Селин Александр Григорьевич

В раю

Рассказ из книги Александра Селина "Новый романтик" (сборник рассказов). Изд-во "Зебра Е", 2004 год.

В раю

1

Директор завода «Серп и молот» Антон Иванович Снитков лежал на операционном столе, а вокруг суетились хирурги в марлевых повязках. Стук скальпелей и суетливые реплики хирургов всё дальше уплывали из приглушенного наркозом сознания Антона Ивановича.

И вот наконец последняя фраза: «Всё. Безнадёжен», – позвучала где-то совсем далеко. И Снитков полетел в темноту. И всё прекратилось.

Но через некоторое время яркий свет заставил Антона Ивановича открыть глаза. И он ахнул от увиденного. А кругом было вот что... Зеленое поле. Посреди поля дорога. А сам он сидит на этой дороге возле каких-то ворот. Окончательно привыкнув к свету, Антон Иванович прочитал надпись на воротах: «Врата рая». И сильно задумался. Вообще-то при жизни Снитков был убеждённым атеистом и ещё точно помнил, что в последний раз находился в больнице в тяжелом состоянии. Ну, а уж коль так получилось, что он сидит здесь, в лучшем костюме, возле ворот рая, то Снитков сделал абсолютно правильный вывод, что он умер. Именно в этом костюмчике и был похоронен. После чего его занесло на небеса, прямо к райским воротам.

С одной стороны, Антон Иванович расстроился, что был не прав всю жизнь насчет загробного существования А с другой стороны – обрадовался. Загробная жизнь – все-таки жизнь. И уж если занесло к райским воротам, то значит, есть шанс попасть в рай и провести потусторонние годы в хорошем месте. Антон Иванович, правда, немного заволновался: а вдруг он сюда ещё не попадет? Но потом взял себя в руки, сосредоточился, прикинул, как будет себя вести в случае чего... Снял галстук, делегатский значок, виновато опустил голову и осторожно постучался во врата рая.

Ворота открыла миловидная женщина средних лет, одетая в тогу. Спросила фамилию, что-то уточнила в списке и повела Антона Ивановича в глубь территории.

– Куда идем? – поинтересовался Антон Иванович елейным голосом.

– Куда, куда... к Богу.

– Ах да, конечно. – Антон Иванович, разумеется, побоялся спросить, кто этот бог, Христос или Аллах, и решил для себя, что уверует сразу, как только увидит. Другого выхода просто не было.

По дороге убеждал себя, послушно следуя за женщиной, что был в жизни не хуже других. И припоминал на всякий случай положительные фрагменты из биографии.

Женщина завела Сниткова в небольшой белокаменный дом и посадила на стул посреди просторной комнаты с коврами. В кресле прямо напротив сидел худощавый косоглазый парень лет тридцати в спортивном трико, чисто выбритый, с уставшим лицом, но довольно приятной наружности.

– Вы тоже Бога дожидаетесь? – спросил Антон Иванович у парня и улыбнулся, глядя в его косящие глаза.

– Я... я Бог, – вяло ответил тот.

– Как?! – Антон Иванович растерянно посмотрел на женщину.

– Бог Бог, не сомневайтесь, – подтвердила та равнодушно и спросила у парня:

– Позвать ангелов?

– Да, позови. – Бог уставился на свои кроссовки, покривился и перевязал шнурки на одном из них.

Антон Иванович, как только вышел из оцепенения, не говоря ни слова, бухнулся на колени и залепетал какую-то экспромтную ахинею на церковный манер:

– Прости, Господи, что не узнал тебя, узрев святое обличие...

– Слушай, замолчи! Я тебя очень прошу. Да? – Бог уставился на него косыми глазами. Чего всякую чушь несешь? Не умеешь ведь, вот и молчи.

– Я знал, я догадывался, что Вы такой скромный на внешний вид. – Антону Ивановичу надо было как-то выкрутиться.

– Ладно врать-то: «знал», «догадывался»! Кто вас всех за язык-то тянет? Попал в рай и радуйся. – Бог достал связку ключей, посмотрел на список, принесенный женщиной, и, брякнув связкой, вытащил один: – На! От твоей комнаты. А вот и ангелы.

Снитков обернулся, ожидая увидеть небесные создания с крылышками. Но вместо этого в комнату вошли двое дюжих усатых хлопца. И Снитков, оторопев, вопросительно посмотрел на Господа.

– Ну что? – Бог подался вперед, сверля Сниткова косящими глазами. – Почему без крылышек, хочешь спросить?

Снитков кивнул.

– С ума, что ли, все посходили? Ну, вот скажи: зачем тебе... зачем тебе нужно, чтобы они обязательно были с крылышками?

Извините. Извините. – Антон Иванович трепетно взял ключи и попятился к выходу.

Ангелы повели его в глубь территории, как они объяснили..«В райские кущи». При этом были немногословны, ничего не комментировали, а только односложно направляли Антона Ивановича – «туда», «левее» или «нам направо». А кругом было действительно хорошо. Изобилие цветов. Роскошные деревья, усыпанные экзотическими плодами. Кричали павлины. В тенистых аллеях стояли лавочки. В тогах ходили люди с умилёнными лицами, среди которых нет, нет, да и узнавались знакомые. Некоторых Антону Ивановичу приходилось видеть в жизни, а некоторых знал по портретам или фотографиям.

– Ну, вот и пришли. – Ангелы открыли дверь какого– то особняка, увитого диким виноградом. – Поесть сейчас принесут.

– Не знаю, как и благодарить вас, – пропел Снитков ангелам вдогонку.

Но те даже не обернулись, а только сплюнули и зашагали быстрее. Через полчаса принесли еду, после чего Снитков полежал ещё на кровати, помечтал и к вечеру, повеселевший, отправился погулять по аллеям райского сада. Он очень удивился, увидев в конце одной аллеи павильон с надписью: «Бильярдная». А поскольку при жизни бильярд любил, зашел туда, в надежде с кем-нибудь сразиться.

Игравших было двое, и обоих Снитков узнал сразу. Один был поэт Михаил Лермонтов, а другой – физик Альберт Эйнштейн. Лермонтов, играя, ожесточенно дымил сигаретой. И хотя Снитков чувствовал, догадывался, что в раю курить нельзя, от вопросов на всякий случай воздержался.

– Можно я на победителя? – робко спросил Антон Иванович.

Лермонтов, готовясь к удару, внимательно посмотрел на Сниткова, сказал: «Можно», – и тут же загнал в лузу отличного «свояка».

