Денис Лукьянов

Ртутные сердца

Информация от издательства

Лукьянов, Денис

Ртутные сердца / Денис Лукьянов. — Москва: МИФ, 2025. — (Red Violet. Темные миры).

ISBN 978-5-00250-397-1

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Лукьянов Д., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

— Итак, свойства и происхождение Эрота тебе известны, а представляет он собой, как ты говоришь, любовь к прекрасному. Ну, а если бы нас спросили: «Что же это такое, Сократ и Диотима, любовь к прекрасному?» — или, выражаясь еще точнее: «Чего же хочет тот, кто любит прекрасное?»

— Чтобы оно стало его уделом.

Платон. Пир

А что делать, если башня везде и рыцарь-избавитель против ее магии бессилен?

Томас Пичнон. Выкрикивается лот 49

Мудрость неуловима, летуча, не подвластна ни единой мере. Вот почему в ту эпоху богом-победителем был Гермес, строитель уловок, бог перекрестков и воров, одушевитель писательства, искусства уклончивого и гибкого, изобретатель навигации, уводящей далеко за границы, туда, где смешиваются горизонты, первооткрыватель подъемных лебедок, помогающих отрывать камни от почвы, создатель оружия, умеющего претворять жизнь в смерть, мастер водяных насосов, вздымающих в воздух жидкую стихию, покровитель философии, которая обманывает и манит… Знаете, где живет Гермес в наше время? Да вы его видели тут, за дверью, его называют Эшу, он у богов на посылках, посредник, коммерсант, не ведающий различий между добром и злом.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Пролог

Валентино

Говорят, что Господь сотворил человека по образу новомодных карманных часов: с такой же ювелирной отладкой деталей, с таким же хрупким механизмом, ломающимся внезапно, и с таким же строгим подчинением причинно-следственным связям: тикает механизм — движутся стрелки; происходят вещи — вершится судьба.

Если так, то мой механизм точно сломался. Или изначально был неисправным.

Чувствую я это ровно в тот миг, когда пытаюсь снять с моей дорогой Софи платье, но, замученный и стесненный ее сдавленным смехом — конечно, мы не хотим, чтобы нас заметили! — просто ныряю под бесконечные юбки. Какое счастье! Какая радость! Так я думаю, пока Софи вдруг не смолкает. Я же, разгоряченный, слишком занят делами интимного характера — делами, которые в красках распишет на пару десятков фривольных строк любой молодой венецианский поэт, — чтобы остановиться.

Тогда-то я впервые так близко слышу смех Игнацио дель Иалда, ее отца. Смех хищника.

Часть первая. Мудрость Валентина

Город полнится слухами — питательными для поэтов и мечтателей, желающих повторить духовное путешествие Данте, отбиться от львов, волчиц и пантер нашего времени, и губительными для нас, ученых, отсекающих, как пораженную гангреной конечность, всякую недомолвку, всякое обещание волшебного избавления, всякую веру в необоснованное, логически не выверенное чудо. Но я цепляюсь за эти слухи, как за веревку, брошенную в соленые воды лагуны, ведь меня тянет на дно, и где-то там, в чертогах богов античного моря, усеянного сверкающими перстнями дожей[1], звучит смех ее отца, разделивший мою жизнь на до и после. Может, пройти между колонн Сан-Марко, зажмурившись и понадеявшись, что неким чудом голова просто слетит с плеч и покатится, подобно голове отравленного поцелуем святого Иоанна?

Я говорю банальностями? Или красивостями? В общем, не так важно. Хорошо, что я вообще до сих пор говорю.

Я смотрю на помятый листок Notizie scritte[2], который почему-то не выкинул, — а так хотел! — и пробегаю глазами новости об очередных свадьбах — вздрагиваю, — о небылицах, о разорившихся богачах и прибывших морем купцах, словом, о происшествиях серьезных и мелких. Но задерживаю взгляд лишь на самом глупом и невозможном — на слухах, которые могут спасти меня и милую Софи, ворвавшуюся в мою жизнь несколько месяцев назад стремительно и нежданно, как врывается всякая любовь: мы открываем форточку, чтобы проветрить застоявшиеся комнаты с мебелью наших отцов и дедов, чтобы избавиться от затхлого запаха одиночества и смрада несбывшихся надежд, и она, любовь, несет свежесть моря и аромат сирени. Правда, с той же вероятностью может принести и чумное поветрие, обмануть, отравить и, в конце концов, убить; от этой эпидемии не спасет никакое божественное заступничество, не построят в благодарность за избавление от напасти стелы, не сочинят стихов. И снова я ударяюсь в размышления! Да, когда-то я и сам пробовал писать стихи — для нее, моей Софи, — но выходило из рук вон плохо. Нет, это не поэзия испортила меня. Это все науки! Математика учит стройности мысли, философия развращает метафорами и иносказаниями. Я же слишком люблю их обеих.

— Что за чепуху они пишут, синьор Исфахнян! — возмущаюсь против воли, не замечая, как повышаю голос. — И почему эта чепуха кажется мне единственным спасением…

— Валентино, зачем так кричать? Мои старые уши могут такого не выдержать, и я залью весь пол кровью. Хотя тогда у тебя будет отличный шанс изучить ее состав или, быть может, продать так ненавистным тебе алхимикам. — Он потирает переносицу. Жмурится, чихает. — Но только если права моя старуха-жена и я действительно не старый армянин, а злонравный дракон… ай, прости-прости, я снова заговорился. А ты снова слишком горячишься. Впрочем, тебе положено. Молодость…

Он берет газету из моих рук, щурится, шевелит губами, читает, бормоча что-то себе под нос, и мне опять кажется, что, дай ему волю, он не замолчит, пока не испустит дух. Я тоже щурюсь — от блеска его начищенных медных пуговиц, горящих подобно огню античных мудрецов, не так далеко, по словам самого Исфахняна, ушедших от правды. Во многом я спорю с ним — спорил с начала своего ученичества, — и в этих его полушутках об огне тоже не вижу искр истины: меня всегда прельщали атомы Демокрита, способные, быть может, открыть мне тайну света. Но сейчас я не хочу останавливать моего старого Исфахняна, пусть и ослепну от пуговиц его дорогого халата — торговля книгами солидно уплотняет кошельки и животы. Может, оно и к лучшему. Тогда не увижу того ужаса, в который вот-вот превратится моя жизнь. Да, я не стану спорить: пусть он, как всегда, убедит меня в том, что писаки не марали бумагу понапрасну, в том, что сплетни о таинственном… Нет, не могу заставить себя даже подумать об этом! Хорошо, что Исфахнян перестает шевелить губами и сам произносит вслух:

— Ну что же, Валентино, ты опять отвергаешь все, кроме того, во что уверовал, а это путь поэта, но не путь ученого. Кажется, первым ты не хотел быть ни за что на свете. — Он возвращает мне газету, разглаживает козлиную бородку. Стучит пальцами по деревянному столу. Стынет чай. — Глупо отрицать движение планетарных сфер, пусть мы и можем спорить о том, как они движутся. Так же глупо отрицать и то, что эликсир философов, магистерий, назови его как хочешь, могли придумать и извлечь втайне. Тут даже нет повода для спора! Но я с радостью поспорю о том, прибыл ли он к нам в город с таинственным восточным мудрецом или нет. — Старый Исфахнян выдыхается, отпивает чая. Как и всегда, громко, с наслаждением. — Но, так понимаю, ты хочешь, чтобы это оказалось правдой. И что толку в споре?

Он произнес это вслух. Он, мой старый учитель, ставший роднее погибших родителей, пусть и большой любитель проклятого языка алхимиков, усложненного ненужными образами и метафорами — огненными саламандрами, фантомными василисками и зелеными львами, — считает: в прочитанном нет ничего невозможного! Быть может, нам впервые не наврали? Не плодят слухи ради еще больших слухов?

Неужели у меня правда есть шанс? Вдруг я смогу добыть эликсир, дарующий, как судачат, вечную молодость, а еще — божественный талант во всем, в чем пожелаешь? Хотя иные шепчут наперекор первым, что его задача в трансмутации металлов… Ох, как пусты споры алхимиков! Подарок судьбы, не иначе, ведь проклятый дель Иалд никогда не отдаст мне Софи, но, если утолить его алчность, если преподнести само чудо… быть может, он станет сговорчивее? Ох, жаль, отец мой не нажил друзей-дипломатов! Они знают толк в торге, где ставки высоки, а невозможное становится возможным. Надо бы все взвесить, тщательно подумать, свериться с мудрыми книгами, переговорить с женой старого Исфахняна, знающей все его лукавства, и со всеми детьми — старшими сыновьями и младшими дочерями, — вот только новомодные карманные часы будто нависли прямо над моей головой, и звук их — громогласная симфония сфер, наполняющая воды каналов обреченным стенанием стиксовых душ…

Выбора не остается.

Я снова вспоминаю прошлую ночь — видимо, последнюю нормальную в моей жизни, — и она гремит смехом отца Софи, этого старого колдуна, который, не прекращая смеяться, приказывает мне — никак иначе трактовать его жест нельзя! — встать. И я встаю. Разгоряченный — щеки наверняка красные, хорошо, что рядом нет зеркал, — поправляю рубашку и свободные штаны — отец, будь он жив, давно отругал бы меня за отрицание моды, презрение к бантам и кружевам, золотым лентам, этому пышному барочному водевилю. Тогда дель Иалд прекращает смеяться. Наступившая тишина — острая бритва. Я захлебываюсь кровью. Облизываю губы. Они взаправду липкие и соленые? Еще один приказ, вновь жестом, — выйти в коридор, оставив Софи. Я не оборачиваюсь — к чему привело это Орфея? Ни к чему не приведет и меня, приглашенного на аудиенцию.

— Да, — протягивает дель Иалд, ведя меня по коридору особняка. Я стараюсь не отвлекаться на множество картин неизвестного авторства, все здесь — в искусстве, любимой игрушке этого властителя наших судеб. — Давненько я так не смеялся. Но, конечно, Валентино, вы же понимаете, что ситуация не очень смешная?

Я молчу. Даже не киваю. Почему мне, пропитанному парфюмом свободолюбивой Светлейшей, не боязно спорить о природе бытия и заповедях Господних, но страшно даже дышать в присутствии этого человека? О, ответ на поверхности! Так много судачат о нем, и так многое — я знаю со слов Софи — правда, лишь чуть приукрашенная: говорят, его боятся иные банкиры — знают, что он мастер фокусов с деньгами, шепчут, что с легкостью обратит золотые цехины черными угольками; говорят, он видит произведения искусства насквозь — знают, что его коллекция огромна, шепчут, что от его сурового колдовского взгляда грустнеют и стареют всякие портреты, и даже обнаженные девы Боттичелли, дочери эфира и хаоса, смущаются, желают прикрыться. Ох, как понимаю я их! Сам укутался бы в десять одежд, спрятался бы под зачарованной эгидой, под плащом-невидимкой, которыми, говорят, торгуют нечистые на руку купцы посреди стамбульских базаров, — шепчут, что такая покупка поможет обмануть смерть. Помогла бы мне?

А ведь я не мог и подумать, что столкнусь с этим известным на всю Венецию синьором лицом к лицу: бледным к разъяренному. Когда-то давно отец рассказывал о дель Иалде: о подающем надежды коллекционере, понимающем искусство, угадывающем вечное — то, что тысячелетия спустя сочтут такой же жемчужиной, как античные шедевры. Тогда я воображал его отчего-то добрым и жизнерадостным; впрочем, отец таким и описывал его, однажды познакомившись на приеме у старого приятеля-банкира, — говорил, что познания его в искусстве бесценны, манеры — очаровательны. Коллекция дель Иалда полнилась красотой, но для меня он был очередной пестрой маской дель арте, как сотни других отцовских знакомых. Даже когда маску эту он сменил — и о нем зашептались уже иначе, называя властным и жестким. А потом он стал еще и художником. С тех пор в особняке его собирались не только молодые творцы, жаждущие патронажа, но и ценители прекрасного, все как один твердившие: есть в картинах некая тайная, мистическая глубина, нечто непостижимое, подобное загадкам Востока или, быть может, древним учениям о природе души. Но почему-то никто — все сплетни приносил отец — не мог смотреть на его творения долго: черные вороны и райские птицы принимались омерзительно щебетать, прекрасные девы обращались жуткими старухами, а глаза седых ученых, склонившихся над свечами и черепами, мерцали дьявольским огнем.

Дель Иалд приводит меня в обеденную залу. Стол, как всегда, накрыт. На позолоченных блюдах — свежие фрукты, рядом — ажурные бокалы из муранского стекла: голубоватые ножки, овитые стеклянными щупальцами, и такие же голубоватые края. Интересно, каково на вкус выпитое из них вино? Соленое, как море, холодное, как глубины океана?

— Воды, вина? — предлагает дель Иалд.

Я снова молчу. Он тоже ничего не наливает себе — только протягивает руку к блюду, отрывает самую спелую виноградину от увесистой горсти, катает между пальцев. Блестят перстни. Дель Иалд смотрит сначала на виноградину, потом резко переводит взгляд на меня. Холодно. Погрустнел ли я? Появились ли вчера на моем лице морщины, пусть оно и не нарисовано бежевыми красками?

— И правильно делаете, что отказываетесь. Я мог бы запросто отравить вас, Валентино, — мне не впервой. Но мне вас, честное слово, жалко. Почти по-отцовски.

Даже улыбка его — злая, холодная, демоническая. Пусть сам он, со слов моей дорогой Софи, и мнит себя демиургом в минуты мечтаний, в минуты, когда в руках его кисть и краски, но не об этом, вовсе не об этом…

— Конечно, я могу просто отпустить вас. — Он садится на стул с резной спинкой. На нем я вновь замечаю морские мотивы: почему не обращал внимания раньше? Может, я давно утонул, может, прогневал Посейдона и скоро падет Троя — ее смоет вода лагуны, подарившая ей жизнь, сольются альфа и омега? — Но что тогда будут говорить обо мне? Дель Иалд — слабак, дель Иалд — человек без чести, или, чего хуже, дель Иалд — добряк. Я уже не так молод, чтобы позволить своей репутации падать так низко. — Он перестает перекатывать виноградину. Вздыхает. — Валентино, я должен либо убить вас на месте — в моем доме всегда хорошо заточены ножи, — либо сослать, положим, в царство Пресвитера Иоанна, к людям с золотой кожей, шестью руками, глазами и ртами на груди… Думаю, вы не сомневаетесь — я такое могу. Иные капитаны готовы на очень многое, предложи им правильную цену. Но я, поверьте, хочу решить все мирно. Поэтому…

Дель Иалд наконец встает. В тусклом ночном освещении он кажется одной из великих планет, так будоражащих умы и нас, ученых, и их, магов, алхимиков, предсказателей и иных шарлатанов. Подходит вплотную ко мне, а я даже не сразу это замечаю.

— Валентино, разойдемся мирно, но при одном условии. Теперь вы должны организовать свадьбу моей дочери…

— Свадьбу? — слово кажется мне неправильным, заколдованным. Может, буквы перепутались в голове?

В тот миг я даже не успел разозлиться на мою милую Софи! Почему она не сказала раньше, почему не предупредила, позволяя любить ее беззаботно, а не продумывать планы спасения? Быть может, мы бы были уже где-то далеко-далеко, за краем мира, в причудливых странах, воспетых врунами-путешественниками, где сняты всякие чары, — я ведь мечтал путешествовать, мнил себя великим мореплавателем, капитаном без имени, nēmo, слушавшим заветы многомудрого Одиссея. Мне не удалось спросить у нее после, но, надеюсь, удастся спросить завтра или, быть может, перед самой свадьбой, смотря на ее жениха без лица — милая служанка Франсуаза шепнула мне, когда я покидал особняк, что жениха дель Иалд создал колдовскими руками, из глины и заклинаний, оживив с помощью ртутного сердца. Ох, алхимическая ртуть, не течешь ли ты в каждом из нас?! Нет, я не злюсь на мою милую Софи, слишком люблю ее, слишком переживаю: что теперь происходит с ней, запертой в водах собственного дома? Не злюсь, но хочу узнать ответ. Услышать правду, когда мы увидимся. Или… если мы увидимся.

— Конечно свадьбу. Вы же не думали, что я могу позволить ей связать жизнь с кем-то без рода, без имени и, в конце концов, без приличного костюма? — он снова смеется, коротко и холодно. — Все уже давно решено и запланировано. То, что вы не посвящены в чужие планы, — проблема ваша. Не переживайте так, я не изверг, я обеспечу вас всеми средствами — но, будьте любезны, Валентино, исполните все в лучшем виде. И не забудьте про свадебный подарок, чтобы доказать: то, что я недавно увидел, было не просто необдуманной игрой разгоряченного юноши. Вам понятно, Валентино?

Киваю. Ничего лучше не придумываю.

— Вот и славно. Помните, вы всегда можете отказаться. Но тогда… — Дель Иалд сжимает кулак. Виноградина лопается. Сок течет по ладони, капает на пол. — Думаю, так понятно?

Он снова смеется. Треплет меня по волосам липкой от сока рукой, ею же хлопает по плечу. Достает носовой платок с вышитыми золотом инициалами, вытирает ладонь.

— А теперь, — говорит наконец, — убирайтесь вон. Слуги покажут вам выход. Парадный, а не черный.

Снова хочу рассказать эту историю старому Исфахняну, пусть он и слышал ее уже не раз. Но я молчу, просто вспоминая все это, и перечитываю новость, и вздыхаю. Надо посидеть, подумать — ведь, кажется, наши жизни подобны механическому и выверенному движению планет; мы видим их примерную траекторию, да только не можем просчитать ее отклонений, не можем заранее узнать, что бы ни твердили звездочеты и королевские советники, о грядущих катастрофах: влюбленностях, болезнях, разочарованиях в себе.

Подумать мне не дают: старый Исфахнян тянет за руку, на улицу.

— Ты умеешь задавать вопросы, но совсем иного толка, — назидательно, как и обычно, говорит он, пока я щурюсь от солнца. Никогда оно еще не было так омерзительно, никогда не предвещало скорого конца! — Ты знаешь, как спросить: каков шанс, что эфир действительно существует, или же — точно ли Ньютон, выжигая себе глаза, был прав и солнечный свет на самом деле так многоцветен? Но ты совсем не готов спросить: где мне найти мудреца или шарлатана, о котором писали в газетах? Не можешь ты задать и другой вопрос: слышали ли вы что-то про эликсир?

— И что же вы предлагаете мне делать?

В ответ ярче его медных пуговиц блестит улыбка.

— Порой ты глуп, как моя старуха-жена. Как что? Спрашивать! Смотри и учись.

И тогда старый Исфахнян начинает подходить к прохожим — как выбирает их, по одежде или выражению лица, а может, и во взгляде видит что-то недоступное мне, ценителю точных наук? — и задавать им один и тот же вопрос. Они даже не поднимают его на смех: кто-то задумывается, но пожимает плечами, кто-то дает короткий, не удовлетворяющий его ответ, кто-то молча ускоряет шаг.

— Ну что же ты, — говорит он мне, когда мы выходим на Сан-Марко. — Пока вопросы задаю только я! Ты никогда так плохо не учился!

— Вам не кажется, что все это бесполезно? — Еще чуть-чуть, и мы потеряемся в толпе: так многим можно задать сокровенный вопрос и так много среди них пустышек.

— Тут мы с тобой начнем философскую беседу, а тогда неизбежно вернемся к чаю и бессонным ночам, — улыбается старый Исфахнян. — Нам же, Валентино, нужно другое. Ищи. Спрашивай.

Я изучаю толпу взглядом, но никто не кажется мне достойным внимания — все вокруг так…

Закончить мысль я не успеваю: замечаю его. Он спокойно проходит меж двух колонн — одетый подобно восточному мудрецу, забывшему о давно рухнувших великих храмах и умерщвленных во имя истинного Господа многоликих богах; несущий в руке странного вида корзину; смотрящий на всех — я встречаюсь с ним взглядом — глазами ученого, исследователя. Только он, очевидно, пытается постигнуть движение наших душ, далеко не тел.

Я кричу ему:

— Синьор, подождите! Я хотел бы спросить…

И тогда все начинается.

Трещины: все вокруг пронизано ими, они шепчут на языке давно минувших дней, но никто не слышит их песни — песни забытых изгнанников, ушедших, уплывших или, подобно Симону[3], улетевших, но не собирающихся возвращаться, их путь — путь Данте, поиски не среди других людей, но среди собственных даймонов, ведь только там, во внутренней темноте, — так говорили еще древние, уподобляя всякую мистерию вуали сознания, — ждут ответы.

Он слышит песню трещин, отзывается на их молитвы, знает три заветных слова, поднявших этот клочок суши из пены морской, — Вода, Время и Изгнание — и повторяет их про себя, не имея права говорить вслух: его пятилетний Василидов[4] обет молчания близится к концу, но срок еще не пришел — о нем возвестят не трубным гласом, а нежным шепотом воды. Он, изгнанник, прибывает в город изгнанников и улыбается этому. Под кусками свиных туш в его корзине — чтобы ни о чем не догадались те, кто чтит лишь искру единого бога, видит малый луч света, пробивающийся сквозь тучи, наколдованные завистливым творцом, — лежат сшитые листы, заполненные письменами, за которые могут приговорить к смерти. Но страшит его далеко не собственная смерть, а смерть знания, ибо только в нем — спасение.

Он верит: мы становимся изгнанниками, как только покидаем материнскую утробу. Нет, не так: мы стали ими давно, в незапамятные времена космической гармонии, когда творец исполнил свой губительный план, когда в невежестве своем обрек нас преодолеть семь архонтов[5] планет и пять архонтов стихий, чтобы оказаться заточенными в стареющей тюрьме с бьющимся сердцем. Ритм его — ежемоментное напоминание о бренности бытия, об остановке всякого движения.

Движение — от порта к порту, от города к городу, от дома к дому — бесконечное изгнание, изгнание — судьба, неподвластная переменам.

За годы жизни в Стамбуле он научился многому, но более всего — ценить звон монет и понимать, как ценят и жаждут его другие; нет лучшего аргумента в любом споре, будь то ссора двух купцов или война двух царей, — так говорил старик торговец, клявшийся, что в его причудливых стеклянных сосудах обитают джинны, только попроси, и он продаст один. И, поверив во власть золота и серебра, он договорился с капитаном и моряками, что проникнет на корабль тенью — хотя не было причин скрываться, — что повезет за море свинину и большую часть товара оставит здесь, что ступит на землю Венеции не попрощавшись, так, будто и не было его на корабле. Монеты стали печатью этого договора. Ему задали только один вопрос, скорее из любопытства: как его зовут? Он, давно не говорящий о себе в первом лице, отринувший «я» в угоду высшим эонам реальности, назвался именем, данным при рождении, в юности забытым и вернувшимся теперь, в годы зрелости: представился Валентином.

Он сходит с корабля, держа в руках одну только корзину; проходит меж двух колонн, разглядывая фигуры на их вершинах; вдыхает сырой воздух и чувствует бурлящую жизнь, столь отличную от стамбульского гомона, но такую похожую — иллюзорную, ненастоящую: жизнь пленников, посчитавших свои оковы величайшим даром. Уверовавших, что несуществующий первородный грех — бремя, которое придется нести до конца света, пока не истекут семь чаш и не заржут четыре демонических коня. Валентин знает, что на его восточные одежды будут обращать много внимания, но лучшая маскировка — быть у всех на виду, изъясняться жестами, изредка доставать тетрадь в кожаном переплете и наточенный карандаш, чтобы поговорить письменами, не нарушив обета. Как жаль, думает Валентин, что недоступно ему знание древних, умевших одними только иероглифами говорить и с телом, и с духом.

Валентин останавливается на площади — Сан-Марко, кажется, зовут ее местные? Он понимает их язык, как и многие другие, но не подает виду, когда вдруг замечает, как ему машет юноша. Какой у него усталый, напуганный, но пламенный взгляд — обжигает даже издалека. Юноша кричит вновь, прибавляя шагу, подходит к Валентину — тот смотрит, не скрывая интереса. Вслушивается в вопрос.

— Синьор, синьор! Я хотел бы спросить… — какая гармония в голосе! Отчего же он так скромен? Юность — не время для скромности. — Если, конечно, вопрос не будет странным, но вы единственный кажетесь мне человеком, который может дать ответ…

Валентин поднимает свободную руку. Ставит корзину между стоп. Достает из-под одеяния тетрадь, открывает, чиркает карандашом.

— Да, вы правы, — говорит Валентин черным грифелем. — Я знаю ответы на многие вопросы. Даже на те, которые иные боятся задать.

Валентин улыбается, видя замешательство на лице юноши. Добавляет, посильнее надавив на карандаш:

— Обет молчания. Мы, люди религиозные, можем казаться странными.

— Нет-нет, я бы не подумал! Просто никогда… — юноша взмахивает рукой. Что тревожит его? Нечто, беспокоящее сердце, разум, плоть или душу? От этого может зависеть так многое! — Неважно. Скажите, прошу, может, вы слышали что-то об… об алхимическом эликсире? Говорят, кто-то привез его в город. Говорят… может, вы и есть тот мудрец, о котором пишут в наших газетах? Откуда вы родом?.. Что у вас…

Юноша указывает на корзину. Валентин улыбается. Вновь отвечает, не раскрывая рта — шуршит бумага.

— Слишком много вопросов, юноша! Но да, я сведущ в алхимии. В Стамбуле можно узнать многое. Что-то — по своей воле, что-то — против нее.

— Вы мое спасение! — восклицает юноша. Тут же прикрывает рот ладонью, вновь показывает на корзину. — Там что-то тяжелое? Вам помочь? Прошу, чувствуйте себя как дома! Вам есть где остановиться? Подождите, по глазам вижу — нет! Тогда не откажите принять приглашение и стать моим гостем хотя бы на эту ночь! Я скоро иссохну без бесед! К тому же если вы правда сможете мне помочь… чего же вы стоите?!

Валентин не дает юноше взять корзину. Хмурится и поднимает сам. Юноша только просит следовать за ним, постоянно оглядывается, будто ищет кого-то; наконец находит и кричит ему, найденному:

— Синьор Исфахнян, спасибо вам! Что бы я без вас делал?! Увидимся позже. Сейчас, похоже, я спасен. Ну, мне нравится так думать!

Старик только улыбается в ответ. Кивает Валентину, а он кивает в ответ — чувствует, как хитрый с прищуром взгляд впивается в него. Это — ключ ко всем тайнам, каким владеют только старики: одни используют его во благо, беседуя наедине с собой, оставляя записки о природе мира и человека, другие же тратят почем зря — раздавая непрошеные советы там и сям, пустословя предсказаниями. Интересно, каков он — этот старик с медными пуговицами, каждая из которых блестит ярче полуденного солнца?

Улицы города предательски текучи, они — кровь от крови воды, их не ощущаешь под ногами. Юноша постоянно окликает Валентина, машет рукой, просит следовать за ним, но Валентин все равно чувствует, как опасен этот город, как легко заблудиться в собственных мечтах и в конце концов, поддавшись сладкому пению русалок, притаившихся в каналах, раствориться, стать единым с лагуной — такого ли единения он желает? Эта ли Полнота[6] воспета его мертвыми учителями? Валентин рассматривает фасады. Каждый пытается покорить необычностью, каждый — какой построже, какой попричудливее — говорит: «Я — жемчужина этого города, я — жемчужина среди жемчужин!» И все же, минуя то греко-римские колонны, то средневековые фигуры на фасадах, то арабские окна-арки, Валентин чувствует во всех них нечто единое — желание поверить в чудо, сделать его, как говорили длиннобородые философы за стамбульскими кальянами, основой основ всякого искусства: литературы, архитектуры, самой жизни, — ведь, удвоив Метафору, удвоишь и наслаждение. И Валентин вглядывается в подзорную трубу Аристотеля, бесконечно задаваясь одним и тем же вопросом: чем этот город так сманил его, почему он не отправился в полный страстей Париж, в холодный Лондон, в сверкающую золотом храмов Москву, в горделивый разлагающийся Рим или, наконец, на священную, помнящую то, что должно забыть, землю Египта?

