтированы, и мы организовали экскурсию за пределы города. Добравшись до холмов Ментугоу, мы арендовали дюжину автобусов для китайских журналистов и иностранных корреспондентов и с удовольствием отправились на сбор вишни, находясь под несколько настороженными, но все же дружелюбными взглядами местных жителей, которые держались на безопасном расстоянии.

В январе 2020 года история повторилась. Как гром среди ясного неба, прямо накануне Нового года по лунному календарю, я оказался в Пекине для серии интервью и наслаждался праздничной атмосферой, которая уже витала в воздухе, с большими красными фонарями и приготовлениями в духе Рождества. Лу Синь надеялся, что я задержусь еще на несколько дней, и мы сможем съездить на денек в Ухань, навестить наших старых друзей из Музея Хубэя, которые недавно организовали интересную выставку и всегда были рады пригласить нас в гости. Несмотря на наличие билета на самолет, я решил вернуться в Италию 19 января. График встреч и интервью был плотным, но выполнимым: в субботу я посвятил время посещению книжных магазинов, а в воскресенье вечером устроил ужин и отдых дома.

Через несколько дней после моего отъезда в Ухане появились сообщения о новом, неизвестном вирусе из семейства коронавирусов, эпицентром которого стал город на Голубой реке. Этот гриппоподобный вирус, напоминавший SARS, но без доступной вакцины для его нейтрализации, вызвал повторение планетарной тревоги, знакомой по 2003 году. Сначала, опираясь на предыдущий опыт, я склонялся к мысли, что это преувеличение, но, когда через месяц вирус начал распространяться сначала в Италии, а затем по всему миру, я осознал, что мы столкнулись с событием совершенно иного масштаба, предвещающим катастрофические последствия не только для Китая, но и для всей мировой экономики.

Правительство Пекина, несмотря на обвинения в промедлении и отсутствии прозрачности, предприняло решительные шаги. Оно оцепило не только Ухань с его 12-миллионным населением, но и близлежащие города, фактически всю провинцию Хубэй, запретив более 60 млн человек покидать свои дома.

Не секрет, что эта проблема подрывала экономику Китая и ставила под угрозу его завоеванный имидж. Еще во времена атипичной пневмонии ходили безумные и бездоказательные слухи: а не пытается ли кто-то замедлить экономический рост Китая? Поговаривали о «заговоре» тех, кто был заинтересован в том, чтобы подставить подножку Пекину в его гонке. Но упоминали и о возможном вирусе, который мог случайно вырваться из секретной китайской лаборатории. Ни одна из этих версий не нашла явного подтверждения. Зато подтвердилось, с прискорбным опозданием из-за идиотизма полицейской бюрократии в Ухане, открытие молодого офтальмолога из тамошней больницы. В конце декабря он заметил, что один из его пациентов, помимо лихорадки, страдает от странного воспаления конъюнктивы глаз. По его мнению, этот симптом указывал на присутствие аномального и неизвестного вируса, и он рассказал об этом коллегам по отделению, а также предупредил родственников и друзей через сообщения в WeChat.

Новость быстро разлетелась, и доктора Ли Вэньляна вызвали в полицейский участок, где задержали, обвинили в распространении слухов и заставили подписать заявление с признанием вины. Ему вменили в вину нарушение субординации, посеявшее тревогу и дискредитировавшее больницу.

К сожалению, доктор Ли был прав: в больнице вспыхнула эпидемия неизвестного происхождения, которая через несколько недель была идентифицирована как «Covid-19» («Ковид-19»).

Молодой врач, полностью оправданный, вернулся в свое отделение, но, к сожалению, заразился и скончался менее чем через месяц. Ему было всего 34 года.

Правительственная комиссия, направленная из Пекина, установила факты: более 400 государственных служащих были уволены на месте, включая полицейских, политиков, членов партии и администраторов, а доктор Ли Вэньлян был посмертно признан «народным героем».

Эта история должна преподать Китаю, особенно его правителям, урок: бремя политизированной бюрократии в критических ситуациях невыносимо и губительно. Посмертные поиски правды, чтобы сохранить лицо, – это похвально, но этого можно избежать, если избавить систему от все еще сохраняющихся пагубных бюрократических привычек. Этот еще не распутанный узел должен развязаться в скором времени. Возможно, вирусная драма послужит для Китая поводом к более глубокому осмыслению концепции «социалистической демократии по-китайски».

Его растущее превосходство в науке не может быть принижено некомпетентностью полицейского участка, действующего по строгим правилам запугивания. Китай должен осознать, что мир напуган не только угрозой заражения, но и тем, что «Ковид-19» вспыхнул именно в Китае – стране, которая, по мнению некоторых, не способна прозрачно и компетентно справиться с подобной атакой на здоровье людей. Несмотря на то, что за два месяца удалось взять эпидемию под контроль и ликвидировать несколько вспышек, Китай все еще вызывает страх, подобный страху перед самим вирусом.

Страна должна быть готова ответить на пугающий сценарий, который открывает новая эпидемия – научными или политическими мерами. С одной стороны, она должна извлечь урок, чтобы укрепить свой иммунитет, более строго относясь к некоторым отчасти предосудительным и отчасти опасным пищевым привычкам, таким как поедание диких животных, и недостаточной бдительностью в отношении коллективной гигиены столь многочисленного населения. Обычай за столом, будь то дома или в ресторане, брать еду из общего блюда своими палочками, вместо того чтобы накладывать ее специальными приборами (палочками, ложками или половниками), без излишеств, – эту привычку вряд ли удастся искоренить. И все же, столкнувшись с потенциальной опасностью быстрого и показательного распространения вируса, передающегося со слюной, – такого как атипичная пневмония и нынешние или будущие коронавирусы, – я считаю, что китайские органы здравоохранения должны внедрить эпохальные изменения для всех, прививая их с детского сада и жестко навязывая их всей индустрии общественного питания, от самой скромной закусочной до самого роскошного ресторана. Но самой сложной задачей будет убедить людей, начиная с семей, в необходимости соблюдения гигиенических норм, которые должны быть закреплены специальным законодательством.

Вывод таков: «модернизация» в области здравоохранения не была успешно привита или не была воспринята с той же готовностью, что и другие более приятные привычки. Об этой реформе почти не упоминалось, и отныне она должна занять важное место в повестке дня. Зная Китай, я полагаю, что достаточно будет одного убедительного напоминания, особенно после атмосферы ужаса, вызванной вирусом, и перспективы новых последствий. Но правительство уже задумалось об этом, предлагая международное сотрудничество в рамках «Шелкового пути здоровья». Урок коронавируса оказался поучительным: в итоге Китай выбрал верную стратегию. Но это стало возможным благодаря народу, воспитанному в духе уважения к общественным интересам.

Однако, возвращаясь к Уханю, стоит задуматься. При внимательном рассмотрении его географическое положение, мягко говоря, стратегически важно. Этот мегаполис состоит из трех городов: Ханькоу, Ханьян и Вучан, раскинувшихся на берегах могучей Янцзы.

Ханькоу славится своим богатым колониальным прошлым, а вдоль берега реки тянется «великолепный» строй внушительных дворцов XIX и начала XX века, напоминающий старый Бунд в Шанхае. Здесь располагались и по сей день находятся консульства важнейших иностранных держав.

Огромный Ухань находится в самом сердце Китая, на перекрестке автомобильных и железных дорог, а также речных путей: пассажирские суда различного тоннажа связывают его с Нанкином, Шанхаем, а в верховьях реки – с Чунцином. От Уханя, словно от центра колеса, расходятся все ключевые транспортные артерии между югом и севером Китая, а также между востоком и западом.

В эпоху колониализма и республиканского Китая Ханькоу был самым значимым железнодорожным узлом в стране: поезда, прибывавшие сюда из Гонконга через Кантон, распределялись по основным направлениям, и пассажиры, направлявшиеся на север, в частности в Пекин, должны были переправиться через реку на лодке, чтобы сесть на поезд, ожидавший их на станции на противоположном берегу, и продолжить свой путь в древнюю столицу.

Все это свидетельствует о том, что Ухань обладает идеальным расположением для быстрого доступа ко всем остальным городам Китая. Те, кто с некоторой долей сюрреалистической фантазии предположил, что новый вирус является частью давней стратегии «бактериологического заговора», высказали мнение, что он возник на пике напряженности между двумя сверхдержавами, в самом разгаре «войны пошлин» – хотя соглашение уже было подписано, в разгар китайской пропагандистской кампании в поддержку проекта «Один пояс – один путь», в который Китай вовлекает евразийские страны, – и после молодежного бунта в Гонконге, который, можно сказать, практически сошел на нет, или по крайней мере был приостановлен, вопреки планам сохранить его в качестве проблемной занозы в боку Пекина.

Гипотеза «заговора» в таком серьезном и драматическом контексте кажется мне скорее проявлением истерии, чем научной фантастикой. Однако я не удивлюсь, если рано или поздно мы услышим протесты из Тибета или Синьцзяна, заявления с Тайваня или даже позиции по островам в Южно-Китайском море. Чтобы лучше понять эти сценарии старых и новых волнений в Большом Китае, я посвятил последнюю главу провокаторам, стоящим на пороге.

Из этой ситуации действительно можно извлечь полезные уроки, но для этого необходимо честно взглянуть на реакцию Китая. Мировые СМИ, казалось, единодушно указывали на предполагаемые промахи правительства, отсутствие прозрачности, радикальные «антидемократические» решения о фактическом домашнем аресте для 60 млн человек и угрозу показательных наказаний вплоть до смертной казни для тех, кто игнорирует приказы сверху. С одной стороны, пресса и телевизионные новости были переполнены военными риториками, с другой стороны, Китай подвергался критике за «явную неспособность» научно решить проблему, ускоряющую приближение экономической катастрофы.

Хотя западные страны заявляли о готовности встретить длинную волну вируса, который тем временем был почти побежден в Китае, они оказались совершенно не подготовлены, когда «убийца» вовсе не «неожиданно» высадился в Европе.

Первым зараженным, по-видимому, стал немецкий бизнесмен из Мюнхена, встретившийся с клиентом в Ломбардии и невольно заразивший его, тем самым положив начало первой вспышке в Италии. Очевидно, немец не подозревал, что является носителем вируса, переданного ему столь же неосознанно коллегой, вернувшимся из Шанхая.

В считанные дни ломбардский район Кодоньо печально прославился как эпицентр итальянской (а значит, и европейской) вспышки, стремительно распространившейся на соседние регионы Венето, Эмилия-Романья, а затем и на весь полуостров. Италия вышла на второе место после Китая, за ней последовали Южная Корея и Иран, а в последующие недели – другие европейские страны и США.

В Вашингтоне директор Центра по контролю заболеваний (CDC, Centres for Diseases Control) Роберт Редфилд сообщил Палате представителей, что обычный грипп в США, начавшийся в августе, привел к инфицированию 34 млн и 20 тысячам смертей, многие из которых, как выяснилось позже, были вызваны коронавирусом. К концу осени 2020 года США оказались среди наиболее пострадавших стран: по состоянию на конец января 2021 года в стране умерло более 400 000 человек – на 15 тысяч больше, чем суммарные потери американцев во Второй мировой (290 000), Корейской (36 516) и Вьетнамской (58 220) войнах. Стоит добавить, что распространение вируса в Америке и Испании было подтверждено еще с весны прошлого года, что породило споры о происхождении Covid-19: был ли он китайским или американским?

В Италии после нескольких недель неопределенности, вызванной стремительным распространением коронавируса, особенно на севере страны, правительство решило применить «уханьский метод». Китай нашел свой способ борьбы с вирусом, которому неизбежно должны были последовать и другие страны: коктейль из лекарств в качестве лечения в ожидании вакцины и «охота на нарушителей карантина», закрыв все общественные места и заперев людей по домам.

Надо сказать, китайцы, приученные выполнять приказы, подчинялись и быстро добивались результатов. В Италии, несмотря на разногласия и споры между политическими и административными властями, на третьей неделе перетягивания каната «закрыто – открыто» правительство наконец ввело жесткие ограничения.

Что касается нас, то я убежден: мы должны извлечь из этого случая урок: насколько бессмысленна политика «самобытности», призывающая возводить глупые стены и барьеры, даже колючую проволоку, в попытке изолировать нас от миграции людей. Достаточно лишь неожиданного и неизвестного вируса, чтобы в одночасье смести всю самоуверенность «лидеров» и их последователей.

Думаю, это была хорошая возможность для коллективных и индивидуальных размышлений, полезных для всех, как для Востока, так и для Запада. Каждому всегда есть чему поучиться на своих и чужих ошибках, которые в эпоху глобализации становятся общими, без барьеров и границ.

Между тем, коронавирус позволил Китаю успешно укрепить свое присутствие в Африке. К весне 2020 года его влияние на Темном континенте утроилось благодаря масштабной воздушной цепочке помощи, доставившей тонны медикаментов. Два стратегических пункта: Аддис-Абеба на востоке и Дакар на западе, а затем Мали и быстро другие африканские страны. Среди доноров выделяется китайский филантроп Джек Ма, основатель гиганта онлайн-продаж Alibaba.

Наряду с медицинской помощью стратегия Пекина нацелена на усиление впечатляющего наступления «мягкой силы», чтобы еще глубже укорениться в политической и экономической жизни континента, который на протяжении пяти веков подвергался грабежу, жестокой эксплуатации со стороны рабовладельческой и колониальной агрессии Европы и Америки, что привело к обнищанию населения.

В конце июня 2020 года, после экстренного саммита афро-китайской солидарности против Covid-19, Пекин направил в более чем 50 африканских стран медицинские бригады, 80 млн единиц лекарств, 30 млн тестов, 10 000 аппаратов ИВЛ, тысячи больничных коек.

Китайское правительство также подтвердило выделение 2 млрд долларов в течение двух лет наиболее пострадавшим развивающимся странам, пообещав, что Африка получит приоритет в поставках «китайской вакцины».

Филантропия? Не только. Конечно, у Китая есть свои интересы, и африканский континент все еще во многом открыт для эксплуатации, но нельзя отрицать и того, что Китай помогает Африке выбраться из бездны нищеты. Он делает то, чего старые европейские колонизаторы никогда не делали для Африки, руководствуясь лишь собственной выгодой. На Западе, естественно, есть те, кто опасается растущего влияния Пекина на африканские правительства. Предоставление военной базы в Джибути – единственной китайской базы за рубежом – уже вызвало обеспокоенность, в том числе из-за многочисленного присутствия китайских солдат в контингентах миссии ООН. Не радует и перспектива увеличения военного присутствия Пекина на будущих базах в Кении и Анголе.

Вашингтону тяжело смириться с тем, что на протяжении десятилетия Китай опережает США в качестве торгового партнера для всех африканских стран, занимая первое место как в импорте, так и в экспорте. С 2013 по 2018 год объем китайско-африканской торговли вырос более чем в 10 раз, достигнув 186 млрд долларов. Присутствие на континенте 12 тысяч компаний из Поднебесной, которое, несомненно, будет расти, свидетельствует не только о потреблении товаров «сделано в Китае», но и о зарождении производства «сделано в Африке», выгодного для глобального рынка.

На момент сдачи этой книги в печать (конец января 2021 года), мир все еще охвачен вирусной бурей, вызванной Covid-19. За несколько недель до Рождества Великобритания объявила о начале кампании вакцинации с эффективностью 95 %. Поэтому и нам стоит попробовать. Европа также начала вакцинацию во всех странах – членах ЕС в один и тот же день, 27 декабря, демонстрируя единство после «Брекзита».

В то время как в Китае вирус находится под контролем уже несколько месяцев благодаря пяти вакцинам, и единственные вспышки, насчитывающие несколько десятков случаев, связаны с зараженными путешественниками из-за границы, в Соединенных Штатах ситуация обострилась. Несмотря на уже начавшуюся кампанию по вакцинации, число смертей достигает в среднем 3000 в день и почти 100 000 в месяц.

Согласно прогнозам американских медицинских учреждений, эпидемия будет бушевать до конца лета, и, к сожалению, ожидается, что число смертей достигнет ужасающей отметки в 1 млн – это в три с лишним раза больше, чем число погибших во время Второй мировой войны. Весь мир надеется, что вакцины окажутся по-настоящему эффективными и позволят победить монстра, из-за которого 2020 год войдет в историю как время всемирной вирусной войны. Год Два-Ноль-Два-Ноль. И будем надеяться, что на этом все закончится.

Провокаторы у порога

Ни одной стране не приходилось так упорно и долго защищать свою территориальную целостность, как Китаю. Долгая история агрессии, оккупации и аннексии началась в 1839 году с Первой опиумной войны, которую развязала Великобритания, стремясь насадить позорную торговлю опиумом и создать условия для подчинения Поднебесной. На протяжении более чем столетия неприязнь к Западу за его жестокое обращение стала тем топливом, которое подпитывало революцию и стремление к возрождению нации, чьи основные права были нарушены.

В этой связи возникает вопрос о территориальных спорах, в которых Китай был обиженной стороной, по крайней мере, до 1999 года, когда после Гонконга и Макао, последний участок китайской земли, подвергшийся колониальному владычеству португальцев, был возвращен Народной Республике. В истории территориальных вопросов до сих пор остаются открытыми очень чувствительные страницы, включая Тибет и Синьцзян, в то время как недавняя попытка вывести Гонконг из-под суверенитета Пекина и до сих пор не разрешенный вопрос Тайваня, возможно, являются самыми деликатными из всех.

С самого детства я проявлял особый интерес к географии Евразии, и это увлечение постепенно развилось в университетские годы, когда я наконец выбрал Азию, в частности ее крайний восточный «квадрант», в качестве темы своей диссертации. Именно Китай и его «контур» стали предметом моего внимания, направив мои исторические и антропологические исследования. Изучение географии естественным образом приводит к пониманию исторических событий, происходящих в той или иной стране – или даже континенте, – которые всегда тесно связаны с морфологией территории, культурой населяющих ее народов, но прежде всего с экономическими условиями, наличием сырья или сельскохозяйственного, промышленного и ремесленного производства.

Изучение карты теряет смысл без учета, как минимум, трех факторов: ее возраста (то есть даты создания), страны изготовления (принимая во внимание ее политическую роль и колониальные воззрения), а также политических и экономических интересов этой страны в отношении изображенной территории. Со временем я убедился, что «критическое» изучение карт, которые я собирал, принесло мне гораздо больше знаний, чем тезисы, изложенные в исторических трудах.

Поскольку Китай был ключевым для моего понимания Дальнего Востока, я изучал карты не только всего азиатского континента, но и исключительно Поднебесной, чтобы получить более детальное представление об этой эпохе, о последующей Националистической республике и, в конце концов, о Народной республике, охватывая период чуть более 200 лет, то есть с 1720 по 1949 год, от императора Цяньлуна до Мао Цзэдуна.

Карты, созданные в Европе и Америке, отражают явный колониальный подтекст. Однако именно благодаря их интересам в политико-колониальном доминировании над Азией, и особенно над Китаем, они теперь предоставляют ценные данные о территориальной принадлежности, государственных границах, агрессии и аннексиях.