– А, ха-ха! Получай, жидовская морда!

Эйнштейн, не обратив внимания на обзывательство, казалось, был обескуражен только тем, что проигрывает. А когда Лермонтов загнал подряд ещё два расстроенный физик выложил банку пива и вышел из бильярдной.

– Ну, что, – Лермонтов смотрел на Сниткова приканчивая банку быстрыми глотками, – пиво принес?

– А разве тут пиво есть? – Антон Иванович аж съёжился – ему тоже захотелось пива.

– Все понятно: новенький. – Лермонтов выкинул пустую банку. – Пойдем, я тебе все объясню... Видишь ли, – они вышли на аллею и побрели в сторону заката –пива тут завались. Только этот косоглазый по две банки в день выдает. А что такое две банки?

– Какой косоглазый? – переспросил Снитков Но его пронзило догадкой, и он аж весь задрожал.

– Какой, какой! – спокойно продолжал Лермонтов. – Боженька наш. Не мог ты его не видеть.

– Как вам не стыдно, Михаил Юрьевич! Зачем вы так о Боге? Он вас в рай взял.

– Ну-ну, продолжай. – Лермонтов с интересом смотрел на Сниткова.

Но Антон Иванович замолчал: потерялся как-то перед великим русским поэтом.

– Взял в рай! – улыбался Лермонтов. – Ну, и что теперь? Что я его теперь, славить за это должен, до конца дней своих?!

– Не надо так, – Снитков съежился, – ведь услышит.

– Он услышит? Он услышит! Ну, ничего себе новости. Да он вообще никого слышать не хочет. Ему в лицо говоришь – все равно как об стенку горох. А! Вон, смотри... бежит.

Действительно, не так далеко, на параллельной аллейке между деревьями, мелькала стройная фигура Господа.

– Бежит... Побежа-ал, – скалился Лермонтов. – Это у него «вечерняя пробежка» называется.

– Правильно делает, полезно это...

– Не пьет, не курит, – продолжал Лермонтов – И в рай-то набрал чёрт-те кого! Ты знаешь, кого я тут встретил?

– Кого?

– Мартынова, представляешь?! Этого дурака, что меня на дуэли застрелил!

– Неужели?! – Снитков, поднапрягшись, вспомнил кто такой Мартынов.

– Я ему говорю, ты чего дураков-то в рай набираешь? Или он, или я! А этот косоглазый смотрит куда-то вбок и говорит: «Почему – дурак? Кадровый офицер». Представляешь? «Он услышит»! Да ладно... Мартын – ещё не самое худшее. Тут такие субчики есть... Всех, всех собирает! На хрена ему это нужно?.. Сам-то ты кто будешь?

– Производственник. А может, и хорошо, что он так делает, – быстро заговорил Снитков. – Может, и хорошо, что так много в рай берет? В каждом человеке есть много хорошего, просто не каждому удается раскрыться в жизни. Бог это видит. Другое дело, когда отъявленный бандит – тогда уж понятно, такому дорога в ад. – И улыбнулся: собственные мысли ему самому понравились.

– Ладно, ты, я вижу, первый день в раю, не оклемался, – смотрел на него Лермонтов с презрением. – Боишься... Иди погуляй! – А сам развернулся и пошел приставать к какой-то проходящей дамочке.

Сниткову даже показалось, что это была Клара Цеткин. Но он не стал уточнять и быстро удалился, стараясь не слышать возмущенных возгласов гражданки.

Два дня прошло в тихих гуляниях и регулярных обедах, а на третий – Антон Иванович посетил райский бассейн. Скинул тогу, бросился в воду и заработал руками в прохладной голубой воде.

– Антон! Антоша! – вдруг послышался знакомый голос.

На кафельной тумбе стоял Лермонтов в цветастых трусах с банкой пива в руке и при этом покачивался, видимо пьяный.

– «Толпой угрюмою и скоро позабытой...» – декламировал Лермонтов. – Слышал такие стихи, Антоша? Mои стихи! Продолжай, если слышал!...

Но ему не дали договорить. Двое ангелов, откуда появившись, скрутили поэта, отобрали банку и потащили из бассейна. Тот долго упирался и что-то кричал. Наверное, дочитывал свой стих, перемежая со страшными ругательствами в адрес Всевышнего.

На следующий день Антона Ивановича вызвали к Богу. Господь сидел, рассматривая свои кроссовки, как и во время первой встречи. Потом надолго уставился на Сниткова косящими глазами и наконец спросил:

– Ты Лермонтова знаешь?

– Поэта? Михаила Юрьевича? Конечно. – Снитков затаил дыхание.

– Я имею в виду – здесь, в раю, ты с ним успел познакомиться?

– Да. – Снитков решил не врать ни в коем случае.

– Ну, и о чем вы с ним говорили?

– Да так, нейтральный разговор.

– Разговор не может быть нейтральным! – усмехнулся Господь.

Антон Иванович почувствовал, как мурашки забегали по коже, и тут же рассказал все, как на духу, сглаживая, правда, некоторые места.

– Ну ладно... – Бог задумался. – Пьет он много?

– Откуда? Вы же сами ограничиваете дозу спиртного двумя банками пива.

– Как наизусть выучил, – строго посмотрел Бог на Сниткова. – Ты-то сам как думаешь, пьет он много?

– По-моему, да.

– Где же он успевает так набраться?

Антон Иванович ещё больше испугался, сразу вспомнил и рассказал про игру Лермонтова в бильярд с Эйнштейном.

– Ах, вот оно что! И Эйнштейна в бильярдную потянуло! А кто там ещё играет? – заинтересовался Господь.

– Не знаю, я только один раз в бильярдной был.

– А с Ван Гогом ты ещё не успел подружиться?

– Это кто? – Снитков уже весь пропотел от разговора.

– Ладно... Ты вот что, Антон Иванович, пойми меня правильно. Я создавал этот рай своими руками. Я делал все, чтобы всем здесь было хорошо. Понимаешь? Все условия. Хочешь – отдыхай. Хочешь – работай. Тут есть всё. Если ты ученый, – пожалуйста, библиотека, лаборатории. Поэт? Вот тебе природа, павлины, тишина. Все условия. Альпинист? Вон гора. Лазай сколько душе угодно! Ты сам-то кто? Я забыл...

– Производственник.

– Чем занимался?

– Ну, выпускали холодильники, швейные машинки... Кое-что из оборонной промышленности... Я не имею права говорить – это секрет...

Бог улыбался.

– Ах да, извините, пулемёты... Пулемёты выпускали.