И вот Валентин у порога чужого дома. Юноша звенит ключами, открывает дверь, впускает его. Лишь шагнув за порог, Валентин чувствует, что не ошибся: вдыхает нагретый солнцем, полный знаний воздух — это пыль книг, пыль стоящего на рабочем столе глобуса, пыль разбросанных вещей, от сменных рубашек до исписанных листов, но из такого хаоса и рождается космос. Тут же — дорогие, но не вычурные стулья, недопитая чашка чая — фарфор, сервиз наверняка фамильный, — комоды, чернильницы, измерительные линейки, карты. Валентин успевает рассмотреть изрисованные листы, пока юноша суетится, убирая чашку, бросая в сундуки рубашки. Некоторые из карт совсем новы, на некоторых он видит чудовищ Марко Поло, на других же узнает почерк античных гениев, изобразивших четыре ветра, четыре времени года, четыре крылатых спутника великого солнца.

— Вы, должно быть, ученый? Может, даже алхимик? — Валентин успевает написать это до того, как запыхавшийся юноша садится рядом.

— Алхимик! Ха! Нет, что вы, я презираю все их попытки…

— Но все же спрашиваете о тайнах, что известны только им. — Валентин улыбается. Ставит корзину поближе к себе. Чувствует, как разрушает запах этого дома свинина, как вторгается в его естество, — но то, что лежит под слоями мяса, напротив, подойдет сюда как нельзя кстати. Быть может. Быть может…

— Здесь вопрос куда более тонкий. — Юноша озирается, словно боится слежки. — Простите, я ужасный хозяин, не предложил вам ни вина, ни воды, ни чая. Если хотите, то дайте мне только миг! Тяжело жить без прислуги, особенно когда встречаешь гостей… Они у меня бывают нечасто. И, простите мое любопытство, но… что у вас в корзине? Чувствую… свинину? Что-то подсказывает мне, что не ее вы хотели привезти в наш город.

— Вы проницательны, — еще один росчерк карандаша. — А что до питья — нет, ничего не нужно. Разве что немного воды. И то — не сейчас. Корзина… да, вы правы. Сразу видно ученого. Или просто человека неглупого. Еще бы — столько книг. Хотя иные видят в них только игрушки, красивые дополнения к платьям и камзолам. Я с радостью поделюсь тем, что у меня в корзине. Вам это может не понравиться. Но вы сами спросили. Сначала скажите — зачем вы, презирающий алхимиков, так ищете принадлежащее им?

— Это дело… любовного характера. Надеюсь, вы в силах меня понять.

Валентин не выдерживает. Смеется. Тут же пишет:

— Я молчу, но не отказываю себе в смехе и слезах. Смех и слезы — лучший способ понять реальность как она есть.

— Я все понял, — вздыхает юноша. Откидывается на спинку стула. — Вы не маг и не алхимик. Вы просто философ, предпочитающий восточную моду…

— А вы не представились, — пишет Валентин. Улыбается. — И вам, кажется, все еще интересно, что у меня в корзине. Вдруг именно то, что вы ищете?

— Вы тоже не представились, — юноша ухмыляется в ответ. Ему нравится эта игра, нравится жонглировать словами. Возможно, Валентин не ошибается. Возможно… — Валентино ди Комето. А вы, не философ, не маг, не алхимик, обладатель таинственной и жуткой вонючей корзины?

Валентин снова смеется. Пишет имя.

Валентино присвистывает.

— Давайте уйдем от спора о совпадениях. — Валентино разминает пальцы. — Тем более, вижу, вы не особо словоохотливы.

И пока он, потупив взгляд — так застенчиво говорит с чужаками о делах любовных! — пересказывает свои злоключения, чересчур артистично жестикулирует, размахивает руками, вздыхает, Валентин слушает. А той частью сознания, что научилась замыкаться в себе, думает: почему он вдруг стал таким доверчивым? Неужели все уроки Стамбула прошли зря и Венеция опьянила его, а запах книг напомнил о потерянном много лет назад доме, о спокойной жизни, наполненной не только смехом, слезами и молчанием, но и словами — ласковыми, обжигающими, обнадеживающими и уничтожающими? К кому из философов прислушаться? Ныне мудрейшие среди них разглагольствуют о законах мироздания и его движении: одни — о мире, направляемом самим собою, другие — о Провидении, что направляет его, третьи — о Судьбе. Но ничто, помнит Валентин мудрые слова — древние, но столь живые, — из этого не истинно, истинен лишь великий бесконечный свет, и, может, его лучи, падающие на карты, раскрытые книги, разлитые по деревянному столу чернила — отблески бесконечного? Блаженно быть незнающим — идешь, ведомый друзьями, возлюбленными, правителями, судьбой; проклятие — знать слишком много, не верить даже самому себе.

Валентино заканчивает. Ударяет костяшками пальцев по столу. Наверное, думает о том же — к чему была эта исповедь перед немым незнакомцем в восточных одеждах?

Валентин наклоняется. Ставит корзину на стол, запускает в нее руку, шарит в свинине — краем взгляда видит, как загораются глаза Валентино, по-черепашьи вытянувшего голову, — и достает сшитые листы в дешевом кожаном переплете: страницы пропитаны жиром, провоняли тухнущим мясом.

Валентино смотрит то на него, то на листы. Валентин кивает. Подталкивает тетрадь. Валентино аккуратно отстегивает ремешок, откидывает кожаную обложку, листает, пробегая глазами. Нет сомнения, он понимает латынь. И пока с каждой новой страницей зрачки его все расширяются и расширяются от удивления, Валентин записывает:

— Если решите сдать меня церкви, будьте уверены, я сбегу с первыми лучами солнца, почуяв предательство. Но я верю, что вы честный человек. А честный человек в затруднительном положении — все равно что загнанная лисица. Вы хотите решить свои проблемы чудесами. И это вполне возможно… — Валентин протирает грифель о край мантии. Переворачивает страницу. Сначала рисует загогулины, потом продолжает, сильнее надавливая на карандаш. — Но услуга за услугу. Кажется, именно этот механизм с рождения движет мир. Я добуду то, что нужно вам. А мне нужна… хорошая типография. То, что у вас в руках, обязано стать книгой. А вы знаете улицы города куда лучше меня. Ваши уши слышали больше сплетен. И в конце концов…

— Подождите, — просит Валентино. — Не так быстро. Я не успеваю дочитывать за вами… — Но дочитав, усмехается: — Да, в конце концов, в свою типографию я бы вас тоже не пустил. Считайте, что мы договорились. Дела церковные интересуют меня мало, но это… — Валентино тычет пальцем в страницы. Морщится от запаха. — Я бы хотел почитать. Хотя бы одну ночь. Позволите? Будьте моим гостем, пока мы не решим все наши… затруднения. Полагаю, вы тоже делаете все это из любви. К мудрости.

— К правде и знанию, — пишет Валентин. — И к бесконечному свету.

Валентино вскоре приносит стакан воды. Более не расспрашивает, только показывает, где можно отойти ко сну, где найти оставшийся от отца парфюм — хотя бы чтобы заглушить запах свинины. Как только солнце опускается за горизонт — светить иной стороне бытия, сражаться с чудовищами ночи и сознания, — Валентино, взяв сшитые листы, желает Валентину доброй ночи и поднимается на второй этаж, хлопает дверью.

Валентин вздрагивает. Дыхание участилось. Закрывает глаза, бормочет про себя молитву, которой тоже научили мертвые мудрецы, зажигает масляную лампу — света небольшой, грубо сделанной люстры с одной свечой не хватает, — хочет изучить корешки книг, чтобы лучше узнать их владельца, но отвлекается на заворожившие его карты: замечает на некоторых пометки, надписи кривым почерком — пытается разобраться, но чувствует, как свет начинает гаснуть. Нет, это не начало конца — усталость берет свое, и свет, все возможные источники его — сознание, высшие сферы космоса, лампа и люстра — постепенно затухают, неся спасительный сон. Как хочется, чтобы древние оказались правы и Морфей, отдыхающий среди маков, повелевающий тонкими мирами, дал ответы на все вопросы. Но Время, Память и Изгнание наполняют сны пенящейся лазурной водой.

Просыпается Валентин среди ночи: от холодной тревоги, грубого стука в дверь и отвратительного лика Иалдабаофа, что львиной пастью ревет о проклятии плоти и гниющими змеиными кольцами обивается вокруг огромного яйца.

Как я наивен! Подумал, что этим вечером все мои проблемы решатся взмахом волшебной палочки одной из тех фей, о которых поют добрые сказочники; нет, то были руки отвратительно карлика, готового сотворить любое чудо, но попросить непомерное взамен. Я, дитя науки, не могу найти другого объяснения. Не могут же такое предвещать гармония небесных сфер и стройность формул?

И вот я просыпаюсь среди ночи от настойчивого стука в дверь. Масляная лампа не погашена. Голова на столе, прямо на листах странника Валентина, пропахших свининой. Дурно от этого запаха. Хочется свежей воды. Стук повторяется — и отзывается болью в висках. Последнее, что помню: многомудрые запутанные слова учения, оказавшегося в моем доме, — как хорошо, что нет священников ни в моем роду, ни среди знакомых! — и сделанные от руки рисунки существа с петушиной головой и львиноголового змея. Когда-то я читал о них, но заставил себя забыть: есть вещи более важные, чердак сознания не бесконечен, его, подобно огромным шкафам древних библиотек, приходится разбирать, пока не завелись паразиты сомнений.

Да, есть вещи более важные… например, этот непрекращающийся стук.

Только один человек может так настойчиво беспокоить ночью.

Лишь бы странник Валентин в своей вековой мудрости — пусть и выглядит всего на десяток лет старше меня! — додумался не открывать!

Я быстро приглаживаю волосы, спускаюсь, чуть не падая — слишком спешу, — и киваю Валентину, с непониманием на лице застывшему у входа. Догадавшись обо всем, видимо, по одному моему кивку и возбужденном виду, Валентин делает шаг в сторону. Cтук не прекращается. Я глубоко вдыхаю. Поправляю рубашку, щелкаю щеколдой, открываю дверь. Стараюсь не выдать волнения, но голос подводит, язык не слушается.

— Что вам угодно? — фраза звучит жалко, падает на порог и растекается.

— Валентино ди Комето? — уточняет хорошо одетый слуга, похожий на хищную птицу: старый, сгорбленный, с косматыми бровями и большими блестящими глазами. И зачем только издевается? Ведь он, этот старый сокол дель Иалда, видел меня десяток раз. — Синьор просил напомнить вам о договоре…

— Он действительно думает, что я мог забыть о таком? — еще одна фраза безжизненно падает на порог, смешивается с предыдущей, воняет неуверенностью.

— …Просил напомнить вам о договоре и передать список всего необходимого для свадьбы, — конечно, он не будет замечать моих ремарок! Тогда я помолчу, пусть и молчание мое, похоже, тоже стухло. Старик вручает мне свернутую в трубку бумагу. — А еще оговоренную сумму, которой должно хватить ровно на все траты, не считая обещанного вами свадебного подарка — не может же он быть куплен на деньги отца невесты? Думаю, ваш гость со мной согласится.

Старик кивает Валентину, стоящему около стола с картами. Что его так привлекает в них?! Валентин кивает в ответ. Старик лукаво улыбается — какая мерзкая, не предвещающая ничего хорошего улыбка! — и вручает мне бархатный мешочек монет. Каков шанс, что утром они обратятся головешками? Об отце моей дорогой Софи ходит много слухов — даже алхимики, притаившиеся в темных уголках Венеции, бояться враждовать с ним; впрочем, они теперь боятся много, их время давно прошло, пусть правду принять они не готовы. Настала эра науки. Как жаль! Она не поможет мне: там, где циркуль бесполезен, приходится вновь полагаться лишь на рецепты лукавого атанора[7].

— Передайте синьору дель Иалду, — говорю зачем-то, — что я готовлю для него нечто особенное!

— Синьор дель Иалд будет рад, если вы как следует приготовите хотя бы нечто обычное, — ответ сухой, безжизненный. Будто тень научилась говорить.

Старик уходит не прощаясь. Я смотрю ему вслед, мерзну, но, сам не понимая почему, не закрываю дверь. За меня это делает странник Валентин. Сует под нос свою тетрадь. Я не хочу читать — но читаю:

— «Все совсем дурно? Не читайте этого списка на ночь. Ведь не уснете».

Валентин прячет тетрадь. Похоже, так говорит: «Хватит на сегодня слов». Пусть вместо них все расскажут сны, если их не одолеет бессонница.

— Можно сказать и так, — мямлю я. В голос не вернулась былая сила. — Доброй ночи. Надеюсь, никто нас больше не побеспокоит.

Я поднимаюсь на второй этаж. Захлопываю книгу Валентина — хватит с меня на сегодня! — но не гашу масляную лампу. Знаю: уже не усну, но отнюдь не из-за списка — свернутый в трубку, он все еще лежит рядом, — а из-за роя мыслей. Их жужжание в голове ничем не приглушить.

Я смотрю в одну точку — перед глазами оживают воспоминания и причудливые образы, так любимые поэтами и архитекторами: русалки и гаргульи, говорящие петухи и кривляющиеся духи, — и думаю. Думаю, прежде всего, о любви. Как так вышло, что из-за нее, спасительной, целебной — все врачи мира уповают на нее, когда ничего более не может помочь, — на мою голову свалилось так много проблем разом?! Я помню отца, сидевшего холодными вечерами с книгой в руках, довольно гладящего себя по большому животу, главной гордости, нажитой, как он говорил, с опытом, и проговаривавшего особенно понравившиеся цитаты вслух. Его мало заботили открытия ученых и философов, не любил он, в отличие от матушки, и причудливых сказок, читал, как настоящий банкир, только о сути и прелести денег. С каждой книгой он общался как с живым человеком — то смеялся, то всплакивал, то хмурился; какие эмоции можно отыскать среди цифр? И такими вечерами отец говорил мне, обложившемуся книгами иного рода: «Зачем тебе все это, сынок? Не будь так твердолоб! Немцы, все до единого, кого я встречал, говорят der geist[8], я же говорю — der liebe[9]! Без нее ничего не получится. Все заржавеет. Остановится. Прежде всего — ты сам». Он повторял это и в другие минуты, но особенно часто — такими беззаботными вечерами или, наоборот, суетными утрами, когда в спешке собирался — камзол сидел впритык, но отца это только радовало, новый покупать не хотел, слишком любил этот, роскошный и пестрый, как, со слов матушки, у райской птицы, — и, запыхавшийся, все же позволял матушке, уже вдоволь посмеявшейся, помочь. А меня всегда поражало, как он, человек денег, человек цепкого ума, человек, в конце концов, переживший чуму, свято верил этой странной формуле der liebe; может, в ней спрятано некое алхимическое иносказание и отцовские деньги на деле просто проекция вселенской мудрости?

Ох нет, во мне говорит усталость и туманная книга Валентина-странника! Отец пытался привить эту формулу мне и всеми силами доказывал — кому: себе? Господу? собратьям банкирам-алхимикам? — что сам не позабыл ее: дарил матушке цветы, исполнял все ее простые желания и целовал так же страстно, как — по его же рассказам — в годы юности. А я… Моей любовью была наука; долгие философские беседы, пыльные книги и громкие открытия казались важнее горячих губ, возбужденных взглядов и нежных тел. Я держался того, что немцы назвали бы der lust[10]: довольствовался случайными встречами в борделях Кастеллетто и тамошним разбавленным вином; особенно во время карнавала, когда неизвестно кто тянет тебя неизвестно куда, и все внутри бурлит, и она снимает маску, и ты видишь это невинное, но столь виновное во многом личико… Потом случилось то, что случилось. Случилась Софи. Случился Игнацио дель Иалд и его убивающий картины взгляд. Где ошибка в формуле отца? Под силу ли мне исправить ее? Или, может, я, подобно аномалии, не поддаюсь законам причудливой отцовской математики? Даже науку пришлось отложить в сторону! С тех пор как я остался один, мог посвятить себя труду, как наивно думалось, всей моей жизни — записанному аккуратным почерком трактату о природе света. Об оконченных главах недурно отзывались даже некоторые университетские учителя, с коими я некогда обменивался письмами. Мы всегда жили в достатке, и родительские деньги — деньги от чужих денег, как говорила матушка, в шутку упрекая отца в простоте его профессии, далекой от романтически-прекрасного или балаганно-непристойного, — помогали жить на широкую ногу, не заботясь ни о чем. Помогают до сих пор. Отец постарался, чтобы я мог заниматься только наукой. Не отвлекаясь. И как так вышло, что заветная отцовская der liebe заставила меня забросить труд на середине — он так и лежит в ящике стола, охраняемый пауками, — прекратить переписки: рука отвыкла от длинных рассуждений на бумаге, зато уверенней стала делать заметки на полях в мгновения, когда я переставал думать о Софи…

Ах Софи, Софи, Софи! Как помочь тебе, как вернуть тебя? Как доказать твоему отцу, что наша любовь сильнее искусства, сильнее даже его колдовства?

Пока горит лампа — сон не идет, — я думаю не только о Софи, но и о страннике Валентине, точнее, нет, о своем ребячьем доверии. Как я мог рассказать все первому встречному, пусть он и обещал мне волшебное избавление? Как мог повести себя так безрассудно! В голове путаются мысли. Нет, не мысли — развилки! Куда это приведет меня, что может пойти не так?

Но в то же время… ведь и Валентин-странник доверился мне, показал запретную книгу, предложив плату «услуга за услугу», которой издревле, он прав, живет не вся Венеция, что там, весь мир! Может, так и надо? Может, все совпадения — хотя бы наши имена, наши имена! — и испытания — обычная проверка на прочность? Но кем и ради чего?

Сон настигает меня под утро. Я засыпаю, проваливаюсь в черноту, а пробуждаюсь в залитой светом комнате — рассвело. На первом этаже тишина. Мой гость либо спит после долгой и опасной дороги, либо не мешает мне и так же изучает карты, либо сбежал и бродит по Венеции… И снова мысли, снова развилки! Я тру сонные глаза, наконец осмеливаюсь раскрыть свернутый трубочкой список — и замираю, понимая, что день начнется не с похода к старому Исфахняну.

День начинается с гусиных туш — мне страшно спрашивать цены, пусть платить я буду из увесистого мешочка! — на Риальто, среди громогласных кожевников, широкоплечих мясников и длинноруких корзинщиков, среди конторок нотариусов и торговых советчиков, среди сосудов с вином и маслом, свежих овощей, фруктов и бесконечных даров di mare[11]: морских языков, угрей, барабуль, каракатиц, крабов. Как хочется, чтобы один из гусей оказался волшебным, вдруг заговорил со мной, решил все проблемы, открыл тайны бытия; пусть просит взамен что угодно, хоть моего будущего первенца! Разве то, что делаю я сейчас, выполнимо? Гусь — значится в полученном мной списке — должен быть главным блюдом: жирным, но не слишком, фаршированным, но не чересчур. И пока краснолицая торговка пытается убедить меня, мол, всякая тушка с ее прилавка мне подойдет — может, они и правда волшебные? — я, не считающий изысканную еду главным удовольствием жизни, делаю вид, что внимательно изучаю каждую из них — ну же, скорее, заговорите! — и стараюсь не смотреть на странника Валентина, отправившегося со мной. Интересно, о чем он думает?

Вдруг слышу шелест бумаги. Позволяю себе оторваться от прилавка. Вижу, как Валентин — избавился от свинины, корзину с книгой завалил рыбой, купленной прямо тут, — записывает что-то в тетрадь. Торговка смеется, смотрит на меня, недовольно цокает.

— Ох, молодость! Ну вот так бы и сказали. И все сразу понятно!

Она хватает нужную тушку толстыми покрасневшими руками — все в мозолях — и протягивает мне. Я смотрю на Валентина. Он кивает. Убираю гуся в корзину, уже полную яблок, — может, он заговорит дома, когда мы останемся наедине? Тошно. Больше не могу бродить по рынку, слушать ругань торговцев и торговок, глядеть в стеклянные глаза рыб и таскать за собой Валентина-странника, который, кажется, чувствует себя полностью на своем месте.

Наконец веду нас вдоль каналов. Валентин как-то подозрительно всматривается в водные отражения, словно видит в них больше необходимого, словно они для него — не просто игра света, а мистическое откровение, так обожаемое ему подобными. Мы идем прямо к Сан-Марко, где на месте бывших торговых лавок жмутся друг к другу книжные магазинчики, величайший дар Мануция[12]; ах, как хорошо было бы взаправду, по заветам старика типографщика, спешить не торопясь — что бы ответил на это гусь, лежащий в моей корзине? Я не теряю надежды.

Зато точно знаю, что ответит старый Исфахнян. Кажется, слышу эти слова, как только мы входим в его лавку. Я поглубже вдыхаю — запахи страниц и чая успокаивают; возвращают в недалекие времена, когда все было спокойно: как жаль, что не изучено, не подчинено нами, кроме как в часах, время и нельзя сделать широкий шаг на пару дней назад, околдовать природу, как пытались жрецы древности и все еще пытаются шарлатаны-алхимики, одного из которых, видимо, я привел с собой. И он, странник Валентин, уже листает книги. Нежно, будто касается обнаженных женских тел.

— Ты принес в мою лавку гуся! — сперва я слышу хлопок в ладоши, потом знакомый голос. — Значит, все хуже некуда. Что случилось, Валентино? Рад, что вы с твоим гостем, похоже, нашли общий язык!

— Мы нашли общие интересы, — вздыхаю я, наблюдая, как странник Валентин и старый Исфахнян кивают друг другу. — Но вы, как всегда, правы. Проблемы никуда не делись. Пока.

Старый Исфахнян слушает меня, как обычно параллельно листая книги, привезенные совсем недавно. Со стороны кажется, что внимание его рассеянно, что он хочет побыстрее выпроводить гостя, но я-то знаю: он ловит каждое мое слово, а какой-то иной частью сознания, науке и религии неизвестной, погружается в чтение и мысли. Когда отец привел его в наш дом, сказав, что отныне — и во веки веков, тут же добавил в шутку, — это мой учитель в самых главных дисциплинах — науке и философии, — я опешил, не понял, зачем мне такой пожилой, явно закостенелый наставник, да к тому же иноземец, навряд ли понимающий больше десяти слов на нашем языке; его блестящие медные пуговицы показались мне дешевой уловкой, отвлекающей внимание от пустого взгляда и сухих губ. Но в тот же миг старый Исфахнян ввергнул меня в ступор, разогнал все налипшие, как мухи на пролитое вино, дурные мысли, спросив на прекрасном итальянском: «Валентино ди Комето, ответьте мне на один вопрос, чтобы я понял, чему вас учить необходимо, а что вы и так прекрасно знаете: чего хочет тот, кто любит прекрасное?» Теперь я понимаю, что он цитировал Платона, но тогда, в вечер знакомства, я только молча, удивленно смотрел на него. Старый Исфахнян от души рассмеялся и, когда отец подал ему чай, наконец сказал: «Что же, учить вас придется всему».

Он часто повторял одну и ту же историю: то ли смаковал воспоминания, то ли напоминал самому себе ответ на заданный вопрос. Рассказывал, как промозглой дождливой ночью с беременной женой и тремя детьми прибыл в Венецию сквозь сизые штормы, вызванные то ли яростью природы, то ли капризами старых богов, все еще охраняющих этот город, и до утра разгружал мешки со специями и пожитки: какие в сундуках, какие — завернутые в тряпье. Дела с жильем они решили быстро — в каждом городе, смеялся старый Исфахнян, у него надейся по дальнему родственнику, они наводнили Париж, Прагу, Лондон, Москву, Рим. Старый Исфахнян принялся за дело: торговец до мозга костей, сын и внук торговцев, он продавал ароматное золото специй, а потом увидел, как в нашем городе странников любят книги, какая лихорадка завладела людьми, вкусившими свободу мысли. Тогда-то он, души не чаявший что в старых сказках своего народа, что в сочинениях современных мыслителей, и понял — наконец оказался дома. Он въехал в старую лавчонку на Сан-Марко — и в тот же вечер подружился со всеми сварливыми соседями-торговцами. Он умел заводить дружбу искреннюю, на десятилетия, но брал от нее все. Каждая приятельская беседа, каждое крепкое рукопожатие, каждое щедрое угощение — все обращалось выгодой. Он договаривался с типографщиками и закупал книги дешевле других; знал молодых и талантливых художников, согласных работать за скромную плату; знакомился со случайными поэтами, пришедшими в лавку, и заказывал у них короткие строки, способные растопить самое холодное сердце. Интересно, могли бы они поразить отца моей Софи?.. И старый Исфахнян учил всему этому меня. Из его уст лилась мудрость не только вековая, но и житейская.

Он продолжает учить меня ей прямо сейчас. Пока я стою в его лавке, вспоминая все это, и смотрю, как он внимательно разглядывает гуся — тот все еще молчит, проклятый, молчит!

— Я все понял, Валентино, я все понял. Дай-ка мне сюда этот список, перестань так нервно теребить его в руках, порвешь!

Я даже не заметил, что зачем-то держу список в руках. Отдаю. Старый Исфахнян берет, но не смотрит — все еще изучает гуся.

— И кто только посоветовал взять тебе именно эту тушку… — В ответ я киваю в сторону Валентина, но старый Исфахнян не замечает. — Мало того что гусь твой никогда не заговорит, так еще и к столу совсем не годится…

Он пробегает глазами список, недовольно хмыкает — всего лишь! Меня эти проклятые сотни указаний по одному только меню — с супами из рыбы и мяса, яйцами, хлебом, кровяными паштетами, пирогами, жареной ветчиной, мозговыми костями, каплунами, рисом с маринованной говядиной, фасолью, тыквой, баклажанами, луком, оливками и десятком причудливых десертов — лишили сна! А старый Исфахнян просто смотрит на меня, как на сына, забывшего обо всех наказах: что ему формулы в сравнении с греховными соблазнами венецианского чревоугодия и похоти?

Прав! Он, как всегда, прав!

— Если ты боишься, что не справишься со всем этим, значит, горе мне! — Он закатывает глаза, в тот же миг смеется. — Плохо я тебя учил. Позволь Исфахнянам позаботиться об этом — возражения не принимаются! Я обещал твоему отцу… да и в конце концов, денег, что дель Иалд дал тебе, все равно не хватит, если ты будешь тратить их без ума, — а ты будешь делать именно так. Ученые ведь что поэты, забывают обо всем на свете, и, как говорит моя старуха-жена — вот за эти слова я даже не смею на нее ворчать! — теряются в собственных придумках, математических или словесных… Везде ищи подвохи, Валентино, везде ищи подвохи. Таков мир, такова Венеция.

Наш разговор прерывает юная особа с горящими глазами — ей не нужно ничего говорить; сразу ясно, как она, возможно, втайне от родителей, уставших от ее фривольного чтения, собирается провести пару вечеров. Старый Исфахнян отвлекается, чтобы продать ей книгу, вероятно очередной любовный роман, только путающий мысли, и, сделав глоток чаю, возвращается ко мне. Глаза блестят сильнее пуговиц.

— Но ведь не это привело вас, — он показывает пальцем в сторону странника Валентина, все еще изучающего книги, — ко мне? По таким мелочам ты бы постеснялся меня беспокоить. Не спорь. Что случилось? Ты снова хочешь порассуждать об алхимии: на этот раз, стало быть, с настоящим алхимиком?