Азиатские карты рубежа XVIII–XIX веков поражают тем, что можно «прочесть» на них о Китае. В то время западный мир считал Китайскую империю самой большой и богатой на планете. Несомненно, по крайней мере до британской агрессии 1839 года, Китай действительно был ведущей экономической державой мира с древнейших времен, своеобразной «Империей цивилизации и богатства», на протяжении двух тысяч лет, начиная с римской эпохи, манившей к себе народы ближнего и дальнего зарубежья. Сегодня мы должны осознавать эту историческую реальность, иначе нам не понять бесчисленных путешествий европейцев, начиная с глубокого Средневековья, о которых упоминалось в начале книги. Важно подчеркнуть, что императорский Китай, каким мы видим его на западных картах того времени, был еще более обширным, чем сегодня: до 1920-х годов в его состав входили вся Монголия, Тибет и Синьцзян, известный тогда как Китайский Туркестан. Примечательно, что именно Тибет и Синьцзян, два крупных региона с активно поддерживаемыми некоторыми западными правительствами, в первую очередь США, сепаратистскими настроениями, изначально принадлежали сначала Китайской империи, а затем Националистической республике.

Неясно, почему до 1949 года на всех азиатских картах западных стран Тибет отображался как часть Китая, а уже в следующем году, после прихода к власти коммунистической партии, Тибет был «оккупирован китайской армией». До сих пор это событие представляется как вторжение Китая в свободную и независимую страну, что противоречит всем картам и схемам, созданным в Европе и Америке.

В то же время, во всех географических текстах и энциклопедиях, изданных на Западе до 1949 года, Тибет упоминается как регион, принадлежащий китайским владениям.

Примером служит авторитетный Международный атлас Итальянского туристического клуба, выпущенный в Милане в 1934 году, который показывает, что территориальные границы Китая тогда значительно превышали современные на более чем миллион квадратных километров.

Более того, даже сегодня атласы и карты Китая, изданные на Тайване, ничем не отличаются от тех, что публикуются в Китайской Народной Республике: Тибет признается китайским регионом без всяких сомнений. Политический раскол 1949 года никоим образом не влияет на статус Тибетского нагорья. До этой даты Тибет был неотъемлемой и неотчуждаемой частью Китая, и это никто не оспаривал. Вопрос о статусе Тибета, поднятый позже, оказался не более чем неудачной уловкой, предпринятой Соединенными Штатами в период затяжной «холодной войны». Карты служат неопровержимым доказательством исторически установленного статус-кво.

Генеральная репетиция в Ладакхе

Британская империя, несомненно, была самой алчной в отношении чужих территорий. Там, где возможно, она «выдвигала вперед» своих местных союзников, наделенных властью и находящихся под колониальной защитой. Так произошло и с Ладакхом, регионом на юго-западе Гималаев, известным как «Малый Тибет». В XVI–XVII веках он пережил несколько попыток вторжения со стороны соседних индийских княжеств и был окончательно захвачен 16 августа 1834 года войсками махараджи Джамму Гулаба Сингха[305] с молчаливого согласия британцев, уже ставших хозяевами Индии.

Неслучайно именно в те годы Ладакх стал объектом пристального внимания британских «исследователей», изучавших его границы, орографию[306] и сложную тектонику. Среди них были Александр Каннингем, действовавший от имени печально известной Ост-Индской компании, политический агент Его Величества Роберт Шоу, последовавший по стопам У. Х. Джонсона, первого европейца, завершившего географическую съемку всего Ладакха. Чуть позже Королевское географическое общество Великобритании поручило Джорджу Хейворду[307] составление карты этого региона.

Этого достаточно, чтобы понять, что завоевание махараджей Сринагара[308] полностью соответствовало британским стратегическим целям – начать подрыв влияния китайской империи с юга, с Тибета, который всегда находился в сфере интересов Британской Индии.

Карты Азии, составленные различными европейскими державами в период с 1840 по 1860 год, весьма показательны в отношении Ладакха. Британцы уже в 1835 году обновили границы Ладакха, тщательно прорисовав мощный «укус», нанесенный Тибету, а за ним и Китайской империи. Однако на картах Азии других западных держав, особенно Франции, Германии и Соединенных Штатов, прошло еще несколько десятилетий, прежде чем была зафиксирована потеря «Малого Тибета».

Другие страны, за исключением Британской империи, вплоть до 1850 года продолжали включать Ладакх в границы великой Китайской империи, обозначая его рубежом с Британской Индией, Непалом и Бутаном. На некоторых французских и немецких картах две последние гималайские страны изображались внутри китайской границы, хотя и выделялись другим цветом, как Корея, что свидетельствовало об их определенной автономии, несмотря на статус вассальных королевств Пекина.

Контроль над Ладакхом, помимо того, что являлся прелюдией (по замыслу Лондона) к завоеванию Тибета, был тесно связан с так называемой Большой игрой держав в Азии. Своим присутствием в Ладакхе британцы преграждали путь экспансии русских, которые, в свою очередь, искали кратчайший маршрут в Индию и на чайные рынки через этот буферный регион. К слову, для царя Ладакх представлял собой идеальный плацдарм для выхода к Индийскому океану. По сути, политика царизма в Азии развивалась параллельно с британской. В те же годы русский исследователь Николай Игнатьев, специальный агент царя, сумел расширить границы Российской империи до северной Маньчжурии, присоединить территории вдоль верхнего течения Амура (Хэйлунцзяна для китайцев) и выйти к Тихому океану, завоевав прибрежный район, где ныне расположен стратегический порт Владивосток.

Чего русским, в отличие от британцев, не удалось добиться, так это достичь Лхасы. Тщетно пытались сделать это с 1870 по 1885 год Николай Пржевальский и его казаки, а британцы в 1888 году, после нападения на тибетскую границу, вынудили Китай подписать договор, признающий британский протекторат над Сиккимом[309].

В отличие от Великобритании, другие европейские державы, прежде всего Франция и Германия, публиковали карты Азии и Китая, уважая суверенитет Поднебесной, игнорируя британские аннексии и «исправления» границ между Индией и Китаем. В начале XIX века французские карты наполеоновской эпохи отличались наибольшей точностью и детализацией. Они свидетельствуют о том, что наполеоновский режим уделял особое внимание Азии в целом и Китайской империи в частности, явно стремясь противостоять разгулу британского колониализма и его преувеличенным амбициям в отношении Китая.

Карты, изданные в Париже в период с 1795 по 1815 годы, на мой взгляд, являются наиболее точными и лучше всего описанными, благодаря работе хорошо информированных и политически осведомленных военных географов. Известно, что Наполеон (1769–1821) проявлял особый интерес к Китаю, и, хотя эта далекая империя была вне его досягаемости, его картографы посвятили многочисленные точные исследования огромному азиатскому континенту. Наполеон, несомненно, не мог остаться равнодушным к знаменитому «Восхвалению императора Китая», не без причины написанному самим Вольтером[310].

Если бы Наполеон не потерпел сокрушительное поражение при Ватерлоо (18 июня 1815 года) и не умер в расцвете лет в ссылке на острове Святой Елены (5 мая 1821 года), он, вероятно, уделил бы Китаю куда больше внимания, и не только с позиции вольтеровского восхищения эпохой Просвещения. Я не сомневаюсь, что его отношение разительно отличалось бы от позиции англичан, прекрасно осознававших, какую мощь – хотя бы по части населения – представляла собой страна с населением уже тогда в 400 млн человек и считавшаяся потенциально крупнейшей экономикой мира.

Тибетский вопрос

Тибет был окончательно включен в состав Монголо-Китайской империи Чингисханом в начале XIII века, а с XVIII века он постоянно отображался на китайских и иностранных картах как часть Китайской империи под названиями Тебет, Тобот, Бо, Сицзан и другими.

После того как Ладакх был присоединен к индийскому Кашмиру в 1846 году, Великобритания попыталась расширить свое влияние на Тибет.

Однако в 1873 году, когда британское колониальное правительство Индии стремилось продвинуть свои коммерческие интересы на северо-запад, проведя границу дальше на север, их попытка была сорвана.

Даже несмотря на то, что Китайская империя, значительно ослабленная после поражений в двух Опиумных войнах, которые были навязаны и выиграны англичанами (1839–1840) и англо-французами (1858–1860), не стала противиться новой карте границ Тибета и приняла ее.

Это произошло с подписанием двух договоров, продиктованных англичанами для определения тибетско-бирманской границы (1886) и границ с Сиккимом (1890). Слабость и скорый распад Китайской империи косвенно укрепили местное правительство в Лхасе, которое отвергло эти договоры, и в 1903 году британские войска под командованием Фрэнсиса Янгхазбенда вторглись в Южный Тибет. Одержав победу в следующем году, они навязали Тибету установку торговых форпостов, но, прежде всего, осуществили политическое вмешательство с антикитайскими целями.

Цель британцев была ясна: включить Тибет в состав своей колониальной Индийской империи. Британская оккупация Лхасы совпала с неблагоприятным периодом для России, которая была вовлечена в войну (1904–1905 годы) с Японией и потерпела поражение. Договор, который англичане отказались заключить с китайцами в 1904 году, был преобразован в «Пекинскую конвенцию» в 1906 году, и Лондон был вынужден признать суверенитет Китая над Тибетом, получив взамен исключительные торговые права.

На следующий год Россия снова вступила в Большую игру. Поскольку китайские представители отказались подписать договор 1904 года, новая англо-русская конвенция 1907 года утвердила международное признание юрисдикции Китая над Тибетом. Важнейший пункт конвенции гласил: «В соответствии с признанным принципом суверенитета Китая над Тибетом, Великобритания и Россия обязуются не вести дел с Тибетом иначе, как через посредничество китайского правительства».

Это был последний акт Большой азиатской игры. Находясь на пороге краха, цинское правительство в 1910 году ввело свои войска в Тибет, демонстрируя очевидный китайский суверенитет над этим регионом. Далай-лама был вынужден бежать в Индию. Британцы отреагировали незамедлительно: они оккупировали Южный Тибет, нынешний индийский регион Аруначал-Прадеш (на который до сих пор претендуют китайцы), и заключили «политические» соглашения с вождями местных племен.

Тхуптэн Гьяцо (13-й Далай-лама, 1876–1933) оставался «гостем» британцев в Дарджилинге до января 1913 года. В Калькутте он встретился с британским вице-королем лордом Минто. Можно только представить себе тон этих переговоров. Вернувшись в Лхасу 13 февраля 1913 года, Далай-лама под аплодисменты британцев провозгласил независимость Тибета. Это было сделано без поддержки какой-либо другой страны мира и вызвало протесты держав, заинтересованных в азиатской политической игре. Британцы поспешили «одобрить» это объявление, предоставив Далай-ламе национальный флаг, почтовые марки и карту нового государства.

С точки зрения международного права, эта «независимость» не имела никакой юридической силы, и фактически никто не признавал «свободный Тибет», ни Лига Наций, ни последующая Организация Объединенных Наций, ни любое другое государство с того самого 13 февраля 1913 года. Именно к этой декларации независимости и апеллируют сегодня сторонники «свободного Тибета» и 14-го Далай-ламы. Но у истории есть свои законы, которые заключаются в фактах. Факты можно интерпретировать, комментировать, критиковать, но не менять.

Тем не менее, Великобритания в 1914 году предприняла попытку изменить ход событий, созвав конференцию в индийском городе Симла. Это была отчаянная попытка манипулировать участниками этой политической игры – китайцами и тибетцами. Британцы предложили разделить Тибет на две части: Внутренний и Внешний Тибет. Внешний Тибет на западе, от Ладакха до Чамдо, должен был находиться под властью Далай-ламы, который, в свою очередь, должен был признать суверенитет Китая, но фактически контролироваться британцами; Внутренний Тибет на востоке, включая области Кхам и Амдо, должен был оставаться под контролем Китая, который обязался обеспечить автономию Центрального Тибета. Это предложение было отвергнуто Китаем, который в знак протеста отозвал своих делегатов. Тибетские представители остались и подписали соглашение с британцами. Несмотря на решительное сопротивление со стороны республиканского Китая, британцы считали себя вправе поддерживать тесные политические и торговые связи с Внешним Тибетом, одобряя сепаратистскую политику Далай-ламы.

Новоизбранный президент Китая Сунь Ятсен (1866–1925) обвинил лондонское правительство в стремлении «отнять Тибет у Китая». Однако англо-тибетская интрига не принесла желаемых плодов. Соглашение, достигнутое в Симле, не имело юридической силы, поскольку главный игрок – Пекин – отказался его признать. Ни одно другое правительство также не признало его легитимности. К тому же сама «англо-тибетская нота» в так называемом Симльском соглашении не давала никаких гарантий, что британцы будут защищать тибетцев военным путем, если Китай решит навязать им свою волю силой.

После этой неудачной встречи на высшем уровне у спорящих сторон осталось «наследие» в виде линии Макмагона – детально проработанной границы между Индией и Тибетом длиной 1150 км, интересы которой были учтены в пользу Индии и Тибета, но которая до сих пор оспаривается Китаем. Это было достижение дипломата Генри Макмагона (1862–1949), одного из наиболее влиятельных администраторов Британской Индии. Тем не менее, Симла использовалась британцами (а позднее, после первой половины XX века, большинством западных лидеров во главе с Соединенными Штатами) как неопровержимое доказательство независимости Тибета от Китая.

После прихода к власти Коммунистической партии Китая в 1949 году этот вопрос приобрел особенно острый характер и остается актуальным по сей день, когда Китай обвиняют во вторжении в «свободную страну» в рамках международных кампаний по делигитимации, возглавляемых 14-м Далай-ламой.

Что касается деликатного и сложного «тибетского вопроса», который с 1951 года является политической головной болью, так и не получившей полного разрешения, истина кроется в картах, опубликованных на Западе. Со времен императора Цяньлуна (правившего с 1735 по 1796 год) все карты и схемы, составленные и изданные в Италии, Франции, Великобритании, Германии, Австро-Венгрии, Голландии, США и других странах, изображают Тибет как неотъемлемую часть Китайской империи. Только с середины XIX века на некоторых азиатских картах, напечатанных в Англии, Тибет иногда представлен как автономная территория, или его южная граница сдвинута дальше на север, «отторгая» гималайские земли в пользу Британской Индии. Это еще более очевидно и бесстыдно проявляется на английских картах начала XX века, когда становятся заметны попытки британцев поддержать независимость Тибета от Китайской империи, предлагая 13-му Далай-ламе своего рода «защиту» и подстрекая его к провозглашению независимости в рамках общеиндийского политического проекта под эгидой британской короны.

Синьцзян – далекий Запад

Если на юго-западе Китая политические проблемы были вызваны британским экспансионизмом, то на северо-западе, где главной грядой является Тянь-Шань, они возникли из-за стремлений русско-царского правления. Мы уже отмечали, что и Великобритания, и Россия имели схожие амбиции в отношении Тибета. Контроль над этим высокогорным плато считался стратегической целью высшей важности.

Царская экспансия на Восток началась в XVI веке с захвата Якутска и Нерчинска. Смена династии Мин на династию Цин (1644–1911 годы), тунгусскую этническую группу, обосновавшуюся на северо-восточных территориях, известных на Западе как Маньчжурия, произошла в течение нескольких десятилетий.

Император Канси (годы правления 1661–1722) приказал царю Петру I, известному как «Великий» (годы правления 1682–1725), покинуть все захваченные территории, а когда русские не отступили, он послал свою армию в атаку. Россия была вынуждена отступить в свои границы и подписать с Поднебесной первый Нерчинский договор (27 августа 1689 года), который также стал первым соглашением, заключенным Китаем с европейским государством.

Казалось, что вопрос о северных и северо-западных рубежах империи решен. Но в середине правления Цяньлуна в XVIII веке императорская армия вмешалась в события на территориях, которые китайцы более двух тысячелетий называли «Западным краем», чтобы подавить сепаратистские восстания племен джунгар, хуэй и особенно уйгуров, объединив Синьцзян.

Синьцзян является частью исторического Туркестана, обширной территории в Центральной Азии, населенной этническими группами алтайских тюрков. Царская Россия уже завладела Западным Туркестаном (3 900 000 км^2, включая Туркменистан, Таджикистан, Кыргызстан и Казахстан) и стремилась расширить свои владения на восток, захватив Восточный Туркестан (1 650 000 км^2), контролируемый китайцами с I века до н. э. и известный как «Западные территории». В результате военных экспедиций Цяньлуна эти земли были окончательно включены в состав Китайской империи под названием Синьцзян.

На севере, гранича с Восточной Сибирью, русские наемники захватили южное побережье озера Байкал, прилегающее к монгольским территориям под китайским суверенитетом, и попытались в союзе с некоторыми тунгусскими племенами создать независимое Маньчжурское государство. Однако массированное вторжение китайской армии сокрушило повстанцев, и Россия была вынуждена подписать Второй Кяхтинский договор (1727), согласно которому граница между Китайской и Российской империями проходила по руслам рек Амур (для русских) и Хэйлунцзян (для китайцев).

Тем не менее, история Синьцзяна на этом не заканчивается. Китайская власть над «Западными территориями» была установлена в 60 году до н. э., затем ослабла спустя чуть более века, но вновь утвердилась в начале правления династии Тан (VII век). После того как территория была завоевана тибетцами, что в свою очередь прекратилось около 850 года, тюрки-уйгуры основали здесь небольшое королевство. В начале XIII века оно было поглощено великой Монгольской империей Чингисхана. С тех пор Синьцзян оставался под китайским влиянием, которое то усиливалось, то ослабевало в зависимости от внутренних превратностей империи, и только после завоевания Цяньлуном в 1758 году вновь стал неотъемлемой частью Китая.

Последнюю попытку аннексии Советским Союзом предпринял Иосиф Сталин (1878–1953 годы), который в 1944 году выступил за создание «Автономной республики Восточный Туркестан» под советской защитой, по аналогии с тем, что уже произошло с Монголией, вырванной в 1924 году из-под шаткого суверенитета Националистической Китайской Республики (1912–1949), не сумевшей противостоять расчленению Монголии на две отдельные и независимые территории. Сталинский замысел оставался в силе, пока Китаем правил Гоминьдан Чан Кайши (1887–1975), но когда в 1949 году к власти пришла Коммунистическая партия во главе с Мао Цзэдуном (1893–1976), Синьцзян был возвращен Народно-освободительной армией, а в 1955 году был создан Синьцзян-Уйгурский автономный район.

Вся эта история правильно отражена на европейских и американских географических картах XIX века и первой половины XX века. Еще в XVII веке, а затем подтвержденная с большей точностью в XVIII и XIX веках, обширная территория Синьцзяна – в то время называвшаяся сначала Тартарией, а затем Туркестаном – на картах, составленных и напечатанных на Западе, относилась к суверенитету Китайской империи. Лишь на нескольких картах, составленных до завоевания Цяньлуном в 1758 году, Тартария упоминается как «независимая», но в основном она приписывается китайскому суверенитету. С середины XVIII века ведущие географы начали включать «Западные территории» в границы империи. На некоторых картах границы простираются далеко за пределы нынешних, относя к китайскому суверенитету даже значительные территории Западного Туркестана, находящиеся под двусмысленным российским «управлением», а также большую часть Восточной Сибири.