– Ну, хочешь, – задумался Бог, – я тебе построю такой же завод, наберу рабочих... Будешь выпускать свои пулемёты... Только сделай мне одолжение, не водись с ним, а? Лермонтов и ему подобные... В обшем, они, по-моему, сами в себе не разберутся... Да и вообще, заходи просто так, когда время есть... Так, поговорим.

– Как скажешь, так и сделаю, Господи! – облегченно вздохнул Антон Иванович и откинулся на спинку стула.

– А теперь иди! – Бог посмотрел на часы. Мне пора, у меня пробежка.

Этой ночью Антон Иванович долго не мог заснуть. Где-то неподалеку работал экскаватор и компрессоры – рыли фундамент. А когда строители затихли, кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Антон! Проснись, дверь открой! Я знаю, что ты дома, – услышал Снитков знакомый голос.

Антон Иванович полусонный оделся, двинул щеколду и впустил Лермонтова.

– Запирайся, быстро! – шептал поэт. – Быстро, тебе говорю!

Как только щеколда закрылась снова, в дверь раздался осторожный вежливый стук.

– Тс-с! – Лермонтов приложил палец к губам. – Ты спишь, понял?

– Кто это? – прошептал Антон Иванович, так ничего и не понимая спросонья.

В дверь постучали ещё раз, затем послышался шёпот и удаляющиеся шаги.

– Что случилось, Михаил Юрьевич?

– Потом, потом. Подойди к окну, осторожно отодвинь шторку, так, чтобы тебя не видели. И скажи, ушли они или нет?

Снитков послушно прислонился к подоконнику и посмотрел. От крыльца удалялись две коренастые фигуры.

– Уходят. Кто это, Михаил Юрьевич? – заволновался Снитков.

– Ангелы. Последи ещё чуть-чуть. А то эти идиоты имеют привычку в кустах прятаться. Спрячутся и ждут по пять часов... делать им больше нечего.

– Михаил Юрьевич, – Снитков начинал приходить в себя, одновременно раздражаясь от того, что Лермонтов ещё и закурил без спроса в его комнате. – А почему вы, собственно, прячетесь от ангелов? Вы что, провинились в чем-нибудь?

– Если бы я провинился, то этот рай сейчас бы огнем горел. – Лермонтов достал две банки пива, одну протянул Сниткову.

– Нет, – наотрез отказался Антон Иванович. – Я свою норму сегодня выпил.

– А какая у тебя норма?

– Две банки.

– Браво, Антон Иванович! Четыре часа утра, а он уже две банки пива выпил! Что ж бери третью, пятый час пошёл.

– Михаил Юрьевич, – Снитков включил слабое освещение, – я вас спрашиваю совершенно серьезно. Вот вызовут меня к Богу. Спросят: чего это вдруг у меня прятался поэт Михаил Лермонтов и почему я не открыл двери ангелам? Что мне отвечать?

– Видишь ли, Антоша, – задумался Лермонтов, – это дело сугубо личное, что и как отвечать. Дело, так сказать, личной фантазии каждого. Когда за картину «Вечерняя пробежка» у Ван Гога холсты отобрали...

– Что за Ван Гог?

– Таких людей надо знать, Антоша! – Лермонтов встал и направился к выходу. – Я, конечно, мог бы вас познакомить, только зачем? Не думаю, чтобы он тебе понравился...

– Прошу не беспокоить меня впредь, Михаил Юрьевич! – крикнул Снитков ему вдогонку. – Я буду очень занят, у меня будет много работы.

Лермонтов остановился, закивал и помочился у кокосовой пальмы.

– Я, конечно, уважаю вас, как великого русского поэта. Но быть поэтом – это ещё не все! Надо ещё заслужить право называться человеком!

Антон Иванович увернулся от летящей банки, хлопнул дверью и пошел досыпать.

2

Ван Гог – выдающийся голландский живописец. Родился в Грейт-Зюндерте в одна тысяча восемьсот... – Бог зевнул и захлопнул энциклопедию. – На! Дома почитаешь.

Хотя лично я этим энциклопедиям не доверяю, в последнее время – особенно. Напишут одно, а на деле оказывается...

– Да нет, спасибо. Спасибо, не надо. – Снитков вернул энциклопедию Господу. – Это я просто так спросил из праздного любопытства.

– Завидую я тебе, Антон Иванович... – вздохнул Господь, – «праздное любопытство» можешь себе позволить А я уж и забыл, когда в бассейн-то ходил просто так, без дела, из «праздного любопытства». Вечерняя пробежка – и за работу! Вечерняя пробежка и опять...

– Да-да. – Снитков понимающе опустил голову.

– Работаешь, работаешь... А для кого, спрашивается? Вот для таких Ван Гогов и работаешь. Рай! Ха! Это для них, для Ван Гогов, рай. – Бог постучал по переплету энциклопедии. – А для меня – чистая каторга. И что в благодарность? Что в благодарность?! – Господь разволновался и заходил по комнате. – Обман! Богохульство! Куда ни плюнь, везде богохульство.

– Ну, не везде...

– Человеческой неблагодарности просто диву даешься, – продолжал Господь, – «несправедлив», видите ли с гениями. Боги, дескать, «мстят» великим людям. А я что,

мщу? Мщу я или нет?!

– Нет. – Снитков не поднимал головы.

– То-то же, что нет. В раю ведь все! – Бог хлопнул рукой по переплету. – Все, как один! Энциклопедии... У меня создается такое впечатление, что авторам было совершенно наплевать на описуемого человека. Напишут «гениальный», «выдающийся», вот... А как встретишься, подонок подонком... Каждый третий по меньшей мере, каждый третий! Ну, когда ещё растения описывают, ну черт с ними! Но люди-то, люди! Эх, Антон Иванович! Это ж… каким надо быть осторожным! Человек – это ж целый мир– Составители... черт! Они хоть сами слышали о тех, кого помещают? Бездельники. Им бы только фамилий побольше, чтоб книгу пообъёмистей. И что дальше? Принимай Господи! Разбирайся сам! Мучайся с ними, воспитывай!

– Так вы что... Тех, кто в энциклопедии, в рай берёте? – осторожно уточнил Снитков.

– Не только. Но этих в первую очередь. Сам понимаешь. Во-первых, престижно. А во-вторых... кое-что здесь всё-таки есть. Надо же от чего-то отталкиваться. Ну, понятно, «Бог всё видит», «всё знает». Ничего опять же от меня не скроешь. В целом-то это так... А на практике, брат, все гораздо сложнее. Гораздо. Я работаю один. А они... их тут, – Бог открыл первую страницу, – вон, смотри, целый коллектив составителей.