— Я был бы рад избавиться от этих разговоров раз и навсегда, — вздыхаю я. — Но… Валентин! Могу попросить вас? Здесь мы можем говорить — и молчать — свободно.

Валентин отвлекается от книг. Кивает, подходит к нам, ставит корзину на пол, достает тетрадь. Пишет:

— Я слышу и вижу, вы мудрый и честный человек, так что прошу сохранить это в тайне.

— Я бы подумал об этом, если бы вы пришли без Валентино, — улыбается старый Исфахнян. — Но можете на меня рассчитывать. По крайней мере, потому, что мне самому ужасно интересно, да к тому же рядом нет ни жены, ни детей — они-то бы уже рассказали всему свету, но за это их я винить не могу: это семейное, сам долгие годы боролся с соблазном чесать языком сутки напролет… Так что же случилось?

Валентин улыбается. Достает рукописные листы — теперь они пахнут еще и рыбой, какая мерзость! — и кладет перед старым Исфахняном. Тот вопросительно смотрит сначала на него, потом на меня. Я просто киваю. Старый Исфахнян изучает листы, вчитывается в написанное от руки, всматривается в таинственные изображения, и я вижу, как в его глазах — он не умеет, да и не хочет прикрывать зеркало души — алхимической жижей закипает интерес. Интерес, смешанный с леденящим ужасом.

— Из этого нужно, — шепчу я, — сделать книгу. И как можно скорее. И в как можно более надежном месте. И… в общем, так мы договорились. Услуга за услугу. Философский эликсир за…

— За эту книгу мудрости. — Старый Исфахнян, кажется, совсем не замечает меня, в упор смотрит на Валентина.

Тот безучастен — или делает вид? Ох, как напоминает он мне холодную скользкую рептилию, умеющую сбрасывать шкуру, знающую все подземные тайны, недоступные человеку, — почему же я так раскрылся ему?! Неужели любовь не закаляет нас подобно огню гончарной печи, а делает податливее, оплавляет, как стеклодув цветное стекло?

— Я узнаю эти тексты, конечно, — добавляет старый Исфахнян после паузы. — И эти изображения… но… вы сами все знаете. Никому другому их показывать нельзя. Я бы доверил это мало кому из местных книгопечатников: одни, несмотря на то что мы дышим воздухом свободной Венеции, все же донесут на вас, другие захотят самолично прикоснуться к этой древней мудрости… слишком многих работа с книгами заставляет поверить в то, что они — настоящие маги и мистики. Я тоже был близок к этому. Спасибо отрезвляющим возмущениям жены — она бы такого точно не допустила: ей еще нужен старик муж, способный сходить на рынок и посчитать деньги…

— Вы метко говорите, — пишет странник Валентин. — Сможете ли вы так же метко нам помочь?

— Вы говорите не менее метко, но ваша немота омрачает мое настроение: как славно было бы с вами побеседовать. — Старый Исфахнян улыбается. Валентин — тоже. Какие жаркие споры они могли бы вести! — Как будто у меня остается выбор. Я уже погружен в эту тайну. И с удовольствием попросил бы у вас почитать эти полные мудрости страницы. Но, но, но, слишком много, но… я знаю одного-двух книгопечатников, которые смогут вам помочь.

Он берет листок бумаги и наточенный карандаш. Аккуратным витиеватым почерком — жена старого Исфахняна обычно шутит, что сам дух их родины вселился в его руки, — пишет адреса. Отдает бумагу мне. Киваю.

— Оставь ты уже эту корзину с гусем и яблоками! — велит старый Исфахнян. — Удачи каждому из вас. Ну вот, мой успокоившийся за годы язык снова начинает зудеть… Как же хочется узнать у вас, Валентин, зачем вы прибыли в этот город и правда ли вы верите в слухи о философском эликсире, раз так рьяно согласились его найти. Газетчики — люди коварные. Настолько ли коварны вы?

— Тот, кто познал тайну и горе, приблизившись к пониманию истинного облика нашего мира, — быстро пишет странник Валентин, буквы разобрать сложно, — верит во многое. Тот, кто более не знает тепла отца, матери, друга, брата, наставника, — тоже. Иной из нас способен превращать мечты в реальность. Но, увы, это не я. Мне пора. Время не ждет. Чем быстрее — тем лучше.

Старый Исфахнян прощается с нами. А мы, не говоря друг другу ни слова — оба, надеюсь, помним данные обещания и стараемся выполнить их как можно скорее, — расходимся в разные стороны.

Я не чувствую города, иду, даже не прочитав адрес, ведомый ногами и шепотом призрачной воды каналов. Снова думаю о Софи: как она, появившаяся в моей жизни случайно — как появляется все значимое и губительное, — изменила узор судьбы; хотя нет, эти слова достойны шарлатанов-чародеев! Она изменила движение самой материи, она взбудоражила эфир и что-то поменяла во мне или вокруг, словом, то ли природа заработала по иным законам — правы, получается, поэты? — то ли сломались механизмы моих души и тела. Когда-то наука была моей любовью, а Софи — любовницей. Теперь все наоборот. Того ли я хотел? Того ли я хочу? Слишком много мыслей! Нельзя им поддаваться, иначе я буду бродить до темноты, собьюсь с пути — и внутри, и снаружи; улицы, ненадежные, соблазненные бесконечной водой под городом, очарованные глубиной и держащиеся на гнилых от бессмысленной страсти сваях, испокон веков лукавят, обманывая и без того заплутавших странников.

Кажется, моей милой Софи холодно в водах особняка. Кажется, ей запретили видеть солнце, улыбаться, мечтать — хочется быстрее покончить со сделками и обещаниями, согреть ее своей любовью. Да, моих проблем теперь не счесть: готовить свадьбу, готовить книгу, готовить сделку с эликсиром. Но Софи, Софи, Софи… мне надо спастись ради нее! Спастись — чтобы спасти ее.

Я наконец читаю оставленные старым Исфахняном адреса. Недалеко. Но… в условленные дни мы всегда встречались в Софи в тайном месте, пропахшем сыростью, но таком очаровательном и уединенном, и я должен знать, придет ли она туда сегодня, несмотря на заветы отца! Время есть, и так велико желание прийти заранее, сесть, прислонившись спиной к влажной потрескавшейся стене заброшенного особняка, и ждать, думая то о любви, то о движении небесных тел, то о спорах Лейбница и Ньютона, пока не появится она, спасшая меня от науки — или попросту погубившая.

Но дела в первую очередь. Все зависит от этой странной книги. Теперь корзина с рыбой и рукописными листами у меня, лучшая маскировка — быть у всех на виду.

Начинаю с первого адреса. Он ближе. Туда точно успею.

Мост, улица, прохожие; мост, улица, прохожие — я не вглядываюсь в разнообразие форм, лиц и красок, я не обращаю внимания на то, как холодное солнце то бликует в голубоватой воде, то окрашивает красную черепицу в цвет алхимического Меркурия — снова алхимия, прочь, прочь из головы! — и весь город приобретает очертания чего-то волшебного, внеземного, застывшего на предательской границе между неведомым «тем» и «этим»; как, впрочем, и я застыл на ней, как застыли и многие другие. Купол-бутон Санта-Мария делла Салюте виднеется вдалеке, поднимается, как сам город, морской пеной, обращается перстнем античной богини, душой Богоматери, вывернутой наизнанку; он встраивается в эту рисуемую солнцем предательскую сказку — в сказках не бывает несчастной любви, не бывает печальных молчаливых странников, — и я снова думаю не о том: я думаю о великой страшной чуме, отрезвившей умы многих, и о родителях, переживших ее, но не переживших другой мелкой проказы, обычной простуды, отягощенной, как шутил отец даже при смерти, с трудом выговаривая слова, пожаром их бесконечной любви — он не гас, как не гасли волшебные лампы древних.

Я возвращаюсь в реальность так внезапно, что чуть не врезаюсь в прохожего. Извиняюсь, оглядываюсь. Все верно, не заплутал, Санта-Мария делла Салюте ближе, уже различимы фасад, колонны, каменные фигуры в вышине. Что вырвало меня из мыслей? Почему я не могу понять, но в то же время ясно осознаю, как…

Вот. Снова. Конечно. Конечно! Это голос отца Софи, старого демона, венецианского колдуна Игнацио дель Иалда. Неужели он преследует меня? Нет, в этом я не сомневаюсь! Но неужели он преследует меня… самолично?

И я, отчего-то осмелев, иду на голос. Он отдаляется. Значит, теперь не дель Иалд следует за мной — а я за ним. Сперва шагаю уверенно, но, лишь завидев богатые его одежды — алый плащ и камзол с золотисто-бордовыми лентами, кровь и гранат — его любимые цвета, — замедляюсь, осторожничаю, напрягаю слух. Наблюдаю из-за угла дома — как хорошо, что мало любопытных прохожих снует вокруг! Он не один. Рядом, размахивая свободной рукой — во второй зажат холст, я не вижу красок, но могу разглядеть очертания и догадаться, — стоит, очевидно, художник: белые чулки обтягивают толстые икры, одно движение — и ткань порвется. Кажется, ощущаю в воздухе запах еще не высохшего масла: художник держит мастерскую где-то рядом? Впрочем, неважно. Можно закрыть глаза. Главное — слушать.

Художник кричит:

— Но как же так! Вы же говорили мне! Вы обещали! Вы не посмеете. — В ярости он топает ногой. Гулкий удар каблука предвещает скорую беду. — С вашей репутацией, как, как…

Ему словно не хватает воздуха. Дель Иалд отвечает спокойно, сомкнув руки в замок за спиной. Блестят его перстни: коварно, хищно, как глаза диких тварей из рассказов Марко Поло.

— Не вам говорить мне, что я посмею, а что нет. — Он, видимо утомленный, тяжело вздыхает. — Сами понимаете, такова жизнь. Вы очень мило рисуете — это я вам сказал, этого не отрицаю. Потому вас и выбрал. Вы вообще не должны были об этом знать. Откуда же узнали?

— Да какая разница! — Художник взмахивает двумя руками. Чуть не роняет холст. — Какая разница, когда вы, оказывается, последний из подлецов, вы — любитель фальши…

— Не любитель, — обрывает его дель Иалд, понизив голос. Я делаю шаг назад, на всякий случай. — Нет, не любитель, вы подобрали совсем не то слово. Впрочем, я вас услышал. Всего доброго. Ждите вестей.

— Какого рода? — художник срывается на писк. Раскрасневшееся от гнева лицо тут же бледнеет.

— Всякого, — пожимает печами дел Иалд. Рассматривает пальцы правой руки. — И не смыкайте ночью глаз. Так, на всякий случай.

— Вы…

— Всего доброго.

Я делаю несколько стремительных шагов до того, как дель Иалд покидает художника. Ускоряюсь. Санта-Мария делла Салюте еще ближе, но, увы, мне приходится свернуть, и снова, и снова. Лишь оказавшись далеко от места подозрительного разговора — слова дель Иалда, кажется, отравляют воздух, — я сбавляю шаг. Сверяюсь с адресом. Типография где-то рядом. Сначала — туда. Потом — в условленное место, ждать Софи. Софи… Что ее отец, этот подлый колдун, задумал?! Чем промышляет он втайне — втайне ли? — зачем угрожает неизвестным художникам? Я будто прикоснулся к некой великой тайне, будто, подобно отрекшемуся от мира философу, стал созерцать звездное небо, преломлять свет тысячей и одной линзой и наконец увидел в отблесках бесконечности непостижимую суть Вселенной, но не могу выразить ее — ни словами, ни формулами; одним только дыханием, смехом и слезами. Может, стоило отправиться за дель Иалдом дальше? Может, это, а не фантомный эликсир и странник Валентин стало бы моим спасением?

Поздно, поздно думать! Надо действовать дальше.

Я чуть не прохожу нужную вывеску. Сверяюсь с адресом, еще раз прислушиваюсь — подозрительно тихо для типографии, даже самой маленькой, где всего-то и обитают хозяин и печатник на побегушках. Открываю дверь, вхожу и тут же думаю, что попал куда-то не туда: слишком пахнет модными духами — едкими, наверное французскими, всё там, говорят, делают на славу, чтобы заглушить уличную вонь, — стены светло-серые, цвета бесполезного алхимического месива, и табличка с надписью, непонятно зачем нужная: «Храм уединенного размышления». Девиз или глупость хозяина?

Тут и вправду не работает ничто и никто, не снуют подмастерья, не щелкают литеры, не пыхтит пресс, а он, хозяин, — трудно не догадаться — в полумертвой типографской тишине, особенно пугающей, встречает меня сразу же, раскидывает руки словно для объятий. Но шагать ему навстречу мне не хочется. Таких, как он, в Венеции много: черты лица приятные, но слишком сахарные, всякий жест — заискивающий, располагающий к знакомству. Он — белокурый, с голубыми глазами — заманчиво улыбается мне.

— Ну и что же вы стоите! — я слышу не с первого раза. Как только отвожу взгляд от лица, тут же словно забываю его. Кто-то другой, вероятно, обозвал бы хозяина духом, но мои мысли направлены в иную сторону: может, свет пронизывает его иначе, может, здесь теряют власть известные науке законы? — И бросьте уже эту корзину! Вы присаживайтесь-присаживайтесь, погодите, сейчас я попрошу слугу принести вина, вы же не откажетесь? И он принесет его, — хозяин повышает голос, — если не захочет провести остаток дней на улице!

В глубине типографии — там так же тихо — кто-то вздыхает, кряхтит.

Хозяин поправляет жилет, рубашку, присаживается перед столиком, стоящим посреди типографии, — такие обычно держат в кабинетах, специально для визитеров. Я незаметно провожу рукой по ближайшему уголку пресса — не показалось: пыль, всюду пыль, ею полон воздух. Все здесь замерло. Точно ли я попал туда? Точно ли старый Исфахнян… Нет, он никогда не ошибается. У меня ведь три адреса. Кто решил, что получится с первой попытки?

Ясно кто — я.

— И какими же судьбами вас занесло ко мне? — Хозяин улыбается. Я сажусь напротив. Замечаю, что рубашка у него белоснежная, но мятая. — Так редко дождешься компании! Тем более столь юной!

— За тем же, зачем к вам приходят все остальные. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать «приходили». — Заказать книгу. Если уличным проходимцам можно печатать прибаутки и анекдоты, то почему мне — нельзя?

— Ах, вы меня не так поняли, я совсем-совсем не хотел вас обидеть! — Хозяин взмахивает рукой, словно отгоняя насекомых. Чихает — видимо, пыль попала в нос. — Книги, книги, да… Прелестно, что они стали модными, как бы радовался мой отец! Но книги для меня дела давно минувших дней. Хотя, знаете, когда-то я издавал такие прекрасные in octavo[13], попрекраснее томиков Петрарки, да-да… сейчас-сейчас, у меня где-то рядом, покажу!

Я не успеваю отговорить его. Он вскакивает, прячется в темноте типографии, шуршит, явно роясь по сундукам и ящикам, наконец возвращается: лицо еще более сахарное, улыбка — медовая; в руках — небольшая книжица в красном переплете, с золотыми витыми буквами.

— Вот, — протягивает он ее мне. — Не бойтесь, листайте. Храню как память. Напечатал десять таких… — Он вдруг замолкает.

Понятно — ждет, когда я полистаю. Я открываю книжицу и скольжу глазами по стихотворным строкам; не нужно вчитываться, чтобы понять — посредственность, хотя такой мне мнится любая поэзия, путающая умы, наводящая на неверные мысли.

— Ну как? — спрашивает он, сложив руки на коленях и подавшись чуть вперед. — Вам нравится?

— Я ученый, — ищу пути отступления. — Поэзия для меня туманна!

— Что вы! Наоборот: свежий, не обремененный ажурными сравнениями взгляд способен понять это куда лучше… ах! — Хозяин вдруг хватается за голову. Все движения его словно бы продуманы заранее. Он напоминает актера, слишком хорошо вошедшего в роль и тем самым лишившего ее всякой индивидуальности. — Как я забыл! Простите дурака, простите, но мы не представились. Меня можете звать просто Мануцо. А вы?..

— Валентино ди Комето. — Почему так не по себе раскрывать ему имя? Откуда эта суеверная боязнь?

— Ах, какое чудесное-чудесное имя! — Хозяин хлопает в ладоши. — Ну так что скажете?

Хочу молчать. Но выхода нет.

— Насколько я могу судить, — делаю вид, что вчитываюсь в какое-то стихотворение, — вполне неплохо. Не берусь судить о вашем, надо полагать, таланте?

— Да-да, вы все верно поняли! Приятно слышать такую оценку своего творчества…

— …и все же, — в этом царстве сна, где отсутствуют и звуки, и движения, а те, что есть, донельзя искусственны, надо брать инициативу в свои руки, — я бы хотел поговорить о книге. Дело в том, что у меня есть к вам особый заказ. По просьбе старого Исфахняна…

— Ох! Как он поживает?

Делаю вид, что не слышу вопроса. Уже отложив книжицу стихов на столик — как оказалось, тоже пыльный, — залезаю в корзину и достаю провонявшие рыбой листы. Протягивают Мануцо. Он ведет носом. Хмурится.

— Если позволите, мне нужно отойти за духами. — Он машет перед собой рукой. Дышит тяжело. — Это… что это такое, синьор Валентино? Какая-то новая юношеская шутка?

— Нет, это… тот самый заказ. Возьмете напечатать как можно скорее? Красиво: уверен, иначе вы не умеете. — Может, хотя бы лесть оживит этот мир? — Конечно, все будет оплачено как подобает. Только назовите цену.

Мануцо берет книгу странника Валентина из моих рук. Морщится сильнее. Щурится — видимо, подводит зрение — и роняет ее на стол, выпадает лист с рисунком: тварь с человеческим телом, петушиной головой и змеиными хвостами вместе ног.

— О нет-нет. — Все так же тяжело дыша, он обмахивается ладонью. — Валентино, уберите это обратно в вашу рыбную корзину. В моем доме всегда было много книг, и… да, я читал про это. Я знаю, что это такое! Даже в руки больше не возьму. У меня будут проблемы. Да и у вас они будут. Не думайте, я никому не скажу. Мы же в Венеции, но… но узнай об этом кто-то другой… — Он тычет пальцем в глубину типографии, где давно затих слуга, так и не принесший вино.

— Разве вы откажетесь, допустим, за удвоенную плату? — Какие еще рычаги влияния найти на этого полупрозрачного человека?

— Откажусь! Откажусь, трижды откажусь, не просите! Это все, — он обводит руками замершую во времени типографию, — не про деньги! Про удовольствие. Про праздное время. Про маленькие, удобные томики стихов… Заберите, прошу вас. Знаете, мой брат, уж даже не гадаю, что на него нашло, много лет назад подался в священники, так что я слышал много историй из папского двора… ему рассказывали другие… рассказывали, что делают за такое! Сам-то он тут, в одном из приходов… Да, мы в Венеции! Нам везет. За водяной преградой мир все еще бывает варварским.

Я только открываю рот, чтобы сделать новое предложение, но Мануцо жестом прерывает меня.

— Нет-нет, синьор Валентино. Даже не думайте. Лучше передайте от меня привет старому Исфахняну. — Он снова расслабляется, кладет руки на колени. — Как он поживает, кстати? Вы не сказали. Как жена, все еще ворчит?

— Славно. — Я намеренно зеваю, прячу листы обратно в корзину. — Он весьма славно. Но мне пора. Как-то я утомился…

— Ох! Это я вас утомил? — Мануцо вскакивает, провожает меня. В глазах тревога. — Простите, если так, но и вы поймите меня… Лучше заходите как-нибудь еще просто так, и привет, обязательно передавайте привет старому Исфахняну!

Я сухо прощаюсь, не в силах выдержать этот мир безвременья. На улице легчает. Поднимается ветер — движение, наконец-то спасительное движение. Но сам я отчего-то не двигаюсь, стою на месте: что-то звенит в голове — сперва неясно нарастает некий посторонний, назойливый шум, но вскоре он, подобно аргументам, складывающимся в доказательство нового физического закона, достигает апогея и соединяется в слово, которое я бесконечно повторяю про себя. Священник, священник, священник.

Священник. Конечно же.

Возвращаюсь. Приходится. На этот раз не избегаю вина. На вкус оно никакое, хуже воды. Такое же, как всё в этой типографии.

Он всегда касается книг, как в день, когда, выйдя из шумного стамбульского дома еврейки Эстер — мама уже расчесала его длинные светлые волосы, — нашел прямо у порога стопку перевязанных бечевкой книг: страницы порваны, переплет липкий. Он взял их аккуратно, словно они одно из волшебных сокровищ, похороненных на дне Босфора древними разбойниками, — так говорили мальчишки, родные и приемные дети Эстер, всех подряд она называла детьми, не разберешь, — и почувствовал искру потустороннего: тепло расползлось по животу, такое же, как от маминых поцелуев перед сном; такое же, как от улыбки базарного торговца в большом белом тюрбане, всегда вручающего безделушки за просто так и просящего передать здоровья матушке; такое же, как от заката, переворачивающего весь мир, — лучи отражались в море, и призрачная желтизна ползла по городу, возвращая Стамбул в царство джиннов, они, напевала мама, бродят по улицам в запретные для прогулок часы. Тогда он прижал к себе эту стопку книг — тяжелая — и, пока другие мальчишки не обращали на него внимания — было бы там настоящее сокровище, другое дело! — потащил в дом, открыл дверь боком, споткнулся, упал прямо перед хохочущей Эстер. Она помогла встать, потрепала по волосам, запричитала, обращаясь к маме — та, уставшая, бледная, спустилась на шум, — и предрекла, что он станет либо ученым, либо философом, иначе лопнет от любознательности. Мама вздохнула, улыбнулась, поцеловала его в щеку, забрала книги наверх, в их комнатушку, а он, Валентин, весь день бегал с маленькими поручениями — передать одно письмо и забрать другое, посторожить базарный прилавок и успокоить неугомонного верблюда — и мечтал ускорить время, увидеть волшебный закат — хорошо, небо было чистое, — и, очутившись в перевернутом мире, под шепот хитрых джиннов читать книги. Его учили читать по письмам, он схватывал быстрее остальных. И в ту ночь, когда мама заснула — дрожала, мерзла во сне, — в тусклом свете масляной лампы Валентин, листая страницы тайком, впервые увидел его: петуха, человека, змея. Полноту и единство.

Да, он всегда касается книг, как в первый раз. Слишком хорошо помнит, как рукописи горели.

Воспоминания не мешают Валентину. Покинув лавку старого Исфахняна, он идет, смежив веки; люди и здания вокруг — просто силуэты, его ведет запах. Мудрецы научили Валентина особому обонянию, натренировали, как породистую собаку, чуять волшебство, ощущать потустороннее с закрытыми глазами: так, когда приходилось выживать на улице, он не раз приносил им бутылки с джиннами, бесценные древние рукописи и осколки алхимической посуды. Добрые алчные мудрецы прятали все это в мешки и уносили во тьму — может, торговали с потусторонними силами?

Соглашаясь на простую сделку, Валентин понимал: он ничего не знает о колдовстве этого города, но обязательно почувствует его. И теперь он вправду чувствует — чувствует зачарованные картины, продлевающие молодость хозяевам, чувствует скверные слова, призванные разгневать море, если корабли недруга окажутся рядом, чувствует тихие молитвы, обращенные к богу единому, молчаливому, и богам старым, многоликим, давно немым, как он сам; чувствует алхимические ароматы — венчаются волшебные металлы, смердят зеленые львы — и идет по их следу, искрящемуся, как первый стамбульский снег, этот пепел, извечный пепел, падающий с небес.

Уже настроившись на ритм города, разгадав подсказки вод под его улицами, Валентин вдруг ощущает нечто иное. Не выразить словами: это свежесть, свобода, полет, легкость, манящая его, сбивающая с пути, Плерома, Полнота, радостная песнь эонов света; так ли звучит их ликование или это новая уловка омерзительного творца? Валентин хочет отвлечься, прикоснуться — он верит! — к самой мудрости, ради которой и прибыл в этот город: где еще обитать изгнанной из божественного сонма, оскорбленной собственным творением? Но Валентин слишком хорошо научился чтить договоры, вынес чересчур много уроков. Он впускает новую невыразимую мелодию в сердце, но идет пахнущей запретным знанием дорогой.

Нет улиц, есть только ощущения: он оставляет позади раскрасневшийся Меркурий, обходит зеленого льва — вонь наконец исчезает, — минует овна с тельцом и приближается к пасти свернувшегося змея; останавливается, приоткрывает глаза, делает глубокий вдох — да, ядовитый запах не обманывает. Валентин оглядывается. Куда привели его ноги? Но этот вопрос приходит в голову вторым, его опережает другой: что будет с книгой? Можно ли доверять влюбленным, пусть и рассудительным? Можно — нельзя, можно — нельзя: нет ответа, он ведь сам такой — влюбленный в истинное знание, желающий освободиться из телесной тюрьмы, сокрушить власть порочных планет и стихий, увидеть ликование света; это — высшее блаженство.

Так ли они с Валентино различны?

Табличка над дверью обещает ему лечебные мази и травы. Сколько таких он видел в Стамбуле? Валентин переступает порог. Не ошибся. Запаху больше нельзя доверять, слишком много здесь алхимического колдовства, оно жжется. Валентин открывает глаза. Хозяин смотрит непонимающе, почесывает бороду, отращенную на восточный манер.

— Чем я могу помочь иноземным гостям? — Он очерчивает руками фигуру Валентина, пальцем указывает на его одеяние. — Они ведь сами столь разборчивы в медицине. Или, может быть, вам что-то от глаз? Вы подозрительно щурились. Момент…

Хозяин гремит склянками. Валентин чиркает в тетради и, когда хозяин достает то, что, видимо, искал, показывает надпись.

— Я пришел к вам далеко не за лекарством.

— О, что же, боюсь, от немоты я помочь вам не смогу. — Хозяин пожимает плечами. Поправляет очки в тонкой оправе. — Хотя могу дать рекомендацию, и…

— Эта немота — не болезнь, а мой выбор. — Место на странице кончается, приходится перевернуть. — Но вы можете помочь мне в другом. Не лукавьте. Я чую всех змеев, овнов и зеленых львов издалека. Запах ваших мазей не переубедит меня.

Хозяин еще раз поправляет очки. Молчит. Наконец откашливается и, поглаживая бороду — смотрит уже не добродушно, со смесью презрения и испуга, — протягивает:

— Что вам от меня нужно? — Взгляд снова впивается в восточный наряд Валентина. — Полагаю, вы проделали столь долгий путь, надо понимать, из Стамбула, не ради одной алхимической мудрости. Молва несет, что ваши маги ночами летают над городом и плюются в мечети. Так ли это?

— У меня не было привычки следить за пожилыми мужами ночью. — Валентин пишет и улыбается. — Да и не появилось. А вы проницательны.

— Не проницательней вас, — фыркает хозяин. Встает, подходит к двери — Валентин внимательно следит за ним, всегда ждет подлости, удара в спину — и закрывает ее. — Так что же вам угодно? Говорите как есть. Раз уж пришли сюда намеренно.

— Вы читаете газеты?

— Положим, да.

— Значит, вы… — Валентин не успевает дописать. Карандаш соскакивает, когда хозяин заливается смехом.

— Газеты погубят наш с вами старый мир тайны и колдовства. — Он возвращается к склянкам. Все еще смеется, перебирает их, словно успокаивается, — пальцы худые, длинные, ловкие, в мозолях и ожогах. — Сколько уже слышал об этом! От всякого зеваки. Но никто не приходил именно ко мне. Вам что, нужен он? Философский эликсир? Вы так верите газетам?

— Я верю слухам. — Валентин снова улыбается. — В Стамбуле из них рождались дивные сказки. И дивные заклинания.