Южное побережье озера Байкал на самых точных картах вместе со всей Монголией фигурирует как часть Китайской империи, равно как и тунгусские территории Маньчжурии, омываемые Японским морем до конца XVIII века.

До заключения Второго Нерчинского договора территории к северу и востоку от Амура на протяжении веков считались terrae nullius – ничейными землями, где тунгусы предоставляли китайцам торговые станции и охотничьи угодья для добычи пушнины, но фактически китайское влияние не простиралось дальше великой реки. Однако на западных картах XVII, XVIII и части XIX века даже эти территории «Восточной Тартарии» были обозначены как часть Китайской империи, включая остров Сахалин.

Морские границы

После Великобритании и России, которые вынудили империю защищать свои сухопутные границы, в конце XIX века растущая мощь Японии заставит Китай вступить в полувековую борьбу за свои восточные и морские рубежи. Попытка завоевания Корейского полуострова, верного вассала Китая, в конце XVI века потерпела неудачу у самурайского военачальника Тоетоми Хидэеси (1536–1598), который, кроме того, обрек Корею на разруху, но в итоге был подавлен корейским флотом при поддержке китайских сил. Но в конце XIX века японская военная машина, созданная императором Муцухито (1852–1912), реформатором эпохи Мэйдзи, в 1895 году стремительно пересекла Корею вплоть до реки Ялу, и ультрасовременная армия Страны восходящего солнца нанесла сокрушительное поражение китайским войскам, вступившим в бой для защиты полуострова-данника.

Проигранная война дорого обошлась Китаю: подписав эпохальный Симоносекский договор 17 апреля 1895 года, он не только был вынужден отказаться от многовекового протектората над Кореей, но и передал Токио остров Тайвань с архипелагами, которые, вместе с Порт-Артуром и всем Ляодунским полуостровом после победы над Россией в 1905 году, стали фактически территориями Японской империи.

Особенно болезненной потерей для Китая стал остров Тайвань, известный на Западе как Формоза («Прекрасный остров») благодаря португальцам, которые в 1624 году превратили его в торговый порт. В том же году голландцы основали штаб-квартиру Ост-Индской компании в форте Зеландия, который был атакован и разрушен в 1661 году китайским генералом Чжэн Чэнгуном (1624–1662), верным свергнутой династии Мин и известным на Западе как «пират» Коксинга.

Возвращенный Китаю в 1683 году, Тайвань был вновь открыт для иностранной торговли Тяньцзиньским договором в 1858 году, когда Китайская империя уже была сильно ослаблена после Первой опиумной войны, в результате которой британцы получили колонию Гонконг (1842–1997) и другие уступки в рамках так называемых Неравных договоров, подписанных в Нанкине в 1842 году и фактически соблюдавшихся, хотя и не были ратифицированы императором.

Периодически подвергаясь нападениям японских пиратов, которые частично оккупировали его в 1874 году, и французов во время Тонкинской войны (1884), Тайвань был уступлен Японии в 1895 году без каких-либо протестов со стороны западных держав, что закрепило начало японского военного экспансионизма в Дальневосточной Азии.

После аннексии Тайваня (35980 км^2, включая архипелаг Пэнху, известный под португальским названием Пескадорес) и островков Дяоюйдао на северо-востоке, Китай оказался под присмотром японского часового над Формозским проливом, с вражеским военным гарнизоном в своих внутренних водах.

После поражения Японии в августе 1945 года Тайвань и архипелаг Пэнху вернулись под суверенитет Китая, тогда как островки Дяоюйдао (Сенкаку для японцев) остались под временным контролем США вместе с архипелагом Рюкю.

В 1945 году Китай был одной из стран-победительниц в войне, легитимная власть находилась в руках партии Гоминьдан и Чан Кайши. Генералиссимус мог потребовать от американцев возвращения островков Дяоюйдао, но не стал этого делать. Не вызывало сомнений, что Тайвань с архипелагами и рифами является провинцией Китая, настолько, что в 1949 году, потерпев поражение в коммунистической революции, Чан укрылся со своим гоминьдановским правительством в Тайбэе, столице Тайваня, провозгласив ее местопребыванием Китайской Республики в изгнании.

Еще одна история, полная недоразумений, связана с архипелагом Рюкю (Нансэй для японцев, 1201,03 км^2) – ожерельем из 36 островов, протянувшимся более чем на тысячу километров и соединяющим Тайвань с Японией. Самым крупным из этих островов является Окинава. Известные с древних времен, как в Японии, так и в Китае (Liuqiu для последнего), они упоминаются в древних японских и китайских текстах уже в VII веке, а в 1372 году стали данниками Китая.

Именно первый император династии Мин, Хунву (Чжу Юаньчжан, 1328–1398), повелел группе китайских семей из прибрежного района Фуцзянь переселиться на острова, положив тем самым начало китаизации архипелага и установлению регулярных контактов через посольства, отправляемые императорским двором. Начиная с 1429 года, Китай дал добро на создание вассального королевства Рюкю.

С тех пор и до 1866 года в китайских хрониках зафиксировано 24 императорских пожалования. В действительности, хотя в 1609 году японская вооруженная экспедиция вынудила короля платить дань также киотскому двору, а позже, в 1655 году, чтобы утвердить свою власть над Рюкю, сегун Токугава утвердил дань цинским императорам, она продолжала выплачиваться пекинскому трону до 1874 года.

Пять лет спустя император Мэйдзи, воспользовавшись ослаблением Китая после англо-французской агрессии в ходе двух Опиумных войн, жестоко подавил восстания жителей островов, верных Сыну Неба, и объявил об официальном присоединении архипелага к Японской империи, создав префектуру Окинава.

В этом геополитическом квадранте история также находит неопровержимое подтверждение на картах того времени. На протяжении XVIII и XIX веков западные картографы почти всегда приписывали суверенитет над островами Рюкю Китайской империи. Весь архипелаг, от северо-восточной оконечности Тайваня до японского острова Кюсю, часто обозначался тем же цветом, что и Китайская империя и ее вассалы, в первую очередь Корея. После 1895 года Тайвань и прилегающие к нему острова, включая Рюкю, стали окрашиваться в тот же цвет, что и Япония, а с 1910 года такой же окраски удостоилась и Корея. Япония, Рюкю, Тайвань, Корея и крайняя территория Ляодун с Порт-Артуром (Дайрен для японцев) вплоть до 1945 года изображались на всех картах мира как «Японская империя».

Лишенные своей исторической и географической идентичности, с измененными и часто замененными на японские названия (особенно пострадала Корея, превратившаяся в японскую «провинцию» Чосен), китайские территории, перешедшие под контроль Японии, стали военными базами для так называемой «Великой азиатской войны». Эту войну милитаристы в Токио развязали между 1931 годом, когда были аннексированы три северо-восточные китайские провинции, позже превратившиеся в марионеточное государство Маньчжоу-го (1932–1945), 1937 годом, началом агрессивной войны против Китая, и 1945-м.

При внимательном изучении исторических карт Азии последних двух веков становится очевидной колониальная алчность европейских держав, и в особенности новой японской военной силы, возникшей на сцене на закате XIX столетия. Индия, еще до прихода Британской Ост-Индской компании (1600–1874), была вынуждена уступить Франции несколько портов и территорий на своем побережье, главным образом восточном: Пондишери (1674), Чандернагор (1673), Маэ (1721), Янаон (1723) и Карикал (1738)

Эти анклавы, существовавшие до 1950-х годов, в середине XIX века заложили основу для будущих завоевательских кампаний Парижа в Индокитае: Тонкин, Аннам, Кохинчина, Лаос, Камбоджа, а также на юге Китая: в заливе Гуанчжоу (современный Чжанцзян на полуострове Лейчжоу, крайний выступ провинции Гуандун, напротив острова Хайнань) и далее, в направлении Макао, остров Шаньчуань, который тогда был переименован в Сент-Джон. Эта история, которая в первой половине XIX века еще не была написана, вскоре заставит картографов внести в атласы существенные изменения.

Шторм над спорными островами

На картах Южно-Китайское море предстает неким подобием Средиземного, и с древних времен китайцы всегда считали его своим mare nostrum[311]. Хотя они никогда не славились как мореплаватели, только они, в отличие от всех соседей, бороздили его просторы большими исследовательскими и торговыми флотилиями.

Не углубляясь в те времена, когда исторические записи становятся скудными, достаточно вспомнить великую морскую эпопею Чжэн Хэ (1371–1434), адмирала флота династии Мин, который между 1405 и 1433 годами совершил семь незабываемых экспедиций по азиатским морям и достиг Аравии, проплыв половину Красного моря. Будучи придворным евнухом мусульманского происхождения, он получил задание от императора Юнлэ (Чжу Ди, 1360–1424, основателя Пекина) построить огромный флот из более чем 300 кораблей, известных как «корабли сокровищ», которые перевозили драгоценные подарки – шелк, лак, нефрит и чай – для вручения правителям посещенных стран. Это были мощные джонки с 12 парусами, длиной 130 метров и шириной 54 метра, на борту которых находилось 28 000 человек. За семь долгих триумфальных путешествий Чжэн Хэ посетил 26 стран, от Японии до Восточной Африки и Аравии, останавливаясь во Вьетнаме, на Филиппинах, в Малайзии, Индии, на Цейлоне (сегодня Шри-Ланка), в Персии и Адене, устанавливая дружественные отношения и создавая образ могущественного и величественного Китая эпохи Мин, владычествующего над этими морями.

Согласно исследованиям Гэвина Мензиса, бывшего офицера британского Королевского флота и автора книги-расследования «1421 год. Китай открывает Америку. Правдивая история первого кругосветного путешествия», во время шестого плавания (1421–1423) гигантский флот открыл сначала Австралию и Новую Зеландию, затем Америку, а через Арктику достиг северного побережья Гренландии и Северо-Восточного прохода. В Европу флот не попал, спустившись через Атлантику, обогнув Африку и вновь войдя в Китайское море через Индийский океан и Малаккский пролив.

Исторические доказательства этой версии отсутствуют, но в нескольких древнекитайских источниках 1421 год называется годом открытия «великой земли» за Тихим океаном.

Если это действительно так, то Чжэн Хэ открыл Америку, сам того не осознавая, за 71 год до Христофора Колумба.

Любопытно, почему во время следующего, ставшего последним путешествия (адмирал умер во время седьмой экспедиции), курс кораблей снова не был направлен на Восток, к «великой земле», которую много лет спустя откроет Колумб, прибыв с другой стороны земного шара. Возможно, знания, полученные в ходе шестого путешествия, были утрачены из-за давления мандаринов, стремившихся сократить расходы на дальнейшие экспедиции.

Интересный факт: первая карта Империи, составленная китайскими картографами и попавшая в руки португальцев в 1428 году, принадлежала венецианскому купцу и путешественнику из Кьоджи, Никколо де Конти (1395–1469). Он служил матросом на Большом флоте и оставил яркие рассказы о своих путешествиях и приключениях в Юго-Восточной Азии, которые совпадают с записями китайских мореплавателей, побывавших на «кораблях сокровищ», таких как Ма Хуан (1433) и Фэй Синь (1436).

Точные и подробные сведения де Конти, ставшие первыми после Марко Поло, оказали влияние на картографию второй половины XVI века, что подтверждается знаменитой «Генуэзской картой» (1447–1457) работы географа Фра Мауро.

На этой карте многие новые азиатские географические названия взяты из трудов купца-мореплавателя из Кьоджи. В частности, Фра Мауро упоминает о плаваниях «Индийской джонки» (Zonco de India), что является явной отсылкой к джонкам китайского флота Чжэн Хэ, учитывая, что в то время Китай часто именовали Индией.

Де Конти оставил нам описания джонок, которые в четыре раза превосходили размеры европейских галеонов XVI века: «Они (китайцы) строят корабли значительно крупнее наших, достигающие 2 000 тонн, оснащенные пятью парусами и множеством мачт. Дно укреплено тремя палубами для лучшей устойчивости в штормах, которые здесь не редкость. Корабли разделены на отсеки, так что повреждение одного из них во время шторма не ведет к гибели всего судна».

В ходе семи длительных экспедиций Чжэн Хэ создал укрепленные морские опорные пункты у берегов Вьетнама, Филиппин, Борнео, Малайзии и в Сиамском заливе, в том числе микроколонию в Южно-Китайском море, которая на протяжении многих лет служила базой для торговых маршрутов императорских кораблей, следующих через Восточное море мимо Тайваня в Корею и Японию.

Китайский флот доминировал в этих водах до прихода европейских колонизаторов в конце XVI века, изначально португальцев, которым в 1550 году достался порт Макао, остававшийся их колонией до 1999 года. Маршрут в Японию, ведущий в Нагасаки, проходил по правому борту архипелага Рюкю, а первым ориентиром после северного побережья Тайваня были необитаемые острова Сенкаку, долгое время служившие предметом серьезного спора между Китаем и Японией.

В 1945 году, после поражения во Второй мировой войне, Япония была вынуждена вернуть Китаю все захваченные за предыдущие пятьдесят лет территории: Дайрен (Далянь) и Ляодунский полуостров, а также бывшие немецкие владения в Шаньдуне, которые она получила после Первой мировой войны, и, конечно, покинуть все территории, захваченные и отвоеванные в ходе долгой войны, начавшейся в 1931 году в Маньчжурии и возобновившейся в 1937 году у ворот Пекина.

После американской оккупации Японии Тайвань и архипелаг Пэнху (Пескадорские острова) вошли в состав гражданской администрации Соединенных Штатов на островах Рюкю, хотя формально оставались под японским суверенитетом. Та же судьба постигла острова Дяоюйдао, переименованные японцами в Сенкаку, которые были тайно захвачены без упоминания в Симоносекском договоре 1895 года и оказались в числе территорий вместе с Тайванем и Пэнху.

В те времена Китай находился под управлением Националистической партии генералиссимуса Чан Кайши, который, вероятно, не был против того, чтобы союзники под звездно-полосатым флагом оказались у его порога. В действительности, Чан не обращался к американцам с просьбой вернуть архипелаг Дяоюйдао, который к тому времени превратился в тренировочную базу ВМС США. Его внимание было приковано к другим проблемам, поскольку надвигалась гражданская война.

Победа коммунистов в 1949 году заставила нанкинское правительство во главе с генералиссимусом уйти в изгнание на Тайвань, где они нашли убежище под защитой 7-го флота США. С тех пор и Пекин, и Тайбэй заявляли о своем суверенитете над всей территорией Китая, включая архипелаг Дяоюйдао-Сенкаку.

Сан-Францисский (1951) и Тайбэйский (1952) договоры официально подтвердили отказ правительства Токио от суверенитета над Тайванем, который уже был возвращен Китаю и где уже обосновались националисты из Гоминьдана.

В обоих договорах упоминаются другие островные группы, расположенные недалеко от Тайваня, но острова Дяоюйдао-Сенкаку, остававшиеся под контролем США и принадлежавшие префектуре Окинава, не упоминаются.

Казалось бы странным, но более полувека Дяоюйдао пребывали в своеобразной неопределенности, практически «забытые», оставаясь последним клочком «японской» земли в 200 милях от материкового Китая. В 1969 году в договоре о возвращении островов Рюкю между США и Японией о них не было сказано ни слова.

В 1970-х годах острова принадлежали семье японского предпринимателя Тацусиро Кога, который в 1900 году построил там завод по переработке тунца-бонито, обанкротившийся в 1940 году, а его наследники продали четыре острова семье Курихара из префектуры Сайтама.

Между тем, в 1972 году, согласно Сан-Францисскому договору, острова вернулись под юрисдикцию японского правительства, которое передало их муниципалитету Исигаки. Опасаясь недовольства со стороны Китая, правительство запретило на островах рыболовство и проживание, закрыв к ним доступ.

Отказавшись подписать договор 1951 года, Народная Республика Китай и так называемая Китайская Республика на Тайване выразили протест токийскому правительству, утверждая, что острова принадлежат Тайваню, а не архипелагу Рюкю, от которого их отделяет глубокий Окинавский пролив. Китай направил протесты также и Соединенным Штатам, которые уклончиво ответили, что передали Японии права управления, но не решали вопрос суверенитета. Наивное токийское правительство заявило в ответ, что Симоносексийский договор 1895 года не упоминает Сенкаку, хотя они и были аннексированы. После тридцати лет молчания, в 2002 году в условиях строжайшей секретности японское правительство арендовало у семьи Курихара острова Уоцури, Минами Кодзима и Кита Кодзима через Министерство внутренних дел, а остров Куба через Министерство обороны, в то время как остров Тайсе уже находился в государственной собственности.

Китайские претензии начали активно озвучиваться в 2010 году, а в 2012 году Токио объявило о намерении выкупить весь архипелаг у семьи Курихара. 11 сентября 2012 года сделка была официально заключена, что вызвало массовые протесты в Китае и на Тайване, а также среди китайских общин в США.

Теперь правительство Пекина настаивает на немедленном возвращении Дяоюйдао и призывает к расширению своей «исключительной экономической зоны» до Окинавского пролива. В этом районе, к слову, были обнаружены значительные подводные залежи нефти, что играет немаловажную роль.

От напряженной ситуации вокруг островов Дяоюйдао, где игра с Японией усложняется позицией Соединенных Штатов, решительно поддержавших Токио, мы переходим к тревожным водам обширного Китайского моря, настоящей пороховой бочке, где пекинское правительство в последнее время играет ключевую роль, подобно временам Чжэн Хэ.

Китай всегда заявлял о суверенитете над различными группами островов, островков и коралловых рифов, возникающих в Китайском море, особенно над архипелагами Парасельских и Спратли, которые оспариваются Вьетнамом, Филиппинами, Малайзией и Брунеем. Тайвань, со своей стороны, выдвигает те же претензии, что и материковый Китай, и таким образом косвенно протягивает руку помощи Народной Республике.

Парасельские острова (китайское название Xisha, площадь 5,9 км^2) расположены в 220 км от крупного острова Хайнань. В прошлом они были предметом спора между Францией, действовавшей от имени протектората Аннам, и Японией, которая оккупировала их с 1939 по 1945 год.

В 1974 году, несмотря на притязания Вьетнама, Пекин установил над Парасельскими островами свой контроль. Это привело к непрекращающемуся территориальному спору с Китаем, который прочно удерживает острова в своих руках и планирует добывать нефть на шельфе.

Острова Спратли (для китайцев Nansha Qundao, площадь поверхности 5 км^2) представляют собой, возможно, один из крупнейших морских запасов нефти в мире, превосходящий даже Аравийский полуостров. Китай активно заявляет о своих правах на них, хотя большая часть островов занята Филиппинами и Вьетнамом, которые предоставили США права на добычу нефти. Наибольший из островов контролируется Китаем, где построена взлетно-посадочная полоса длиной 3 км, и заметно усилено военное присутствие. Административно как Парасельские, так и Спратли острова подчиняются провинции Хайнань. Китай претендует на исключительное право использования территориальных вод в пределах до 200 морских миль от берега, утверждая, что его суверенитет охватывает 80 % Южно-Китайского моря.