– Резонно, – заметил Снитков.

– Так что, насчет «гениев» и «выдающихся» будь осторожен.

– Да-да.

– Вот ты про Ван Гога всё спрашивал... Ты что, каракули его видел про мою честь?

– Нет.

– И правильно. Не увидишь! И нечего на них смотреть. А вот не было в энциклопедии таких каракулей, когда я Ван Гога-то в рай прибирал. А то сразу бы ясно стало, что с таким делать. Или вот Лермонтов твой...

– Почему мой? – Снитков даже обиделся.

– Ну ладно, мой. Мой, раз уж я взял такого. Так вот, знаешь, что он давеча себе позволил, когда его из бассейна привели? Не знаешь... Мало того, что нахамил в храме Господнем, а когда я его выставил, представляешь, что вытворил? Нет?.. Вот тут у крыльца моего пальма стоит...

– Кокосовая?

– Нет, финиковая... красавица... Ну вот, вышел он, Лермонтов, из храма Господнего, подошел к пальме... ладно, не буду рассказывать, расстраиваться начинаю. – Бог отвернулся.

– Да не тратьте вы на них столько сил. – Сниткову очень хотелось приободрить Господа. – Не стоят они того. Себя поберегите. А что касается гениев, выдающихся… Я думаю, райская жизнь, она рано или поздно сама всё расставит на свои места. Скоро видно будет, кто действительно выдающийся человек, а кто так... алкоголик.

– Ты думаешь? – Голос Господа как будто бы дрогнул а косящие глаза наполнились грустью и добротой.

– Я в этом уверен, – твердо сказал Антон Иванович и привстал, – разрешите идти? Мне работать.

– Иди, иди. – И долго смотрел Господь вслед удаляющемуся Сниткову, который уверенной поступью и с гордо поднятой головой углублялся в райские кущи, как и подобает настоящему директору завода-гиганта.

Божий завод не имел названия, но по архитектуре выглядел в точности так, как «Серп и молот», отличаясь разве что райской аккуратностью внутри цехов и импортным оборудованием. Лозунги в коридорах висели, правда, необычные, но Антон Иванович привык к ним быстро. И уже через пару часов «Хвала тебе, Господи!» или «С Богом!» на золотистом сукне воспринимались так же естественно, как будто бы висели долгие годы.

Снитков наслаждался видом из окна конструкторского бюро и запахом от стопки превосходного ватмана, в то время как сзади замаячила человеческая фигура. Он обернулся и увидел нескладного худощавого мужчину средних лет с мутным взглядом и неуверенной жестикуляцией.

– Какая прелесть! – Мужчина подошел к стопкам ватмана, провел рукой по белоснежной поверхности и даже прислонился щекой.

– Хороший ватман, правда? – У Сниткова было превосходное настроение.

– Очень хороший! А что на нем будет? – Незнакомец посмотрел Сниткову в глаза.

– Чертежи. Деталировка.

– На всех листах? – Незнакомец, казалось, чуть-чуть погрустнел.

– Конечно. Да что там, мало будет – ещё выпишем'

– Да? Кто же это вам даст столько?

– Господь Бог, кто же ещё?

– A-а, понятно, понятно... – Незнакомец ещё раз взглянул на толстенную стопку, вздохнул и отошел к окну.

– Да ты как будто и не в раю, парень! – засмеялся Антон Иванович и по-отечески обнял незнакомца за плечи, подойдя сзади. – Новенький небось?

– Да нет... Я здесь давно...

– Тем более, чего нос-то повесил? Какие наши годы? Настоящая жизнь, брат, только начинается, а ты грустишь. Смотри, красотища какая! – Снитков, простирая руку, указал на кирпичные корпуса заводского комплекса. – Впечатляет? И это ещё не всё! Господь нам с тобой ещё и не такое ниспошлет! Через пару месяцев, мы, брат, так развернёмся... Весь рай ахнет! Уже сейчас, смотри, литейный, механический, сборочный! Бензоколонка – пожалуйста! Бульдозеры – целый парк! Бетонка – в одну ночь! Ты представляешь, что значит в одну ночь уложить бетонку, а? Вот он, гений божеский! Вот что значит воля Всевышнего!

Эх, не понимал я всего этого в земной жизни, не понимал. А ведь была божеская помощь, ещё тогда была. Как сейчас помню, труба у нас дымила на «Серпе и молоте». Так дымила, что вся прилегающая территория в саже была. Дым вредный, полперсонала на бюллетенях с бронхитом. А тут, как водится, комиссию пообещали из центра. Ну, думаю, все, уволят! Надел я сапоги, вышел на территорию и иду один, переживаю. Думаю. Что делать – не знаю, с заводом прощаюсь. А кругом грязь, шлаки всякие, огляделся – никого! Подошел к той самой трубе, встал от безысходности на колени да как крикну: «Да помоги ж ты мне, Господи!» Глядь, и в самом деле ветерок подул и дым точно за облака пошел! Эдак струйкой и туда, туда, ввысь. Ну, думаю, чудеса! А на другой день и комиссии обещанной не было! Представляешь? Отвело комиссию десницей господней. Вот... Так-то, брат. Знаешь, мечта у меня есть. Как запустимся, первую продукцию дам... Построю баньку. Обыкновенную. Сам, без божьей помощи. Потихоньку. И ничего не буду говорить ему. Построю баньку, и всё. А потом позову Господа. Представляешь, как ему приятно будет! Он вечернюю пробежку завершит, а тут я подбегу сзади по той же аллейке и скажу: «Ну что, Господи устал? А у меня банька готова». И пива к ней две баночки. Представляешь? Вообще я считаю, и человек тоже на многое способен. Ну, понятно, литейный за сутки я не соберу, я не Христос какой-нибудь, а вот сауну сделаю. Не веришь?

– Верю. – Незнакомец отошел от окна и опять уставился на листы ватмана.

– Ты сам-то кем при жизни был? – Сниткову надоело, что его гость все время молчит.

– Да никем.

– Ерунда! Станешь ещё. Сделаем. Раз Господь Бог тебя в рай прибрал, значит, человек ты стоящий. Ты только вот что, парень... Ты, как некоторые здесь, дурака не валяй. Погуляешь, подстригись и давай-ка через неделю ко мне на завод. Вижу, всё на ватман поглядываешь. Это хорошо, брат, хорошо. Значит, тяга есть. С черчением в жизни сталкиваться приходилось?