— Как с вами сложно, могли бы сделать исключение и заговорить со мной, раз пришли. — Хозяин перестает перебирать склянки. Машет рукой. — Но что уж там. И вы правда думаете, что, будь у меня философское сокровище, я отдал бы его вам просто так? Я живу в этом городе с детских лет! Я привык покупать все за деньги! И привык, что так делают другие. Но в этом случае…

Теперь уже громко смеется Валентин. Подходит ближе, берет одну из склянок, рассматривает. Хозяин хмурится. Наконец откашливается и сухо протягивает:

— Я вас рассмешил?

— Да, — появляется размашистая надпись. — Все же я поторопился: возможно, вы не так проницательны. Я же сказал вам, что верю просто слухам. А что это значит?

— Вы испытываете мое терпение. И не только потому, что от вас воняет тухлой свининой и рыбой. — Хозяин морщит нос, отмахивается от запаха. Валентин только улыбается. Хочет закрыть глаза, но боится потерять сознание от всех алхимических таинств, способных нахлынуть мгновенно. Ощущать их разом — все равно что тонуть в ртути. — Говорите, точнее, дьявол с вами, пишите — или убирайтесь!

И Валентин пишет. Хозяин перечитывает трижды. Миг молчит, поглаживая бороду, — и не сдерживает смеха.

— Ну что же, что же, что же, больше можете ничего не говорить. — Хозяин делает какие-то записи. — Да, прав я был: вы точно прибыли к нам из Стамбула, только тамошние хитрецы способны додуматься до такого. Знаете что? Приходите ко мне в карнавал[14]. Заодно насладитесь настоящим праздником, такого-то ваши летающие мудрецы не устраивают. Мое вам слово — в карнавал все будет готово. Если вы, конечно, прямо сейчас назначите цену.

Валентин передает карандаш хозяину — жест, не требующий пояснений. Цена записана. Оставляет Валентин и иную плату. Один стамбульский рецепт, полученный от учителей-мудрецов, — жидкую удачу.

Попрощавшись кивком, Валентин готов вновь прикрыть глаза, распахнуть дверь и пойти за пьянящей мелодией Плеромы, скрытой в сияющих водах, но тут он слышит окрик хозяина — грубый, словно приказ одного из архонтов, облеченная в звук зависть, породившая смерть и установившая правление над небом. Вместо скипетра — кнут незнания.

— Послушайте один совет, хитрый гость из Стамбула. Помойтесь. Так воняя, трудно иметь дело с честными людьми. — Хозяин хмыкает. — Это мы, алхимики и аптекари, честны обычно лишь наполовину.

Валентин и правда позабыл о бытовом — хотя рано еще отпускать телесное, не готова книга, а он не постиг сокровенного знания, ибо небесный свод все так же прочен, все так же обманывает голубизной, за которой — тьма его архонтов, бесконечный холод, где блуждает слепая София. Он смотрит на закат и все так же горящую Меркурием черепицу крыш. Так ли сгорает из века в век и ложная вера?

Спросив дорогу у первого встречного — тот подозрительно смотрит на надпись в тетради, — Валентин отправляется в баню. По пути его хватают за руку и предлагают попытать удачу в игре, которая, как его уверяют, особенно нравится приезжим. Валентин радуется удали и прыти мальчика, искушающего его, видит в нем юного себя и соглашается. Ему называют картинку — Дьявол — и просят засунуть руку в мешок, вытащить карточку с картинкой наугад. Дьявол ему и достается. Валентин смеется. Мальчишка в недоумении: то ли не хочет отдавать приз, заслуженные ночатоле[15], то ли гадает, как его смогли обхитрить. Чтобы приободрить его, Валентин спрашивает, какие еще картинки можно было вытащить. Ответ прозрачен: Солнце, Луну, Смерть, Землю; древняя мудрость давно стала народной забавой. Валентин берет ночатоле, кивает в знак благодарности и, отойдя на несколько шагов, съедает их — проголодался. Только сейчас понял насколько. Идет к бане с открытыми глазами — ее не найти по запаху невероятного, — но иногда прикрывает их; хочет почувствовать странности, которыми полнится Венеция, они здесь не похожи на стамбульские: помпезные, холеные, такими не жалко похвастаться гостям города, возвращающимся из года в год, чтобы услышать новые удивительные истории. Валентин чует гостиницы, где, как говорят хозяева, обитают монстры: француженка необъятных размеров, римский великан и морское чудище с головой тигра, туловищем рыбы и руками человека; город морочит голову, живет чудесами и образами, подзорная труба Аристотеля вращается, бликует, и Валентин еще раз понимает: он все правильно написал алхимику-аптекарю. Теперь он сам — часть этой игры с разноцветными карточками: всякие знамения предрешены, они — маски театрального представления, они — заказ коллекционеров и книготорговцев. Красивы, но бессмысленны.

Валентин платит сухонькому старику у входа в баню — тот смотрит лукаво, ухмыляется, хотя плата, как и для всех горожан, невелика — и, лишь почувствовав тепло пара внутри — пара, помнящего, быть может, римских богов, консулов, матрон и легионеров, — раздевается. Заворачивает тетрадь в одежды — на всякий случай, чтобы не украли, хотя кому придет в голову: закон бань суров для бедных и богатых, здесь все равны, все обнажены, всякий, кто украдет, посягнет на жизнь или здоровье, заплатит соразмерно — и опускается в горячую воду, придерживаясь руками за деревянный бортик огромной бочки. Наслаждается, расслабляется, но смутное беспокойство насекомыми ползет по спине. Он долго не может понять, что именно его тревожит, — просто смотрит сквозь морок пара, думает о книге, о Валентино, об эликсире, о любви и о воде: раньше боялся ее, хныкал, когда мама сажала в большой ржавый таз, ждавший в доме добродушной старухи Эстер, и, натерев голову, а потом и тело особыми маслами, растворами, мыла, напевая колыбельные, — лишь бы не плакал. Валентину казалось, что вода — нечто не от мира сего, хаос, который не успел стать порядком и вот-вот смоет его в черноту, где нет ничего: ни друзей-мальчишек, ни мамы, ни стамбульских закатов, ни смеха Эстер, смешанного с кашлем, ни его самого. Позже, поселившись у уличных мудрецов, он убедился, что детское сердце чуяло правду. Ливни и вовсе казались предвестниками конца: наверное, господь, думал маленький Валентин — о нем, этом вездесущем господе, рассказывала мама, — решил смыть всех людей, как уже сделал когда-то; может, это он, Валентин, виноват, может, конец времен наступит из-за его шалости? Но он боролся — сперва перестал плакать, потом начал выбираться на улицу в дождь, после мальчишки научили его нырять: первый раз чуть не захлебнулся, все вокруг смеялись, а он скалил зубы от обиды, но вскоре научился сам смеяться над собой.

Теперь вода венецианской бани, будто алхимическое варево, исцеляет его.

Но что-то не так. Вода подсказывает, Валентин вздрагивает от малейшего ее колебания. Кто-то опускается в нее рядом. Что странного для бани? Ведь… ведь здесь нет никого. За белой пленкой пара пустота: ни слуг, ни других мужчин. Только он и незнакомец. Валентин закрывает глаза. Пусть незнакомец думает: уснул, не желает говорить, измучился. Но незнакомец все же произносит:

— Не притворяйтесь, я ведь все прекрасно понимаю. И не пугайтесь — здесь правда никого нет, я очень хорошо попросил. А заплатил еще лучше. Считайте, у богатых свои причуды.

Валентин открывает глаза. Незнакомец улыбается ему — хищно, как бог, встретивший потерпевшего кораблекрушение героя в своих морских владениях, — и разминает ладони: он не снял перстней, и из всего множества один, особенно большой, загадочно-зеленый, привлекает внимание сильнее остальных.

— Я же говорю, — хмыкает незнакомец. — У богатых свои причуды. И в этом — тоже. Поверьте, этот перстень… многим упростил жизнь. Красивый цвет, не находите?

Валентин изучает незнакомца дальше. Не слишком поджарый, как и многие аристократы, зато высокий, на голову выше Валентина, — понятно, даже когда он по грудь опустился в воду. На груди — заметив, Валентин сглатывает — татуировка, невозможная, неправильная, до боли знакомая: змея со львиной головой, над ней — месяц и солнце.

— Я уж думал, вы не заметите. — Снова хищная ухмылка на лице. Бог искушает разочарованного героя, предлагает ему прекрасных своих дочерей, пиршество, полцарства в придачу — когда уже попросит об услуге? — Правду, значит, о вас говорят. Игнацио дель Иалд, приятно встретиться.

Валентин молчит. Кивает. Все встает на свои места. Отчасти.

— Ах да! Дважды правду говорят о вас. — Дель Иалд наконец опускает ладони в воду. Прикрывает глаза. Продолжает: — Раз вы так охотно молчите, не буду заставлять нарушать обеты. Но и вы простите меня, что говорю, закрыв глаза, — я пришел по делу, но тоже хочу расслабиться. Баня как карнавал. Богатый наконец может ощутить себя бедным. А бедный — посмотреть на богатого, беспечно сидящего рядом, практически бок о бок.

Он окунается глубже. Татуировка скрывается под водой — видна только шея.

— И не подумайте, что это я про вас. Вы очень даже богаты, если верить слухам, — богаты знанием. А жалки те, кто не прислушиваются к слухам: не получают возможности… поговорить с колдуном с глазу на глаз. Я ведь все понимаю… да, как неудобно все же не знать имени собеседника. Вашего имени. Ну ничего, мне говорили, что вас могут звать… Валентин? — Дель Иалд открывает глаза. Поворачивает голову, вновь ухмыляется. Валентин кивает. — Прелестно. Мне нравится наш немой диалог! Я все понимаю, Валентин. Вы ведь узнали это изображение. Да, так непривычно видеть у нас, венецианских аристократов, татуировки! Но повторюсь в третий раз: у богатых свои причуды… просто мои относятся к несколько иной сфере.

Валентин закрывает глаза — убеждается в сказанных ему словах. Видит, как нечто вьется над дель Иалдом — словно вихрь ночных мух вырвался из гниющей сердцевины космоса, сотворенного непокорным отпрыском Софии: там протухли звезды, там разложились планеты, а ткань мира больше не держат неумелые швы проклятого творца.

— Но я, как вы поняли, пришел не просто так. — Дель Иалд снова закрывает глаза. — Больше всего в жизни я ценю три вещи: искусство, колдовство и свою дорогую Софи. Одно связано с другим и третьим: ваш юный приятель, например, сегодня об этом узнает. — Дель Иалд смеется. Вот он, смех плотоядного божества, расставившего сети и почуявшего, как смертные попались в них: сперва один, вскоре — второй. — Да, не удивляйтесь, хотя я чувствую, что вы и не удивляетесь, мне рассказали о многом. Мои слуги стары, но у них много глаз и ушей: как у детей Геи, столь отвратительных, но столь… очаровательных. И снова эта грань между колдовством и искусством, чувствуете?

Он на миг замолкает. Тяжело вздыхает. Приподнимается — вновь видна татуировка, обжигающая взгляд Валентина, — и открывает глаза. Разминает руки — в приглушенном свете бани перстни мерцают потусторонним.

— Говорят, вы привезли кое-что в этот город. Говорят, это кое-что — сокровище для всех, кто ценит знание. — Снова пауза. Подбирает нужные слова или просто выжидает? — Передайте это мне, Валентин. Я честный человек, заплачу достойную цену. Устрою вам роскошный прием — не хуже, чем для иных послов: моя посуда — хрусталь из застывшей воды, мои угощения — мед поэзии, пролившийся на дно морское и ставший жемчугом. Это будет встреча колдунов Востока и Запада. Встреча, по всем меркам невозможная. Встреча знания и искусства — только представьте, как зацветут розы на картинах, надели ты, художник, сами краски знанием!..

Пауза. Смакует сказанное.

— Просто передайте мне, что знаете. Что привезли с собой. Я, право, не знаю, что это, — не буду лукавить. И без того слишком лукав.

Дель Иалд постепенно вылезает из воды. Голос звучит глуше — очевидно, он обтирается, собирается. Валентин не смотрит, только слушает.

— Подумайте, Валентин. Мы — взрослые люди. Мы — колдуны. Меня, по крайней мере, таковым называют. Может, вполне справедливо… Подумайте и обязательно приходите ко мне — бог убежден, что управляет роком. — А что до юного Валентино ди Комето… да, в любовных ласках он, видимо, весьма искусен. Жаль, так молод. Я не желаю ему зла, Валентин. Я желаю ему знания — знания о том, что жизнь бывает жестока, несправедлива… и нужно с этим как-то справляться. А еще желаю добра своей дочери.

Пауза. В последний раз голос его звучит совсем издалека.

— Думайте, Валентин, думайте. Когда надумаете — знаете, где меня найти. Ваш юный друг расскажет. О, он обязательно расскажет.

Когда шаги дель Иалда стихают, Валентин снова прикрывает глаза, расслабляется — чувствует, как вода не до конца излечила его; где-то здесь должно быть мыло.

Все же хаос, преследовавший в детстве, настиг его в лице этого человека, Игнацио дель Иалда. Но что хуже, проклятый, завистливый демиург настиг Венецию: сомкнул свои удушающие объятия, воздвигнул свой умозрительный храм и не дает странникам обрести вечный приют — ни в жизни, ни после смерти.

Жизнь — в движении, движение — одно из ее первоначал. Так мы решили с моим старым Исфахняном после долгих уроков античной великой мудрости, смешанной с великой же хитростью, заменявшей и религию, и науку, хитромудрости, которая должна была ухватить — хоть на миг! — ускользающую суть космоса. Первоначало, говорил мне старый Исфахнян, рассказывая о Фалесе и Демокрите, о Гераклите и Анаксимене, есть то, что породило мир и погубит его, привело в движение и продолжает двигать по сей день; этим, добавлял он, для него всегда была любовь. Любовь, придающая смысл движению, которое мы ищем с древних дней: сначала созерцали статичные объекты, пытаясь постигнуть их потаенную суть, а после наблюдали за Ахиллесом и черепахой. Теперь же — да простят меня поэты и художники, что отбираю их хлеб! — мы подмешиваем движение в слова и краски, создаем динамику изображения и текста: все ради того, чтобы запечатлеть, как говорят с театральных подмостков, все чудеса чудес.

Старый Исфахнян, не изменяя себя, задавал мне и этот вопрос: что такое чудо? Тогда я бормотал нечто невнятное. Потом, встретив мою Софи, — как причудлив мир, как невозможно вместить все совпадения в строгие линии формул, зафиксировать в учебнике мудрости, нанести на карту, отметив влияние океанских течений на случайности и судьбоносные встречи, — понял единственный правильный ответ. Чудо — это первоначало. Первоначало — это любовь. Сложить два и два не составляло труда. Да только я, кажется, давно перестал складывать — сперва забросил свой трактат, потом прекратил и эксперименты: перестал ловить свет в зеркальные лабиринты, которые собрал еще вместе с отцом, больше не пользовался черным ящиком с единственным отверстием, не пытался начертить циркулем солнечный ореол и указать траекторию рассветов и закатов.

И, второй раз вырвавшись из безвременья безликого Мануцо, я жду этого чуда. Жду любви, уже расплатившись с гондольером, в условленном месте, прислонившись к сырой холодной стене: будь я поэтом, она бы шептала мне истории о минувшем; но сырость ее говорит мне только о погоде и навевает воспоминания о поцелуях и обещаниях, которые мы давали, совсем позабыв, что не сможем сдержать. Есть силы выше нас. Не физика, не математика, не воля рока — отец Софи.

Как забавна жизнь! Сморенный ожиданием, я вспоминаю наши ранние встречи, похожие на разговоры немого и глухого: впервые я увидел ее в роскошном домашнем платье с узорами, в блеске люстр и бесконечных голубых бокалов дома дель Иалда, когда пришел не как любовник — тайно, под покровом ночи, а как учитель — при свете дня, со строгим лицом и сомкнутыми губами. Старый Исфахнян настоял — даже моей любви он стал отцом! — сказав, что через третьи руки ему передавали слова дель Иалда: его дочь захотела выучиться философским и физическим наукам, а он, любящий родитель — как странно звучит! — не возражал, напротив, обрадовался, решил найти лучшего наставника. Но старый Исфахнян только улыбался и говорил, что слишком стар, зато хвастался своим способным учеником — двум молодым понять друг друга будет проще; эти слова подхватывали, передавали обратно, вновь через третьи руки. Так я и стал ее, Софи, учителем. В первое время мы общались мало и строго, как положено; она раздражала меня гордым желанием быть правой во всем, побеждать в любом споре, не имея представления ни о базовых правилах механики, ни о движении планет, ни о мудрости первоначал. Я сам не замечал, как очаровываюсь этой дерзостью. Просил ее не перебивать меня, а она надувалась, шептала, что, будь чуть глупее, нажаловалась бы отцу, но сама справится с моей — подумать только! — заносчивостью и упрямством. Нас поставили друг перед другом, как два зеркала, — и обоих пугали собственные отражения. Так я и ходил к ней месяц, привыкал к дому, знакомился со слугами — все старые, числом восемь, не считая милой Франсуазы, — но почти не заставал дель Иалда. Тот лишь изредка, мрачный, как и всегда, кивал мне при встрече и либо покидал особняк, либо скрывался в покоях; только сейчас, после случайной встречи на улице, меня волнует, что делал он все долгое время наших уроков: колдовал ли, как о нем говорят, читал ли мрачные книги запретных заклятий?

С каждым днем мне казалось, что взгляд Софи меняется: из стального, режущего холодом, он превращался в обволакивающий, сбивающий с мысли… Теперь она смотрела мимо книг — прямиком на меня. Однажды урок прошел у меня дома — о, тогда словно оказались попраны все законы мироздания! Дель Иалд одобрил затею, согласившись с моим доводом — доводом еще учителя, не любовника! — касательно редких книг и карт, коими полнилась библиотека отца и матушки. «Да, — сказал он, — в нашей семье никто не любил точных наук, моя библиотека будет бесполезна». Софи пришла ровно ко времени, в одном из чудесных платьев — она следила за модами, но не позволяла им взять власть над собой, никаких бесчисленных лент, только блестящие зеленоватые узоры на голубизне ткани, море, вышедшее из берегов. В тот роковой день это море меня захлестнуло. Мы долго молчали: сначала я доставал нужные книги, а Софи оглядывала дом; потом мы смотрели друг на друга, никак не начиная урок; и только после я прильнул к ее губам, прижал к книжному шкафу — или она была первой? Как предают воспоминания, так жаль, что не изучена до конца их природа! — и приобнял одной рукой, второй залезая под платье. Я помню эту легкость, радость, свободу и помню ее слова, когда мы наконец успокоились: «Вот вы и сдались». «Вы рады?» — улыбнулся тогда я. «Да, — ответила она. — Но только потому, что вы сдались первым».

С тех пор уроки наши опять проходили в доме дель Иалда, но были уже уроками любви: лишь заслышав чужие шаги, мы замирали и готовились разомкнуть объятия; долго смеялись, когда шаги стихали — оказывались лишь суетным топотом одного из слуг. Милая Франсуаза, служанка Софи, кажется, обо всем догадывалась и лукаво улыбалась, изредка встречая меня на лестничных пролетах особняка, а старый коршун — тот, что явился ко мне со свадебным списком, — стал хмуриться сильнее обычного: словно почувствовал запах нашей любви, эту алхимическую гарь, показавшуюся ему отвратительной. Когда-то, за очередным спором, ведущим к новому уроку — говорили тогда о природе времени и его непостижимости, — я рассказал все старому Исфахняну; тот только захлопал в ладоши, рассмеялся и сказал после небольшой паузы: «Я рад, Валентино. Хотел занять тебя, чтобы ты не утонул в пучине горя, — думал, займу одним, а занял другим. Тем лучше».

Мой мудрый старый Исфахнян, как он был прав! Я ведь и сам чувствовал, но боялся признаться. За две недели до первой встречи с Софи, увидев родителей мертвыми в их постели — объятий они, вечные поэты, так и не разомкнули, — готов был утопиться в лагуне, ведь никакая наука не лечит от горя, не освобождает от душевных мук, не воскрешает мертвецов. Но меня забрало другое море — глубина взгляда и многообразие платьев всех оттенков синего.

В мыслях время — о, непостижимое! — летит незаметно, и я, замерзший, наконец замечаю гондолу с моим светом, моим знанием, моим чудом, моей отрадой, моей Софи! Она накинула плащ с капюшоном. Вот она расплачивается с гондольером, не задающим лишних вопросов, — все они привыкли быть немыми посредниками тайных сделок и свиданий! — вот идет ко мне, а я, обрадованный, хочу поскорее заключить ее в объятия, снять капюшон, посмотреть в глаза и поцеловать!.. Но капюшон она снимает сама.

Меня словно сдувает потоком ледяного ветра — бешеного, подобно тому, о каком рассказывают мореплаватели; ветра с характером, с душой, ветра античных времен.

Ее глаза… что с ними стало? Они не очаровывают. Страшат. Или лукавит свет?

— Софи, Софи, Софи. — Я хочу повторять ее имя бесконечно, но не решаюсь поцеловать: пугают сдержанные, холодные движения. Даже прядь золотистых волос она поправляет как-то… неправильно. — Как я рад, что ты смогла прийти, что сбежала от отца…

— Он и не держит меня в плену, — в ее голосе я слышу нотки… чего? Усталости или… равнодушия?

Я не выдерживаю. Наконец целую ее, но… не встречаю взаимности. Почему? Чем я задел ее? Словами об отце?

— Прости, Софи, — тут же шепчу. — Я не хотел обидеть тебя, просто мне казалось… неважно! Тот вечер, эта свадьба, все происходящее, я… Софи, почему ты не говорила мне? Почему не сказала, что отец нашел жениха, нет, сотворил его колдовством, как поведала мне Франсуаза…

— У нее язык без костей, — отмахивается Софи. Стараюсь не слышать замечания.

— Не подумай, я не сержусь на тебя, потому что люблю больше науки, но ты ведь знала заранее. Может, с первого дня нашего знакомства. Почему не говорила? Просто хочу понять. И… — Не могу выговорить с первого раза. Начинаю, сбиваюсь. Набираю воздух, зажмуриваюсь и наконец произношу: — Может, ты хочешь этой свадьбы?

Она молчит. Смотри будто сквозь меня. Что с ней такое? Отравила ли ее ртуть наших сердец, однажды, похоже, подмененных дель Иалдом, — раз теперь они бьются не в едином ритме?

— Раз ты молчишь, хочу верить, что все еще любишь меня. Что выбираешь остаться со мной. И… я все придумал, Софи! Просто выслушай меня. Я знаю, что нам делать. Как нам сбежать. Как нам…

— А нужно ли нам это? — Она хватает меня за руку, но тут же отпускает. Будто кто-то шепнул ей на ухо: нет. — Валентино, может, отец все делает правильно? Может, мы запутались в иллюзиях, что создают так любимые тобой призмы и зеркала, — вот ты и создал одну из таких? Может…

Она молчит. Собирается с мыслью? Не знает, что сказать? Я пользуюсь паузой и всматриваюсь в ее мутные, как болотная вода, глаза. Их мир лишен небесного света.

— Может, я и не люблю тебя. А ты не любишь меня, — она не задает вопросы, утверждает. Что случилось с ней?! Почему в этом священном, как древние капища, месте, где сказано столь много слов, подарено столь много поцелуев, она каждой фразой рушит отлаженные системы мира? Моего мира. — Ты же понимаешь, Валентино. От брака в нашем городе не сбежать. Но брак с тобой? Я не могу пойти на такое. Не могла никогда. Вот и не говорила о женихе. К чему было рушить минутное счастье?

— Софи, милая, ты… — Я кладу ладонь ей на щеку. Миг она наслаждается — чувствую — моим прикосновением. Потом резко отстраняется. — Я бы поверил тебе, скажи ты это вчера или в любую другую нашу встречу. Но теперь я вижу… Нет, это не твои слова! Софи, я все придумал, я знаю, что нам делать… я говорил с…

— Ты бредишь, — только и отвечает она, ею снова движет поток ледяного ветра. Я теряю дар речи. Ждал чего угодно — даже того, что она не придет! — но не этого.

— Софи, нет, я…

— Прости, Валентино. — Теперь она кладет руку — слишком холодную! — на мою щеку, но тут же убирает. — Я просто знаю: не люблю тебя. Это не любовь. Это… так. Игры. Эксперименты, подобные тем, что ставят ученые вроде тебя. Оставь все как оно есть. И будь что будет. Если ты любишь меня…

Еще одна пауза. Еще один поток призрачного ветра.

— То просто отпусти. — Она разворачивается и уходит к гондольеру; я даже не заметил, что он остался ждать. Кажется, слышу эхо шепота: «Прости, прости, прости, прости…» Или придумываю? Не бросаюсь ей вслед — молча смотрю, как моя милая Софи накидывает капюшон, пряча мутные глаза и холодное лицо. Гондола уплывает.

Прислоняюсь к стене: почему, почему не обладаю я даром поэта, почему камни, пропитавшиеся историями, не дают подсказок?! Сажусь на холодную землю: впервые за долгое время представляю не море ее, Софи, взгляда и платьев, а море настоящее, хищное, обрученное с Венецией, — и хочу утопиться. Нет! Прочь эти мысли. Я ученый, я поэт логики; я иду до конца, даже если все вокруг говорят, что планеты вращаются иначе, а источник света — пылающая колесница Гелиоса. Так много холода, такой мутный взгляд: несложно догадаться, что это он, колдун дель Иалд, виноват во всем! Смотрел ли он в глаза Софи часами, чтобы она, как картины под его взором, погрустнела и поддалась заклятию, читал ли страшные слова над ее постелью, пока она спала, или, того хуже, совершал ли варварские ритуалы — много ли в его доме осталось живых слуг, много ли художников ушло невредимыми, а не превратилось в коллекцию костяных фигурок? Конечно, это он! Но на любое колдовство найдется мера, равно как любую гипотезу можно опровергнуть, любую философскую теорию перевернуть с ног на голову: помогите нам, софисты, лукавые мудрецы древности, подскажите наделенные силой слова, способные победить этого страшного человека, превратившего мою свободолюбивую и дерзкую Софи, так охочую до поцелуев, в холодную марионетку — заколдованную принцессу из сказок моей матушки.

Но я не принц. И поцелуи здесь навряд ли помогут. Что же тогда…

Смотрю на корзину, все это время стоящую рядом. Тяну руку к листам, спрятанным под рыбой, но останавливаю себя. Нет. Я не могу. Не пойму. От этой ненапечатанной книги, от тайн, что она хранит, мне страшно.

Может, странник Валентин подскажет? Может, пропитанный восточной мудростью, он знает нужные слова-противоядие?

Может… а может, Софи просто истинная дочь своего отца и правда меня не любит? И не любила никогда? Не знаю ответов. Не хочу их знать. Правда ли она не желала рушить наше мимолетное счастье? И правда ли я после разговора с дель Иалдом думаю, как спасти нас двоих, а не только себя? Достаточно ли во мне любви: в действиях, в мыслях?

Домой иду словно сквозь время и пространство: где-то на горизонте поднимаются незнакомые города — фантазии путешественников, напитавшиеся последними лучами солнца и моим отчаянием; может, в одном из них живут великие ученые, философы, колдуны, способные помочь мне — хоть задаром, хоть за огромную плату? Выкидываю тухнущую рыбу из корзины — лучше куплю новую, хотя стоит придумать нечто другое; Венеция — королева любопытства, но она не требует снести голову с плеч за чужие тайны.