Можно с уверенностью предположить, что в ближайшем будущем спокойствия в водах этого моря ждать не придется. Интересы, поставленные на карту, слишком велики, и американское вмешательство будет играть свою роль в поддержании напряженности. По сути, Соединенные Штаты, прикрываясь обеспечением свободы судоходства, устанавливают военное присутствие на обширной территории, на которую претендуют различные государства, получая, как мы уже видели, прямую выгоду от разработки морского дна.

Китай, вернувший себе статус ведущей экономической и политической державы, полон решимости утвердить свое первенство в регионе мира, который исторически принадлежит ему. Он неоднократно заявлял о своей приверженности миру и политике разрядки, но по принципу «каждый сам за себя». Проблема морских границ – острый вопрос, требующий решения. Возвращение островов Дяоюйдао лежит в основе принципа права государств на территориальную целостность. Суверенитет над водами столь политически и экономически важного моря должен быть согласован в первую очередь между прибрежными странами без вмешательства назойливых третьих сторон, которые, к слову, географически далеки и уже не являются «хранителями планеты».

Сегодня все страны, омывающиеся Южно-Китайским морем, достаточно зрелы и самостоятельны, чтобы разрешить свои разногласия в рамках региона, который древние китайцы называли «Четыре моря». Войны не способны установить порядок в столь важном для планеты геополитическом регионе.

Китай еще не завершил процесс своего окончательного национального становления. Страна, построившая Великую стену для защиты от вторжений, заложила в генетический код своего народа стремление к самозащите, а не к завоеваниям.

История Китая – это история распространения тысячелетней Цивилизации через систему защиты и дани, нежели череда завоеваний. Ни одна другая страна в Азии, а возможно, и во всем мире, не пережила столько нашествий, увечий и унижений. Поэтому я убежден, что в интересах всех, чтобы Китай, переживший множество болезненных исторических испытаний, вновь занял место центрального игрока. Это предопределено самим его названием: Zhongguo (Чжунго).

Post Scriptum

Искушение «холодной войной»

Президент США Дональд Трамп был поглощен навязчивыми идеями, которые он с ожесточением выплескивал на своих оппонентов. Главной из этих идей был Китай и его решительный лидер Си Цзиньпин – основной конкурент, который продолжает идти напролом. Унаследует ли новый президент Джо Байден[312] эту неприязнь к Стране Дракона?

Для Трампа и его сторонников среди ультраправых республиканцев Китай представлял собой абсолютное зло (как когда-то Советский Союз), и потому с ним следовало бороться на всех фронтах: дипломатическом, экономическом, военном. В действительности, Америка Трампа была напугана китайской мощью, не только экономической и технологической, но и особенно ее гегемонией на Дальнем Востоке.

В воспаленном воображении Трампа, на которое давил еще и предвыборный ажиотаж[313], Китай предстал «коммунистическим чудовищем», которое нужно уничтожить, «врагом» любой ценой, а не просто «соперником». Считает ли новый хозяин Белого дома китайскую инициативу «Один пояс – один путь» опасной угрозой американской гегемонии? Продолжат ли ее демонизировать как «неоколониализм», поскольку Америка мнит себя единственной державой, которая может заявлять о своих «планетарных правах» во имя весьма искаженной «демократии»? Предыдущая администрация была занята попытками создать большую коалицию, объединив государства и правительства под знаменем звездно-полосатого флага.

Те, кто следит за историческими и политическими событиями в азиатском регионе, прекрасно понимают, что этот натиск, даже с «вооруженными» угрозами, приведет к неизбежной войне между США и Китаем. Они также знают, что Китай не желает этого, но, если его вынудят, он будет вынужден ответить. Сегодня никто не может предсказать, кто победит в этой войне, как скоро она закончится и, главное, какие последствия она повлечет за собой.

Мнение Трампа о Китае как об угрозе было результатом нарастающей паранойи, которая уже не оставляла места для разумных рассуждений. Кроме того, его советникам не удавалось достучаться до него, а те, кто пытались вывести его из политического тупика, в котором он застрял, в итоге были унижены и уволены под градом позорных оскорблений. К тому времени стало очевидно, что Трамп не понимает геополитических реалий мира, наслаждаясь каждым удобным случаем для провозглашения своего успешного предвыборного слогана: «America first» («Америка превыше всего»). С этим высокомерным стремлением к американскому превосходству любой ценой он упустил из виду географическую реальность Азии, особенно Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии, омываемой Южно-Китайским морем, и даже саму географическую реальность с Китаем в центре, а также Японией, Кореей, Монголией, Индокитаем и преимущественно островными странами вокруг, такими как Малайзия, Индонезия и Филиппины.

Как подтвердил бывший госсекретарь Рекс Тиллерсон, можно сказать, что Трамп не понимал, но что еще хуже – часто не хотел понимать. Тех, кто был обязан указать ему на это, незамедлительно увольняли и в течение часа заменяли «милыми» послушными марионетками.

Филипп Рукер и Кэрол Леоннинг, американские журналисты и авторы книги «Как Дональд Трамп ввергает Америку в кризис», рассказывают, как на закрытом совещании в Пентагоне президент, к удивлению высших военных советников, заявил, что Южная Корея должна будет заплатить 10 млрд долларов за систему противоракетной обороны, которою для нее построили США.

Трамп совершенно не принял во внимание тот факт, что эта система также защищает американские войска, размещенные на полуострове, но настаивал, что южнокорейцам придется платить за нее самостоятельно, и предложил вывести американские войска, если Сеул откажется оплачивать их защиту. Он добавил: «Мы должны заставить их платить за наших солдат. Мы должны извлекать выгоду из всего».

Теперь, в ситуации «холодной войны», подобной той, которую Трамп развязал в 2020 году против Китая, такое вмешательство в его «военную стратегию» на Дальнем Востоке не только вызвало скандал среди генералов Пентагона, но и заставило их серьезно насторожиться. На исторической встрече в Пханмунджоме на 38-й параллели 30 июня 2019 года с молодым северокорейским лидером Ким Чен Ыном[314] Трамп заявил своим ошеломленным экспертам, что ракеты против Севера совершенно не нужны, поскольку он может ликвидировать ядерную угрозу, просто заключив сделку с Кимом, и подытожил:

«Это вопрос лидера против лидера. Человек против человека. Я против Кима».

Все это он говорил, не учитывая, кто стоит за бравадой молодого диктатора. Непрозорливость? Нет. По мнению авторов бестселлера, это сочетание импровизации, запугивания и невежества. Трамп был и остается потрясен «непредсказуемостью» своего пхеньянского оппонента. Когда Ким неожиданно заявил о разработке ядерного арсенала, способного достичь США, Трамп ответил апокалиптическими угрозами: «Они столкнутся с огнем и яростью, мощью, какую, по правде сказать, мир еще никогда не видел».

С 2016 года Китай, возвышаясь как глобальный гегемон, превратился для Трампа в опасного соперника, чьи многочисленные щупальца обхватывают Тихий океан и Южно-Китайское море, а также азиатский континент, привлекаемый амбициозным проектом «Нового шелкового пути». По мнению президента, Индия, уже поддерживающая теплые отношения с США, должна стать бастионом против китайского наступления на юго-запад. В октябре 2017 года он прилетел в Нью-Дели с намерением убедить Индию и весь регион вступить в союз, который он тут же подпишет вместе с премьер-министром Нарендрой Моди[315]. Индийский лидер честно и разумно объяснил своему гостю, что ситуация в регионе крайне деликатна и стратегическое партнерство с США влечет за собой серьезные проблемы для Индии: северо-западная граница с Пакистаном (хорошим другом Пекина, но злейшим врагом Нью-Дели), близость к неспокойному Афганистану, где в то время еще шла война, а также неоднократные предложения о союзе со стороны России.

На встрече в Маниле 13 ноября в рамках саммита мировых лидеров Моди поделился с Трампом своими опасениями по поводу экспансионистских амбиций Китая. Как отмечают помянутые выше американские журналисты, «Трамп продемонстрировал поразительное незнание географии: ‘‘Не то, чтобы Китай был у вас под боком’’, – заметил он, явно недооценивая угрозу для Индии». Это замечание заставило госсекретаря Тиллерсона в отчаянии поднести руку ко лбу, жест, который индийская делегация восприняла как попытку избежать оскорбления президента, одновременно давая понять Моди, что заявление вышло за рамки приличия».

После встречи в Маниле отношения Индии с Вашингтоном охладели. Для Тиллерсона эта встреча обернулась провалом: он видел в Индии естественного союзника, особенно на фоне ухудшения отношений с Пекином. Однако необдуманные высказывания Трампа встревожили Моди, который решил отказаться от американского предложения, сомневаясь, не лучше ли ему рассмотреть предложения Москвы.

Июль 2020 года стал свидетелем обострения опасной «холодной войны», развязанной США против Китая. Остается неясным, насколько Трамп недооценил решимость Китая защищать свое право на территориальную целостность.

В интервью CNN китайский посол в США Цуй Тянькай официально поинтересовался: «Готова ли Америка жить в мире с сильным и процветающим современным Китаем? Пусть она сама решит и даст ответ».

Почти одновременно министр иностранных дел Ван И в телефонном разговоре со своим российским коллегой Сергеем Лавровым выразил надежду, что Пекин и Москва объединят усилия, чтобы обуздать воинственный дух Америки, ставящей во главу угла «эгоизм, односторонние действия и запугивание», демонстрируя при этом «потерю рассудка».

Си Цзиньпин в телефонном разговоре с президентом России Владимиром Путиным призвал к укреплению китайско-российского сотрудничества для изменения глобального политического климата и совместной борьбы против гегемонии США. В ответ, госсекретарь США Майк Помпео, ставший одним из главных противников Китая, призвал к созданию антикитайского альянса под эгидой США, в который войдут Япония, Австралия, Новая Зеландия и, возможно, Индия, в рамках своеобразного «антикоммунистического крестового похода». Между тем, правительство США спустя 138 лет «возродило» печально известный Закон об исключении китайцев 1882 года, согласно которому Соединенные Штаты намерены запретить въезд китайским туристам и студентам, уделяя особое внимание членам коммунистической партии или служившим в китайской армии. По сути, это возобновление охоты на ведьм со средневековым душком, сравнимой с маккартистской[316] политикой 1950-х годов.

Однако у Китая есть неизменные планы. В 2021 году отмечалось столетие со дня основания Коммунистической партии. Именно к этой знаменательной дате Пекин был намерен завершить объединение всей страны, что подразумевает возвращение Тайваня и прилегающих островов Дяоюйдао в родную гавань. После 180 лет иностранной агрессии, территориальных потерь, колониального унижения и революции, вылившейся в кровопролитную гражданскую войну, у Китая наконец-то появился шанс подвести черту под прошлым.

Горячие ветра войны веяли над Китаем все лето 2020 года, усиливаясь по мере приближения судьбоносной даты президентских выборов в США в ноябре[317]. Когда Трампу не хватало времени на очередной выпад, в бой немедленно вступал невыразимый Помпео с непрестанно падающим авторитетом. Красочные тирады президента чередовались с заявлениями госсекретаря о начале настоящего противостояния.

В июле он зашел настолько далеко, что на пресс-конференции в Белом доме заявил: «Мы должны уничтожить Китай, пока Китай не уничтожил нас». Цитируя бывшего президента Ричарда Никсона – архитектора восстановления китайско-американских дипломатических отношений в 1970-х годах, – он приписал ему совершенно негативный комментарий, будто бы Никсон сожалеет о том, что предпочел сближение с Драконом, который в один прекрасный день «съест нас».

Нападки на Китай не прекращались и приносили свои плоды. Так, в течение 72 часов было закрыто китайское консульство в Хьюстоне, штат Техас, которое Трамп и Помпео обвинили в том, что оно является притоном шпионов. В ответ Китай приказал эвакуировать американское консульство в Чэнду, провинция Сычуань, приоткрыв тем самым дверь на Тибет.

Этот летний всплеск антикитайского крестового похода мог быть вызван отчаянной необходимостью как-то прикрыть американскую катастрофу: эпидемию, унесшую множество жизней в основном из-за отсутствия здравоохранения и невероятной институциональной неразберихи; настоящее восстание афроамериканцев, с новой силой выступивших против расизма; почти полное отсутствие общественной безопасности, когда невинных людей убивают на улицах и в школах каждые 15 минут; отсутствие социальной помощи неимущим, инвалидам и старикам; позорные 39,7 млн бедных, среди которых 12,8 млн – дети, причем 5400 из них жестоко разлучены со своими родителями из-за того, что те являются нелегальными иммигрантами; крупные финансовые спекуляции, порождающие бедность, безработицу, нехватку жилья; и, наконец, стремительное падение рейтинга кандидата на переизбрание. Столкнувшись с этим апокалиптическим сценарием, Трамп и его окружение отчаянно искали врага, мощный отвлекающий фактор, способный задеть за живое массы людей. И вот началась кампания против Китая, демонизация опасного противника, который был объявлен причиной кризиса империи, а возможно, и ее грядущего падения.

Будут ли Соединенные Штаты, теперь уже при Джо Байдене, продолжать эту агрессивную политику, продиктованную желанием любой ценой сохранить контроль над планетой? Будут ли они и дальше проводить курс, нацеленный на некую исключительную миссию капитализма – единственной системы, якобы гарантирующей демократию и свободу?

В предстоящей войне окончательную победу по-прежнему будет определять господство на морях и океанах. При нынешнем положении дел нет никаких сомнений, что оно принадлежит американцам и их союзникам. Учитывая стратегическое значение Средиземного моря и ключевую роль Италии, естественно, что полуостров выступил на стороне Вашингтона. Однако, что предпримет Россия? Эта великая военная держава, преимущественно сухопутная, не считается стратегической морской силой. Аналогичный риск существует и для Германии, хотя и в другом масштабе.

А что же Китай? Его морские базы крайне ограничены и по большей части расположены в пределах собственных берегов. Несмотря на огромные сухопутные силы, в морских и воздушных пространствах он едва ли не новичок, поэтому ему не стоит первым начинать военные действия.

Или же он последует совету Сунь-цзы[318], который двадцать пять веков назад сказал, что лучшая война – та, в которой не приходится сражаться?

Возможно, это и есть истина. И, возможно, Трамп был прав, несмотря на свои необдуманные высказывания. Китай – больше не обездоленная страна, которую можно легко победить; он и не столь дружелюбен, как могло показаться. Китай выстоял и доказывает, что его тысячелетняя культура – не пустой звук. И пока Дракон демонстрирует свои когти, Орел теряет перья. Этого достаточно, чтобы выразить свою точку зрения, к которой меня подтолкнуло исследование Института Ашера и Лирика, согласно которому Соединенные Штаты стали вторым после Мексики местом в мире, где опасно заводить семью. Впечатляет и тот факт, что 20 % американцев страдают психическими заболеваниями, отчасти вызванными алкоголизмом.

Вопрос о том, было ли непереизбрание Трампа благом для США, остается открытым, но для остального мира это, безусловно, так. Мэри Л. Трамп, психолог и племянница экс-президента, дочь его старшего брата Фредди, в своей книге «Too Much and Never Enough» (2020) предостерегала Америку от повторного избрания своего дяди, описывая его как «агрессивного, злонамеренного человека, представляющего глобальную угрозу, психопата и нарцисса». «Я не могу допустить, чтобы он разрушил мою страну», – писала она. Племянница также утверждала, что ее дядя был полностью под влиянием их отца, немецкого иммигранта и жадного застройщика, который с ранних лет издевался над ним с ранних лет, научив «действовать без угрызений совести». Кроме того, она приводит слова своей тети Мэри Энн, сестры Дональда и федеральной судьи в отставке, которая называла его «клоуном, посещающего церкви только тогда, когда там есть камеры». Короче говоря, доказательств предостаточно.

И что же теперь? Америка под руководством Джо Байдена немедленно изменила курс, отказавшись от конфронтационной политики Трампа. Новый президент уже дал понять, что стремится к позитивным изменениям в мировом балансе: к возобновлению тесного союза с Европейским союзом и к «конструктивному» противостоянию с Китаем, которое будет выгодно и для Соединенных Штатов.

Это, безусловно, хорошее начало, однако устранение напряженности, созданной предыдущим президентом, не исключает возможности диалектического сближения. Хотя от Пекина ожидается помощь в снижении напряженности «холодной войны», спровоцированной бывшим обитателем Белого дома, он внимательно следит за реальным курсом Вашингтона.

Новая американская администрация может быть менее заинтересована в экономическом, технологическом и военном противостоянии, но более требовательна к идеологическим вопросам, связанным с чисто политическими аспектами – свободой и демократией. То, что Байден – католик, и то, что Ватикан искусно маневрирует, взаимодействуя с Китаем, может лишь способствовать улучшению отношений. Более того, американский президент, безусловно, склоняется к «цивилизованной политике» и поэтому будет взвешенно относиться к непростым отношениям с такой державой, как Китай.

Это не предвещает идиллических отношений между Вашингтоном и Пекином, но и не сулит торговых войн, консульских разногласий или технологических противостояний. Теперь все сводится к диалогу, при этом без уступок власти. Отношения с Китаем, несомненно, изменятся к лучшему, но это будет происходить постепенно, возможно, на фоне взаимного недоверия. Пекину придется пересмотреть свою стратегию экономического расширения, очистив ее от налета политической экспансии.

Китайцы знают об этом и готовятся к изменениям, которые предложит «дядя Джо», хотя и с осторожностью.

Дэн Сяопин предостерегал их: «Скрывайте свою силу, дожидайтесь своего времени». А пока – время мира.

Благодарности

Книга – это не одиночный труд автора. В ее создании участвуют профессионалы и действующие лица в разных качествах, которые остаются за кулисами и которым я хотел бы выразить свою признательность.

Благодарю издателя Серджио Джунти за предложение написать эту книгу, проявив тем самым уважение, которое является лучшей наградой за работу, выполненную с особым энтузиазмом.

Благодарю вице-президента Бруно Мари за его первые ценные советы по темам, которые необходимо изучить, объяснить и широко осветить.

Благодарю директора редакции Антонио Франкини не только за его ценные технические советы по составлению текста, но прежде всего за дружеские отношения, которые всегда сопровождались взаимным профессиональным уважением.

Благодарю Франческо Замикьели из отдела специальных проектов за поддержку и признательность, которые он всегда искренне выражал.

Благодарю моего редактора Аннализу Лоттини, которая с большим самообладанием и вниманием подготовила книгу к печати в лучшем виде, тщательно проработав общую структуру произведения, ритм повествования и стиль языка. Ее работа была вдвойне кропотливой, учитывая политическую и историческую актуальность некоторых затрагиваемых тем.

Благодарю Джованни Бартоли, главного редактора художественной и научно-популярной литературы, за его тщательную работу над созданием и презентацией этого тома.

Благодарю китаеведа Мириам Касторину из Флорентийского университета за скрупулезную выверку транслитерации пиньинь и исторических и литературных ссылок.

Сердечное спасибо моей жене Фьоренце за ее великодушие и понимание, благодаря которым я никогда не страдал от одиночества во время моих частых и длительных отлучек. Отдельная благодарность моим дочерям Арианне и Франческе, которые помогли перепечатать все мои рукописные тексты (такова уж моя привычка).