Незнакомец, не отвечая на последний вопрос, сгреб несколько листов ватмана в охапку и строго посмотрел на Сниткова.

– Передай своему косоглазому, пусть не свистит, что у него бумага кончилась, – повернулся и вышел.

Антон Иванович надолго застыл в оцепенении, слушая удаляющиеся шаги в коридоре и заработавший затем лифт.

– Про веники не забудь, ублюдок! – послышался крик, откуда-то снизу долетевший через окно. Незнакомец уже стоял на пустыре и громко, через свернутые в рулон листы повторил фразу: – Про веники не забудь!

– Сам ублюдок!.. – простонал Антон Иванович в сердцах и уже через минуту летел напропалую через кущи к храму господнему, цепляясь за папоротники и распугивая павлинов.

Во храме Господа он не застал, но зато настиг на беговой дорожке.

– Так как он тебя обозвал? – хохотал Господь, переходя от бега к прыжковым упражнениям.

Снитков повторил, краснея. Бог снова захохотал:

– Но это ещё ничего. Терпи! Считай, что похвалил.

– А вас – косоглазым!

–Да-а? – Бог остановился, развернулся и побрел в сторону храма. – Вот оно, богохульство! Вот оно! Ван гоговский почерк, явно. Ничего святого... Хотя, может быть, и Эль Греко... уши как?

– Что – уши?

– Оба уха на месте или нет?

– Да как будто нет одного...

– Ну, тогда Ван Гог. Сколько ватмана утащил, говоришь?

– Листов пятнадцать.

– Считай, что тридцать, – нахмурился Господь. – Этот подонок теперь с двух сторон рисует.

– Я кабы знал... – Снитков испугался гнева господнего.

– «Кабы знал»!.. Ладно, не хнычь. Говорил тебе, будь осторожен, держи ухо востро. Эх! Это, брат, рай! Чуть что, расслабишься, прохлопаешь, пропадёшь! Ни за грош пропадёшь, Антон Снитков. Видишь, какая тонкая штука – люди! Ты ему как лучше хотел, а теперь жди ответа в тридцати безобразиях. Ну где... куда он теперь этот Ва спрячет? Где выставит? Кто расскажет, кто покается Господу, где? А истина такова. Кто расскажет, тот не знает. Кто знает, не покается. И это несмотря на то, что все убедились, что и рай есть, и что Господь всесилен.

– Я найду, – волновался Антон Иванович, – я обязательно найду. Я виноват, я найду.

– Ну, сам-то ты, скажем так, не найдешь, без божьей помощи! – ухмыльнулся Господь. – А вот в помощники я тебя возьму, пожалуй. Этой же ночью возьму. Пострадавшие люди близки Господу.

– Можно вам посоветовать?.. – Осторожно спросил Снитков.

– Чего?!

– Извините, можно вам совет дать?.. Хотя, я понимаю, нескромно с моей стороны...

Господь подумал минуту.

– Ну, посоветуй! – вдруг разрешил грозным голосом, при этом снисходительно улыбнувшись.

– Не берите вы в рай художников. Ну их! – Снитков волновался и поэтому не смог объяснить почему.

– А кого брать?

– Ну, нормальных людей, в общем...

– Нормальных, хм... есть ли они вообще, нормальные люди, Антон Иванович? Я вот тут давеча одного коммерсанта прибрал. Уж до того нормальный, что у меня и сомнений не было на его счет. Взял. Потом смотрю, павлины куда-то пропадать начали...

– Что, сбывал?

– Да... Не может, видишь, торговый человек просто так в раю без дела сидеть. А знаешь, во сколько мне сейчас один павлин обходится? Ну, павлины-то, черт с ними! Ешё достану. Не в них дело. Мне, Антон Иванович, больше за друг гое обидно. За веру. За веру в Господа. А то ведь никакого уважения. Хочется, чтоб дружно и хорошо было в раю, понимаешь? В павлинах ли тут дело? Нужен павлин – ну укради! Ну, два укради! Все равно ведь из рая никуда не денешься... Вон, редут какой! Укради, засыпься ты этими перьями! Только вот Господа уважай. Возлюби Господа. Вот чего я добиваюсь. А эта творческая богема до сих пор простой истины усвоить не хочет. Пива им мало по две банки! Да они сопьются тут все... Гении... Алкаши одни, картежники... Помню, театр им пообещал построить. А сейчас думаю, нет. Вытрезвитель им нужен, а не театр. Тюрьма или вытрезвитель! Только тогда, наверное, по ночам спать спокойно буду, вместо того чтобы сборища выслеживать да по номерам разгонять.

– Ангелы же у вас есть, Господи!

– Ангелы в оперативном смысле хороши, Антон Иванович. А чтоб выслеживать, то есть всевидящим быть, смекалка нужна. Я бы сказал, особенная божеская хитрость. – Господь прищурился.

Они вошли в храм. Бог дернул за колокольчик и скомандовал появившемуся ангелу: «Давай всех!»

Минут через пятнадцать большая комната заполнилась солидными людьми в тогах. Как скоро понял Антон Иванович, это были духовные отцы различных вероисповеданий: кзёндзы, ламы, муллы и прочие. Они в любую свободную минуту затевали споры на религиозные темы, очень скоро распалялись, и Господу Богу то и дело приходилось одергивать спорящих. Он морщился, ходил взад-вперед, мягко ступая кроссовками, и прерывал витиеватый отчёт очередного настоятеля.

– Говори короче! Видел?

– Нет.

– Следующий!

Ангелы, играя желваками, что-то записывали в блокноты, когда Господь Бог поднимал указательный палец, это случалось довольно редко, и Господь даже не стал собирать листочки, когда духовные отцы разошлись.

– А вы к какой вере принадлежите, уважаемый? – поинтересовался один православный священник у Сниткова перед уходом.

– Я атеист! – твердо ответил Снитков, но тут же испугался и посмотрел на Господа.

Господь, судя по всему, не услышал, а расстроенный священник ушёл.

– Ну что, – Снитков наклонился, осторожно прерывая раздумья Господа, – дело идет?

– Какое там идет! Сам видишь, словоблудие одно. Да разве ж с такими творческая богема состыкуется?.. Мулла правда, утверждает, что Ван Гог пообещал вот-вот обрезание сделать, а Лермонтов – исповедаться... Только я это «вот-вот» уже который месяц слышу!

Бог переоделся, нацепил темные очки и приклеил бородку.