Вернувшись домой, тут же кидаюсь к книжным шкафам, хватаю пыльные тома, которых много лет не касался. Даже отец последние годы жизни обходил их стороной, а на мой вопрос, зачем держать их, отвечал: «Так, для коллекции». Жадно листаю эти трактаты о древнем колдовстве — как витиевато и причудливо они написаны! — и о природе Господа: можно ли сцедить его эссенцию в пробирку, можно ли его всепроникающий свет подчинить ловушке из призм, зеркальному лабиринту? Как хотелось бы! За чтением — ответов нет, я только больше путаюсь — меня и застает странник Валентин. Стучит в дверь, отвлекает. Я быстро встречаю его и, ничего не говоря, возвращаюсь к своему занятию. Чувствую его усталый взгляд затылком, а носом — совершенно новый запах чистоты, горячей воды, мыла. Не выдерживаю.

— Вы сходили в баню? — Жадно открываю новую книгу. Предыдущая бесполезна, как и другие до нее. — Правильно сделали. Нет, не подумайте, я не грублю — говорят, скоро о банях все позабудут. А вы успели.

Странник Валентин, конечно, молчит. Я даже не смотрю на него — слишком много непрочитанных книг на столе, слишком много… Он кладет тетрадь практически у моего носа. Не хочу видеть ее — зачем тратить время! — но читаю:

— «А вы решили забыться в книгах?»

Я смотрю на него. Шутит ли? Не похоже. Лицо спокойное. Только теперь замечаю пару шрамов и старых ожогов на щеках и под слегка опаленной бровью. Почему раньше не рассматривал его?

— Забыться! Ах, Валентин, если бы забыться. — Я отодвигаю книгу в сторону. Кладу голову на стол. Говорю прямо так, сидя, не меняя позы. — Валентин, скажите, раз вы так скоро взялись за поиски эликсира… скажите, я уверен, вы должны знать! Существует ли колдовство?

— Что-то случилось? — его карандашные слова в тетради сухи, как и всегда.

— В том-то и беда, — вздыхаю. — Чтобы узнать это, мне нужен ответ на этот вопрос.

— Существует, Валентино, — тут же пишет он. — Вопрос в том, какого рода. Вопрос в том, кто его творит. Но существует. Отец вашей возлюбленной — прямое тому подтверждение.

— Я знал! — Я, сам того не осознавая, вскакиваю. — Я знал, что это его слова, а не ее!

— Что-то случилось? — Странник Валентин возвращается к уже исписанной странице.

— Да, случилось, случилось! Он… но нет, сперва скажите, Валентин… — Я вновь сажусь. Стараюсь выровнять дыхание. Получается с трудом. — Вам удалось разузнать что-то об эликсире?..

— Дождитесь карнавала, тогда все будет. — Странник Валентин берет книгу со стола, изучает. После небольшой паузы делает новую запись. — А вам удалось договориться?..

Он указывает рукой в сторону корзины. Я вздыхаю. И почему мне так не повезло!

— Увы, нет. Но не волнуйтесь, я помню о нашем уговоре — завтра обойду оставшиеся два адреса, может, там типографщики будут чуть сговорчивее… Ах, Валентин! — Я приподнимаюсь. — Я бы сейчас отдал все, чтобы изменить условия нашей сделки: чтобы вместо проклятого эликсира, этой ловушки дель Иалда, вы помогли мне добыть волшебные слова, способные расколдовать мою Софи… Он зачаровал ее! Убил в ней любовь и радость! Он… Впрочем, Валентин, можете не верить мне. Правильно сделаете. Возможно, я слишком пылок для ученого. Извините. Уговор есть уговор.

Сам удивляюсь себе — почему так верю, что этот незнакомец, прибывший с залитого таинственным солнцем Востока, поможет мне во второй раз? Какой ему прок?

Больше удивляюсь только его новой записи:

— Я верю вам, Валентино. Отец вашей возлюбленной — страшный человек. И коварный волшебник: он знает магию людских и колдовских слов. — Дав мне дочитать, странник Валентин захлопывает тетрадь.

— И все же откуда вы знаете? Почему так уверены? — Я смотрю на него недоумевая.

Он только хитро улыбается, мотает головой, давая понять: «Не сейчас», и уходит в уголок, что я выделил ему в день нашей первой встречи.

— Так вы поможете мне?! — кричу, не поворачиваясь.

Конечно, он не отвечает. Тогда я вновь пропадаю в книгах, но толку от них нет, и с каждой прочитанной страницей мысли путаются — свет, Господь, колдовство, незнакомые города, великие чародеи и ученые, — глаза слипаются, и я не замечаю, как проваливаюсь в сон прямо в свете масляной лампы; кажется, будто кто-то — странник Валентин? — кладет руку мне на голову, как клала в детстве матушка, поглаживая и нашептывая слова утешения, когда мне мнилось, что весь мир против меня. Или все это я придумываю?

Все это… я… придумываю…

Он засыпает всего на мгновение, но оно обращается вечностью, объятой пламенем: почему стихии преследуют его всю жизнь, о чем хотят рассказать, от чего — предостеречь? И вот уже страшный пожар пожирает дом Эстер — пожар, вызванный гневом пьяных правоверных, пожар, не различающий христиан и мусульман, турок и евреев, пожар, одинаково голодный до деревянных досок и плоти. В этом огне, разозленном хохотом учинивших его, сгорает детство Валентина, его прошлое, его семья, а он не находит в себе сил кинуться туда, в дым, помочь, кому сможет; что-то глубоко внутри шепчет ему: бесполезно, не губи себя, ты должен остаться, ты должен поведать всем о черном боге, допустившем это, о боге, недостойном ни одного имени, о боге завистливом, злом и смеющемся, прямо как эти бородатые тени джиннов. Отнюдь, понял он, повзрослев, не джиннов, людей — только им есть дело до чужой боли.

Валентин просыпается. Дышит тяжело. Протирает глаза. Исцеленное водой тело болит — это усталость. В голове не стихают крики из сна, им вторят рассыпающиеся на невнятные звуки слова дель Иалда, пустившего погань в разум Валентина, отравившего улицы Венеции. Валентину дали время подумать. Но стоит ли думать? Привезенные им страницы должны освободить саму мудрость, стать тем же светом знания, коим стал отдавший себя кресту Христос: нет первородного греха, нечего было искуплять, но есть первородное незнание, и ключ к его разрушению — луч гностического света, несущийся сквозь мрак архонтов. Что, если дель Иалд сам не ведает, о чем говорит, и смысл изображения на груди для него столь же туманен, сколь картинки на уличных карточках — от Солнца до Дьявола — для мальчишек, устраивающих игры. Но слова Валентино…

Валентин приподнимается — лежит на большой кровати, некогда брачном ложе родителей бедного Валентино, — и делает несколько аккуратных шагов. Так он и думал: Валентино спит прямо за столом, масляная лампа не погашена. Он постанывает во сне. Что сотворил дель Иалд с его возлюбленной? Валентин догадывается, но, чтобы помочь — стоит ли помогать? — должен знать наверняка. Он закрывает глаза и вспоминает уличных колдунов-мудрецов, приютивших его после пожара: они дали ему дом, дали пищу, дали великое знание, а взамен попросили всего ничего — помогать с маленькими поручениями, бегать по Стамбулу, заглядывая то к богатым, то к бедным, и приносить — не красть, нет! — разные вещицы: то письма, то особые предметы, как говорили они, полные воспоминаний. Их было трое. Все — старые, в халатах разных цветов; один, длиннобородый, носил роскошный пурпурный тюрбан; другой, с бородой поменьше, брил голову наголо; третий, без бороды, отпустил длинные седые волосы. Говорили они словно бы в унисон и вечерами, когда пили чай со сладостями — пусть и слыли уличными колдунами, всегда жили в достатке, слава об их чудесах летела по городу, а они брали соразмерную плату, — рассказывали Валентину о многих верованиях мира, об античных философах, восточных мистиках и изгнанниках, уверовавших, что творец есть зло. О вере, в отличие от иных стариков, три мудреца всегда говорили спокойно, словно выбирали, какой новый халат примерить на базаре и купить; вера, добавляли они, — все равно что такой халат: та же ткань, те же нитки, но узоры другие, мода меняется. Из книг, что они давали Валентину — порой страницы затертые, рукописные, порой роскошные, с иллюстрациями, имя которым «красный», — он узнал и о великой мудрости, и о Полноте, выраженной человеком, змеями, петухом и числом 365, и о завистливом творце с его плеядой архонтов, и о душе, от природы девственной, но оказавшейся в руках сотен разбойников, осквернивших ее — кто силой, кто убеждением.

Три мудреца же и научили Валентина видеть чужие сны. «Достаточно, — тянули они, подхватывая друг за другом, — положить руку спящему на голову, произнести, хоть про себя, хоть вслух, несколько слов, узреть дорогу сна — прямую и ровную или ухабистую и извилистую — и позволить себе шагать по ней без оглядки, ведь тот, кто оборачивается, обречен на вечные сомнения, а вечные сомнения суть то же, что вечные страдания». Впервые Валентин смотрел на их, мудрецов, рожденных, как судачили, от трех матерей без участия мужчины, сны — даже снилось им одинаковое; все трое, подобно магу Симону, летали над Стамбулом. Искали ли чудеса, за которыми потом отправляли его наяву?

И Валентин кладет руку на голову Валентино, нащупывает его дорогу сна и отправляется по ней: думает, увидит разговор с Софи, ее заколдованные — что еще мог сделать дель Иалд? — глаза, но видит иное. Перед ним — как на ладони, словно он смотрит с бесконечных звезд, — старое рыбацкое поселение: и вот домики становятся ближе, вот уже шепчет голубая вода лагуны, а вот шепчут друг другу на ухо двое, смотрящие в небо; и Валентин видит все уже их глазами — от космических пределов снисходит к людям. Черноту летней ночи разрезает белоснежная комета — как знать, что она сулит; тогда двое, мужчина и женщина с разросшимся животом, замолкают, только тяжело дышат, наблюдая за потусторонним светом: какой смысл вкладывают они в него, о чем думают? Это Валентино неведомо — он, вновь став небом, только видит, как двое обнимаются, как срывается с их уст «ди Комето», хоть слова обманчивы, непостоянны, и как вскоре — время сновидений суть бескрайний, своенравный океан — рождается малыш, бледный, как сияние кометы; и мальчик становится мужчиной, у него рождается сын, а у его сына — дочка и сын, и так продолжается до тех пор, пока Валентин не видит со своей недостижимой высоты маленького Валентино на руках отца, а после — смотря глазами уже самого Валентино — не пугается холодных глаз очаровательной Софии, ее неправильных движений, ее холодной и бледной, как все тот же потусторонний свет кометы, кожи.

Валентин убирает руку и, убедившись, что не потревожил Валентино, возвращается на кровать. Думает, думает, думает — но усталость берет свое. Засыпает — и тоже видит холодный свет кометы.

Просыпается раньше Валентино: октябрьское солнце ласковое, мягкое. Тихо собирается — из ценностей только тетрадь — и, гонимый тяжелыми мыслями, как парусник буйными ветрами, уходит. Валентин прибыл в город странников не ради помощи печальным возлюбленным, а ради света знания; ради данных когда-то самому себе обещаний: пусть в каждом городе мира окажется хоть по одной печатной книге его мудрости, пусть она пойдет по рукам всех умеющих читать и разожжет искры света, способные победить невежество, оплавить прутья мирской тюрьмы. Но… почему внутри так тепло от осознания, что здесь он кому-то нужен — пусть и ради сделки, всего на время? Нет. Не отвлекаться. Валентин вновь прикрывает глаза: в этот раз доверяется колдовскому запаху гармонии, что казалась недостижима день назад, — там, он знает, проще будет поговорить с собой, проще понять, кому довериться: себе, Валентину, или дель Иалду — может, судьба не просто так свела его с этим не знающим сути древних символов человеком, мнящим себя колдуном? Или колдуном настоящим?

Улицы сливаются в шорохи воды и утренние крики гондольеров, торговцев, случайных прохожих; Венеция — шум, бессмысленный, бутафорский, создающий иллюзию жизни и движения, иллюзию дома, набитого далекими, не терпящими друг друга родственниками, хотя каждый из них — не более чем странник своей жизни, прикрывающийся маской благополучия. Так Валентин, минуя мостики через каналы, добирается до источника гармонии, наконец открывает глаза и чуть не плачет от вида Санта-Мария делла Салюте — купол-бутон будто окружен потусторонним светом, нисходящим из Полноты: не искаженным, наполненным смыслами и обещаниями. Как можно войти внутрь, осквернить чистоту своим присутствием? Валентин не знает. Сомневается. Наконец решается. Входит, полуприкрыв глаза, — и мелодия всех ждущих в Полноте накрывает с головой. Двести тысяч свай держат этот храмовый цветок на воде, и оттого песня девы в короне из звезд и с полумесяцем у ног еще громче — подпитывается не только высотой, но и глубиной, — и восемь столпов купола усиливают этот полет от земли к небесам, к знанию; туда обязана устремиться всякая запертая в клетке плоти душа: Валентин больше не закрывает глаза, наслаждается игрой света и цвета — все здесь призвано ослепить, поразить, приблизить к столкновению с мудростью, по ложному представлению названной другим именем. Смотря на восемь статуй заплутавших пророков — Осии и Иеремии, Даниила и Варуха, Исайи и Симеона, Давида и Иезекииля, — Валентин все же слушает их благостную молитвенную песнь, высеченную в камне: «Да не оставит и исцелит нас моя надежда в день испытаний обрати о господь свой слух и взор из святого чертога своего господь ожидает ниспослать милость на нас мои глаза узрели спасение я дарую тебе славу в великом храме следуйте моим заповедям»[16].

Мысли здесь чище. Валентин вновь задумывается: так ли манит его предложение дель Иалда, так ли он уверен, что этот колдун, как о нем говорят, несведущ в древних знаках и просто решил поиграть с судьбой — ведь у богатых, как он объяснял, свои причуды? Три старых мудреца-учителя — до того, как каждому из них выкололи глаза, — сказали бы, что нельзя иметь дела с теми, кто взаправду называет себя колдунами, особенно здесь, на Западе, забывшем мудрость поколений. Но где его учителя теперь? От них остались истерзанные тела, прах и кости. Но Валентин возвращается к ним: что бы они, сидя на подушках, подаренных счастливым богатеем, чье давнее желание наконец оказалось исполнено взмахом их рук, в унисон сказали о Валентино? Они бы сказали — Валентин будто слышит их голоса, так целительно это место, — что любовь — величайшая благодать, что она ведет к истинному знанию, ведь сперва это любовь губ к губам, потом — любовь к мудрости, и только после — любовь к истине; под действием любви мы из гусеницы превращаемся в кокон и только потом бабочкой вспархиваем к Полноте. Они бы сказали, что он, Валентин, больше всего алчет не только знания, но и… даже от мыслей об этом слове больно — семьи; и теперь, кажется, обретает если не ее, то что-то наподобие — как мудрецы добывали еврейский мед, когда кончались изысканные сладости, подарки дворцовых повелителей судеб.

Хочет ли Валентин верить этим мыслям? Хочет. И пытается. Они вокруг него и, кажется, внутри. Но что, если только кажется? Что, если путь к истине и свету знания давно можно купить — неважно, у типографщика или дель Иалда?

Песнь гармонии Санта-Мария делла Салюте отзывается на эту мысль стоном. Или Валентин все придумывает?

Покинув Санта-Мария делла Салюте — расставаться не хочется, — он находит пожилого гондольера и пишет в тетрадке:

— До дома Игнацио дель Иалда.

Слова жгутся. Пока они плывут — улицы шумят пуще прежнего, город хочет красоваться еще, еще и еще, этот великолепный балаган обязаны видеть и слышать все, даже живущие далеко за морем, даже обитатели небес, — гондольер молчит, хмурится, наконец, не поворачиваясь к Валентину, говорит, будто общаясь с самим собой и против правил предостерегая незваного гостя — там, за рекой, царство владыки Аида, поверни назад, не рискуй.

— Вижу, вы недавно в нашем городе. По одежде вижу. — Пауза, плеск воды. — Будьте аккуратнее с дель Иалдом. С ним… говорят, шутки плохи.

— Я слышал, что он колдун. Вы верите в колдовство? — пишет Валентин.

Гондольер косится в тетрадь, кивает.

— Я верю во многое. Почему бы не верить? Но колдун не колдун — он человек богатый и, что хуже, умный. Знает, что делает. А там уж что нож в спину, что заклятие, что большие деньги — все одинаково. Одинаково опасно, конечно. — Гондольер сплевывает в воду, причмокивает. — Но, думаю, он вас ждет. Приглашал. Раз вы так уверены. Тогда будьте осторожнее вдвойне. — Новая пауза кажется слишком долгой. — Или спишите все это на мое стариковское бурчание. Не знаю, почему-то захотелось вам сказать. Вы выглядите очень уставшим — и не от долгой дороги. От жизни.

Гондольер улыбается. Потом и вовсе смеется:

— Очень вас понимаю, очень. И это в ваши-то годы…

Он замолкает до конца пути.

Трехэтажный особняк дель Иалда — такой же, как другие дома, нет в нем ничего дьявольского и отпугивающего: столь же ненадежно стоит он на воде, морочит голову смесью стилей и эпох — арабские арки над окнами переплелись со строгостью белых античных колонн, а черепичная крыша горит Меркурием, как остальные в городе. Только закрыв глаза, Валентин чувствует его — запах колдовства, сквозняк из иных миров, пахнущий болотной водой и тухлыми цветами. Валентин расплачивается с гондольером — тот кивает, поджимает губы, очевидно не решаясь сказать что-то еще, — и отправляется дальше. Стараясь не закрывать больше глаз, чтобы не видеть правды — сейчас в ней нет смысла, — Валентин стучит в резные двери. Открывает слуга, напоминающий старую птицу с по-прежнему острым взглядом, изучает Валентина глазами, молчит — хмурится, ожидая, когда незнакомец заговорит первым.

— Я к синьору дель Иалду, — пишет Валентин в тетради.

— Глухие, немые, слепые, — вздыхает слуга. — С каких пор все стали думать, что здесь богадельня? Но вам везет. Синьор дель Иалд приказал встретить немого гостя в восточных одеждах без вопросов, принять в любое время дня и ночи и проводить к нему лично. И чем вы это заслужили?

В молчании Валентин следует за шаркающим слугой. Все внутри — океан, застывшая в миг его рождения вода: голубая плитка и голубое стекло, и даже пламя свечей в огромной люстре, кажется, порой вспыхивает синим; жилище бога, вышедшего из пучин, возлюбившего сушу, сделавшего ее своей любовницей, но не забывшего о законной жене. Они идут вверх, и старик шикает на прочих слуг: зачем мешаются, проходят рядом, кивают Валентину? Валентин же кивает в ответ и провожает их взглядом. Они поднимаются — но будто погружаются на самое дно, туда, где умирает даже свет. На лестнице чуть не сталкиваются с юношей, громко ругающимся, красным, видимо, от возмущения, не стесняющимся никого; в руках тот несет нечто похожее на холст; Валентин даже успевает разглядеть тусклые краски. Это колдовство дель Иалда или скупость художника?

— Хоть бы извинились! — кричит художник в лицо Валентину. Ради этого останавливается.

Валентин разводит руками. Достает тетрадку. Пишет:

— Простите.

— Притворяется немым! — вздыхает художник, краснеет еще больше. — Нет, не только нравы нашей Венеции мертвы — нравы всего мира, похоже, истлели, истлели, истлели!

Художник наконец быстро-быстро спускается по лестнице. Хлопают входные двери. Валентин со слугой поднимаются на второй этаж.

Пахнет невысохшей масляной краской. Валентин хорошо знает этот запах: старцы-мудрецы часто посылали его к художникам, ругающим манеру проклятого Запада и в то же время пытающимся повторить его; он подолгу ждал, пока они копошились, и вдыхал запах красок; после всегда кружилась голова. Валентин со слугой минуют комнаты, в каждую хочется взглянуть — неважно, закрыта дверь или открыта настежь, — вдруг там спрятана сокровенная тайна, отделяющая его, Валентина, от абсолютного знания; но то лишь морок божественных покоев. Он знает и не отвлекается.

Слуга доводит его до обеденной залы. Первое, что Валентин видит — бесконечная синева уже не привлекает внимание, — это губы дель Иалда, измазанные соусом, как кровью жертвы, очередного неудачного творения, очередного взбунтовавшегося ребенка; губы эти растягиваются в улыбке, способной обратить сердце в камень.

— Не ждал вас так быстро! — Дель Иалд берет помидор, откусывает. Сок течет по подбородку, пальцы испачканы. Неужели так играет? Наконец тянется за салфеткой, вытирает рот. — Очень, очень рад! Проходите, присаживайтесь, я же обещал вам, что вы сможете чувствовать себя как дома.

Дель Иалд взмахивает рукой, приглашает к столу. Валентин кивает, делает несколько шагов, слышит за спиной вздох старого слуги.

— И зачем только… — скрипит тот.

— Молчание, — прерывает дель Иалд, не прекращая вытирать уголки губ. Вот он, разгневанный собственными творениями на побегушках создатель. — Молчание — золото. Тебе ли этого не знать? Оставь нас. И никого не пускай. Никого, слышишь? Кроме… разве только Софи.

— Да, синьор. — Слуга слегка наклоняется, уходит, закрывает за собой двери.

— Ну что же, — дель Иалд тут же оживляется, добреет. Еще одна хищная улыбка. Станет ли Валентин следующей жертвой? Будет ли дель Иалд вытирать его кровь с губ? — Желаете что-нибудь? Может, вина? Простите, вы застали меня за едой: были неприятности, а когда дела не ладятся, я становлюсь ужасно голоден! Но я просил принимать вас в любое время, помните же, что вы желанный гость…

— Синьор дель Иалд, чего вы хотите? Скажите прямо, а не как тогда. — Валентин не желает тратить время на пустые разговоры. Пишет, смотрит дель Иалду прямо в глаза. Они слишком человеческие — или слишком хорошо замаскированы?

— Да, вы не только желанный гость, но и деловой человек. — Здесь, в его владениях, смех дель Иалда звучит громче, страшнее, настойчивее, словно отражается от бесконечной застывшей воды и усиливается, наполняется потусторонними отголосками. — И мне это нравится. Чего я желаю? Я говорил вам. Я желаю знания, силы, власти. Того, что вы, как говорят, привезли с собой. Но я совершенно не знаю — чего. Это меня будоражит, но в то же время… очень огорчает.

Пока дель Иалд вытирает руки, Валентин рассматривает его кольца и перстни — снова больше всего привлекает один, с зеленым камнем; это ли истинное око колдуна, коллекционера, надменного творца? Наконец записывает ответ в тетради.

— И что получу я, если раскроюсь вам? Если пообещаю… знание, о котором вы, возможно, не подозреваете? — Валентин кладет руку себе на грудь — на то место, где видел страшную татуировку дель Иалда.

— Вы нравитесь мне все больше и больше. — Дель Иалд подливает вина в бокал. — А чего вы хотите? Денег? Ответных знаний? Возможно, путешествий в далекие страны, где, как говорят, знанием можно напитаться от костей захороненных в горячем песке мудрецов?

— А если я скажу, что хочу… картину, которую вы нарисуете для меня? Очень особенную, мой портрет… — Сделав запись, Валентин улыбается. Внимательно следит за реакцией дель Иалда.

Глаза того на миг холодеют. Только на миг — и снова звучит смех.

— Картину? От меня? Ох, боюсь вас огорчить — я рисую, но не столь мастеровит… Да и портреты ныне живущих мне не особо даются: пройдитесь по моему дому, и увидите, что он полон колдовских садов, старых ученых и юных любовников, и всяких фантастических тварей, о которых грезили наши предки.

— Простите, мне вскружил голову запах невысохших красок.

— Мне он тоже кружит голову.

— Как и многим художникам, просящим встречи с вами?

— Как и многим художникам, чего бы вам ни наговорили. — Дель Иалд отпивает из бокала. — Так что вы вправду хотите? И что дадите мне взамен?

— Я, — рука его не дрожит, ответ записан в тетради быстро, — я хочу величайшего знания. Сможете ли вы мне его дать? И я хочу… хочу, чтобы вы расколдовали вашу дочь. Не спрашивайте, откуда знаю. Вот мои условия. И все тут.

— Ясно откуда. — На этот раз дель Иалд не смеется. Ухмыляется. Смыкает руки в замок. — И зачем вы только помогаете этому мальчишке? Он ведь совсем не понимает, куда лезет, а в любви… что толку в ней, когда это не любовь к знанию и искусству? Вы меня поймете. — Дель Иалд берет бокал с вином, но не пьет, просто крутит в руках. — Допустим, я расколдую мою Софи — что морочить вам голову и врать, будто я не околдовывал ее, будто не шептал тайные слова, купленные за большие деньги у мудрецов Востока и Запада? Этот ди Комето все равно должен организовать свадебный стол и еще пару мелочей. У нас с ним уговор. Он плохо справляется — да и, я уверен, не справится. Так что ничего не выйдет. Но, если хотите, пожалуйста! Допустим, мы договоримся на этом.

Дель Иалд наконец отпивает вина. Тишина в его присутствии непривычна.

— А что предложите мне вы? — Он ставит бокал на стол. — Скажите наконец, что за диковинку вы привезли с собой. Все сказанное в этих стенах не покидает их — если этого не захочет говоривший.

— Мы договорились, — пишет Валентин. Добавляет ниже, намеренно мельчит — хочет, чтобы дель Иалд вглядывался. — А что до знания, о котором все говорят… я напишу вам о нем. И оставлю здесь, на этом столе. Пообещайте, что прочитаете, когда я удалюсь. А удалюсь я скоро.

— Как вам угодно. — Дель Иалд пожимает плечами. — Какое странное место ваш Восток — стольких причуд там можно понабрать!

Валентин вырывает лист из тетради, начинает писать, но замирает. Распахивается дверь, и холодный голос окликает:

— Отец?

Софи останавливается на пороге обеденной залы. Удивленно смотрит на Валентина — он же кивает в ответ, исправляет помарку и кладет лист надписью вниз, придавливает бокалом с вином.

— Отец, я помешала?

— Валентин не выдерживает, опускает веки. Колдовские запахи ползают в ее волосах, как змеи и черви в неувядающих локонах святых мертвецов. Насмотревшись, Валентин вновь открывает глаза.

— Что ты, Софи, вовсе нет. — Даже дочери дель Иалд улыбается хищно. Разводит руки в стороны, словно для объятий. — Мой гость как раз собирался уходить. Проводишь его?

— Конечно, отец. — Софи улыбается в ответ. — А кто это?..

— Расскажу после. И не сочти его молчание за грубость — обеты нарушать нельзя даже восточным странникам. Прощайте, Валентин. И до встречи. Когда мы увидимся в следующий раз?

— В день карнавала, — быстрая запись. — Тогда все будет готово.

Тетрадь захлопнута.

— Говорят, у вас на Востоке, — шепчет Софи, пока они идут к лестнице, — много чудес и причуд. Так я читала. Очень хочется, чтобы вы рассказали, — в другой раз не уходите так быстро, хорошо? Хотя если вы решили иметь дело с моим отцом… одним визитом точно не ограничитесь. Простите, лучше мне было молчать. Но разбитое сердце излечить можно только разговорами… Как глупо это — любить тех, кто тебя недостоин.

Валентин останавливается. Открывает тетрадь, записывает:

— Не извиняйтесь. И позвольте, на платье ваш прекрасный волос — разрешите мне его снять? Он разрушает всю гармонию.

— Буду вам признательна. — Софи проводит рукой по волосам. — Они совсем плохи в последние дни. Ничего не помогает. Впрочем, это не тот разговор, которым я бы хотела вас мучить.