Благодарю (светлая ему память) знаменитого итальяниста Лю Тунлю, кавалера Республики, за его огромный вклад в перевод современной итальянской литературы и особое внимание к моим исследованиям китайской цивилизации; Пэй Хуэйминя, руководителя Бюро Китайской академии международной культуры, за организацию интервью с Мао Синьюем, внуком председателя Мао; Гао Цзинсуна за подготовку встреч с Ли Шусянь, вдовой последнего императора.

Огромное спасибо, xiè-xiè, Лу Синю, который на протяжении тридцати пяти лет был моим надежным спутником в путешествиях по Китаю и в культурной деятельности, выступая как в роли близкого товарища, так и устного и письменного переводчика.

От всей души благодарю, xiè-xiè, весь китайский народ за доброту, благосклонность, симпатию и уважение, проявленные ко мне за столько лет путешествий и пребывания в Китае. Именно оно дало мне уникальную возможность стать свидетелем и глубже понять эту удивительную страну.

Библиография

Альберти, А., «Китайско-японская война 1894–1895 гг.», Melfi e Joele, Неаполь, 1904.

Амманнати, Ф. и Кальцолари, С., «Путешествие к границам мира 1865–1868 гг.», Sansoni, Флоренция, 1985.

Арлингтон, Л.К. и Льюисон, В., «В поисках старого Пекина», Пекин, 1935; переиздано в Гонконге Oxford University Press, 1987.

Бэкхаус, Э. и Бланд, Дж. О. П., «Анналы и мемуары Пекинского двора», Houghton Mifflin, Бостон, 1914.

Балаш, Э., «Небесная бюрократия: исследования экономики и общества традиционного Китая», Gallimard, колл. «Телефон», 1968.

Балкони, М.Л., «33 года в Китае», Институт Понтифика для Зарубежных миссий, Милан, 1946.

Бартоли, Д. «Китай, третья часть Азии», Типография Варезе, Рим, 1663.

Бартоли, Д. «Кризис Китая 1842–1938», ИСПИ, Милан, 1938.

Барцини, Л. «На Дальнем Востоке», Trèves, Милан, 1904.

Барцини, Л. «Приключения на Востоке», Mondadori, Милан, 1959.

Бичинг, Дж. «Китайские опиумные войны», Harcourt Brace Javanovich Publishers, Нью-Йорк, 1975.

Бер, Э. «Последний император», Rizzoli, Милан, 1988.

Берениняк, Д. и Рудан, М. «Дракон», Mediterranee, Рим, 1988.

Бернари, К. «Китайский гигант», Feltrinelli, Милан, 1957.

Бьяджи, Э. «Китай, география Энцо Бьяджи», Rizzoli, Милан, 1979.

Бьяджи, Э. и Мадаро, А. «Китай, семь веков спустя после Марко Поло», Edizioni della Galleria, Тревизо, 1982.

Блофельд, Дж. «Город долго остающейся роскоши», Shambhala Press, Бостон, 1989.

Блофельд, Дж. «Тайна и возвышенное. Тайны и магия даосизма», Mondadori, Милан, 1984.

Борса, Дж. «Рождение современного мира в Восточной Азии», Rizzoli, Милан, 1977.

Борса, Дж. «Восточноазиатские проблемы 1870–1914», ISPI, Милан, 1959.

Борса, Дж. «Италия и Китай в XIX веке», Edizioni di Comunità, Милан, 1961.

Брэндон, Дж. «Пекин», Kelly and Walsh, Шанхай, 1922.

Бридж, А. «Пикник в Пекине», Little, Brown & Company, Бостон, 1932.

Буджелли, М. «Трагедия Китая», Антикварная библиотека Медиоланум, Милан, 1937.

Кэмерон, Р. «Варвары и мандарины», University of Chicago Press, Чикаго, 1976.

Касторина, М. «Китайская культура (руководство по лингвистическому посредничеству)», Hoepli, Милан, 2011.

Кателлани, Э. «Дальний Восток и его борьба», Trèves, Милан, 1904.

Кателлани, Э. «Европейская экспансия на Дальнем Востоке», Barbèra, Флоренция, 1915.

Чеккерелли, П.С. «Двадцать пять лет на берегах реки Хан», Францисканские миссии, Пистоя, 1964.

Шесно, Ж. «Современный Китай», Editori Laterza, Бари, 1963.

Шесно, Ж. «Крестьянские движения в Китае в XIX и XX веках», Laterza, Бари, 1973 – Лондон, 1973.

Шесно, Ж. «Восточная Азия в эпоху империализма», Einaudi, Турин, 1969.

Шесно, Ж. и Бастид, М. «Китай: от опиумных войн до франко-китайского конфликта, 1840–1885, том I», Einaudi, Турин, 1974 – Париж, 1969.

Чи Чао-Тин, «Ключевые экономические зоны в истории Китая», Einaudi, Турин, 1972 – Лондон, 1936.

Чиен По-Цан и др., «История Китая», Editori Riuniti, Рим, 1972.

Киминелли, Э. «В стране драконов и химер», Lapi, Tip. Edit., Город Кастелло, 1903.

Коутс, А. «Китайские гонки», Oxford University Press, Гонконг, 1983.

Коллотти Пишель, Э. «Идеологические истоки китайской революции», Einaudi, Турин, 1959.

Коллотти Пишель, Э. «История китайской революции», Edit. Riuniti, Рим, 1972.

Комиссо, Дж. «Страсти Востока», Longanesi, Милан, 1966.

Кончанни, Ф. «Китай», Salani, Флоренция, 1900.

Коррадини, П. «Запретный город», Giunti, Флоренция, 1992.

Дэвис, Ф. «Тайные общества в Китае, 1840–1911», Einaudi, Турин, 1971.

Де Антонеллис, Дж. «Италия в Китае в XX веке», в журнале «Китайский мир» № 19, Милан, 1977.

Диеффи, Б.В. и Виниус, Г.Д. «Истоки европейской экспансии», Il Mulino, Болонья, 1985.

Дингл, Э.Дж. «Китайская революция 1911–1912», Haskell Hause Publisches, Нью-Йорк, 1972.

Айх Хорн, В. «Китай. Культ предков, конфуцианство, даосизм, буддизм, христианство с 1700 г. до н. э. до наших дней», Jaca Book, Милан, 1983.

Этьен, Ж. «Долгий путь китайской экономики», Ed. di Comunità, Милан, 1976.

Фэйрбэнк, Дж. К. «Великая китайская революция: 1800–1985», Харпер и Роу, Нью-Йорк, 1986.

Фэйрбэнк, Дж. К. «История современного Китая», Rizzoli, Милан, 1988.

Фэйрбэнк, Дж. К., Брюнер, К.Ф., Матесон, Э.М. «И.Г. в Пекине, Письма Роберта Харта», The Belknap Press, Harvard University Press, Кембридж, Массачусетс, 1975.

Фэйрбэнк, Дж. К. и Кванг Чинг-Лу. «Кембриджская история Китая, т. II», Cambridge University Press, 1980.

Фан Пи-шу. «Секретное китайское искусство любви», Mediterranee, Рим, 1984.

Фациоли, Э. «Трон дракона и сыновья неба», Oscar Mondadori, Милан, 1991.

Феррандо, Л. «Деятельность Королевского флота в Китае», Историческое бюро флота, Флоренция, 1935.

Фойервекер, А. «Иностранное установление в Китае в начале XX века», Мичиганский университет, 1976.

Фицджеральд, К.П. «Китайская цивилизация», Einaudi, Турин, 1974.

Флеминг, П. «Осада Пекина», Oxford University Press, Гонконг, 1983.

Франке, Х. и Траузеттель, Р. «Китайская империя», Feltrinelli, Милан, 1983 – Франкфурт-на-Майне, 1968.

Фурбер, Х. «Соперничающие империи на восточных рынках 1600–1800», Il Mulino, Болонья, 1986.

Джерони, Г. «Среди сынов неба», Bertarelli, Милан, 1906.

Гранэ, М. «Религия китайцев», Adelphi, Милан, 1980.

Гравина, М. «Китай после 1900 года», Trèves, Милан, 1907.

Груссе, Р. «История Китая», Mondadori, Верона, 1946.

Хегнер, Х.С. «Китай: вчера, сегодня, завтра», Sansoni, Флоренция, 1966.

Хессе-Вартегг. «Китай и Япония», Hoepli, Милан, 1900.

Джонстон, Р.Ф. «Сумерки в Запретном городе», Oxford University Pressа, Гонконг, 1985.

Китс, Г.Н. «Жирные годы, Пекин 1933–1940», Harper & Brothers Publishers, Нью-Йорк, 1952.

Кидд, Д. «История Пекина. Последние дни старого Китая», Clarkson N. Potter, Нью-Йорк, 1988.

Кельце, А. «Даосизм», Sugarco, Милан, 1985 – Париж, 1984.

Кьельце, А. «И-Цзин», Sugarco, Милан, 1985 – Париж, 1984.

Ла Фарина, Г. «Китай», Bardi, Флоренция, 1843.

Латуретт, К.С. «История современного Китая», Cappelli, Болонья, 1975.

Латтимор, П. и Э. «Формирование современного Китая», Einaudi, Рим, 1945.

Лаццери, П.Г. «Шесть месяцев с Красным Драконом», Libreria Ed. Fiorentina, Флоренция, 1933.

Лоти, П. «Последние дни Пекина», Calmann Lévy, Париж, 1901.

Лу Синь. «Правдивая история А-Кью и другие рассказы», Feltrinelli, Милан, 1955.

Мадаро, А. «Мао на первой странице», Matteo Edizioni, Тревизо, 1976.

Мадаро, А. «Путешествие в Китай», Edizioni del Marcopolo, Венеция, 1986.

Мадаро, А. «Восстание боксеров», Europrint, Тревизо, 2001.

Манн, М. «Китай 1860», Michael Russel Editor, Лондон, 1989.

Мартинелли, Ф. «История Китая», De Vecchi, Милан, 1967.

МакАливи, Х. «История современного Китая», Rizzoli, Милан, 1971.

Морс, Х.Б. «Международные отношения Китайской империи» В 3-х тт., Грин, Лонгман, 1910–1918.

Накин, С. и Ровски, С. «Китайское общество в восемнадцатом веке», Нью-Хейвен, Yale University Press, 1987.

Остерхаммель, Дж. «История современного Китая», Einaudi, Турин, 1992.

Паризе, Дж. «Дорогой Китай», Longanesi, Милан, 1968.

Пеллиссьери, Р. «Китай выходит на сцену. С 1897 по наши дни», Sugar, Милан, 1966.

Пельо, П. «Пекинские записки: 1899–1901», Национальная типография, Париж, 1976.

Пейрефитт, А. «Неподвижная империя», Fayard, Париж, 1989.

Пейрефитт, А. «Китайское видение», Fayard, Париж, 1991.

Пу И. «От императора к гражданину», Foreign Languages Press, Пекин, 1964.

Реклю, Ж. «Восстание тайпинов», Editori Riuniti, Перуджа, 1974.

Ромейн, Дж. «Век Азии», Einaudi, Турин, 1969.

Сабаттини, М. и Сантанджело, П. «История Китая», Laterza, Бари, 1986.

Шерейбер, Х. «Китай, три тысячи лет цивилизации», Garzanti, Милан, 1980.

Скидмор, Э. «Китай, долгоживущая империя», Национальный географический журнал, Вашингтон, 1900.

Семёнов, Й. «Завоевание Сибири», Sonzogno, Милан, 1974.

Смит, Р. «Наемники и мандарины», КТО Пресс, Нью-Йорк, 1978.

Сноу, Э. «Красная звезда над Китаем», Einaudi, Турин, 1965.

Сноу, Э. «Другой берег реки», Einaudi, Турин, 1966.

Сноу, Э. «Моя жизнь журналиста», Einaudi, Турин, 1977.

Спенс, Дж. Д. «Император Китая, автопортрет Канси», Adelphi, Милан, 1986.

Спенс, Дж. Д. и Чин Анпинг. «Век Китая», Random House, Нью-Йорк, 1997.

Су, А. «Стихи из Китая», Rebellato, Венеция, 1979.

Сунь-цзы. «Искусство войны». Пер. на итал. Мирьям Касторина, Giunti, Флоренция, 2016.

Сустер, Р. «Китайская республика», Alpes, Милан, 1928.

Тревор-Ропер, Х. «Отшельник Пекина», Adelphi, Милан, 1981.

Валли, М. «События в Китае в 1900 году и действия Королевского итальянского флота», V. Hoepli, Милан, 1905.

Варе, Д. «Смеющийся дипломат», Doubleday & Co., Нью-Йорк, 1938.

Варе, Д. «Йехонала. История императрицы Цыси и переход от старого Китая к новому», Bemporad, Флоренция, 1933.

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ). «Эссе о нравах и духе народов», Cramer, Женева, 1756.

Уэйр, Д. «Граница Дракона», Salani, Флоренция, 1980.

Райт, М. К. «Китай в революции», Yale University Press, Лондон, 1968.

Си Цзиньпин. «Управление Китаем». Т. 1, Т. 2. Пер. на итал. Мирьям Касторина и Танина Заппоне, Giunti-Foreign Languages Press, Флоренция, 2019.

Примечания

1

Издание впервые выпущено в 2021 году, содержит авторские оценки некоторых событий и явлений. – Прим. ред.

2

Ма́рко По́ло (15 сентября 1254, Венеция – 8 января 1324, там же) – венецианский купец и путешественник, представивший историю своего путешествия по Азии в знаменитой «Книге о разнообразии мира».

3

Шелковый путь – караванная дорога, связывавшая Восточную Азию со Средиземноморьем в Античности и в Средние века. В первую очередь использовался для вывоза шелка из Китая, с чем и связано его название.

4

Лу Синь (25 сентября 1881 – 19 октября 1936), настоящее имя Чжоу Шужэ́нь – китайский писатель, оказавший большое влияние на развитие литературы и общественно-политической мысли Китая первой половины XX века. Считается основоположником современной китайской литературы.

5

Джон Фицджералд Ке́ннеди (29 мая 1917, Бруклайн, штат Массачусетс, США – 22 ноября 1963, Даллас, штат Техас, США) – американский политический и государственный деятель, 35-й президент США (1961–1963) от Демократической партии. Его президентство пришлось на особо напряжённый период Холодной войны.

6

Тяньцзинь – город на северо-востоке Китая, располагается вдоль Бохайского залива.

7

Пиньинь – одна из систем транскрипции китайских иероглифов.

8

Великая пролетарская культурная революция – серия идейно-политических кампаний 1966–1976 годов в Китае, развернутых лично Председателем Мао Цзэдуном, либо проводившихся от его имени, в рамках которых под предлогами противодействия возможной «реставрации капитализма» в КНР и «борьбы с внутренним и внешним ревизионизмом» выполнялись цели по дискредитации и уничтожению политической оппозиции для обеспечения власти Мао Цзэдуна и перехода власти к его жене Цзян Цин.

9

Майские события 1968 года, или «Красный май» или Май 1968 – социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений и вылившийся в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку. В конечном счете кризис привел к смене правительства, отставке президента Шарля де Голля и, в более широком смысле, к огромным изменениям во французском обществе.

10

Первая опиумная война 1839–1842 годов – военный конфликт между Британской империей и Империей Цин. Целью английских войск была защита торговых интересов Великобритании в Китае и расширение торговли, в первую очередь, опиумом (отсюда название), которой препятствовала Цинская политика запрета морской торговли.

11

Гражданская война в Китае – серия вооруженных конфликтов на территории Китая между силами Китайской Республики и китайскими коммунистами в 1927–1950 годах (с перерывами).

12

«Пинг-понговая дипломатия» – обоюдные визиты игроков в настольный теннис между Китаем и США в 1971–1972 годах с целью налаживания отношений между странами. Подготовку к визиту Никсона в КНР в 1972 году осуществляли американские дипломаты, секретно посещавшие Китай с командой по настольному теннису.

13

Ма́о Цзэду́н (26 декабря 1893, Шаошань – 9 сентября 1976, Пекин) – китайский коммунистический революционер, основатель Китайской Народной Республики, которую он возглавлял в качестве председателя Китайской коммунистической партии с момента создания Китайской Народной Республики в 1949 году, вплоть до своей смерти в 1976 году.

14

Вьетнамская война – вооруженный конфликт во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже с 1 ноября 1955 года до падения Сайгона 30 апреля 1975 года. Один из крупнейших локальных вооруженных конфликтов второй половины XX века.

15

Шанхайское коммюнике – дипломатический документ, изданный Соединенными Штатами Америки и Китайской Народной Республикой 27 февраля 1972 года. В документе было заявлено, что в интересах всех стран – совместная работа Соединенных Штатов и Китая над нормализацией отношений, а также был подтвержден взаимный интерес к разрядке.

16

Гуанмин Жибао – китайская ежедневная газета, выходящая ежедневно с 1949 года. Тираж 490 000 экземпляров. Это одна из самых популярных газет в Китае.

17

Дэн Сяопи́н (22 августа 1904, Гуанъань, провинция Сычуань, Империя Цин – 19 февраля 1997, Пекин, Китай) – китайский государственный, политический и партийный деятель. Стал инициатором экономических реформ в Китае и сделал страну частью мирового рынка. Никогда не занимал пост руководителя страны, но был фактическим руководителем Китая с конца 1970-х до начала 1990-х гг.

18

Си Цзиньпи́н (15 июня 1953, Пекин, Китай) – китайский государственный, политический и партийный деятель, действующий генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Китая с 2012 года.

19

Пайлоу – резные орнаментированные триумфальные ворота из камня или дерева, возводившиеся в Китае в честь правителей, героев, выдающихся событий. – Прим. пер.

20

Эспера́нто – наиболее распространенный плановый язык, созданный варшавским лингвистом и окулистом Лазарем (Людвиком) Марковичем Заменгофом в 1887 году для международного общения.

21

«Ба́нда четырех» – идеологическое клише, используемое в официальной китайской пропаганде и историографии для обозначения группы высших руководителей Коммунистической партии Китая, выдвинувшихся в ходе Культурной революции 1966–1976 годов, являвшихся наиболее приближенными к Мао Цзэдуну лицами в последние годы его жизни. Согласно официальной версии, после смерти Мао члены «банды четырех» намеревались узурпировать высшую власть, но были разоблачены и арестованы. В состав этой группы входили: Цзян Цин – последняя жена Мао, а также Ван Хунвэнь (один из пяти заместителей Председателя ЦК КПК, член Политбюро ЦК КПК и Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, член Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей), Чжан Чуньцяо (мэр Шанхая и секретарь Шанхайского горкома КПК) и Яо Вэньюань (член Политбюро, ответственный за идеологическую работу).

22

Хунвейби́ны – члены созданных в 1966–1967 годах отрядов студенческой и школьной молодежи в Китае, одни из наиболее активных участников Культурной революции.

23

Э́нцо Бья́джи (9 августа 1920, Лиццано-ин-Бельведере – 6 ноября 2007, Милан) – итальянский журналист и писатель.