– Представляешь, сам по ночам хожу, выясняю, кто где тусуется, о чем говорят. Вот так вот разыщешь, присядешь рядышком, наберешься терпения и слушаешь, слушаешь... Главное тут – во время глумления не вспылить, себя не выдать... А то перепугаются... Замолчат... Наблюдателей бы мне, конечно, толковых... Да где ж их сыщешь? В энциклопедиях не публикуют. Списки засекречивают. Вот так и выискиваешь по наитию. На, одевай кроссовки! Сегодня со мной пойдешь.

Оба плотно поужинали. Господь достал фонарики и скрипку, после чего оба двинулись по аллее с наступлением глубокой темноты, когда отбой был объявлен уже давно.

– Стой! Кто идет? – послышалось из–за кустов, когда они прошли метров двести.

– Свои. Не узнаешь? – усмехнулся Господь спрятавшемуся ангелу.

– Прости, Господи, не узнал. Следуй по делам своим, – виновато пролепетал ангел и быстро отчитался. – Все спокойно!

– Ты бы ещё у меня за комодом сторожил, «всё спокойно», а ну, давай вглубь!

Затрещали кусты, и послушный ангел быстро побежал в чашу.

– Видал, Антон Иванович, работничков! До сих лор разницы между ловлей и наружным наблюдением не понимают. Да будь он поумнее, он бы сейчас за нами на цыпочках сто метров шел. Шел бы да слушал, ума-разума набирался. «Стой! Кто идет?» Грубо. Грубо-то как! И безрезультатно, главное. Знаешь, часто думаю, что мешает, скажем, ангелам ближе к Богу стать? Самолюбие. Самолюбие, как ни странно. Мозгов-то нету, а самолюбие так и прет. «Стой, кто идет?» Ну, куда это? А человека оно ещё больше подводит. Как почувствует преимущество перед животными или тварью какой, руки в боки, щеки надувает, смотри, дескать, тварь, человек стоит, хозяин жизни! Хозяин, тоже мне... Дурак ты, а не хозяин! Его в тюрьму, а он – кулаками по двери стучит, кричит, протестует. Думает – поможет. Сиди тихо! Раньше выпустят. Вот как надо! Оказался в поле – прикинься травой. Залез на дуб – желудем. Попался в кузов – давай груздем или как там... В общем, понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, камуфляж – искусство богов, – неожиданно сообразил Снитков и с уважением посмотрел на скрипку, захваченную Господом.

– Молодец, правильно. Одно меня только волнует... – вздохнул Бог. – Не слишком ли много времени на камуфляж трачу? Такой здоровый лес. Может, вырубить его к чертовой матери? Чтоб все ясно было, как на ладони!

– Жалко, лес хороший, сами же запрещаете трогать. Рай все-таки.

– Странно, почему-то бытует мнение, что в раю обязательно должен быть хороший лес. Почему не поле? Почему не бетон, а? Философский вопрос, Антон Иванович, ох, философский!

Через полчаса ходьбы Господь Бог со Снитковым набрели на слабо горящий костер, возле которого одиноко сидел грузный небритый мужчина.

– Вот, смотри. – Бог перешел на шепот. – Это есть композитор Модест Петрович Мусоргский. Не спит, жжёт костер. А рядом пустая бутылка из-под водки. Хотя водку я здесь, обрати внимание, никому не выдавал. Никому! – Бог многозначительно поднял палец и, мягко ступая кроссовками, приблизился к композитору.

– Откуда дровишки? – весело поинтересовался Господь, когда они со Снитковым уселись на бревно напротив.

– Да вот реликтовые сосны рублю, – мрачно проговорил Мусоргский. – Что ж поделаешь?

– А спать вам не хочется? – В голосе Антона Ивановича появились было агрессивные нотки, но Бог вовремя наступил ему на ногу, и Снитков поправился:

– Да, дивная ночь.

– Выпьем, что ли, по такому поводу, ребята. – Мусоргский достал шкалик из–за пазухи и протянул переглянувшийся гостям. – Бери, угощайся! Наши вчера пол-ящика выменяли за павлина. Пейте! Что ещё здесь делать? Дивная ночь.

Бог подумал-подумал и сделал глоток. Снитков, глядя на него, тоже.

– А ангелов не боитесь? – спросил Бог.

– Нет. Чего их бояться? – Композитор достал колоду карт и, не спрашивая, начал раздавать на троих, насвистывая какую-то мелодию. – Чего я такого делаю? Сижу. Пью. К тому же нас теперь трое. Заявятся – морды набьем. Я как вот этой бутылкой огрею... Сразу хозяина своего позабудут, Господа Бога! Семёрка треф!

– Ну, знаете ли, – Снитков смотрел то на свои карты, то на Господа, – только ещё драки в раю недоставало!

– Скажем так, драки здесь – дело обычное, – спокойно продолжал Модест Петрович, – вон в восточных кущах рабочий класс живет. Так у них без этого дела ни одна суббота не обходится.

Снитков растерянно посмотрел на Бога. Бог кивнул.

– Но интеллигентные люди... но творческая интеллигенция должна разрешать споры интеллигентным способом. Мы-то с вами не должны быть грубы... Самолюбие часто подводит человека, – не сдавался Антон Иванович.

Он видел, как Бог кивал и улыбался: видимо, такой ход мыслей ему нравился.

– А я буду интеллигентно бить. – Мусоргский глядел в карты. – Ну как бы это объяснить... «Не угодно ли по зубам?», «извольте получить по заднице» и прочее. Тут давеча Толстой Луначарского дубасил. Просто загляденье, а не драка. Сразу видно интеллигентного человека. Граф – одно слово! А, вот и наши!

С хрустом из чащи, ломая папоротники, на поляну выбрались Лермонтов, Эйнштейн и Эль Греко.

– Еле нашли, – отплевался Лермонтов. – Представляете, мухи тут какие-то завелись. Раньше не было, а теперь – целые тучи. Как вдохнёшь, так целая дюжина во рту... Тьфу!

На Эйнштейна вообще было страшно смотреть. Покусанный, с мешками под глазами, он сразу бросился к костру, скинул тогу и стал осматривать укусы.

– Да-а, райские мошечки! Ничего не скажешь! – хохотал Лермонтов. – Откуда же этот косоглазый таких выписал?! Вот уж не соскучишься... Ба–а! Антон Иванович, и ты здесь! Два часа ночи, картишки, спиртное. Полное игнорирование режима! Как же так? Модест Петрович, вы ещё не успели познакомиться? Нет? Разрешите представить, – продолжал Лермонтов, не дожидаясь ответа. Антон Иванович Снитков. Мой приятель. Директор пулемётного завода.