Они прощаются на пороге дома дель Иалда. Валентин щурится от солнечного света и, пока никто не видит, прячет волос — не выкинул — между тетрадных страниц. Он выбрал путь, принял решение, записал на выдернутом листе то, чего дель Иалд, играющий с силами иного порядка, так желает, и назвал дату — теперь все время стянется в одной точке; иного пути нет, духовно спастись или духовно погибнуть — третьего не дано; судьей станет балаган этого города. Валентин спокойно шагает по улицам, позволяя себе растворится в шепоте воды, и вспоминает слова трех мудрецов, вновь сказанные в унисон, с той легкостью, с какой говорят люди, познавшие и повидавшие если не все, то многое: тот, кто владеет зубом, волосом, ногтем — владеет телом человека; тот, кто владеет любовью другого — владеет его сердцем; тот, кто владеет доверием другого — владеет его разумом; тот же, кто сам способен поставить себя на место другого, — владеет всем им, и всеми его демонами, и всеми энергиями, и всеми узорами судьбы; он сам — его часть.

Одиноким утром — странник Валентин пропал куда-то, видимо, еще на рассвете, неужели солнечные лучи тянут его за собой, подобно тому как невидимые силы кружат планеты? — я собираюсь так быстро, как никогда. В голове мысли о двух типографиях, которые хочется обойти быстрее, наконец избавиться от корзины с листами, и о Софи, бедной заколдованной Софи, явившейся ко мне и во сне… Странное чувство — словно сон этот видел кто-то другой; словно я запомнил его не полностью — впрочем, удел Артемидора[17] толковать сны по принципу «подобное равно подобному», находить скрытые истины, заключенные в оболочку причудливых метафор. Я должен действовать. Я — ученый. Опыт и наблюдение — вот мои альфа и омега. Но с ними все тяжелей. Как олимпийский атлет, позабывший о тренировках, я теряю форму — и мышцы мышления ослабевают.

Но как же хочется найти статую гордого Меркурия — он, путешествующий между землей и небом, знает все, разносит слухи из божественных и царских спален — и, задав ему сокровенный вопрос, как делали древние — на наших уроках старый Исфахнян рассказывал эту историю с особым трепетом, — положить монетку на жертвенник, закрыть уши, отойти от статуи подальше, а после резко вернуть себе все звуки мира и принять первое услышанное за божественное знамение: будь то ругань, сальная шутка, детский плач, обрывок ссоры любовников или их воркование. Вдруг это бы спасло меня! Вдруг с колдовством проклятого дель Иалда нужно бороться колдовскими методами!

Но умение договариваться сильнее любых чар.

Вторую типографию из скромного списка старого Исфахняна я нахожу быстрее предыдущей: она не прячется в переулках, она окружена шумом — уже издалека слышу ругань и, кажется, даже пыхтение прессов, шуршание бумаги. Выдыхаю — видимо, повезло. Видимо, избавлюсь от страниц, выполню свою часть уговора…

Дверь нараспашку. Вхожу — и чуть не валюсь с ног, мимо пролетает мальчишка с листами в руках, останавливается, хочет извиниться, но тут же, услышав из глубины типографии крик, бежит дальше. Я прихожу в себя. Внутри все шипит, шуршит, стрекочет, звуки на порядок громче обычного — не усилены ли волшебными трубами из сказок? И этот вихрь движения, суеты, эта Венеция в миниатюре, одержимая книжным знанием — вон юноши носятся с листами, вон старичок подбирает нужные литеры, — затягивает, не дает стоять на месте и бездействовать, и вот уже открываешь рот, и вот жмешь руку, и вот заключаешь сделку, и вот страдаешь от головной боли, жалея о содеянном.

Я еще ничего не сделал, но голова уже болит. Оглядываюсь, надеясь, что станет полегче.

— Синьор, да надерите вы этому оборванцу уши! — слышу вдруг. Рядом останавливается запыхавшийся, с красным лицом, крепкого сложения усатый господин: брови косматые, ноздри раздуваются, как у быка. Он стоит полусогнувшись, пытаясь отдышаться, и сбивчиво говорит мне: — Простите, синьор, вот простите! Как видите, жизнь тут у нас кипит — да только эти пакостники, детки, за которых поручились их родители…

Он наконец выпрямляется, кричит куда-то в сторону, вслед давно исчезнувшему мальчишке:

— Найду — убью! — Успокоившись, поворачивается ко мне. Натужно улыбается. Краснота не спала. — В общем, добро пожаловать. Вы по делу? С рынка?

Он указывает пальцем на корзину с листами странника Валентина. Я пытаюсь улыбнуться — наверное, получается не очень; слишком болит голова.

— Отчасти вы правы. По делу, но не с рынка. — Я подхожу ближе, понижаю голос: — Можем с вами переговорить один на один?

— Да чего стесняться! — кричит синьор, зачем-то хлопая меня по плечу. Тут же извиняется: — А, простите, простите, привычка. Но стесняться тут ничего не надо! Здесь правит задор, азарт типографии! Но если хотите — пойдемте за мной. Уж где-где, а в дверях я точно говорить не люблю.

Пока хозяин — что за привычка у типографщиков не представляться с порога? — ведет меня мимо печатных станков, прикрикивая то на одного — не видишь, что криво листы лежат, кто такую работу примет?! — то на другого — нечего ночью было развлекаться, еле руками шевелишь, кто так вообще может работать?! — я пытаюсь понять, кого же напоминает мне этот раскрасневшийся синьор, одетый в заляпанную чернилами белую рубаху навыпуск, совершенно не по моде, да и постриженный — с его усами и бакенбардами — тоже. Нет, ни разу не встречал его. Но когда хозяин наконец приводит меня в кабинет на втором этаже, предлагает сесть — прогоняет старика, дожидавшегося его, — я вспоминаю слова старого Исфахняна — его мудрые мысли всегда вовремя! — после одно из уроков, когда можно было перестать говорить о природе движения и принципах горения. Зато порассуждать о жизни повседневной. Хозяин садится на стул так, что, кажется, он вот-вот треснет под ним. Двигается типографщик как-то грубо, не по-венециански, да и говорит причудливо — со странным акцентом, извращая произношение слов, постоянно ускоряясь, глотая окончания.

— Сыграем? — Я не сразу слышу его вопрос. Смотрю на стол: две странные стеклянные емкости, низенькие и чуть приплюснутые, и тридцать две карты, оставшиеся от недоигранной партии в пикет, а еще — тарелка с рыбной закуской. — Или сразу к делу?

— Думаю, лучше к делу. Сами понимаете — время…

— О, я тебя понимаю! — Он переходит на «ты» так стремительно, что я не успеваю возразить. Да и не стал бы — поскорее бы разделаться с книгой странника Валентина! — Хорошо хоть, не щебечешь о сладостной скверне, о которой мне говорят иные: все такие холеные, аккуратные, правильные… Может, выпить?

Он приподнимает зеленоватый декантер, наполненный — как странно — не вином, чем-то прозрачным, резко пахнущим: неужто неразбавленный спирт? Нет, быть не может.

— Да ты не бойся, — замечает типографщик мой задумчивый взгляд. Правый глаз у него — мутный, заплывший. — Я ж человек честный и приличный, воды не предложу! Мы тут пьем только хорошую… ха-ха, как бы тебе объяснить, поймешь или, как другие, даже близко не подберешься? Ну ладно — только хорошее, правильное, прозрачное вино! Такая, понимаешь, у нас работа…

— Нет, спасибо, тоже откажусь, но вы очень любезны. — Я улыбаюсь. В этот раз, видимо, получается лучше. Так и не понимаю, о чем он. Все еще чувствую сильный запах спирта. Хозяин же пожимает плечами, бросает: «Ну, как знаешь» — и, налив себе рюмку, тут же осушает ее, закусывает рыбой, вытирает руки прямо о рубашку.

— Работа, — протягивает он, глубоко вздыхая. Разваливается на стуле. — Работа у нас такая! А ты не стесняйся, со мной можешь говорить прямо и откровенно. Я — не мои работнички. Лентяи, пьяницы, улитки…

— Я как раз и хотел поговорить об этом. — Ставлю корзину на колени. — Мне нужно напечатать одну книгу из этих листов… — Рукописи странника Валентина я кладу на стол. — Но сделать это как можно быстрее. И не разглашая подробностей.

— Эх, выпей ты со мной и сыграй в картишки, мы бы с тобой решили все на раз-два, я бы даже смотреть на эту исписанную бумагу не стал! Эх, сладкая ты моя скверна: вот все ругают, что я так люблю ее, а сами тоже живут в ней, да, непременно, но тайком! Тебе спасибо, что хоть не ругаешь. А так… — Он лениво тянется за листами. Рассматривает. — Дай-ка погляжу…

Он молчит. Изучает. Зевает. Наконец кладет обратно.

— Ну, напечатать-то я напечатаю, если не прибью всех своих работничков раньше. — Он смеется. Смех его глубинный, доносящийся словно из подземных пещер — и вновь звуки кажутся громче, чем они есть; похоже, я слышу, как ползают насекомые за стенками, как дрожат от малейших колебаний его чудные емкости для питья. — Но какая же это непонятная глупость и скука! Вот было бы там что-то про любовь, а то и вовсе что поинтереснее…

— Как быстро вы сможете управиться? — И почему все они, люди книг, так любят растянуть беседу?! Стараюсь закончить быстрее. Чувствую — бесполезно. — Скажем… к карнавалу?

— Для тебя, дружище, легко! А если ты еще и выпьешь со мной… М? — поднимает он декантер.

Это ли волшебное предсказание, что посылает мне древняя статуя Меркурия? Я киваю.

— Вот! Другое дело! Вот это я понимаю!

Типографщик наполняет емкости. Мы пьем. Горло обжигает. Что же он такое мне подсунул?! Хозяин тут же тянется за рыбой.

— Ты закусывай-закусывай, — говорит он, пока жует. — К карнавалу все успеем, делов-то! Просто почаще придется на некоторых прикрикивать, хотя им уже что так, что эдак — ох, избаловал я их, избаловал! По цене тоже сойдемся, так что оставляй эти свои чудные листы и, главное, не беспокойся…

Я знаю, что гудит у меня внутри, — чувство слишком знакомо. Сомнение. Отчего-то не хочется оставлять рукопись странника Валентина здесь, на откуп краснолицего хозяина, пусть он и клянется сделать все в срок… что говорит во мне? Водка, недоверие к этому синьору, доверия и не стоящему, или вера в сокрытое, опасное знание, запертое в буквах и иллюстрациях? А может, и вовсе мудрость матушки: она вечно повторяла и отцу, уставшему настолько, что не мог отличить одну цифру от другой, и мне, когда метался из угла в угол, не зная, как быть, единственную фразу, заменявшую ей молитву в быту, при свете дня: «Десять раз подумай, один — сделай. А поступишь наоборот — угодишь в ловушку, одну из многих, расставленных для дураков и героев сказок, — в нее должно попадать полным дуракам, да только попадают туда все несчастные и заплутавшие, тогда-то черти и хватают их за пятки».

И я решаю подумать десять раз. Старясь не смотреть в удивленные глаза хозяина, убираю листы обратно в корзину. Говорю спокойно, будто мои действия — в порядке вещей.

— Мне нужно время подумать.

— Ты что же, — он встает, опирается на стол локтями, чуть наклоняется вперед, — выпил со мной и не доверяешь мне?!

Он повышает голос. Брызжет слюной. Краснеет.

— Нет-нет, что вы, просто вспоминаю заветы моей матушки, — улыбаюсь я. — В этом же нельзя меня упрекать? Как вас — в вашей скверне? Но не переживайте. Все равно я вернусь к вам. Никого лучше найти ведь не смогу.

— Ладно, — успокаивается он и садится обратно. Наливает себе еще. — Возвращайся. Жду до вечера. Не придешь — уж пеняй на себя. Предложи мне хоть все деньги мира… Сам дорогу обратно найдешь?

Я киваю.

— Тогда увидимся. — Он выпивает залпом. — И да, прикрикни там на кого-нибудь, да погромче! Чтобы не расслаблялись. И если этот старикашка ошивается где-то у двери, кликни обратно — мы не доиграли.

Я не делаю ни того ни другого. Выхожу на улицу. Здесь значительно легче; почему типографии кажутся самыми колдовскими местами города, почему там искажены звуки и время, там иначе бьются людские сердца, да и вообще — что, если под людскими масками читают мне свои стихи и угощают водкой сущности иного порядка, сущности, сказки о которых так любит жена старого Исфахняна, сущности, запертые в буквы рукописи странника Валентина?

Мысли о колдовстве заставляют вспомнить Софи. До чего же плохо без ее любви! Я чахну, как одинокая олива в засуху. Ох, Софи, если бы ты могла почувствовать прямо сейчас, под чарами дель Иалда, как мне не хватает тебя!.. Какая опустошающая любовь: то ли болезнь, то ли лекарство, то ли яд и противоядие в одном флаконе; и если же это яд — так дайте, дайте мне его, я откажусь от путешествий, от науки, от красивой жизни; просто позвольте выпить яду, чтобы в сочельник, когда моя милая Софи сядет гадать у зеркальца, явиться к ней, бесплотным призраком восстать за спиной и забрать с собой. Она, знаю, добровольно возьмет меня за руку. Начнись карнавал как встарь — так последние годы жизни сетовал отец, — зимой, я бы так и поступил. В дни чудес, говорят, возможно всякое.

Что же делать? Стоит ли ждать помощи от Валентина, сбежавшего рано утром — сбежавшего, хочу верить, ради колдовского эликсира. Когда наука бессильна, а любовь беспомощна, приходится уверовать во всякое.

Не успеваю свериться с последним адресом; может, хоть магия чисел поможет, тройка и семерка — воплощения волшебства? Кто-то дергает меня за рубаху. Опускаю взгляд — вижу кудрявого смуглого мальчишку; не сразу признаю в нем внука старого Исфахняна — запыхавшегося, но, подобно деду, не перестающего хитро улыбаться.

— Ачик, ты что тут делаешь? Дедушка послал? — вопрос риторический, но ведь нужно как-то начать беседу.

— Не спрашивайте глупостей, синьор ди Комето, дедушка ведь вас обратному учил! — Лицо его сияет пуще прежнего. Он всегда был таким: жизнерадостным, солнечным — ему не нужно медных пуговиц, глаза блестят даже в минуты печали. — Зачем еще вы могли понадобиться мне?!

— Ну, не знаю, — принимаю я его игру. — Может, ты захотел мудрого совета. Или немного денег.

— Синьор ди Комето! — Ачик взмахивает руками. — У меня целый дом братьев, сестер, дядь и теть: думаете, мне их советов мало? Я вас, вообще-то, еле нашел! Оббежал все типографии, стучался домой, но…

— Так что там просил передать дедушка? — вздыхаю. — Прости, правда спешу. Сам все наверняка знаешь. От дедушки. Или дядь и теть.

— Дедушка просил передать… — Ачик задумывается, зачем-то загибает пальцы, — что этот ваш дель Иалд — полный подлец! Половину того, что он просит к столу, мы не успеем раздобыть вовремя, даже спросив родственников, родственников родственников и хороших знакомых. И дедушка просил уточнить, не против ли вы, если мы заменим…

— Ох, Ачик! — Я смеюсь, треплю его по волосам. Он дергается — делает вид, что не любит такого, набивает цену. — Поверь, это сейчас меньшее из зол, нависших надо мной. Просто передай дедушке, что все в порядке. Может делать как считает нужным. И скоро я его навещу.

Хочу отпустить его, но вдруг останавливаю. Кладу руку на плечо.

— Ачик, а расскажи мне последние новости. Ты ведь точно все-все знаешь. Было что интересного?

— Кроме того синьора, которого вы приютили? — Снова улыбка, как у его деда. — Да нет, не было ничего. Так, все как обычно: кто-то кого-то ограбил, кто-то кого-то убил…

— Может, мальчишки рассказывали тебе? — Мне до последнего кажется: что-то я упускаю. Вот только что? Неужели пытаюсь найти ключ к победе над дель Иалдом в слухах и новостях? Опять. Ничему не учусь!

— Да нет же… а хотя… — Улыбка вспыхивает ярче. — Говорили, да! Представляете, синьор ди Комето, там в канале нашли труп какого-то толстого художника. У него лицо так посинело, а чулки так вымокли, что вылитый водный призрак! Или нет, его, должно быть, утащили русалки — бабушка рассказывает…

— Но ведь водных призраков не бывает, ты знаешь. Как и русалок. — Я снова треплю его по волосам, на этот раз он не сопротивляется. — А с чего вы взяли, что это художник? Это ты, наверное, подметил? Не другие мальчишки?

— Да как было не понять! Мы все подметили. Там вместе с ним картинка плавала — не разобрать, какая-то мазня, ну да нас и быстро разогнали. Знаете, дедушка говорит…

Ачик осекается. Как настоящий Исфахнян, понимает — не время для долгих бесед обо всем на свете. Кивает, снова лучезарно улыбается и убегает. Смотрю ему вслед и вспоминаю мрачный день его рождения: казалось, город смоет с лица земли — небо разгневалось на банкиров и актеров, решило преподать им урок. В тот день мы со старым Исфахняном говорили в его лавке о том, какую роль придавали врачи древности человеческим жидкостям и какую придают сейчас: мой старый учитель шептал о смелых идеях ибн Умаля — или Сеньора, как его звали иные, — предположившего, что вода есть начало мира, первичная материя — и в то же время не материя вовсе! — в руках Бога, и, постигнув ее тайны, опустившись на самое дно океана души, получится найти камень философов, который окажется не чем иным, как потаенным «я», сокрытым от нашего собственного — что уж говорить о чужом — взора, пока его не натренируешь игрой в мистические гляделки; их, добавлял старый Исфахнян, так любил его старший сын, когда был маленьким! Он же, старший сын, и ворвался к нам в тот вечер — стремительный удар открывшейся двери громыхнул сильнее грозового раската. И мы побежали под дождем — я упал, поскользнувшись на лужах, — в дом старого Исфахняна, где вся семья собралась вокруг кровати его невестки: помню краснолицую повитуху, помню крики боли, помню своего старого учителя, взявшего невестку за руку нежно, как белоснежную деву на сонном колдовском ложе, и зашептавшего молитвы на незнакомом языке, — как странно было слышать их от него, человека разума! Малыш родился мертвым; не помогли ни эти молитвы, ни слезы матери, ни шепот повитухи. А я сидел статуей, в стороне, не мешаясь, и слишком поздно понял, что сам плачу; понял, только когда старый Исфахнян сел рядом и прошептал, успокаивая меня, хотя, казалось, успокаивать стоило его самого: «Твоей вины в этом нет, иди домой, завтра нам нужно продолжить уроки — тебе и без меня есть о чем горевать». Уходя, я слышал, как сетовали дочери старого Исфахняна: говорили — в доме их проснулись древние духи, похищающие детей из чрева матери, духи, прибывшие с родины, в мешках со специями, спрятавшиеся по углам и выжидавшие нужного момента, чтобы напитаться чужой жизнью и чужим горем, — и они вылезут вновь, почуяв новую беду, погубят другие жизни, но не покинут свое логово. Каким глупым казалось это мне тогда и каким… вероятным, нет, желанным кажется сейчас — раз возможно такое, то есть и способы расколдовать мою Софи!

Старый Исфахнян пришел на следующий день. Беседовал со мной как ни в чем не бывало. Уходя под вечер, побеспокоился о моем самочувствии, на что я ответил: «Лучше скажите, как вы». Он только улыбнулся — как получалось у него! — и сказал: «Не беспокойся обо мне, Валентино. Видел мозоли на моих руках? На сердце их еще больше. Старость — лучшее обезболивающее на свете». Когда я увидел моего учителя снова, он сиял ярче своих медных пуговиц. Он сообщил, что мальчик ожил, что в дом, пока он давал мне уроки — так рассказывали сыновья и дочери, — явился странник, пообещавший любое чудо взамен на теплую еду; получив наваристую рыбную похлебку, он сел у детской кроватки, где лежало остывшее тело — никак не решались схоронить, — и велел малышу очнуться; и малыш закричал, налился краской. Пока все семейство радовалось, странника и след простыл. Хотели назвать мальчика его именем, но спросить не успели. И назвали лучезарным, жизнерадостным — Ачиком.

Как хочется сбежать в воспоминания! Прошлое манит: беды минувших недель и месяцев решались логикой, а не колдовством. Когда падали зеркальца из моих лабиринтов, я брал у отца деньги и покупал новые; когда не мог понять, чудится ли мне второй рассвет подряд зеленая дымка над морем или это игра света, сулящая новое открытие, искал ответ в книгах — замечал ли кто-то это до меня; когда сбивался в расчетах, возвращался к записям и перепроверял, вновь чертил окружности — проблему находил в их неидеальной форме — и пытался снова, ловил на темную бумагу пропущенные через стекло лучи света. А теперь картина правильного мира рушится, как некогда осыпалась она в глазах всех, слушавших чудесные рассказы Марко Поло или лекции Коперника. Всякое действие кажется пустым, движение сводится к нулю, и подброшенный мяч больше не падает, а однажды взошедшее солнце не садится — так и заставляет черепицы крыш пылать алхимическим Меркурием.

Алхимия, колдовство — как мог я дойти до этого!

Ну ничего, осталась третья типография. И то — просто на всякий случай. Сверившись с адресом, я лениво — все силы выжала беседа с краснолицым синьором, а его водка затуманила сознание — отправляюсь в путь. Улицы, каналы, мостики, каналы, мостики, улицы — все повторяется десяток раз, и в этой бесконечно однообразной мозаике даже не найти сокрытых ответов: не собрать ее элементы ни в заклинание, ни в математическую формулу. Однако вектор моего, кажется, бессмысленного движения наконец приводит к цели — ах, как хочется начертить его на карте и изучить под увеличительным стеклом, вдруг в рисунке его таится открытие века, способное примирить науку, колдовство, религию, да и в целом — примирить всех и каждого?

Последняя типография из списка старого Исфахняна. Каменная кладка дома покрыта плесенью — шагнешь за порог, и зелень эта накинется на тебя. Дверь я открываю с трудом — она скрипит, ворчит, противится, но поддается; петли давно не смазывали. Сразу обдает холодом, как из погреба; внутри темно, окна, выходящие на воду, заколочены, словно хозяин боится слежки. Печатает книги запретных, обжигающих знаний?

Какой беспорядок внутри! Один печатный станок — самое живое, что я вижу в этой типографии. Все остальное… словно кто-то затеял уборку, но слуг в порыве ярости прогнал, а сам не справился: сломанный стул стоит прямо у печатного станка, на нем — непонятно зачем нужные, к тому же сломанные часы, куча исписанных бумаг, пустые чернильницы, покрывшиеся плесенью, проржавевшие литеры, куски кожаных переплетов, обрезки веревок — длинные и короткие — все, что ожидаешь увидеть в кладовой, а не в типографии.

— Кто здесь?!

Я вздрагиваю от этого хриплого голоса. Вглядываюсь в темноту. Хозяин, скрюченный, в непонятном балахоне, шаркает ко мне.

— Назовитесь! Объяснитесь! Почему я здесь не один…

Он наконец подходит ближе. Успеваю различить отвратительный крючковатый нос и невыносимый запах дешевого табака. Хозяин откашливается, повторяет:

— Кто здесь?! Объяснитесь?!

— Простите, если побеспокоил вас… — стараюсь я начать как можно мягче. — Но…

— Нет-нет, не надо прелюдий, я не из тех. — Хозяин машет рукой и отворачивается, будто теряя ко мне всякий интерес. — Объяснитесь или убирайтесь. Третьего не даю.

— Я пришел к вам по рекомендации синьора Исфахняна…

— С ним я давно дел не имею, — отрезает хозяин. Садится на старый стул рядом с одной из куч барахла, перебирает пожелтевшие листы — облизывает пальцы, разлепляя бумагу, подолгу рассматривает какие-то мелочи, найденные рядом: то блюдца, то зеркальца, то цепочки. — Но рад, что старик помнит старика. Нам, детям прошлого века, надо держаться вместе. Так зачем нарушили мое одиночество?

Я поднимаю корзину.

— Принесли мне вонючей рыбы? Оставьте где-нибудь. Я разберусь. — Хозяин снова откашливается. Говорит и смотрит то на свое бесчисленное добро, то в пол.

— Нет-нет, я к вам с просьбой… Не могли бы вы как можно скорее напечатать мне одну книгу? Из листов, что лежат в этой корзине? Если, конечно… — Когда хозяин наконец смотрит на меня исподлобья, я киваю в сторону печатного станка.

— Если что? Думайте, когда говорите. Вы пришли в типографию — конечно, здесь печатают книги.

— Понимаете, — собираюсь я с духом. Еще немного, и все решится, все закончится! Не здесь, так у охочего до водки. — Дело в том, что это весьма необычные тексты с… скажу так, содержанием, которое многих может напугать.

— Просто назовите цену. — Хозяин кряхтит, встает. — А мне уже без разницы, что печатать. Поверьте, я делал всякое. Когда вам надо?

— Очень бы хотелось получить книгу к карнавалу…

— Заплатите вдвойне — и будет вам к карнавалу.

— Но как же вы… — Я оглядываюсь. Не мерещится ли? — Один?

— А как иначе? Один. Всегда один. Так проще. Была когда-то дочка — но с мужем давно позабыла обо мне, хорошо, хоть по любви, лучше им без меня и моих книг, да вы не поймете, молоды слишком, щеки вон от любви горят. — Он кусает губу. Кряхтит. — Ставьте вашу корзину, если все устраивает. Ставьте — или убирайтесь. Нечего время тратить. Время… оно и так убегает.

От слов скрюченного хозяина веет потусторонним холодом и тревогой, но он прав — время убегает. И почему-то… почему-то он, одинокий, сварливый, любящий перебирать свое добро — пока я думал, он снова принялся перекладывать вещицы с места на место, — кажется мне более надежным, чем краснолицый любитель водки. Некогда думать. Главное — сделать. И я решаюсь. Называю цену — занижаю. Хозяин не сопротивляется. Кивает. Жадно смыкает ладонь на монетах, когда я плачу половину оговоренного.

— Ставьте вашу корзину здесь, — тычет он пальцем в угол. — И приходите с деньгами в карнавал. Или присылайте кого, мне без разницы. Главное — чтобы с деньгами. А уж что там понаписано — мне тоже без разницы. Хоть дьявола восхвалять будете, хоть петь сладкие речи султану. Всё одно. Всё — слова.

— Спасибо.

— Не тратьте благодарности, — отмахивается старый хозяин. — А теперь — прочь. Мне надо приниматься за работу.

Пока он ворчит у меня за спиной, я вновь скриплю дверью — уличный воздух кажется неприлично теплым, словно я, сойдя до ледяного озера — где, где мой Вергилий! — наконец вернулся в мир живых, мир горячих тел и поцелуев. Только не суждено мне ни одного, ни второго. И как мало осталось сил! Хочется есть, да и вино не будет лишним. Да и, правда, надо навестить старого Исфахняна, еще раз сказать спасибо, поговорить о свадьбе — о, подлый дель Иалд, ты наслал на меня вдвое больше бед! — а потом разыскать странника Валентина и рассказать о карнавале…

Да, надо сделать все это как можно скорее. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Надо вновь короновать логику и здравый смысл.

Но этому не суждено сбыться. Не сейчас. Ведь лишь дойдя до людной улицы — здесь недалеко, — я замечаю в толпе ее: это ее голубое платье, это ее пышные волосы, это ее прямая спина.

Я замечаю Софи. И, думая, что способен расколдовать ее, — ведь не мог ошибаться отец, говоря: любовь способна на все! — кричу вслед, кидаюсь навстречу и, когда она оборачивается…

Вижу ее ледяные глаза. Вздрагиваю. Но не останавливаюсь.

И снова ошибаюсь.

— Книги о колдовстве? И что же вы собрались делать?