24

Нанки́н – город субпровинциального значения в провинции Цзянсу (КНР), место пребывания властей провинции. Бывшая столица Китая при нескольких императорских династиях, а также столица Китайской республики; порт в низовьях реки Янцзы.

25

Хуари Бумедьен (23 августа 1932 – 27 декабря 1978) – алжирский государственный, военный и политический деятель, полковник, один из лидеров антиколониальной борьбы алжирского народа.

26

Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ – лозунг, под которым лидер правящей Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун провозгласил в 1957 году широкую кампанию по усилению гласности и критики.

27

Идеогра́мма – письменный знак или условное изображение, рисунок, соответствующий определенной идее автора. Из идеограмм состоят иероглифы.

28

Чан Кайши́ (31 октября 1887, Сикоу, провинция Чжэцзян, Китайская империя Цин – 5 апреля 1975, Тайбэй, Тайвань) – китайский революционер, военный и политический деятель, возглавивший партию Гоминьдан в 1925 году; фактический правитель материкового Китая (1928–1949); президент Китайской Республики на Тайване (1950–1975), маршал и генералиссимус.

29

Китайский почетный титул. Чаще всего это относится к Мао Цзэдуну (1893–1976), председателю Коммунистической партии Китая и верховному лидеру Китая с 1949 по 1976 год. – Прим. пер.

30

Синьхайская революция – революция в Китае, свергнувшая монархию – империю Цин.

31

Японо-китайская война 1937–1945 годов – война между Китайской Республикой и Японской империей, начавшаяся до Второй мировой войны и продолжавшаяся вплоть до ее окончания.

32

Хуанхэ́ – река в Китае, одна из крупнейших по протяженности рек Азии.

33

Цинь Шихуанди (259 до н. э. – 210 до н. э.) – правитель царства Цинь (с 245 года до н. э.), положивший конец двухсотлетней эпохе Воюющих Царств.

34

Империя Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) – китайская империя, в которой правила династия Лю.

35

Империя Тан (18 июня 618 – 4 июня 907) – китайская империя, в которой правила династия Ли.

36

Та́кла-Мака́н – песчаная пустыня на западе Китая в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Является одной из крупнейших песчаных пустынь мира.

37

С Востока идет свет. – Парафраза евангельского повествования о рождении Иисуса (Евангелие от Матфея, 2.1). – Прим. пер.

38

Держава Ахемени́дов, она же Мидо-Персия, Первая Персидская империя – была одной из величайших и наиболее продолжительных империй в истории. Она существовала с 550 по 330 год до н. э. и охватывала значительную часть Ближнего Востока.

39

Парфянское царство – древнее государство, располагавшееся к югу и юго-востоку от Каспийского моря. Возникло около 250 года до н. э. В период расцвета (середина I в. до н. э.) царство подчинило своей власти и политическому влиянию обширные области от Месопотамии до границ Индии. Просуществовало почти 470 лет и прекратило существование в 220-е годы н. э.

40

Великая Минская империя – государство, образовавшееся на китайских землях после свержения власти монгольской империи Юань. Существовало с 1368 года по 1644 год.

41

Serica Via Romana (лат.) – Великий шелковый путь.

42

Чанъань в переводе «долгий мир» – ныне несуществующий город в Китае, древняя столица нескольких китайских государств. Был местом назначения торговых караванов, которые шли по Великому шелковому пути в Китай. Сегодня на месте Чанъаня расположен город Сиань.

43

Дацинь (от кит. 大秦, что значит «Великая Цинь») – древнее китайское название Римской империи, а потом и Византии. – Прим. пер.

44

Хуанхэ́ – река в Китае, одна из крупнейших по протяженности рек Азии. Бассейн Хуанхэ считается местом формирования и становления китайского этноса наравне с Янцзы.

45

Римляне называли Китай и китайцев Серес (лат. seres), что значит «шелковый» или «страна шелка». От этого названия произошло и латинское слово «serica» – «шелк». – Прим. пер.

46

Христофо́р Колу́мб (между 26 августа и 31 октября 1451 года, Генуэзская республика – 20 мая 1506 года, Вальядолид, Королевство Кастилия и Леон) – испанский мореплаватель итальянского происхождения, в 1492 году открывший для европейцев Новый Свет (Америку).

47

«Книга чудес света» – описание путешествий Марко Поло по Азии и Африке, совершенных в период между 1276 и 1291 годами, которые с его слов на старофранцузском языке записал Рустикелло из Пизы (находившийся вместе с ним в генуэзской тюрьме).

48

Рустича́но или Рустике́лло, часто с эпитетом «из Пизы», «да Пиза», «Пизанский» – итальянский писатель конца XIII века, наиболее известный как соавтор Марко Поло.

49

Terra incognita (лат.) – неизвестная земля.

50

Катало́нский атлас – карта мира, созданная в XIV веке; вершина каталонской школы средневековой картографии. Подготовлен в Пальма-де-Майорка около 1375 года евреем Авраамом Крескесом с сыном Иегудой Крескесом по заказу арагонского короля Хуана I.

51

Людо́вик IX Святой (25 апреля 1214 года, Пуасси, метрополия Франции – 25 августа 1270 года, Тунис) – король Франции в 1226–1270 годах.

52

Хубила́й (23 сентября 1215 года – 18 февраля 1294 года) – монгольский хан, внук Чингисхана, основатель монгольского государства Юань, в состав которого входил Китай.

53

Битва при Мелории (Битва при Джильо, Битва при Монтекристо) 3 мая 1241 года – один из ключевых эпизодов противостояния Пизанской и Генуэзской республик в Средиземноморье в XIII веке.

54

Название столицы империи Юань, современного Пекина. – Прим. пер.

55

Катай – историческое название Китая в Европе. Изначально термин относился к тому, что сейчас является Северным Китаем, полностью отделенным и отличным от Китая, который был отсылкой к южному Китаю. – Прим. пер.

56

Геркуле́совы столбы́ или столпы – название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив.

57

Реконки́ста или Иберийские крестовые походы – длительный процесс отвоевывания пиренейскими христианами – в основном испанцами и португальцами – земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами.

58

Франциска́нцы – католический нищенствующий монашеский орден, основан святым Франциском Ассизским близ Сполето в 1208 году с целью проповеди в народе апостольской бедности, аскетизма, любви к ближнему.

59

Ante litteram (лат.) – до появления термина.

60

Матте́о Ри́ччи (6 октября 1552 года, Мачерата – 11 мая 1610 года, Пекин) – итальянский миссионер-иезуит, математик, астроном, картограф и переводчик, который провел последние тридцать лет своей жизни в Китае, положив начало иезуитской миссии в Пекине.

61

Джузеппе Кастильоне (19 июля 1688 года – 17 июля 1766 года Пекин) – итальянский монах-иезуит, миссионер и придворный художник в Китае.

62

Сарма́ты – древний народ, состоявший из кочевых ираноязычных племен, с IV века до н. э. по первые века н. э. населявших степную полосу Евразии от Дуная до Аральского моря.

63

Вал Адриа́на («Стена Адриана», также известная как «Римская стена», «Стена пиктов») – бывшее оборонительное укрепление римской провинции Британия длиной 117 км, построенное римлянами при императоре Адриане в 122–128 годах для предотвращения набегов пиктов и бригантов с севера.

64

Трапезунд и Акко – прибрежные города на Ближнем Востоке.

65

«Laissez dormir la Chine!» (фр.) – Дайте Китаю поспать!

66

«Pax mongolica» (лат.) – Монгольский мир.

67

Даниэлло Бартоли (12 февраля 1608 года, Феррара, Папская область – 13 января 1685 года, Рим) – итальянский иезуит, ученый, прозаик, историограф, гуманист.

68

Иезуи́ты (Общество Иисуса Игнатиа́нцы) – мужской духовный орден Римско-католической церкви, основанный в 1534 году Игнатием Лойолой и утвержденный папой Павлом III в 1540 году.

69

Мандарин – данное португальцами название чиновников в имперском Китае, позднее также в Корее и Вьетнаме.

70

Квинт Гора́ций Флакк, часто просто Гора́ций (8 декабря 65 года до н. э., Венузия – 27 ноября 8 года до н. э., Рим) – древнеримский поэт «золотого века» римской литературы.

71

Гай Ю́лий Це́зарь Октавиа́н А́вгуст (23 сентября 63 года до н. э., Рим – 19 августа 14 года н. э., Нола) – римский политический деятель. Первый римский император и основатель Римской империи.

72

Фла́вий Арриа́н (около 86—160 года) – древнегреческий историк и географ, занимал ряд высших должностей в Римской империи.

73

Хэ-ди (79–13 февраля 106) – 4-й император империи Восточная Хань в 88—106 годах.

74

Апóстол Фома́, иначе называемый «Близнец» – один из двенадцати апостолов (учеников) Иисуса Христа.

75

Тай-цзу́н (23 января 599 года – 10 июля 649 года) – китайский император (с 627 года) эпохи Тан.

76

Марк Авре́лий Антони́н (26 апреля 121 года, Рим – 17 марта 180 года, Виндобона) – римский император (161–180 годы) из династии Антонинов, философ, представитель позднего стоицизма, последователь Эпиктета.

77

Арнобий Старший – раннехристианский богослов и апологет IV века.

78

Феофилакт Симокатта – византийский писатель и историк, живший в начале VII века.

79

Одорико Порденоне или Одорик Фриульский (ок. 1286 года, Порденоне – 14 января 1331 года, Удине) – один из самых знаменитых путешественников средневековья, посетивший Индию, Суматру и Китай.

80

Абу Абдуллах Муха́ммад ибн Абдулла́х ат-Танджи́, более известен как Ибн Батту́та (24 февраля 1304 года, Танжер – 1368/1369 года, Марракеш) – мусульманский путешественник и купец, объехавший страны исламского и неисламского мира – от Булгара до Момбасы, от Томбукту до Китая.

81

Современное название – Кожикоде. Город на Малабарском побережье в индийском штате Керала. В эпоху Великих географических открытий Каликут служил важным пунктом взаимодействия европейской и индийской цивилизаций. – Прим. пер.

82

Кантон – устаревшее название города Гуанчжоу на юго-востоке Китая.

83

Мануэл I (Мануи́л) Счастливый (31 мая 1469 года, Лиссабон – 13 декабря 1521 года, Лиссабон) – 5-й король Португалии из Ависской династии.

84

Чжу Хоуцун (16 сентября 1507 года – 23 января 1567 года) – одиннадцатый император Китая из эпохи Мин, правил с 1521 по 1567 годы.

85

Современный Тайвань. – Прим. пер.

86

Империя Вели́кая Цин – управлявшаяся маньчжурской династией Цин, последняя империя, включавшая весь Китай, которая существовала с 1644 по 1912 год с краткой реставрацией в 1917 году.

87

Была столицей Голландской Ост-Индии. Территория соответствует современной Джакарте, Индонезия. – Прим. пер.

88

Традиционный обычай в Древнем Китае, при котором кланяющийся садится на колени и лбом касается земли у ног почитаемого человека. – Прим. пер.

89

Петр I Алексе́евич, Пётр Вели́кий (9 июня 1672 года, Москва – 8 февраля 1725 года, Санкт-Петербург) – царь всея Руси с 1682 года, первый император Всероссийский с 1721 года.

90

Канси (4 мая 1654 года – 20 декабря 1722 года) – маньчжурский император из эпохи Цин.

91

Айсиньгеро Юнъянь (1760–1820) – седьмой маньчжурский император государства Цин.

92

Елизаве́та I, Елизаве́та Тюдо́р (7 сентября 1533 года, Гринвич – 24 марта 1603 года, Ричмонд) – королева Англии и Ирландии с 1558 года (коронована в 1559 году), последний монарх Британских островов из дома Тюдоров.

93

Современный Сямынь (Сямэнь) – город субпровинциального значения в провинции Фуцзянь (КНР), крупнейший порт провинции на побережье Тайваньского пролива. – Прим. пер.

94

Гео́рг III (4 июня 1738 года, Лондон – 29 января 1820 года, Виндзорский замок, Беркшир) – король Великобритании с 25 октября 1760 года из Ганноверской династии.

95

Айсиньгьоро Хунли (25 сентября 1711 года – 7 февраля 1799 года) – шестой император Империи Цин, правивший с 8 октября 1735 года до 1 февраля 1796 года, период правления которого ознаменовал собой эпоху наивысшего расцвета империи.

96

Креще́ндо или креше́ндо – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука.

97

Моло́х – упоминающееся в Библии божество моавитян, ханаанеян и аммонитян (3 Цар. 11:5, 11:7), которому приносили в жертву детей (Иер. 7:31).

98

Британская Ост-Индская компания до 1707 года – Английская Ост-Индская компания – акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 года указом Елизаветы I и получившее обширные привилегии для торговых операций в Индии. С помощью Ост-Индской компании была осуществлена британская колонизация Индии и ряда стран Востока.

99

Цензорат империи Тан или Юшитай – орган надзора в Китае во время династии Тан, осуществлявший надзор за чиновничеством и судопроизводством, подчинялась императору.

100

Викто́рия (24 мая 1819 года, Кенсингтон, Великобритания – 22 января 1901 года, Осборн-хаус, Великобритания) – королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии с 20 июня 1837 года, императрица Индии с 1 мая 1876 года.

101

Айсиньгеро Мяньнин (1782–1850) – восьмой маньчжурский император эпохи Цин.

102

Айсиньгьоро Ичжу (17 июля 1831 года – 22 августа 1861 года) – девятый император маньжурской империи Цин и седьмой император Цин, правивший китайскими землями.

103

Эфио́пская импе́рия; также Абисси́ния – суверенное монархическое государство, в конце своего существования объединявшее территории современных Эфиопии и Эритреи.

104

Киль – нижняя горизонтальная балка (или балки), проходящая посередине днища судна (корабля) от носовой до кормовой его оконечности, и служащая для обеспечения прочности корпуса судна (корабля) и обеспечения устойчивости.

105

Ихэтуаньское восстание или Боксерское восстание – антиевропейское, антиимпериалистическое и антихристианское восстание ихэтуаней (буквально – «отряды гармонии и справедливости») в Северном Китае с 1899 по 1901 годы. – Прим. пер.

106

Здесь и далее при описании быта и обычаев автор в соответствии с китайской традицией подразумевает под «татарами» все кочевые народы, соприкасающиеся с Китаем.

107

Геоманти́я – гадание с помощью земли.

108

Бро́нзовый век – выделяемая на основе данных археологии эпоха человеческой истории (XXXV / XXXIII–XIII / XI века до н. э.), характеризующаяся ведущей ролью изделий из бронзы.

109

Антио́хия, также Антио́хия-на-Оро́нте – древний эллинистический город на территории современной Турции, на восточном берегу реки Эль-Аси (Оронт).

110

Монгольское плато – обширное плато на востоке Центральной Азии размерами около 2500 на 700 км.

111

Запретный город – самый обширный дворцовый комплекс в мире (961 x 753 метра, 720 тыс. м², 980 зданий). Находится в центре Пекина. Главный дворцовый комплекс китайских императоров, начиная с династии Мин и до конца династии Цин, то есть, с 1420 по 1912 годы.

112

Небесный мандат – одно из центральных понятий традиционной китайской политической культуры, используемое как источник легитимации правящей династии.

113

Чжу Ицзюнь (4 сентября 1563 года – 18 августа 1620 года) – тринадцатый император Китая эпохи Мин с 1572 по 1620 годы, его правление было одним из самых долгих императорских правлений.

114

Novus Atlas Sinensis.

115

Zhōngguó, буквально: «срединное государство», «центральное государство» – самоназвание Китая. – Прим. пер.

116

Кьяроску́ро – название разновидности цветной ксилографии, гравюры на дереве, в которой печать производится последовательно с нескольких «досок» так же, как в цветном офорте или в цветной литографии.

117

Айсиньгьоро Иньчжэ́нь (13 декабря 1678 года – 8 октября 1735 года), пятый маньчжурский правитель империи Цин (с 1722 по 1735 год).

118

Берсальеры – стрелки́ в итальянской армии, особый род войск, высокомобильные пехотные части.

119

Баоди́н – городской округ в провинции Хэбэй, в 140 километрах от Пекина.

120

Бени́то Ами́лькаре Андре́а Муссоли́ни (29 июля 1883 года, Предаппио, Эмилия-Романья – 28 апреля 1945 года, Джулино-ди-Медзегра, Медзегра, Ломбардия) – итальянский политический и государственный деятель, публицист, лидер Национальной фашистской партии (НФП), диктатор, вождь («дуче»), возглавлявший Италию как премьер-министр в 1922–1943 годах.

121

Маньчжу́рия – историческая область на северо-востоке современного Китая.

122

Нанкинская резня – эпизод Второй японо-китайской войны, в ходе которого в Нанкине, столице Китайской республики, японские военнослужащие совершили массовые убийства и изнасилования гражданского населения.

123

Мика́до – устаревший титул для обозначения императора Японии.

124

Прозелити́зм – стремление обратить других в свою веру, а также деятельность, направленная на достижение этой цели.

125

Франци́ск (род. 17 декабря 1936 года, Буэнос-Айрес) – епископ Римско-католической церкви, Папа Римский с 13 марта 2013 года. Первый в истории папа из Нового Света и первый за более чем 1200 лет папа не из Европы. Первый папа-иезуит.

126

До́нальд Джон – американский государственный и политический деятель, предприниматель, миллиардер и 45-й президент США с 20 января 2017 по 20 января 2021 года от Республиканской партии.

127

Энци́клика – основной папский документ по тем или иным важнейшим социально-политическим, религиозным и нравственным вопросам, адресованный верующим или епископам или архиепископам отдельной страны.

128

Fratelli tutti (итал.) – Все братья.

129

Международный аэропо́рт Пари́ж – Шарль-де-Голль – аэропорт Парижа, расположенный в 25 км к северо-востоку от города в регионе Иль-де-Франс, крупнейший аэропорт Франции. Назван в честь первого президента Пятой Республики Шарля де Голля.

130

Кара́чи – портовый город на юге Пакистана, административный центр провинции Синд, крупнейший город страны и один из крупнейших городов мира.

131

Инд – крупная река в Южной Азии, берёт начало на территории Китая в Гималаях и протекает большей частью по территории северо-западной Индии и Пакистана.

132

Каракору́м – горная система Центральной (нагорной) Азии, одна из высочайших на Земле.

133

Гимала́и – высочайшая горная система Земли. Гималаи расположены между Тибетским нагорьем (на севере) и Индо-Гангской равниной (на юге).

134

Синьцзя́н-Уйгу́рский автоно́мный райо́н – регион на северо-западе Китая.

135

Го́би – обширный регион в Центральной Азии (на территории Монголии и Китая), третья по величине жаркая пустыня в мире, характеризующаяся пустынными и полупустынными ландшафтами.

136

Глици́ния – род высоких древовидных вьющихся субтропических растений из семейства Бобовые с крупными кистями душистых лиловых цветков.

137

Тянь-Ша́нь – горная система, расположенная в Центральной Азии на территории четырех стран: Кыргызстана, Казахстана, Китая (Синьцзян-Уйгурский автономный район) и Узбекистана.