– Ну, почему пулемётного, – смутился Снитков, вспоминая инструкцию, – продукция самая разнообразная... Холодильники, стиральные машины...

– Пулемётного, пулемётного, не темни! Весь рай говорит. И про твой ватман Ван Гог мне тоже рассказывал. Большим человеком стал. Поздравляю, Антон Иванович. Берёшь на завод? У тебя, говорят, по четыре банки будут выдавать для персонала.

– Только из-за этого?

– Не только, – нахмурился Лермонтов. Человеком хочу стать. Хочу настоящим делом заняться, Антоша. Настоящим трудом. Лозунги твои читать. В цехах трудиться. В сауну твою ходить после работы. Берёшь? Мы с Ван Гогом твоему Господу такие пулемёты сконструируем!

– Не ему пулемёты...

– А кому?

– Вообще пулемёты... Понимаешь? Сегодня мы живем мирной жизнью, Михаил Юрьевич. А вдруг завтра война? Вдруг завтра защищаться придётся?

– От кого защищаться, Антон Иванович?!

– От кого, от кого... От агрессора! Да, кстати, почему... Почему ты, собственно, веришь сплетням, что пулемёты? – Снитков не знал, как отвязаться от Лермонтова. – Кто это тебе такую чушь сказал? Кто это языком мелет?

– Как кто? Твой косоглазый сам и сказал. Сам и раскололся. Я ему – новые стихи про вечернюю пробежку, а он меня твоими пулемётами пугать начал.

– Сказал – значит, надо было! – Снитков вспотел. – А ты и рад про пулемёты трезвонить, стихоплёт! Это же наша обороноспособность, пойми!

– Вот потому и прошусь на завод. Берёшь?

– Нет.

– Эх, жаль! Жаль, Антон Иванович. Можно сказать, дело жизни перечеркнул. Ну, и чёрт с ней, с жизнью... Вот что... Другое предложение. Я вызываю тебя на дуэль. Да. Все слышали?! Будем драться на пулемётах твоего производства. Гордись, Снитков! Как только первую партию изготовишь, бери два комплекта – и к барьеру. Секундантом своим назначаю Эйнштейна. Слышь, господин секундант, тогу одень, а то как-то несолидно! А кто твой секундант, Антон Иванович? Уж не приятель ли твой, скрипач в тёмных очках? Представил бы господина...

Да ладно тебе, Миша, – мрачно проговорил Мусоргский. – Давай я им обоим просто так морды набью – и отпустим с миром, – и, кряхтя, привстал.

Господь Бог, ни слова не говоря, прыгнул в чащу и скрылся. А Снитков, пока соображал, что к чему, успел-таки получить два пендаля, прежде чем бросился в заросли.

– Извольте получить по заднице, милостивый государь! – грохотал в ночном лесу голос выдающегося композитора.

И долгое одинокое эхо несколько раз отразилось от рядом стоящей горы. Специально насыпанной для альпинистов.

3

Райское солнце поднялось уже высоко, осеняя папоротники и другую сочную растительность здешних мест. Напитавшись земными соками, огромные кокосовые плоды, отягощавшие стволы изумрудной пальмы, висели так низко, что их можно было запросто достать рукой, если, конечно, открыть форточку.

На завод было идти рано, и Антон Иванович, взглянув на часы, в тяжёлых мыслях опустил лицо в пуховую подушку. Ему хотелось бы верить, что вчерашнее событие было сном, но ощутимая боль под поясницей напоминала о реальности произошедшего.

– Ну, как, не побаливает? – услышал он знакомый голос совсем рядом.

Снитков обернулся. По другую сторону кровати на стульчике сидел Господь Бог. Он улыбнулся и сочувственно прикоснулся рукой к больному месту.

Антону Ивановичу трудно было говорить. В глубине души он был обижен на Господа Бога за то, что тот оставил его одного в трудную минуту минувшей ночью. Он опять тяжело опустил голову в подушку и выдавил из себя:

– Нет.

– Ну вот и хорошо.

– А как вы вошли? – спохватился Антон Иванович вспоминая, что вчера входную дверь захлопнул, а оконную раму закрыл на щеколду.

– А тебе какая разница?

– Все-таки...

– Эх, Антон Иванович, Антон Иванович, – улыбнулся Бог, – забываешь ты до сих пор про силу господню, забываешь про мое могущество. Нуда ладно, не обижаюсь. Вот... отмычка у меня есть. Смотри! – Господь показал никелированную отмычку и убрал в задний карман своего трико.

– Хочешь, и тебе подарю такую?

– Зачем?

– На всякий случай. Вдруг дверь захлопнется или там ещё что... В общем, этой штукой любой замок в раю вскрыть можно.

– Нет, спасибо, зачем?..

– Как зачем? Идешь... Видишь дверь. Заперта. Неужели не возникает интереса, что за ней, за дверью? Неужели не хочется стать всевидящим? И увидеть то, что недоступно глазам простого смертного? Странное равнодушие. На, возьми, не дури. – Бог положил отмычку на тумбочку.

– Спасибо...

Снитков полежал в молчании ещё пару минут. Он силился подавить обиду за вчерашний нетоварищеский поступок Господа. Но никак не решался начать говорить. Однако второй удар Мусоргского до сих пор отдавался непроходящей болью... Снитков наконец решился-таки и робко спросил, приподняв голову:

– Для чего же ты оставил меня вчера одного, Господи?

– Ах, вот ты о чем? Господь нахмурился. – Ну а что ж ты мне предложил бы? Господу Богу в драку ввязаться? С композитором? Гром и молнии метать ночью, когда все нормальные люди спят?

– Да-да, конечно. – Антон Иванович посмотрел на часы. – Мне через полчаса на завод. Я, с вашего позволения, встану, умоюсь...

– Да лежи, лежи. Там и без тебя справятся. Все работает. Специалистов у меня много. Лежи, не волнуйся. Я им уже позвонил, предупредил, что ты болен. Лежи, сил набирайся. Дуэль – штука серьезная. Лежи.

– Какая дуэль? – Снитков вскочил в страшной догадке и присел на кровати, путаясь в мыслях.

– Как какая? С Лермонтовым! Забыл? Не со мной же. Он тебя вчера вызывал на дуэль? Вызывал. Сам слышал.

– Шутишь, Господи... Да не уж-то всерьёз все это воспринимать?