Старый Исфахнян встречает Валентина как старого знакомого: улыбается, наливает чаю, просит не спешить, смотреть все, что интересует, и, если понадобится, спрашивать, ведь он, старый Исфахнян, никуда не торопится, его время — давно не бегущие стрелки часов, а загустевшая от ила прожитых лет вода. И его время, понимает Валентин, такое же. Вот почему порой он забывает вещи, которые, казалось, будет помнить всегда: многочисленные полезные заклинания, снимающие проклятия, разрушающие ложную видимость и помогающие найти потерянные вещи — только из стекла и металла; всем хитростям учили три мудреца, но сами никогда не пользовались сокровенными словами: кряхтели, пыхтели, ворчали, однако не, как говорили они, злоупотребляли чудесами, ведь у всего есть цена, а у знания она непомерна. Так говорила маленькому Валентину и матушка, когда в доме старой еврейки Эстер учила его многим именам бога — объясняла, как родился этот мир, и шепотом добавляла, что люди готовы убивать друг друга из-за неправильных имен, пустых отзвуков в темной пещере; если же он, Валентин, поймет ее правильно, то престанет быть странником где угодно и когда угодно — хоть на Востоке, хоть на Западе, хоть сто лет назад, хоть сто лет спустя. Жаль, она оказалась неправа; жаль, не видела его успехов в постижении истинного творца — гнилого, как фрукты иных базарных торговцев, — и не прочитала книг, что довелось прочитать ему. В том страшном пожаре, учиненном людьми, решившими наказывать за цвет глаз, длину волос и манеру речи — их голоса раздражали пленников той самой пещеры, их тени заменяли тени вещей, — матушка наверняка кричала все имена господа. Ни одно не помогло. Слишком занят он был созерцанием собственного порочного творения, слишком забывался в лестных речах отвратительных архонтов. И когда Валентин узнал правду в книгах трех мудрецов — то было единственное знание, которое, казалось, стоило крови и страданий, — то пообещал себе во что бы то ни стало открыть ее миру, чтобы прекратить вечные странствия людских душ. Стать странником во искупление собственных и чужих ошибок, но никак не грехов; нет грехов, есть только незнание.

Ища в магазине старого Исфахняна нужные книги — тот уже сложил некоторые, с его слов, особо интересные, в стопку, — Валентин вспоминает, как однажды попрал правило трех учителей-мудрецов, одно из немногих, которые они требовали не нарушать: он возжелал алхимической любви. Бегая по Стамбулу с поручениями, получая письма, конверты, чужие обрезки ногтей, причудливые изображения, предметы одежды, таинственные флакончики, книги, рассыпающиеся в руках, изрезанные ножами птичьи тушки, остатки кожаных кошелей, безделушки из цветного стекла, Валентин часто останавливался у одного дома. Там, помогая младшим братьям, гуляла она — он заставил себя забыть ее имя, но прекрасно помнил лицо: добрую улыбку, голубые глаза; волосы светлые, длинные, сказочные. Заметив его, она всегда улыбалась, махала рукой и тут же принималась заниматься делами дальше: то носила корзины с бельем или фруктами, то читала сказки успокоившимся младшим братьям, то помогала пожилой ворчливой матери занести в дом какие-то мешки. Заговорить с ней так и не получилось, Валентин не нашел в себе сил, подумал, что его голос прозвучит жалким скрежетом рядом с ее божественным перезвоном, лучащимся гармонией Полноты. Тогда, понимая, что никогда не добьется ее, он вспомнил рассказы трех мудрецов о власти над телом и сердцами. Пока они спали на огромных подушках— засыпали все трое одновременно, каждый день ровно в полночь, словно вторя движению звезд и планет, — Валентин вернулся к их книгам — мог читать в любое время — и нашел заклинания, о которых они рассказывали полушепотом, когда к ним заявлялись плачущие девушки или насупившиеся мужчины; заклинания, для которых требовалось всего ничего — но они, кивали мудрецы одновременно, меняли законы мироздания. В следующий раз встретив ее, Валентин сипло поздоровался — голос подвел — и как бы случайно заметил, что на одеждах ее остался волос. Снял его, но не выкинул, а спрятал; так и шел обратно, держа одну руку в кармане — боялся потерять драгоценную золотую пряжу.

Наступила полночь. Он сел у пыльного зеркала, еще одного подарка, на этот раз — от старой вдовы: мудрецы помнили все истории, достойные того, чтобы быть запомненными. Глубоко вдохнул. Достал конверт, вложил в него написанное от руки красными чернилами любовное послание, потом — волос, запечатал и сжег в пламени свечи, произнося волшебные слова и полуприкрыв глаза. Переживал и, завершив ритуал, тут же уснул; так торопился, что ничего не убрал поутру. Только-только взошло солнце, разогнав джиннов, а юный Валентин уже бежал, чтобы поскорее встретиться с ней, чтобы упасть в ее объятия и коснуться золотых волос… но на пороге встретил только ее плачущую мать, кричавшую на всю улицу, — сошла ли она с ума от горя или давно была такой? Она кричала, что дочь ее забрал подлец-демон, что она удавилась на шелковом платке, что некому больше прокормить двух малюток сыновей… Весь день Валентин скитался по Стамбулу, весь день вздрагивал от вида чужих теней и не смотрел в глаза девушкам — боялся, что встретит там ее взгляд, навеки потерянный. К полуночи вернулся к мудрецам — и пожалел. Они не спали: сидели на подушках, как три великих джинна — глаза, кажется, горели в темноте, — и курили кальян; с порога они обругали Валентина страшными словами — не колдовскими, людскими, — за глупость и безрассудство. Когда он не смог объясниться, промямлил что-то и готов был заплакать, спросили, как всегда, в унисон: «Ну что, доволен ты, получив любовь силой? Доволен, сделав то, чего мы просили не делать? Доволен, сделав то, чего не могут даже величайшие алхимики?» И тогда Валентин разревелся, не найдя больше слов. А они вместо того, чтобы выгнать его, нерадивого ученика, усадили на подушки рядом с собой, налили чай с успокаивающими травами, положили сладостей — халвы с медовыми орехами — и заставили съесть. Заставили дать клятву и пообещать никогда не возвращаться к заклинаниям, связывающим душу, сердце, тело; даже если не останется иного выбора.

И он дал. Не нарушил. Даже когда их, мудрецов, глаза выкалывали раскаленными иглами, а подушки рвали в клочья.

Теперь он ищет забытые слова страшного заклинания. Нарушает клятву. Мудрецы давно мертвы, а он, Валентин, не боится ни призраков, ни рока. Боится не успеть запечатать знание в переплете, как ребенок — засушить бабочку меж бумажных листов; вдруг вспорхнет, вырвется из рук, скрывшись в мистических пределах небесной голубизны навсегда?

— Правда, то, что вы написали… — Старый Исфахнян, понял Валентин, давно научился мастерству говорить обо всем на свете, не упускать ни малейшей детали и скрупулезно заниматься своим делом. Под увеличительным стеклом он изучает гравюры в одной книжице. — Про дель Иалда и колдовство… очень меня пугает. Когда-то я пытался верить только в рациональное, но слишком многое свалилось на мои старые плечи. И кое-как я подглядел в эту замочную скважину истины, а там — сплошь потусторонний свет и никаких четких формул. Боюсь я за моего юного Валентино — он ведь обязательно наделает глупостей! Если вы, конечно, не наколдуете ему спасения. А вы, я так понимаю, это и собираетесь сделать — только совсем не пойму зачем. Вы ведь заключили с ним сделку!

Валентин улыбается. Отвлекается от книги. Похоже, нашел нужную, в бордовом переплете, с причудливыми гравюрами-аллегориями: стояла глубоко на полках — то ли никто не решался купить, боясь церковной кары даже здесь, в Венеции, то ли все терялись в модных романах и сочинениях о форме и движении.

— Любовь, — пишет он. — Она так важна. Свет, любовь, знание — неужели вы не понимаете?

— Вы человек своего времени! Но совершенно истинный адепт колдовства и алхимии, только не примите за оскорбление. Просто там координаты мира — шиворот-навыворот, а у вас они вполне стройны. — Старый Исфахнян, вопреки привычке, отвлекается. Удивленно охает: — А, что вы нашли! Да, там, наверное, будут необходимые вам ответы. Эту книгу восточных таинств мне продали чуть ли не насильно… говорили, на ней лежит какое-то проклятие. Просто боялись — обычные трусы. Как много их путается в чужих системах координат, не в силах выстроить свою! — Старый Исфахнян возвращается к гравюрам и лупе. — Вы почти как отец Валентино — тот всегда говорил: «Ищи любовь». Но я все понимаю, Валентин. Не думайте, что возраст притупляет мой ум или взор. Свет, любовь, знание — все эти метафоры мне знакомы. Все тексты из ваших рукописей мне знакомы. Как хорошо, что пока я ничего не говорил жене, она бы знатно посмеялась…

— Она так привязана к мирскому? — пишет Валентин и возвращается к книге. Аккуратно перебирает страницы. Скользит взглядом по письменам, сулящим власть над джиннами, духами закатного солнца, призраками пустыни; цепляется за фразы о колдовских маках и волшебных рубиновых семенах.

— О нет. — Старый Исфахнян раскатисто смеется. — Она слишком любит потешаться надо мной, моя милая старая клуша, так и не разлюбившая золотые ленты и узоры, сорока моя ненаглядная… Что с вами?

— Простите? — Валентин сам не заметил, как отвлекся от книги, услышав ласковое «милая старая клуша», и уставился на старого Исфахняна.

— Ваши глаза. — Он щурится, будто боясь ошибиться. — Это слезы? Не говорите, что мне кажется, — не поверю. Нас, стариков, таким не проведешь. О чем вы плачете, Валентин? Точнее, нет — о чем плакали бы, не считая, что должно сдерживать себя?

— А как вы думаете? — Валентин не чувствует слез. Но верит — старый Исфахнян прав. Когда говорил о жене — внутри кольнуло. И… — Этим вас, стариков, проведешь?

— Как же умело вы держите лицо. — Он улыбается. — Думаю, вас так растрогали слова о жене. И знаете что, Валентин? Я понимаю, что вы не захотите продолжать этот разговор, — не заставляю, воля ваша. Еще мой дед, человек прошлой эпохи, говорил мне одно волшебное заклинание, которым может овладеть каждый: Исфахнянами рождаются, но ими и становятся. Понимаете? — Он обводит книжные полки руками. — Семья — не только про кровь. Это как книжная коллекция. Ее мы как следует отбираем — и чем старше становимся, тем, поверьте, тщательней это делаем. Все-все, я замолкаю! Утомил вас. Вернемся к делу?

Валентин кивает. Возвращается к книге, находит нужные страницы, закрывает ее. Пишет: «Сколько?»

— Берите так, — отмахивается старый Исфахнян. Откладывает увеличительное стекло. — И не забудьте это. — Он извлекает непонятно откуда конверт. — Если вы поможете Валентино — я буду у вас в долгу. Со свадьбой-то я подсоблю, а вот остальное…

В магазин вдруг вбегает кудрявый мальчишка. Машет руками, что-то горячо рассказывает старому Исфахняну на незнакомом Валентину языке. Старый Исфахнян внимательно слушает, потом смеется, треплет мальчишку по волосам, вручает ему записку — всего несколько быстрых росчерков — и отправляет обратно. Прежде чем убежать, мальчишка пристально изучает Валентина, полуприкрывшего глаза. Наконец хлопает дверью.

— Внук, — поясняет старый Исфахнян. — Все еще по делам свадьбы. Так мало времени, так много надо сделать. А у меня, признаюсь я вам, дурные предчувствия. Ах, бедный-бедный Валентино! Знаете, иногда жалею, что я не чародей, — может, помог бы вылечить его родителей, может…

Валентин кивает на дверь.

— Колдовство? — пишет в тетрадке.

Старый Исфахнян кивает:

— Не спрашивайте. Иногда вы слишком любопытны. — Он встает, подходит к одному из шкафов, перебирает корешки. — А некоторые воспоминания слишком ранят. Любопытство для них — все равно что уксус для кровоточащего пореза. Не буду просить не обижаться — вы ведь и не обидитесь, сами все понимаете. Сами — такой же.

Валентин чувствует силу этих слов: раны жгут, возвращается зуд воспоминаний. Вот — жилище трех мудрецов, полное подарков от благодарных посетителей со всего города; жилище в трущобах, в доме, где, по легенде, бродят призраки повесившихся от несчастной любви женщин и их покончивших с собой от горя братьев; жилище, до которого никому нет дела, пока вдруг не понадобится совет тех, кто зрит дальше людского горизонта, тех, кто не развлекает уличными фокусами, а дарит, как судачит толпа, настоящие чудеса. Стены этого дома одни закидывают гнилыми овощами и фруктами, но другие вытирают наутро — Валентин смотрит на них, пришедших рано, думающих, что они скользят по городу тенями-невидимками, пока спешит с очередным поручением. Вот — его жизнь после пожара, забравшего матушку, старую Эстер, все книги и даже ржавый таз, где его намывали, пока глаза щипало от едкого мыла и пахучих масел; вот — три огромные подушки, уже разорванные в клочья острыми мечами; вот — трое мудрецов с выколотыми глазами и отрезанными языками — весь пол в крови; а вот — верные люди одного из султановых советников, посчитавшего, что только дворцовые астрологи имеют права на чудеса, что чудеса положены одному лишь повелителю Вселенной, что три мудреца — дети шайтана; вот — снова огонь, снова обугленные страницы, но на этот раз никакой жженой плоти — только смиренно шагающие по городу, на ужас и потеху толпе, связанные цепью, продетой через кольца в носах, три мудреца в одних набедренных повязках, спотыкающиеся, но не падающие; слепые, немые, приказавшие Валентину сидеть тихо и бежать, дабы сохранить знание, которому тот успел выучиться, они шагают гордо, словно пустые глазницы все еще видят стамбульские улицы. И — шепчутся еще много дней после случившегося, — брошенные в навозную кучу, они, лишенные языков, вдруг говорят так громко, что слышит весь Стамбул: говорят о закате Востока, говорят о грядущей чуме разума, говорят о науке железных машин, ужасных взрывов и веке плотских утех, стирающих память о космической родине души. Говорят, пока не погибают. Говорят, пока завистник-астролог не запирается в своих покоях. Говорят, пока не падают в обморок от запаха гнили дворцовые слуги. Говорят, пока астролога не находят мертвым — без языка и с пустыми глазницами, в собственных испражнениях.

В день их смерти, убегая, Валентин вспомнил о пятилетнем обете молчания Василидовых учеников, который дают, дабы постигнуть знание. И, вытерев слезы, дал собственный: прежде всего в память о трех учителях. Только потом — ради правды о природе мира.

— Я вас снова задел, извините, — старый Исфахнян говорит полушепотом, с длинными паузами между словами. Так, словно вспоминает то же самое. Валентин взмахивает рукой. Уже хочет уйти, забрав книгу, но неожиданно для самого себя открывает тетрадь.

— Могу я попросить вас об одном небольшом одолжении? Вы будете вправе отказать, если захотите, — спешно записывает.

Старый Исфахнян вглядывается в текст.

— Ну конечно же, — смеется он. — Если бы я отказывал слишком часто, то не был бы собой, а если бы слишком редко — давно нашел бы свой конец.

Прочитав следующую запись Валентина, Исфахнян улыбается, долго молчит. Потом смотрит глаза в глаза.

— Почту за честь, и это не стариковский юмор, а чистая правда. Только тетрадку не забывайте. — Еще одна улыбка. Морщины как потемневшие пластинки волшебной меди. — Надеюсь, книга вам пригодится. Надеюсь, вы сможете помочь Валентино. Хотя бы протянуть ему, утопающему в ртутной любви, соломинку — или вовсе превратите ртуть в вино.

Он замолкает на миг. Снова улыбается:

— В вино знания, конечно, — вино из чистого света мудрости. Я ведь говорил — все понимаю.

Валентин наконец прощается, уходит. На улице мерзнет — с каждым днем воздух все холоднее, и нужно найти одежду потеплее, спросить у Валентино или купить, он не стеснен в деньгах. Но слишком стремителен круговорот событий, сейчас важнее другое — получить книгу, сохранить и передать знание. А затем…

— Судьба сталкивает нас, Валентин, я ведь говорил вам, что все не просто так.

Валентин вздрагивает. Поднимает голову — шел и смотрел под ноги, чтобы не отвлекаться на соблазны города, — и видит улыбающегося дель Иалда при параде: белые чулки, темно-синий камзол с золотыми лентами, такой же — будто волна, смывшая все звезды, — плащ. Валентин тянется за тетрадью. Дель Иалд жестом останавливает его.

— Не тратьте время, не буду вас задерживать — вижу, вы спешите читать, а еще явно любите покупать книги в хороших местах. — Издевательская ухмылка уверенного в себе демиурга. Даже сквозь одежду Валентин видит страшную татуировку — она отвратительно ухмыляется в ответ. — Я, представьте себе, тоже читаю, и не только о колдовстве. И моя Софи читает… Впрочем, не будем тратить время на пустые беседы. Я ведь обещал вас не задерживать. Что до вашей записки…

Он откашливается. Закатывает глаза так, как юноши после первого, удачного — куда ярче, чем в их фантазиях, — свидания.

— Меня все более чем устраивает. Не знаю, как вы это провернете, но… мудрость Востока ведь непостижима, вот и я не буду стараться ее постигать. Пока. Один нюанс, Валентин. Как человек деловой, я должен это с вами обязательно обговорить… — Он подходит ближе, переходит на шепот: — Не думайте, что угрожаю вам, нет никакого смысла нам, знающим страшные слова силы, тратить время на пустословие угроз, но все же… если вздумаете обмануть меня, Валентин, помните, что ничем хорошим это не кончится. Спросите у тех, кто думал воспользоваться моим доверием — а потом находил себя насильно разлученным с жизнью, когда поделать уже нечего… Вы же встретили того художника, когда были у меня? Поспрашивайте людей о нем. Не постесняйтесь.

Дель Иалд молчит. Улыбается. Снова говорит во весь голос:

— Но, думаю, вам это говорить и не стоило. Вы все и так поняли. А пока — откланиваюсь! До встречи в дни карнавала! Не забывайте дорогу к моему дому. Поверьте, когда этот город празднует что-либо, соблазнов заплутать и раствориться в торжестве великое множество. — Дель Иалд поправляет плащ. — А мне пора. Хочется поскорее повидаться с синьором Исфахняном и его книгами, да…

Валентин смотрит дель Иалду вслед, пока тот не исчезает в книжной лавке. Постояв еще немного — какая самонадеянность в его взгляде, какая сила, граничащая с трусостью, с боязнью не получить желаемого запретного плода, не обмануть собственную создательницу! — продолжает путь. Вечный странник, теперь он странствует по этому дразнящему городу. Но скоро он остановится, найдет откровение, а вместе с ним — дом. Его дом — в знании. В свободе души. В свете мудрости.

Оказавшись у жилища Валентино, Валентин дергает дверное кольцо — заперто. Стучит, ждет. Никто не открывает. Вздохнув, садится, прислоняется к холодной стене, закрывает глаза. Сам виноват: поспешил, забыл, что Валентино ищет типографии, чтобы его, Валентина, знание, обрело форму, это часть сделки, на которую подтолкнул, видимо, шепот Полноты, всегда дающий только верные подсказки. Валентин старается не задремать. Мудрецы научили его плыть по той грани, когда сны, нападающие бесконечными многоголовыми чудищами-метафорами, не в силах навредить, но и реальность уже неощутима под ногами, земля стала тонкой воздушной прослойкой, и на ладье античного корабля — на нем ли возвращался еще один странник, Тесей, проходя сквозь врата из слоновой кости или рога, минуя границу реального и невероятного, внутреннего и внешнего, космического и мирского? — ты бороздишь воспоминания: порой они прозрачные и видно песчаное дно, полное затерянных сокровищ, а порой — мутные, полные причудливых рыб, опасно-черные в ураган сомнений.

И сейчас — впрочем, что такое «сейчас», когда и от времени Валентин отрешился, прислонившись спиной к холодной стене, но есть ли еще эта стена, сидит ли он еще у венецианского дома? — он вновь проживает все свои странствия, начавшиеся с позорного бегства после смерти трех его учителей. Нет, не бегства, они правильно шепнули ему — спасения. Валентин отплывает на корабле с торговцами, заплатив вдвойне — не хочет беспокойства, получает отдельную каюту, избавляется от лишних вопросов, — и сходит на чужой земле. Чувствует ее иное дыхание, свободное, полное воспоминаний о прошлом и надежд на будущее; грамотный, Валентин берется за новую работу — помогает считать и переписывать, учить и хитрить, работает на ростовщиков и рыночных торговцев, уличных факиров и ученых мужей, сетующих, что дети их хотят только одного — славы да признания. И так Валентин путешествует из города в город, чувствуя дыхание новых земель и порой, перед сном, пытаясь повторить его, медленно вдыхая и быстро выдыхая, иногда — наоборот, а порой стараясь не дышать вовсе так долго, как сможет. Он, вечный странник, ищет знания, чтобы потом вернуться в посещенные города и отдать им должок мудрыми книгами: общается с графами, называющими себя алхимиками и заявляющими, что застали времена христовы, с тех пор жизнь их продолжается, а не верите — просто посмотрите на обрывистые линии судьбы, изучите ладони; со слепыми всезнающими библиотекарями, во снах путешествующими по мирам звезд и садам расходящихся космических тропок; с авантюристами, готовыми менять имена, надевать женские платья и убивать всех, кого посчитают недостойными, — ради мести или вечной любви; с сумасшедшими, что зовут себя рыцарями и рассуждают о божественной мудрости словами примитивными, зато со всей смелостью кидаются на битвы с гигантами и, проиграв, не падают духом, только говорят сами с собой, решаясь на очередной подвиг; с печальными вдовами, капризами погубившими мужей и детей, одиноко перебирающими цветные леденцы, думая, что перед ними фамильные драгоценности, и шепча что-то невнятное о третьем пришествии и ста годах обещанного одиночества, об особняках, ушедших под землю со всеми страшными тайнами; со священниками, уверовавшими, что открыли истинное имя господне, но боящимися его раскрыть всуе, ведь тогда те, кто чтут План, те, кто говорят языком розы и креста, обо всем догадаются, запрут в гробу и закопают живьем; с университетскими учителями, считающими, что мир лишь иллюзия и важнее прочего смотреть внутрь себя, ведь все окружающее человека — сплошь его овеществленные мысли: прекрати думать — положишь конец существованию всего мира. Валентин беседует с каждым из встреченных, делает заметки, терпит все странности, просит доступа к книгам — иногда глупым и бесполезным, иногда — ценным настолько, что страшно прикасаться к ним. Знание его ширится, но так и не приходит понимание, как вновь сделать Полноту полной, как спастись самому — и спасти остальных — из клетки, наброшенной на род людской демиургом и его архонтами, зачаровавшими саму мудрость…

Не приходит, пока он, после многих лет странствий, поклявшийся молчать ровно пять лет, вновь не возвращается в Стамбул.

Корабль его сносит штормом, мысли путаются; чудовища снов отступают, зато реальность кусает больно, рвет когтями. Валентин слышит резкие голоса — всхлипы, вскрикивания; слышит свое имя.

И открывает глаза.

— Софи!

Я кричу — так, что оглядываются прохожие, — хотя уже стою рядом. Хватаю ее за руку, но она тут же отдергивает ее. Толкает меня в грудь. Пошатываюсь — земля уходит из-под ног, — не выдерживаю и падаю. Приподнимаюсь на локтях. Смотрю на нее, мою Софи, снизу вверх, как, наверное, смотрели герои Эллады на богинь-покровительниц, тех, кого назвали самыми прекрасными, и тех, от кого отрекались — но все же получали прощение и спасение.

Может, заколдовали не ее, а меня? Может, все, что происходит вокруг, — от странника Валентина до холодных глаз моей Софи, — просто оптическая иллюзия? И вместо солнца, воды, зеркал — всего, что отражает свет, морочит голову, — волшебные линзы, подобно тем, что используют, говорят, где-то на Востоке, дабы обманывать путников и подглядывать на много тысяч километров? Ах, какие глупости! Но только ими я себя и тешу. Нет, не хочу объяснять происходящее рационально! Формулы любви меня будоражат. Формулы нелюбви мне отвратительны.

— Валентино, — голос не строгий, не грозный, просто… пустой. Не голос моей Софи! Словно чревовещатель говорит за нее. Словно… — Что ты себе позволяешь? Я все сказала в прошлый раз. Зря мы это затеяли. Оставь меня… Понимаешь?

— Но, Софи! — Я нахожу силы подняться не с первого раза. Хочу нежно взять ее за руку, но останавливаю себя — она снова оттолкнет меня, я почувствую ее холодную, словно чешуйчатую, кожу. Может, дель Иалд заключил сделку с русалками и одна из них, получившая в дар от него ноги, теперь притворяется моей дорогой Софи? Невозможно! Но от этих глупых мыслей не избавиться, я не готов бороться с таким соблазном — плох ученый, ослабленный любовью.

Делаю несколько глубоких вдохов. Прикрываю глаза. Перехожу на полушепот — пусть любопытные не подслушивают.

— Софи, послушай меня, пожалуйста, просто дай мне всего миг и не уходи.

Она смотрит на меня. Молчит, не кивает, но и не уходит.

— Я должен сказать тебе нечто важное. Тебя околдовали, Софи, ты просто этого не чувствуешь, как не почувствовал бы никто другой! Я вижу это, я знаю это! — Все же хватаю ее за руку. Не отталкивает меня, но и не сжимает ладонь в ответ. — Просто вспомни, как все было до этого. Вспомни ту ночь, когда я… в общем, я прошу тебя, Софи, дай мне поцеловать тебя и разрушить чары, я должен хотя бы попытаться! Или вспомни все случившееся до того, как твой отец…

— Валентино, — останавливает она. Закатывает глаза, вздыхает, отнимает руку. Почему у нее такие бледные губы? — Ты просто не можешь принять правду. Ты выпрашиваешь поцелуи, ты оскорбляешь моего отца — и ради чего? Ради того, чтобы поверить в свои иллюзии? То, что было раньше, все эти дни и редкие ночи…

Она осекается. Кажется, глаза ее сверкают былым теплом. Неужели получилось?!

— Все это — пустые игры, — заканчивает она наконец. — Ты ученый, ты должен знать холод формул и горечь ошибочных гипотез. Так бы ты сказал, да? Так что просто… оставь меня. Повзрослей. И не смей пугать меня так. Не смей трогать за руку. Скоро моя свадьба — надеюсь, хоть это тебе что-то скажет.

Она уходит, слабо кивнув мне. А я, не в силах бежать за ней, просто кричу — плевать на всех зевак, столпившихся вокруг; они отвлеклись от дел, замерли, слушают, перешептываются, хихикают или бьют хихикающих по рукам.

— И ты его любишь?!

— Я взрослая девушка, Валентино, — вздыхает Софи, не оборачиваясь. — Любовь — сказка для детей и юношей. А я из сказок уже выросла…

И она моя Софи — или русалка в ее обличье? Пусть, пусть будет так! — уходит. Кто-то шепчет мне на ухо: «И правильно делаешь, что не догоняешь, — с такой стервой ничего не добьешься, поищи лучше кого повеселее, ну или, сам знаешь, кого подоступнее…» И я не догоняю. Не хочу. Как тщетно надеяться на слова и на умозаключения. Жизнь толкает меня к колдовским таинствам, к странным книгам, эликсирам, всем этим пережиткам прошлого, чей век — я верю! — вскоре завершится, но они, подобно страшным водоворотам, губящим суда отважных путешественников, затягивают меня: ждут ли на морском дне цари, готовые исполнить желания? Да и вылечит ли меня, обреченного, наука? К чему вопросы. Ответ я и так знаю — нет.