138

Лёсс – осадочная горная порода, неслоистая, суглинисто-супесчаная, имеет светло-желтый или палевый цвет, сложена преимущественно пылеватыми зернами.

139

Аллю́вий – отложения постоянных водных потоков (рек, ручьев), состоящие из обломков различной степени окатанности и размеров.

140

Чанъаньцзе; буквально: «улица долгого спокойствия» – главный проспект в Пекине.

141

Konica – японский фотоаппарат.

142

Тип средневековой китайской городской застройки, околоток. В городах старого Китая группы домов, расставленных по принципу сыхэюань, строились одна возле другой, образуя узкую улицу или аллею. Такие улочки или группы домов и называли хутунами. – Прим. пер.

143

Город Тартар, также «монгольский город» или «внутренний город» является исторический районом Пекина. Своим названием обязан монголам, а затем маньчжурам, обосновавшимся в Ханбалыке, на территории современного Пекина. – Прим. пер.

144

Тип традиционной китайской застройки, при котором четыре здания помещаются фасадами внутрь по сторонам прямоугольного двора. – Прим. пер.

145

Беатифика́ция – обряд причисления умершего к лику блаженных в католической церкви.

146

Зал высшей гармонии – самый большой зал в Запретном городе в Пекине.

147

Бадалин – наиболее посещаемый туристами отрезок Великой Китайской стены, пролегающий в 75 км к северо-западу от Пекина.

148

Великий поход – переход армии китайских коммунистов (КПК) из южного Китая через труднодоступные горные районы в Яньаньский округ провинции Шэньси в 1934–1936 годах. Протяженность маршрута превысила 8000 км.

149

Гоминьда́н – консервативная политическая партия Китайской Республики.

150

Храм Неба – храмово-монастырский комплекс в центральном районе Дунчэн Пекина.

151

Пу́блий Верги́лий Маро́н (15 октября 70 года до н. э., Анды близ Мантуи, Цизальпийская Галлия – 21 сентября 19 года до н. э., Брундизий, Италия) – римский поэт.

152

Айсиньгёро́ Пуи́ (7 февраля 1906 года – 17 октября 1967 года) – китайский политический деятель; десятый представитель маньчжурской династии Айсиньгьоро, последний император государства Цин (1908–1912 годы, оставался титулярным императором до 1924 года).

153

Экономический режим самообеспечения страны, в котором минимизируется внешний товарный оборот. – Прим. пер.

154

Маркграфство Монферрат – маркграфство в Италии, ныне часть провинции Пьемонт, было расположено между Морскими Альпами и рекой По.

155

Цыси́ (29 ноября 1835 года – 15 ноября 1908 года, Пекин) – вдовствующая Великая императрица цинского Китая, с 1861 по 1908 годы сосредоточившая в своих руках верховную власть.

156

Чжо́у Эньла́й (5 марта 1898 года, Хуайань, Цзянсу, Империя Цин – 8 января 1976 года, Пекин, Китай) – китайский политический и государственный деятель, первый глава Госсовета КНР (1949–1976 годы) с момента образования КНР и до своей смерти.

157

Дом народных собраний – здание китайского парламента на западной стороне площади Тяньаньмэнь в Пекине, считается крупнейшим в мире домом для заседаний.

158

Корейская война – война между Северной частью Корейского полуострова и Южной частью Корейского полуострова с 1950 по 1953 год.

159

Уссу́ри – река в Приморском и Хабаровском краях Дальнего Востока России и в провинции Хэйлунцзян Китайской Народной Республики. Правый приток Амура. По Уссури на большем ее протяжении проходит российско-китайская граница.

160

Хуа́ Гофэ́н (16 февраля 1921 года – 20 августа 2008 года) – государственный деятель Китайской Народной Республики, преемник Мао Цзэдуна на посту лидера Коммунистической партии Китая. Единственный человек, одновременно занимавший три высшие должности в КНР: председателя КПК (1976–1981 годы), премьера Госсовета (1976–1980 годы) и председателя Центрального военного совета КНР (1976–1981 годы).

161

Хуна́нь – провинция на юго-востоке Китая, на южном берегу реки Янцзы.

162

Ники́та Серге́евич Хрущев (15 апреля 1894 года, Калиновка, Дмитриевский уезд, Курская губерния, Российская империя – 11 сентября 1971 года, Москва, СССР) – советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964 годы).

163

Хайхэ «морская река», в верхнем течении – Байхэ «белая река» – река на востоке Китая, образуется при слиянии рек Байхэ, Вэйхэ, Цзыяхэ и Дацинхэ.

164

Ви́ктор Эммануи́л III (11 ноября 1869 года, Неаполь, Королевство Италия – 28 декабря 1947 года, Александрия, Королевство Египет) – третий король единой Италии нового времени с 29 июля 1900 по 9 мая 1946 года.

165

Умбе́рто I (14 марта 1844 года, Турин, Сардинское королевство – 29 июля 1900 года, Монца, Италия) – второй король Италии с 1878 года, из Савойской династии.

166

Частично признанное марионеточное государство, образованное японской военной администрацией на оккупированной Японией территории Маньчжурии; существовало с 1 марта 1932 года по 19 августа 1945 года. – Прим. пер.

167

Баскская пелота – игра с мячом, национальный баскский вид спорта.

168

Чжан Сюэля́н (3 июня 1901 года – 14 октября 2001 года) – правитель Маньчжурии в 1928–1931 годы, один из ведущих деятелей гоминьдановского Китая 30-х годов XX века, сын главы фэнтяньской клики Чжан Цзолиня, «Старого маршала», в противоположность которому получил прозвище «Молодой маршал».

169

Янцзы́ «Длинная река» – самая длинная и многоводная река Евразии, третья в мире по полноводности и четвертая в мире по длине.

170

Итальянцы, испанцы и французы называют китайскую реку Янцзы «Голубой рекой». – Прим. пер.

171

Сунь Ятсен (12 ноября 1866 года – 12 марта 1925 года) – китайский революционер и политический деятель, основатель партии Гоминьдан. Один из основателей и первый Президент Китайской Республики (с 1 января по 1 апреля 1912 года). – Прим. пер.

172

Чжу Юаньчжан (29 октября 1328 года – 24 июня 1398 года) – первый император китайской Империи Мин с 1368 по 1398 год. Присоединился к Восстанию Красных повязок, со временем стал их предводителем и, несмотря на низкое происхождение, возглавил руководство страной со столицей в Нанкине.

173

Авраа́м Ли́нкольн (12 февраля 1809 года, Ходженвилл, Кентукки – 15 апреля 1865 года, Вашингтон) – американский государственный и политический деятель, 16-й президент США (1861–1865 годы) и первый от Республиканской партии, освободитель американских рабов, национальный герой американского народа.

174

Наполео́н I Бонапа́рт (15 августа 1769 года, Аяччо, Корсика – 5 мая 1821 года, Лонгвуд, остров Святой Елены) – император французов в 1804–1814 и 1815 годах, полководец и государственный деятель, заложивший основы современного французского государства.

175

Тайва́нь (колониальное название – Формо́за, от порт. ilha Formosa – «прекрасный остров») – остров в Тихом океане, в 150 км от восточного берега материковой части Китая, от которой он отделен Тайваньским проливом.

176

Горы Ушань расположены к юго-западу от центра Китая, в том месте, где территория города центрального подчинения Чунцин стыкуется с территориями провинций Хубэй и Гуйчжоу.

177

Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. – Москва, издательство «Правда», 1957 год. Переводы с китайского С. Маршака, А. Суркова, И. Голубева, Н. Асеева, М. Басманова и Л. Эйдлина. Под редакцией Н. Федоренко и Л. Эйдлина.

178

Большо́й скачо́к – экономическая и политическая кампания в Китае с 1958 по 1960 год, нацеленная на укрепление индустриальной базы и резкий подъем экономики страны, также имевшая трагические последствия для китайского народа.

179

Виаду́к – транспортное сооружение мостового типа, возводимое из камня, железобетона или металла на пересечении дороги с глубоким оврагом, лощиной, горным ущельем.

180

Чэнь И (26 августа 1901 года, уезд Лэшань, провинция Сычуань – 6 января 1972 года, Пекин) – китайский военный и политический деятель, министр иностранных дел КНР в 1958–1972 годах.

181

Сян Юй (232 год до н. э. – 202 год до н. э.) – китайский генерал, возглавивший в 208 год до н. э. – 202 год до н. э. движение князей против династии Цинь, разгромивший циньскую династию и провозгласивший себя ваном-гегемоном и правителем западного Чу.

182

Мао Цзэдун. Национально-освободительная армия берет Нанкин. Облака в снегу. Стихотворения в переводах Александра Панцова. – М.: Вече, 2010.

183

Китайский крепкий алкогольный напиток (байцзю). Назван в честь городка Маотай в провинции Гуйчжоу, где производится. – Прим. пер.

184

Дом Тюдо́ров – королевский дом по преимуществу валлийского происхождения, занимавший английский престол с 1485 по 1603 годы.

185

Хуанпу́ (дословно «Река с желтыми берегами») – река в Восточном Китае, протекает через Шанхай, ее длина составляет 97 км.

186

Магазин дружбы – это государственный магазин в Китайской Народной Республике (КНР), который изначально продавал все исключительно иностранным посетителям и туристам, дипломатам и правительственным чиновникам, но теперь не имеет ограничений для покупателей.

187

Четыре модернизации – название реформы, в рамках которой были озвучены цели, официально объявленные первым премьер-министром Китая Чжоу Эньлаем для укрепления сельского хозяйства, промышленности, обороны, науки и технологий в Китае.

188

Алько́в – углубление, ниша в комнате или другом помещении.

189

Лагеря перевоспитания в Китае – учреждения для содержания лиц, обвиняемых в незначительных преступлениях, таких как воровство, проституция, а также для политически неблагонадежных и последователей Фалуньгуна. Эти лагеря предназначались для перевоспитания трудом.

190

Филателист – собиратель почтовых марок и других знаков почтовой оплаты, руководствующийся при создании своей коллекции принципами филателии.

191

Империя Сун – государство в Китае, существовавшее с 960 по 1279 год. Правящая династия – Чжао, по фамилии рода государей.

192

Туф – легкая, сцементированная, пористая горная порода.

193

Тирс – деревянный жезл или посох, увитый плющом и виноградными листьями.

194

Империя Суй – китайское государство, существовавшее в 581–618 годах и объединившее страну после продолжительного периода смуты. Осуществила ряд социально-экономических реформ и крупных строительных проектов.

195

Годы жизни 701–762. Китайский поэт времен династии Тан. Известен как «бессмертный в поэзии». Считается одним из крупнейших мировых поэтов. – Прим. пер.

196

Годы жизни 712–770. Один из крупнейших поэтов Китая и выдающийся корифей-классик времен династии Тан. – Прим. пер.

197

Перевод С. А. Торопцева. – Прим. пер.

198

Размышляя о Ли Бо на краю небес. Перевод В. Челновока. – Прим. пер.

199

Гао-цзун (21 июля 628 года – 27 декабря 683 года) – китайский император с 650 года эпохи Тан.

200

Сюа́ньцзан («Таинственный толстяк», 602–664 годы) – китайский буддийский монах, учёный, философ, путешественник и переводчик времен эпохи Тан.

201

У Чэнъэ́нь (1500–1582 годы) – китайский писатель и поэт, живший во времена эпохи Мин.

202

Чжан Цянь (умер в 114 году до н. э.) – китайский путешественник и дипломат, чьи исторические сведения о народах, населявших Среднюю Азию во II веке до н. э., изложены Сыма Цянем в тексте «Ши цзи» («Исторические записки»), в главе «Повествование о Давань».

203

Бакбо́ (также Тонкин) – историко-географический район Вьетнама. Северная, самая широкая часть Вьетнама.

204

Чжу Дэ (1 декабря 1886 года, дер. Лицзявань, Илун, Регион Чуаньбэй, империя Цин – 6 июля 1976 года, Пекин, КНР) – китайский военный, государственный и политический деятель, один из лидеров китайской революции XX века, участник гражданской войны в Китае, один из наиболее близких соратников Мао Цзэдуна.

205

Шэньян – одноместный реактивный перехватчик и истребитель китайского производства, производный от советского МиГ-17 Микояна-Гуревича.

206

Клэр Ли Шенно́лт (6 сентября 1893 года – 27 июля 1958 года) – генерал-лейтенант ВВС США, во время Второй мировой войны командовал в Китае авиаэскадрильей «Летающие тигры», в которой воевали американские добровольцы.

207

И и лаху – тибето-бирманские народы, проживающие на юге современного Китая.

208

Хано́й (дословно «город между рек» или «(место) окруженное рекой») – столица Вьетнама и второй по численности населения город страны.

209

Храм Юаньтун – это самый большой буддистский храм в Куньмине. Он расположен у подножия горы Лофэн в северной части города. Храм был построен в эпоху правления династии Тан (618—907годы).

210

Бу́дда («пробудившийся», «просветлённый») в буддизме – титул существа, обретшего «высшее состояние духовного совершенствования», имя Будды Шакьямуни либо имя одного из бесчисленных существ, достигших просветления.

211

Стихотворное переложение Ю. Полежаевой. – Прим. пер.

212

По – река на севере Италии, крупнейшая в стране по площади водосборного бассейна (более 70 000 км²) и протяженности (652 км).

213

Меко́нг – река в Китае, Мьянме, Лаосе, Таиланде, Камбодже и Вьетнаме, самая большая на полуострове Индокитай.

214

Прозвище итальянской сборной – «Скуадра Адзурра» (итал. Squadra Azzurra, букв. «голубая команда»), которое пошло от традиционного синего или голубого цвета формы итальянской национальной команды и любых спортсменов, представляющих Италию. Собственно синий цвет («адзурри») традиционно связан с Савойским домом, глава которого в 1861 году стал королем объединенной Италии. – Прим. пер.

215

Автономный район на севере Китайской Народной Республики. – Прим. пер.

216

В переводе с китайского «машина, автомобиль». – Прим. пер.

217

Ба́лато́н – озеро на западе Венгрии, крупнейшее в Центральной Европе.

218

Дуна́й – вторая по протяженности и полноводности река в Европе (после Волги), трансграничная река, самая длинная река на территории Европейского Союза.

219

Все еще Китай? Гребаный Китай! – Пер. с фр.

220

Меня? Закроете меня? На ключ? – Пер. с фр.

221

Тем более в Китае. – Пер. с фр.

222

Хорлогийн Чойбалсан (8 февраля 1895 года – 26 января 1952 года, Москва) – монгольский революционер, государственный и политический деятель, лидер Монголии с 1930-х годов до своей смерти.

223

Юмжагийн Цеденба́л (17 сентября 1916 года – 10 апреля 1991 года) – государственный и партийный деятель Монгольской Народной Республики, генеральный секретарь Монгольской народно-революционной партии.

224

Ио́сиф Виссарио́нович Ста́лин (настоящая фамилия Джугашви́ли, 18 декабря 1878 года, Гори, Тифлисская губерния, Российская империя – 5 марта 1953 года, Ближняя дача, Волынское, Кунцевский район, Московская область, РСФСР, СССР) – советский политический, государственный, военный и партийный деятель, российский революционер. Фактический руководитель СССР. Генеральный секретарь ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1922–1934 годы), секретарь ЦК ВКП(б) – КПСС (1934–1953 годы).

225

Городской округ в Автономном районе Внутренняя Монголия (КНР), административный центр Автономного района Внутренняя Монголия, экономический и культурный центр региона. – Прим. пер.

226

Лев Нарбонский (умер не ранее 484 года) – галло-римлянин на службе королей вестготов Эйриха и Алариха II.

227

Высший титул суверена в средневековой кочевой иерархии, хан ханов. – Прим. пер.

228

Ярлунг Цангпо – верхний приток реки Брахмапутра, расположенной в Тибетском автономном районе, Китай. Это самая длинная река Тибета и пятая по длине в Китае.

229

Историческая столица Тибетского государства, ныне административный центр Тибетского автономного района (КНР). – Прим. пер.

230

Северный тро́пик, или тро́пик Ра́ка – самая северная широта, на которой Солнце в полдень может подняться в зенит.

231

Пина́кль – небольшая декоративная башенка, увенчанная миниатюрным шатром – фиалом.

232

Дала́й-ла́ма XIV (6 июля 1935 года, Такцер, Цинхай, Китайская Республика; имя при рождении – Лхамо Дхондруб) – духовный лидер последователей тибетского буддизма. Лауреат Нобелевской премии мира (1989 год). До 27 апреля 2011 года также возглавлял правительство Тибета в изгнании.

233

Сонгцэ́н Гампо́ – тридцать третий царь Ярлунгской династии Тибета, правивший приблизительно в 604–650 годы. Считается, что этот царь принес буддизм народу Тибета.

234

Ралпачан (родился 806, правил приблизительно в 815–838 годы) – царь Тибета, внук царя Трисонг Децена. Взошел на трон как сын своего предшественника. Известен исключительной приверженностью буддийским этическим идеалам.

235

Ри́чард Ми́лхауз Ни́ксон (9 января 1913 года, Йорба-Линда, штат Калифорния, США – 22 апреля 1994 года, Нью-Йорк, США) – американский политический и государственный деятель, 37-й президент США (1969–1974 годы).

236

Фотоэкспонометр, экспоно́метр – фотометрическое устройство для инструментального измерения яркости или освещённости снимаемых объектов при вычислении корректной фотографической экспозиции.

237

В тибетском изобразительном искусстве изображение преимущественно религиозного характера, выполненное клеевыми красками или отпечатанное на шелке или хлопчатобумажной ткани, предварительно загрунтованной смесью из мела и животного клея. – Прим. пер.

238

Бодхисаттва (букв. «существо, стремящееся к пробуждению» или «тот, чья суть (саттва) – пробуждение (бодхи) – в буддизме существо (или человек), обладающее бодхичиттой и находящееся на пути к бодхи (пробуждению). – Прим. пер.

239

Алтайские горы, или Алта́й – горная система в Азии, на юге Сибири и в Центральной Азии, состоящая из высокогорных и среднегорных хребтов.

240

Куньлу́нь – одна из крупнейших горных систем материковой Азии, расположена в Китае.

241

Дзосоты́н-Элису́н или Гурбантюнгют – вторая по величине пустыня Китайской Народной Республики и Восточного Туркестана (Синьцзян-Уйгурского автономного района).

242

Джунга́рия – географическая и историческая область Центральной Азии в северном Синьцзяне на северо-западе Китая. Регион с преимущественно полупустынным и степным ландшафтом.

243

Ирреденти́зм— политика, склонность и намерения правительства, партии, движения, отдельных социальных групп или индивидуумов одного государства к увеличению площади территорий и численности населения своей юрисдикции (государства) за счет других юрисдикций, вызванные, в основном, схожестью этносов этих юрисдикций, а также историческими, ностальгическими или романтическими мотивами.

244

Лагерь для лиц, задержанных властями США в различных странах в ходе «войны с терроризмом». – Прим. пер.