– Да, всерьёз! – Господь встал. Его косящие глаза смотрели теперь жёстко и решительно. – Я уже давно не шучу. Тебя оскорбили. Бог тому свидетель. Ты что ж думаешь, когда хороших людей оскорбляют, я в стороне стоять буду? Нет. Не по-моему это, Антон Иванович. Не по-божески. Тебя оскорбили! На дуэль вызвали! А я сквозь пальцы смотреть буду? Нет. Не дождутся. Раз вызвали, значит, дерись! Я им спуску давать не собираюсь, а то и вовсе на шею сядут. Дерись!

– А если... а если меня убьют? Господи.

– Не бойся. Ты же знаешь, Бог на твоей стороне. Не хотел бы я, конечно, расслаблять тебя такими обещаниями... – поморщился Господь. – А то ещё схватишь пулю по глупости. Но в принципе можешь на меня положиться.

– А ты, а ты... – Снитков отчаянно тёр виски, собираясь с мыслями. – А ты мне хоть бронежилет дашь или что– нибудь в этом роде?

– Хм. Могу, конечно. Могу дать бронежилет. Да что толку? Эти бронежилеты только от пистолетных выстрелов хороши. Да и то, когда пуля по касательной идет. А пулемётной... Хм... Прошьёт, как фанеру, и пикнуть не успеешь, Антон Иванович. Так что соберись! Настройся. Помни, Бог с тобою! Я и на самом деле буду рядом. Во всяком случае, недалеко. Секундантом я, конечно, у тебя быть не могу. Не по сану. Да и на черта он нужен, в пулемётном бою, секундант? Это поэты от безделья секундантов выдумали. Дурью маются! Красиво умереть хотят! Только зря время тратят, вместо того чтобы тренироваться, дурилы! – Бог перевязал кроссовки, вышел из дома и двинулся в сторону аллейки трусцой.

Ни по преданиям, ни по сказкам бабкиным, никогда не предполагалось, что у человека, попавшего в рай, может быть такое поганое настроение, какое было сейчас у Антона Ивановича Сниткова. Он возвращался из библиотеки, где только что вычитал пояснение к слову «рай».

– Врут, собаки! – ругался Антон Иванович. – Сволочи, а не составители. Господь прав!

Хотя внешний облик райского антуража полностью соответствовал энциклопедическим описаниям и павлинов, и цветов, казалось, было больше обычного, и лица у обитателей были, как назло, улыбчивее, чем прежде, однако всё это только больше угнетало Сниткова. Мысль о предстоящей дуэли на пулемётах вселяла такой страх, что окружающее благообразие смотрелось сплошным издевательством накануне приближающегося кошмарного ритуала.

– Что-то ты бледен, друг мой, – услышал Снитков, поднял голову и увидел Ван Гога.

– Что надо?! – Снитков остановился.

– Как что? Ватмана, – попросил Ван Гог, не церемонясь. – Подари весь. Зачем он теперь тебе?

– Рано вы меня хороните! – прошипел Антон Иванович, ещё больше побледнев.

– Почему рано? По-моему, так пора, – нахмурился художник. – Вон как побелел... Это ошибка. Эдак Лермонтов в тебя сразу попадет. Ты бы лучше позеленел: в траве камуфлироваться будет легче. Кажется, так косоглазый учит?! Хочешь, щеки под хаки разукрашу?

– Что, мало ватмана наворовал, уголовник? Кончился ватман?

– Мало, – кивнул Ван Гог, – кончился. Ты прав. Хочешь посмотреть?

Не имея ни малейшего желания, а только повинуясь долгу, обязанности отчитаться перед Господом, Снитков поплелся за художником. Дошел до центральной площади – и ахнул. На пятнадцати вывешенных листах была начерчена вся секретная деталировка, а также сборки пулемётных узлов с угловыми штампами, грифами и прочими причиндалами, которые полагаются в таких случаях. Наряду с подписями Господа Бога и Антона Ивановича красовались размашистые росчерки Ван Гога в графе «Принято». А хмурые обитатели рая, столпившись вокруг, шумели, спорили либо же понимающе качали головой.

– Разойдись! – крикнул Снитков, хватаясь за сердце.

И неизвестно, чем бы все это закончилось для директора завода, как вдруг в чаще заработал бульдозер и под визг и крики двинулся прямо на экспозицию, сметая всё на своем пути.

– Спасибо, спасибо, Господи, – шептал Снитков, любуясь красивым усатым лицом ангела, хладнокровно перемещавшего рычаги восьмицилиндрового агрегата.

Эпилог

Длинная пулемётная очередь срезала несколько папоротников и разрыхлила землю возле позиции противника. Снитков, тяжело дыша, снова присмотрелся в квадратную рамку прицела. Оставшиеся кусты зашевелились, и появилось улыбающееся лицо Лермонтова, который, поправив флажок, облокотился на пулемёт. Снитков вопросительно повернулся в сторону бункера и встретился глазами с Господом Богом. Тот покривился и сделал жест рукою: «ложись!» Снитков закусил губу, застонал от досады и сполз в лунку, кашляя от пороховой гари и дымящейся заводской смазки. Несмотря на каску, в правом ухе звенело, а плечо побаливало от сильных толчков отдачи.

– Да-а, Антон Иванович, – засмеялся Лермонтов, – хреновый из тебя дуэлянт! А ну как убью? Что с заводом будет? На кого такую махину бросишь? Ты хоть заместителя оставил в завещании?

Снитков молчал, нюхая влажную почву, и подтягивал выпирающие части тела, в ужасе ожидая ответную очередь.

– Зря мы пулемётную дуэль затеяли, – продолжал Лермонтов. – Неизвестно, сколько времени потратим. С гранатами у нас бы дело куда быстрее пошло. Так, может, переиграем?

Снитков молчал.

– Стреляй, Миша! – не выдержал Эйнштейн, крикнув откуда-то из-за дерева. – Твоя очередь!

– Да-да, правильно, моя очередь... – Лермонтов задумался, с сожалением глядя в сторону своего секунданта. – Что-то уж больно я разговорился... Извините, что испытываю ваше терпение, господа.

Он дал короткую очередь в воздух. Встал в рост. И приложился к банке пива, которую вытащил из кармана.

– Огонь! – закричал Господь Бог из бункера. – Огонь!

Антон Снитков поднял голову, засуетился, обжигаясь о разогревшийся корпус пулемёта. И, прошептав губами благодарности Господу, нащупал дрожащими пальцами спусковой крючок.

Content

Селин Александр Григорьевич В раю