245

Леони́д Ильи́ч Бре́жнев (19 декабря 1906 года, по другим данным 1 января 1907 года, Каменское, Екатеринославская губерния, Российская империя – 10 ноября 1982 года, Заречье, Одинцовский район, Московская область, РСФСР, СССР) – советский государственный, политический и партийный деятель, занимавший высшую руководящую должность в КПСС в течение 18 лет (с 1964 года и до своей смерти в 1982 году). Первый секретарь ЦК КПСС в 1964–1966 годы и Генеральный секретарь ЦК КПСС с 1966 по 1982 годы.

246

Ва́льтер Эрнст Па́уль У́льбрихт (30 июня 1893 года – 1 августа 1973 года) – немецкий государственный и политический деятель, коммунист, руководитель ГДР. На посту Первого секретаря ЦК Социалистической единой партии Германии в 1950–1971 годах сыграл значительную роль в становлении ГДР, в ее отделении и изоляции от ФРГ и Западной Европы.

247

Никола́е Чауше́ску (26 января 1918 года, Скорничешти, жудец Олт, Королевство Румыния – 25 декабря 1989 года, Тырговиште, Румыния) – румынский государственный, политический и партийный деятель, генеральный секретарь ЦК Румынской коммунистической партии (РКП) с 1965 года, генеральный секретарь РКП с 1969 года. Председатель Государственного совета Социалистической Республики Румыния (СРР) с 1967 года по 1974 год (формально – по 1989 год), президент СРР с 1974 года по 1989 год.

248

Эпигоны в истории древнего мира – потомки полководцев Александра Македонского, основавших эллинистические государства после распада его империи (диадохов).

249

Заднее море – Озеро Хоухай в Пекине.

250

Айсиньгьоро Цзайтянь (14 августа 1871 года – 14 ноября 1908 года), правивший под девизом «Гуансюй» (25 февраля 1875 года – 14 ноября 1908 года) – предпоследний император империи Цин.

251

Лю Шаоци́ (24 ноября 1898 года – 12 ноября 1969 года) – китайский революционер, государственный и политический деятель. Один из руководителей Коммунистической партии Китая, председатель КНР (1959–1968 годы). Был официально признанным наследником Мао Цзэдуна (в знак чего портреты обоих вождей печатались в центральных газетах на одном развороте и одинакового размера), но во время Культурной революции был объявлен главным врагом республики и подвергся репрессиям.

252

Тань Юйлин (1920 – 14 августа 1942 года) – наложница Пу И, императора Маньчжоу-го.

253

Wo de qian bansheng (пиньинь) – Первая половина моей жизни.

254

Классический китайский мнемонический текст философского содержания, применяемый для заучивания иероглифов. Состоит из 1000 неповторяющихся иероглифов, разделенных на 125 строф, каждая из которых состоит из двух рифмующихся строк по 4 иероглифа. – Прим. пер.

255

Бенедетто (Беттино) Кракси (24 февраля 1934 года, Милан, Италия – 19 января 2000 года, Хаммамет, Тунис) – итальянский политик, Председатель Совета министров Италии с 4 августа 1983 по 17 апреля 1987 года.

256

Джу́лио Андрео́тти (14 января 1919 года, Рим – 6 мая 2013 года, Рим) – итальянский политик, христианский демократ, неоднократно Председатель Совета министров Италии. Автор исторических и политологических исследований.

257

Китайская денежная единица, 1⁄100 юаня. – Прим. пер.

258

Лэй Фэн (18 декабря 1940 года – 15 августа 1962 года) – китайский сирота, воспитанный Народно-освободительной армией Китая, «безымянный герой», жизненный подвиг которого полностью заключался в бескорыстной помощи старшим товарищам, крестьянам и старикам.

259

Чжан Цзолинь (19 марта 1875 года – 4 июня 1928 года) – китайский военный и политический деятель эры милитаристов. Последний лидер бэйянского правительства.

260

Су́нгари – река на северо-востоке Китая, самый крупный приток Амура по водности, впадает в него справа по течению.

261

Линь Бяо (5 декабря 1907 года, Хуанган, Китайская империя – 13 сентября 1971 года, Ундэр-Хан, Монголия) – китайский политический деятель, маршал КНР, считавшийся правой рукой и наследником Мао Цзэдуна до самой смерти в загадочной авиакатастрофе в небе над Монголией.

262

Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД; до 1917 года – Маньчжурская дорога, с августа 1945 года – Китайская Чанчуньская железная дорога, с 1953 года – Харбинская железная дорога) – железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали (de facto). КВЖД принадлежала Российской империи и обслуживалась ее подданными. – Прим. пер.

263

Ки́мы – квазимонархическая династия, с 1948 года находящаяся у власти в КНДР, основателем которой является Ким Ир Сен.

264

Дя́дя Сэм – персонифицированный образ Соединённых Штатов Америки.

265

Китайский балет, премьера которого состоялась в 1964 году и который стал одной из восьми образцовых опер, доминировавших на национальной сцене во время «Культурной революции». Адаптированный из более раннего фильма 1961 года с тем же названием под личным руководством Чжоу Эньлая, который, в свою очередь, адаптирован по роману Лян Синя, он изображает освобождение крестьянской девушки на острове Хайнань и ее возвышение в Коммунистической партии Китая. Роман основан на реальных историях женской специальной роты численностью более 100 человек 2-й отдельной дивизии Китайской Красной Армии, впервые сформированной в мае 1931 года. – Прим. пер.

266

Суньятсе́новка, он же френч Мао, – разновидность френча, а также стиль мужского костюма, внедренный Сунь Ятсеном вскоре после основания Китайской Республики в качестве современной формы национальной одежды, хотя и с ярко выраженным политическим и, позже, правительственным подтекстом.

267

Сарма́ты – древний народ, состоявший из кочевых ираноязычных племен, с IV века до н. э. по первые века н. э. населявших степную полосу Евразии от Дуная до Аральского моря.

268

Чу – царство в южном Китае во время эпохи Чуньцю (722–481 годы до н. э.) и Чжаньго (481–221 годы до н. э.).

269

Этру́ски – древняя цивилизация, населявшая в I тысячелетии до н. э. северо-запад Апеннинского полуострова (область – древняя Этрурия, современная Тоскана) между реками Арно и Тибром и создавшая развитую культуру, предшествовавшую римской и оказавшую на нее большое влияние.

270

Тутанхамо́н – фараон Древнего Египта из XVIII династии Нового царства, правивший приблизительно в 1332–1323 годах до н. э. Его, обнаруженная Говардом Картером в 1922 году, практически нетронутая гробница KV62 в Долине Царей стала сенсацией и возродила интерес публики к Древнему Египту.

271

Михаи́л Серге́евич Горбачев (2 марта 1931 года, Привольное, Медвеженский район, Северо-Кавказский край, СССР – 30 августа 2022 года, Москва, Россия) – советский и российский государственный, политический, партийный и общественный деятель. Последний Генеральный секретарь ЦК КПСС (1985–1991 годы).

272

Хождение в Каноссу, или каносское унижение – датированный 1077 годом эпизод из истории средневековой Европы, связанный с борьбой римских пап с императорами Священной Римской империи. Эпизод ознаменовал победу папы Григория VII над императором Генрихом IV.

273

Китайский мир. – Прим. пер.

274

«Сисси – молодая императрица» – австрийская драма, снятая в 1956 году режиссером Эрнстом Маришкой. В фильме рассказывается об австрийской императрице Елизавете Баварской в начале ее супружеской жизни с австрийским императором Францем Иосифом I.

275

Валютный сертификат, или валютный чек – инструмент валютного контроля в странах с замкнутми (неконвертируемыми) или ограниченно конвертируемыми национальными валютами.

276

Согласно более поздним «записям Великого историка», Цинь Шихуанди похоронил заживо около 460 ученых за хранение запрещенных книг.

277

Двоеженство (бигамия, двоебрачие, двоемужество в случае женщин) – частный случай многоженства, одновременное нахождение мужчины в браке с двумя женщинами.

278

Чжао Цзыян (17 октября 1919 года, Хуасянь, провинция Хэнань, Гоминьдановский Китай – 17 января 2005 года, Пекин, Китай) – китайский политический и государственный деятель, премьер Государственного совета КНР в 1980–1987 годах, Генеральный секретарь ЦК КПК в 1987–1989 годах. Был одним с ведущих реформаторов, внедрял в Китае рыночную экономику.

279

Ху Яобан (20 ноября 1915 года, Люян, провинция Хунань, Гоминьдановский Китай – 15 апреля 1989 года, Пекин, Китай) – китайский государственный и политический деятель, генеральный секретарь ЦК КПК (1980–1987 годы) и последний председатель ЦК КПК (1981–1982 годы).

280

Си Чжунсю́нь (15 октября 1913 года, Фупин, Шэньси, Китайская Республика – 24 мая 2002 года, Пекин, Китайская Народная Республика) – китайский революционный и политический деятель, коммунист, представитель первого поколения руководителей коммунистического Китая.

281

Рота́тор, или мимеограф, или автокопист, или циклостиль – машина трафаретной печати, предназначенная для оперативного размножения книг малыми и средними тиражами. Трафареты изготавливают от руки или машинописным способом на восковой бумаге или пленке, а также фотомеханическим, фотоэлектрическим или гальваническим способами.

282

Издание впервые выпущено в 2021 году, последующие главы содержат авторские оценки некоторых событий и явлений на момент написания книги. – Прим. ред.

283

Пэн Дэхуай (24 октября 1898 года – 29 ноября 1974 года) – деятель революционного движения в Китае, министр обороны КНР в 1954–1959 годах.

284

«Восемь бессмертных Коммунистической партии Китая» – название восьми влиятельных руководителей КПК старшего поколения, имевших значительную власть в 80-е – начале 90-х годов XX века.

285

Цзян Цзэми́нь (17 августа 1926 года, Янчжоу, Китайская республика – 30 ноября 2022 года, Шанхай) – китайский партийный и государственный деятель, генеральный секретарь ЦК Компартии Китая (КПК) с 1989 по 2002 год и председатель КНР с 1993 по 2003 год.

286

Чжу Жунцзи́ (23 октября 1928 года) – китайский государственный и партийный деятель, член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК (1992–2002 годы), в 1998–2003 годах премьер Госсовета КНР, до этого с 1993 года первый вице-премьер, с 1991 года вице-премьер.

287

Ху Цзиньта́о (21 декабря 1942 года, уезд Тайсянь, провинция Цзянсу, Китайская республика) – китайский партийный и государственный деятель. Генеральный секретарь ЦК КПК с 2002 по 2012 годы, Председатель КНР с 2003 по 2013 годы.

288

Всеми́рная торго́вая организа́ция – интеграционная организация, созданная 1 января 1995 года с целью либерализации международной торговли и регулирования торгово-политических отношений государств-членов. ВТО образована на основе Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ), заключённого в 1947 году и на протяжении почти 50 лет фактически выполнявшего функции международной организации, но не являвшегося тем не менее международной организацией в юридическом смысле.

289

XXIX летние Олимпийские игры, проходили в Пекине, столице КНР, с 8 по 24 августа 2008 года.

290

ЭКСПО 2010 – всемирная выставка, проходившая с 1 мая по 31 октября 2010 года в Шанхае, Китай. Тема выставки 2010 года: «Лучше город – лучше жизнь». Выставка ЭКСПО 2010 предложила концептуальное решение проблем, касающихся сокращения ресурсов, снижения уровня преступности, загрязнения окружающей среды посредством моделирования городов будущего.

291

Экспатриа́ция – временное или постоянное выдворение человека за пределы страны (его географической или культурной родины), обычно сопряженное с лишением гражданства, а также прекращение гражданства, в том числе, по желанию гражданина.

292

На́бережная Вайта́нь (другие названия: Бунд, Банд, Шанхайская набережная, Набережная) – участок улицы Сунь Ятсена в Шанхае (Китай).

293

Карл III (род. 14 ноября 1948 года, Вестминстер, Большой Лондон) – правящий король Великобритании и Северной Ирландии и королевств Содружества из Виндзорской династии, верховный главнокомандующий вооруженными силами Великобритании, верховный правитель Церкви Англии, глава Содружества наций с 8 сентября 2022 года.

294

Цай Инвэ́нь (род. 31 августа 1956 года, Чжуншань) – тайваньский государственный и политический деятель. Председатель Демократической прогрессивной партии с 20 мая 2008 года по 26 ноября 2022 года; 7-й президент Китайской Республики с 20 мая 2016 года по 20 мая 2024 года.

295

Джошуа Вонг Чи-Фун, в западных изданиях чаще сокращенно Джошуа Вонг (родился 13 октября 1996 года в Гонконге) – гонконгский активист студенческого движения, лидер «Революции зонтиков» в Гонконге 13 октября 2014 года, генеральный секретарь основанной в 2016 году левоцентристской партии «Демосисто».

296

Агнес Чоу (род. 3 декабря 1996 года) – студенческий активист, политик из Гонконга.

297

На момент 2024 года уже готовится запуск «Тяньчжоу-5» – Прим. ред.

298

В 2023 г. аэропорт обслужил 101 млн пассажиров. – Прим. ред.

299

На 2024 г. Китай уже делает сверхскоростную 10G. – Прим. ред.

300

Pax mongolica (лат.) – Монгольский мир.

301

Данное мнене является сугубо авторским.

302

Юнлэ (2 мая 1360 года – 12 августа 1424 года) c 17 июля 1402 года до его смерти в 1424 году. Чжу Ди называют вторым основателем династии.

303

Фидеизм – философское учение, утверждающее главенство веры над разумом и основывающееся на простом убеждении в истинах откровения.

304

Ah monsieur, quelle catastrophe! (фр.) – О, господин, какая катастрофа!

305

Гулаб Сингх Джамвал (17 октября 1792 года – 30 июня 1857 года) – основатель династии Догра и первый махараджа княжеского государства Джамму и Кашмир, второго по величине княжеского государства в Британской Индии, которое было создано после поражения Сикхской империи в Первой англо-сикхской войне.

306

Орогра́фия или морфометрия – раздел геоморфологии и физической географии, занимающийся описанием и классификацией форм рельефа по их внешним признакам и взаимному расположению вне зависимости от происхождения.

307

Джордж Джонас Уитекер Хейворд (ок. 1839 года – 18 июля 1870 года) – был известным английским исследователем девятнадцатого века.

308

Срина́гар – город в Кашмирской долине, летняя столица союзной территории Джамму и Кашмир.

309

Сикки́м – штат на северо-востоке Индии, в Гималаях.

310

Вольте́р, имя при рождении Франсуа́-Мари́ Аруэ́ (21 ноября 1694 года, Париж, Королевство Франция – 30 мая 1778 года, там же) – французский писатель и философ, один из главных представителей просветительской мысли XVIII века; поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк и публицист.

311

Mare Nostrum (лат.) – Наше море.

312

Джо́зеф Робине́тт (Джо) Ба́йден-мла́дший (род. 20 ноября 1942 года, Скрантон, Пенсильвания, США) – американский государственный и политический деятель, 46-й действующий президент США с 2021 года.

313

Речь идет о выборах президента США в 2018 году. – Прим. ред.

314

Ким Чен Ын (род. 8 января 1982 года, Пхеньян, КНДР) – северокорейский политический, государственный, военный и партийный деятель, является председателем Государственного совета КНДР (с 2016 года, переизбран в апреле 2019 года; альтернативное название должности – «Председатель государственных дел Корейской Народно-Демократической Республики»]), генеральным секретарём ЦК Трудовой партии Кореи (ТПК), а также высшим руководителем КНДР с 2011 года.

315

Наре́ндра Дамодарда́с Мо́ди (род. 17 сентября 1950 года, Ваднагар, Бомбей) – индийский политический и государственный деятель, премьер-министр Индии с 26 мая 2014 года, лидер Бхаратия джаната парти.

316

Маккарти́зм (по фамилии сенатора Джозефа Рэймонда Маккарти) – общественное движение в США, существовавшее в период с конца 1940-х по 1957 год. Сопровождалось обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против «антиамерикански настроенных» граждан.

317

Речь идет о выборах президента США в 2018 году. – Прим. ред.

318

Сунь-цзы – китайский стратег и мыслитель, живший в VI веке до н. э. Автор знаменитого трактата о военной стратегии «Искусство войны».

Content

Мадаро Адриано
Вечный Китай: полная история великой цивилизации

Часть первая

БОЛЬШОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Открытие нового мира

Долгое ожидание во тьме

Миф о Шелковом пути

Марко Поло – счастливый случай

Христофор Колумб и век хищников

Запретная империя

Таинственное Королевство шелка

Приятно познакомиться, Запад!

Портрет другого народа

Многовековое искусство каллиграфии

Готовность «понять» Китай

ВЫСАДКА НА «ПЛАНЕТУ КИТАЙ»

Большой скачок

Очевидец в Пекине

Мой «Вергилий» Лу Синь

Часть вторая

Шел 1979-й год

Пекин

Мао, «Цю» и подземный город

Легенда о лакированной утке

Тяньцзин

Когда развевался триколор

Нанкин

Память о Сунь Ятсене

Мост Гордости

В «Шанхайском экспрессе»

Шанхай

Где деньги решали все

Капиталистический «товарищ» Лю

Сиань

Перед великим «пробуждением»

Мухаммед на Шелковом пути

Куньмин

Юньнань, к югу от облаков

О том, как не быть ханьцем

Кантон

Там, где цветет жасмин

Жил-был опиум

Последний день

Маршруты: путевые заметки

Монголия

Поезд в пустыне Гоби

Одиночество прерий

Тибет

Лхаса, на краю небес

Потала – в покоях Далай-ламы

Эзотерическая мистерия в Шигадзе

Синьцзян

Последний рубеж

Три особенных встречи

Мао Цзэдун в семейном формате

Новый год с вдовой последнего императора

Ван Дагуань, поэт «Старого Пекина»

Часть третья

Репортаж новой эпохи

Меняющийся Китай

Рок-волна и западный ветер

Конфуцианский неокапитализм

«Возвращение» Китая

Когда дверь приоткрылась

Лучше думать о прибыли

Ханчжоу: пойдемте смотреть на лотосы

Последний звонок в Шаосин

Янчжоу по следам венецианцев

Однажды в Мукдене

Харбин, ужин с «сюрпризом»

Призраки Маньчжоу-го

Хуньчунь – будущее на берегу Тихого океана

Хайнань – последний «райский уголок»

В царстве предков

Подземные сокровища и тайны

Реформы: двойной смертельный прыжок

Новогодние благие события

Внутренние беженцы

Месть Конфуция свершилась

Маоистская ностальгия

Время интеллектуалов

Часть четвертая

Возвращение к былому величию

Китайская мечта

Шанхай устремлен в будущее

Учитесь у Шэньчжэня

Сорок лет успеха

Чудо интернета

Высокие технологии «сделано в Китае»

Социализм «по-китайски»

Вызов Си Цзиньпина

Новый Шелковый путь

Обещание «Новой эпохи»

Китайцы третьего тысячелетия

Голубое небо и загадочные вирусы

Провокаторы у порога

Генеральная репетиция в Ладакхе

Тибетский вопрос

Синьцзян – далекий Запад

Морские границы

Шторм над спорными островами

Post Scriptum

Искушение «холодной войной»

Благодарности

Библиография

Примечания