Ухожу. Не успеваю сделать и нескольких шагов, как замечаю других зевак, столпившихся вокруг чего-то. Из любопытства останавливаюсь, не понимая, что меня привлекло; догадываюсь после — окровавленная рука художника, лежащего на мостовой; гримаса отвращения на его мертвом лице. Холст рядом порван, мир красок настиг день Страшного суда. Когда гибнет даже искусство, пора задуматься о бренности бытия и предопределенности всякого действия. Неужели это еще одна жертва дель Иалда? Творец, доверившийся его ядовитым словам. Такой же, как и я…

Неужели кончу так же, если ничего не выйдет? Если оба плана провалятся: в одном случае странник Валентин окажется лгуном и предателем, а в другом… в другом я сам погублю нас обоих?

Плетясь домой, вспоминаю, как еще недавно — как резко все может перевернуться, и скорость не рассчитать! — Софи приходила ко мне, сказав, что отправилась обсуждать платья и сплетни на один из дамских вечеров, только сердобольной старой Франсуазе раскрыв правду. Позволяла мне расчесывать ее длинные светлые волосы — матушка когда-то научила меня, подмигнув и шепнув, что это пригодится даже ученому, — и целовать ее в щеки, потом в шею, а между этим рассказывать об эфире и мельчайших элементах, из которых состоит мир. Она меняла женские радости на мои порой дрожащие от прикосновения к прекрасному — к ней — руки и разговоры о науке, жадно задавала вопросы, над которыми я по-доброму смеялся; вот только стоило ли?

— Ты говоришь, что не бывает в природе ни крылатых грифонов, ни ужасных драконов, — раскрасневшись, шептала она, пока мои руки были заняты ее волосами и плечами. — Но почему тогда так много их в книгах, что я читаю, почему так верили в них мудрые древние, почему вечно я вижу их на картинах, скупаемых отцом, и почему легенды о них живы до сих пор — разве может быть столь долговечным что-то, не имеющее под собой основания? Разве может стать долговечной, ну например, хоть одна наука, не будь она близка к правде?

— Алхимия от правды далека, а живет уже тысячелетия, — смеялся я. — Но, может, ты и права. Может, когда-то бродили по земле, озаренной нашим же воображением, все эти хвостатые, пернатые и чешуйчатые чудовища, а потом… тут моих знаний не хватает! Боюсь, даже мой старый учитель не даст ответа. Что-то стало с ними? А может, с нами? Может, мы утратили искру воображения, дающую жизнь всему самому чудесному, — и слишком много стали думать о камнях города и принципах движения тел? Слишком часто стали задавать вопрос «как» вместо «почему»?

— Да уж. — Софи постанывала от удовольствия, тяжело дышала; любила беседы и мои руки одинаково — какими фантастическими кажутся эти слова теперь! — Я до сих пор не знаю ответа на вопрос, почему тебя люблю.

— Зато я могу ответить на вопрос, как тебя люблю, — улыбался я, целуя ее в щеку. — И даже поставить эксперимент.

Говорили мы немного: слишком хотели ощущать друг друга. Целовались так долго, что порой Софи рассказывала мне, как дома, крутясь у зеркала и чувствуя себя красивой и желанной, замечала покраснения на подбородке — все, смеялась она, из-за моего свежевыбритого лица; но, добавляла, никаких кремов и масел она не втирала — сохраняла следы на память, до новой встречи, как хранят любовные письма. Ах, если бы мы обменивались ими, как герои многочисленных романов из лавки старого Исфахняна, сколь проще бы было напомнить Софи о моих чувствах, сколь проще — расколдовать!

На пороге дома сначала не замечаю Валентина, задремавшего у стены. При виде этого словно бы обессиленного, отдавшегося спасительной дреме колдуна, мудреца не выдерживаю: срываюсь на крик, потом — на слезы; когда так, у всех на глазах, плакал в последний раз? Он просыпается моментально, словно только этого и ждал. Встает, когда я дрожащими руками отпираю дверь, и заходит следом; молчит, пока я не успокаиваюсь, не делаю глубокий вдох, не скидываю утепленный плащ, не утираю слезы рукой и, притворяясь, будто все в порядке, не заявляю:

— Ваша книга, Валентин, будет готова к карнавалу. Я расскажу, куда вам идти и сколько денег уплатить, — надеюсь, вы довольны. — И тут же, чтобы снова не сорваться — почему, почему я не наделен одним лишь холодным разумом, истинным даром для любого ученого! — делаю вид, будто разбираю бумаги и карты на столе.

— Нет, не доволен, — спустя миг вижу надпись в тетради. Странник Валентин положил ее рядом. — Что случилось, Валентино?

— Случилось она, моя Софи! — Нужно рассказать кому-то, выпустить боль наружу, дать ей гоготать так, чтобы тряслись стены, — и раз уж странник Валентин живет со мной под одной крышей, пускай слушает, пускай это станет его платой. — Я встретил ее, Валентин, а она не отзывается ни на какие слова! Она… просто уже не она! Дель Иалд, проклятый колдун, мерзавец! Скажите: что делать мне? — Сам не понимаю, зачем, но дергаю его за руку. — Что делать мне, как не плакать, когда ни чувства, ни наука не в силах помочь? И даже вас, мудреца и колдуна, я нахожу на пороге своего дома уснувшего и отчаявшегося!

— Вы превращаете меня в свое отражение, — пишет он и, не успеваю я спросить, о чем речь, моментально поясняет: — Я вовсе не отчаялся. Наоборот, у меня есть для вас решение. Если оно не покажется слишком спорным.

— Слишком спорным! — Я взмахиваю руками, горько смеюсь. — Что может быть слишком спорным сейчас? Я готов даже рубить головы черным петухам, чтобы окроплять ваши колдовские руки кровью, — куда уж дальше! Видите, я забываю о науке, думаю о чародействе и шарлатанстве, я…

— Как и любой другой на вашем месте. Чудеса — легкое решение. — Он отвлекается от тетради и достает из книги — все это время была у него в руках, а я и не замечал — конверт. Убедившись, что я увидел, рассмотрел, дописывает: — Вот мое решение.

— Письмо? Вы правда предлагаете отправить Софи письмо? — Не хочется ни кричать, ни плакать. Просто молчать, лучше всего — замерзнув, замерев навеки; конец движения — конец проблем. Я сажусь на стул. Обхватываю голову руками. — Валентин, вы совсем меня не слушаете, я ведь…

— Не письмо, — он пододвигает тетрадь ближе ко мне, — а колдовство, в котором вы так ищете спасения. Колдовство, в котором я обычно вижу корень всех проблем. Но не сейчас.

И он рассказывает — вновь сухими, мелкими и красивыми предложениями на бумаге — историю своей юности: о возлюбленной и трех мудрецах, о страшных словах, забытых, но вспомненных вновь в лавке старого Исфахняна, и о единственной возможности побороть то, что я называю колдовством, — сам он слов подобрать не может.

— Необходимо, чтобы она сожгла конверт со всем содержимым, не открывая, — поясняет странник Валентин. Переворачивает страницу. — Вы должны как-то передать его ей. Скажите, что это… положим, волшебное средство. Да, алхимическое чудо, способное вернуть мягкость ее волосам.

— Передать… — Сперва я фокусирую внимание на этом слове, вращаю его перед умственным взором, как сферу, стараясь отыскать разгадку, подступиться к головоломке с разных сторон; но вдруг белесым пятном вспыхивает другой обрывок фразы: «мягкость волос». — Подождите… Про мягкость волос. Откуда вы знаете? Вы же это не придумали, правда?

Я смотрю на странника Валентина в упор. Он просто кивает.

— Дайте угадаю. — Встаю, опираюсь руками о стол. — Вы были в доме дель Иалда?! Живя под моей крышей, заключив со мной сделку, вы посмели ступить в эти колдовские чертоги?! И что он вам наобещал?! Что наговорил?! Думаете, после такого я…

— Валентино, — пишет он одним росчерком, а я зачем-то продолжаю смотреть в тетрадку, жду лживых слов, хотя пора бы выкинуть его, словно пса, соблазнившегося лакомствами воров, забывшего о долге и хозяйских ласках, променявшего верность на сиюминутное удовольствие. — Вы ведете себя не как ученый.

— Да! И давно! С тех пор, как вы объявились в нашем городе! С тех пор, как дель Иалд…

А ведь он прав. Какие необдуманные слова я говорю, как много в них дисгармонии и ребячества! Но что поделать? Все другие я позабыл. Меня околдовали — любовью и верой в волшебное спасение. Вот оно, истинное колдовство — пустые обещания. Сладкие, как карнавальные лакомства.

— Хорошо, Валентин, давайте будем взрослыми людьми. Просто признайтесь — что он вам пообещал? И на что вы согласились?

— Он пообещал мне расколдовать Софи. — Прочитав эти слова в тетради, я снова опускаюсь на стул. Голова кружится — массирую виски; средство, которому научил когда-то старый Исфахнян. — Но веры ему нет. Поэтому мы должны попробовать иначе.

— А что вы пообещали ему? — не знаю, зачем спрашиваю. Не знаю, зачем вообще нужны слова.

— То, чего он хотел.

Что же, будь что будет — пусть странник Валентин хоть душу продал этому мерзавцу! Все, что могло быть сказано, уже сказано. И все же… один вопрос не дает мне покоя. Не дает сейчас, как не давал в первые часы нашей встречи.

— Но зачем, Валентин? — Я расстегиваю верхние пуговицы рубашки. Жарко — сам довел себя. — Зачем вы вообще помогаете мне? Вы не говорите, чего хотел дель Иалд, — ваше право. Но чего хотите вы?

— Знания, — ответ в тетради короткий, сухой, меткий. Врет. Не нужно быть гением, чтобы понять. Не нужно взвешивать его слова на аптекарских весах.

— И только? Простите, Валентин, но слабо верю в это. Иначе… зачем бы вы стали помогать мне? Что вам, ищущим власти и знания, судьбы простых влюбленных?

— Вы ученый, Валентино. Сами подумайте, что к чему: посмотрите, каких ответов я вам не даю, где умалчиваю, а где говорю охотно. — Следующий за ним вопрос — еще коварнее. — А вы? Чего хотите вы?

— Разве не понятно? Просто любви.

— Значит, мы хотим одного и того же. Вам ли не знать — любовь бывает разной. Вы свою сможете обрести — если нам повезет. А вот я свою… увы. Хотя… Нет. Тут мне стоит умолчать. А вам побыть наконец истинным ученым.

Он сдержанно улыбается. Вырывает из тетради лист, открывает книгу, проводит пальцем по странице, записывает нечто невнятное на листке — первое время я хочу вчитаться, но после запрокидываю голову и гляжу в потолок, жалея, что там доски, а не звездное небо. Наконец он кладет получившуюся формулу — нет, не могу сказать «заклятие»! — в конверт, после добавляет что-то еще — кажется, волос? — и озирается в поисках чего-то. Догадываюсь: открываю ящик стола, достаю пухлую свечу и отцовское огниво. Странник Валентин кивает — зажигает фитиль, ждет, пока оплавится воск, сверяется с книгой. Запечатывает конверт, капает несколько капель и, когда они чуть густеют, размазывает большим пальцем — как только не обжигается?

— Теперь решение за вами, — пишет на чистой странице.

— А разве может здесь быть иное решение, кроме очевидного? — отвечаю я, вновь запрокинув голову. Никаких звезд. Конечно. Дома, города — все ловушка, созданная человеком для человека. — Но утром, Валентин, я не хочу вас видеть. Переночуйте — и убирайтесь. Делайте что угодно, но не под моей крышей. Вы предали меня: откуда мне знать, что не пообещали мерзавцу дель Иалду моей смерти? Уходите. Наберитесь сил за эту ночь и уходите. Понятно?

Странник Валентин почему-то улыбается. Берет книгу, тетрадь и скрывается в отведенном ему углу дома.

Я же резко встаю — так, что кружится голова, — хватаю конверт, надеваю плащ и спешу на рынок: пусть вновь молчат гуси и умоляюще смотрят стеклянными глазами рыбы, в этот раз я сам буду творить колдовство, пятнать руки необъяснимым, вместо того чтобы изучать очередную карту, рассчитывать движение выбранных наугад тел или постигать природу света, божественного, как твердят некоторые, в своей сути. Нет, этот день, эти самые мгновения становятся черной меткой на моей ученой жизни, воспоминанием, которое стыдливо прячешь и лишь изредка открываешь самому себе и близким людям — остальные засмеют, причислят к адептам ржавых истин и выкинут из всякой приличной беседы за борт, туда, где плещутся холодные волны слухов.

Одолевают сомнения: что, если Валентин заключил сделку с дель Иалдом и конверт его не то, чем кажется? О, он, пусть и немой, сладко говорит — как доверять ему? Я бы и не поверил. Проверил бы десять раз. И десять раз переговорил бы со старым Исфахняном. Но что мне остается сейчас? Если конверт этот навредит нам с Софи, если окажется пропитан черным колдовством… Нет! Я ведь тогда ничего не смогу. Значит, не стоит и думать об этом.

На рынке лихорадочно осматриваюсь — ищу нашу старую Франсуазу. О, сколько раз она, в молодости избавившаяся от ребенка, которым одарил ее сладострастный хозяин — эту историю она рассказывала лишь немногим, — выручала нас с Софи. Молчала, зная всю правду о тайном огне, полыхавшем между нами, огне, как она говорила, способном разом, без всякого колдовства — тут она обычно крестилась, — зажечь все свечи огромного города; превосходно играла свою роль: ахала и удивлялась в присутствии дель Иалда, твердила, что у Софи болит голова от высоких голосков ее подружек-сплетниц и мужчинам — уж тем более столь важным и мудрым, как дель Иалд, — не стоит даже задумываться об этих глупостях, если они сами не хотят страдать от головной боли. Я часто встречался с ней здесь, на рынке, чтобы передать Софи послание, — мы не пользовались бумагой, доверяли слова чужим устам; мы условились, что каждый вечер Франсуаза будет приходить сюда за свежей зеленью и рыбой к столу дель Иалда: колдуны знают толк в хорошей еде, они — покровители роскошных пиршеств и громких праздников. А есть ли покровитель у меня, потерянного, сгорающего от любви ученого, против воли связавшегося с чародеем? Хорошо бы им стал древний Меркурий, плут, вор, властитель всех переменных, острый и скорый на язык, — может, так ноги вели бы в нужную сторону и я бы не дергался при виде скромных коричнево-белых платьев, только чтобы миг спустя остановить себя. Нет, не Франсуаза. Другая.

Наконец я вижу ее — выбирает рыбу, размахивает руками перед краснолицей торговкой, очевидно сбивая цену. Забыв о приличиях, просто хватаю Франсуазу за локоть — она вскрикивает. Боюсь, что ошибся. Она отталкивает меня, но, едва обернувшись, охает, прикрывает рот ладонью, краснеет.

— Синьор Валентино! — говорит громко. Тут же переходит на полушепот, сама отводит меня в сторону, позабыв о рыбе. — Ох, синьор Валентино, это просто ужасно, ужасно!

— Что-то случилось, Франсуаза? — Так много ужасного вокруг. Не знаю, о чем думать.

— А вы разве не заметили?! Моя бедная Софи! — Франсуаза чуть не плачет. Никогда не скрывала порывов души, наоборот, самую малость преувеличивала, чтобы всякий точно понял ее настроение. — Она стала холодной, как морская вода: ничего ее не радует, все не нравится, отвечает остро, не хочет даже, подумать только, разговаривать о наболевшем — а ведь обычно кидалась мне на грудь, как на подушку, и плакала, плакала, плакала! То от причуд своего отца, то от тоски по вам.

— Это-то я, увы, заметил одним из первых. Милая Франсуаза, молю, помолчите мгновенье и послушайте! — Я вытаскиваю из внутреннего кармана конверт. Протягиваю руку вперед — и тут же отдергиваю. Может, не стоит? Что, если… нет, никаких «если»! Остался единственный шанс. Прижимаю конверт к груди.

— Ох! Как опасно сейчас обмениваться письмами, Валентино…

— Нет-нет, это не то, что вы думаете. — Я собираюсь с силами, вздыхаю, гоню дурные предчувствия прочь, трясу конвертом для наглядности. — Милая Франсуаза, нужно передать это Софи и сказать… чтобы она его сожгла, ни в коем случае не ломая печати. Скажите, что купили его у какого-нибудь алхимика, когда разговорились с ним, вспомнили о ее, моей дорогой Софи, сохнущих волосах и…

— Она рассказала вам?! — Франсуаза прикрывает рот ладонью. Я отвожу ее еще дальше, туда, где шумит, толпится народ.

— Нет, скажем так, мне рассказал… один мой недавний знакомец. Мудрец, странник, колдун — зовите как хотите. Послушайте, милая Франсуаза, все это неважно. — Я беру ее за холодную морщинистую руку. — Важно, чтобы Софи сожгла этот конверт сегодня же, с наступлением темноты. Ни в коем случае не открывая! Это поможет. Может быть. Вернет мою Софи. Нашу Софи… — Я смотрю в ее заплаканные глаза. Еще чуть-чуть — и она разрыдается. — Вы поможете мне, милая Франсуаза? Быть может, это сработает. Но только быть может. Если вдруг вы заметите, как дым от конверта почернеет, заискрится… или… нет! Простите. Не думайте об этом. Фантазии.

— Вы дурак, Валентино, — все же она дает волю слезам. Лезет за платком, утирает глаза, шмыгает носом, — если подумали, что я не помогу вам: хоть сейчас, хоть завтра, хоть вчера. Вы — лучшее, что случалось с моей милой Софи. Так говорит мое сердце. И так говорило ее, поверьте, я часто слышала его ритм. Говорило, пока не покрылось льдом. Ее отец… — Она вновь всхлипывает, протирает глаза, убирает платок. — Он так добр ко мне, он умный и благородный человек, но… эти его игры сами знаете с чем. И печальные, гневные художники, покидающие наш дом! Ах, эта его странная одержимость искусством и бесконечное желание повторить увиденное…

— Что вы сказали? — Перед глазами тут же рисуются разговор с дель Иалдом и тела мертвых художников; в нос ударяет фантомный запах красок.

— Ах, Валентино! Ничего, правда, сейчас не до этого. — Она выхватывает конверт, прячет. — Я сделаю все как вы сказали. И помолюсь за вас с Софи. И за этого вашего странника, раз он все так придумал! Кажется, я видела его у синьора дель Иалда…

— Не боитесь, — не хочу слушать о страннике Валентине, натянуто улыбаюсь, — что молитва помешает колдовству?

— Все же вы так юны, Валентино! И сразу видно — ученый. — Она шмыгает носом. — С годами поймете, что любая молитва — колдовство, связывающее по рукам и ногам Господа.

Мы киваем друг другу и прощаемся. Ах, хоть бы все прошло как должно: пусть странник Валентин окажется прав, я готов буду отдать ему все книги и столько денег, сколько он пожелает.

Ухожу. Не поддаюсь на уловки уличных фокусников, предлагающих вытянуть карту наугад. А ведь скоро — карнавал, и город забурлит пуще прежнего: в пестрой игре красок, запахов, вкусов придется искать счастье, но как быть, когда оно обманчиво, непостоянно; как узреть этот призрак, как поймать его в дни, когда все шиворот-навыворот, когда — что случалось уже не раз — вдову в трауре могут принять за проститутку, сотрясая улицы негодованием и хохотом одновременно? Волшебное письмо, таинственная книга и обещанный эликсир — вот три моих спутника, три факела, освещающих путь к спасению. И в каждый из них я мечтаю не верить. О каждом мечтаю забыть. Но каждый — реальнее моих мыслей; реальнее всех измерений и гипотез.

Домой возвращаюсь без сил. Нахожу странника Валентина задремавшим. Сперва хочу разбудить, вновь спросить о дель Иалде, вытрясти всю правду, но… не решаюсь. И извиняться не стану. Пусть убирается поутру. Поднимаюсь на второй этаж, в кабинет, зажигаю масляную лампу. Хочу почитать, но от чужих слов и мыслей тошнит, а потому на миг закрываю глаза, представляю сияющую Софи, ее нежную улыбку, целую этот образ и, кажется, чувствую тепло покрасневших щек, губ…

Так и засыпаю.

Снится — долго помню образы после пробуждения, — как Софи обращается морской пеной, как подол ее голубого платья растворяется в холодных волнах, как гогочет отец ее, царь морской, вобравший в свой голос гортанное пение всех вод мира и вод, миру предшествовавших; потом словно оказываюсь на звездном небе, в окружении трех старцев со змеиными головами, каждый — в короне, каждый шепчет нечто на незнакомом языке: один — спокойно и еле шевеля змеиными устами, другой — яростно, плюясь космическим ядом, а третий, как оказывается, все же молчит, только перебирает в руках древние алхимические символы.

Просыпаюсь резко, от стука в дверь. Опять. Сначала думаю, что проспал до утра и Софи сбежала ко мне, расколдованная, готовая к объятиям и искренним словам. Но вскоре различаю громкую пьяную брань и крики.

Кажется, узнаю голос.

Мечтаю ошибиться.

Чудовища снов все же побеждают: терзают Валентина смутными образами, пока не сливаются с чернотой, а в следующий миг, будто беззвучные слова божественного, подлинного творения, слезы мудрости, не сменяются ослепительной белизной, подобно той, что застилает глаза блаженных слепцов-пророков.

Из белизны деревьями вырастают воспоминания — раскидывают ветви, расправляют листья, и вот уже Валентин идет по колдовскому городу, вдыхает запах древних тайн за семью замками — вся Прага пропитана им — и оказывается в таверне, будто она находит его, а не он — ее. Он пьет, вслушивается в разговоры: сплетни об изменивших женах, байки о ревнивых мужах-мясоедах, секреты, вынесенные из королевских покоев, переданные через третьи руки, запачканные сальными домыслами. Наконец слышит то, за чем пришел, — разговоры о львах и змеях, свернутых в кольцо, о Меркурии и Венере; незаметно подсаживается и, представившись чужим именем — делает так с тех пор, как покинул Стамбул, — аккуратно встревает в беседу. Говорит, что странствует в поисках мудрости и все ветра привели его в алхимический город городов, где черепичные крыши в солнечных лучах — все равно что горящий Меркурий. В ответ смеются — старик и юноша, — хлопают по плечу, как старого приятеля, и шепчут: чудесные времена Рудольфа II давно прошли, алхимики разбежались, как крысы и тараканы, спрятались в секретных лабораториях, а слава их из сияющего злата обратилась в никчемные камни мостовых, но камни эти помнят легенды, и нет-нет да наткнешься ночью на тень, шепчущую на непонятном языке, или, быть может, на отступника, давно позабывшего истинную суть алхимии и теперь играющего в творца-дельца, клянчащего монеты за жалкие фокусы.

Когда старик, хрипящий все это, отвлекается на глоток пива, Валентин — почти не притронулся к своей кружке — спрашивает: не забыл ли он, старик, истинную суть? И старик улыбается, встает, велит идти за ним, и втроем они не спеша плывут по узким улочкам — камни и правда шепчут что-то, но Валентин не понимает их языка, улицы Стамбула говорили другим голосом, — а старик все твердит о былой славе: когда, возомнив Прагу центром мира, которым ей и положено быть по всем земным и небесным знамениям, чудотворцы, алхимики и астрологи решили, что часы на Староместской площади, волшебные часы, сотканные из звезд, отбивают пульс Вселенной, словно в них, как твердят евреи из бедных кварталов, спасаясь от фантомного голема, живо еще дыхание бога, в акте неаккуратного творения растекшееся по бедрам реальности как ясно что. Старик приводит Валентина в свой дом — тут живут только они с сыном — и заставляет поклясться, порезать палец ножом; не бойся, говорит, он чистый, я его обработал спиртом и кипятком. Валентин клянется, что ищет одного только знания: не нужны ему ни власть, ни золото, ни наслаждения; и тогда старик уводит его в подвал, разрешая заглянуть в колбы, причудливые сосуды и, самое главное, в книги.

Идут дни, недели, и Валентин неожиданно для себя понимает — смотрит на отца с сыном, великолепного учителя и неплохого ученика, с необъяснимой нежностью; вопрошает себя — почему? Ответ знает. Но признаваться не хочет. Вместо того чтобы очередным вечером ответить старику на вопросы о родном городе и семье — тот особенно любопытен после второй кружки неразбавленного пива, — рассказывает о странствии, цель которого — сначала отыскать истинное знание, собрав по крупицам из разных учений и нанизав, подобно бусинам, на заветы Валентина и Василида. А после облечь в книгу и… дать ей жить собственной жизнью — так, чтобы прочитать мог любой: от богача до любопытного мальчишки, наученного читать уличными бродягами из обнищавших господ. Чтобы любой узнал: истинная вера прежде всего — поиск знания, все мы — заложники собственных тел и материального мира, и нет, не спастись насильственной смертью, спастись лишь пониманием, как устроена Вселенная и какое место в ней отведено человеку. Тогда душа вознесется, вновь станет частью космоса, вспомнит о своей сути — быть частицей истинного бога. Да, он, Валентин, обязан издать книгу; он запомнит рукописные страницы наизусть, как пророк, чтобы показывать все новым и новым типографщикам. И так — сперва в одном городе, потом во втором, третьем, четвертом. Разжигать пожар искра за искрой. Ведь Валентин знает тайные слова путешествий, поднимающие его над землей — не проверял, быть может, получится, — подобно хвастуну Симону. Здесь старик обычно засыпает. Валентин встает и тихо уходит, кивает сыну, занятому чтением. И однажды тот, видимо подслушав разговоры, задает вопрос, ответа на который Валентин не знает: «Правда ли вы хотите того, о чем рассказываете отцу, или ваша цель в чем-то другом?»

Иными вечерами — сколько живет Валентин в Праге, подрабатывая писцом в таверне, ведя бумаги заместо хозяина, которого позже, по слухам, превратят однажды в жабу? — уже за чашкой горячего травяного отвара старик объясняет Валентину тайные письмена и символы: говорит и о львах, и о змеях, и о солнце с луной, и о мудрости Гермеса, и о знаках настолько древних — во сне, словно на звездном небе, вдруг вырисовывается татуировка дель Иалда и петушиная голова, человеческое тело, змеиные хвосты заместо ног, — что даже алхимики-льстецы из свиты чаровика Рудольфа позабыли об их смысле.

И тут все небо заливает звездный свет, остаются лишь символы. Валентин вспоминает, как попрощался со стариком и его сыном: ночью, оставив записку и достаточно денег, чтобы отплатить за беспокойство, — и вот уже вновь плывет на корабле, но не по морю, а по небу, среди символов, которые пытается толковать, но не может, не может, не может — мешает ужасный крик, ругань проклятого демиурга, тюремщика мудрости, властителя дисгармонии… а он, Валентин, давший обет молчания, — как скоро он подойдет к концу, времени во сне нет, исчезло, — даже не в силах выкрикнуть колдовское слово, порвать цепи архонтов; пусть думают, что они сковали их из волшебного металла, на деле же — из одной только лжи.

Валентин просыпается с гудящей головой. Пока приходит в себя, понимает: слышит голос не божественный, а человеческий, даже слишком. Вместе с голосом — жуткий стук со стороны входной двери, словно в нее бьется дикий зверь. Но дикий зверь не умеет ни говорить, ни тем более так браниться:

— Валентино, ты, сын шлюхи, предатель, неблагодарный! Как мог ты так поступить со мной! — Снова жуткий стук. — А ну открывай, пока хуже не сделал! Открывай, ты, жалкий выкидыш…

Валентин приподнимается. Не выдерживает — зевает. Потирает глаза. Аккуратно подходит к двери. Слышит, как Валентино шагает по лестнице; лишь завидев его внизу, пальцем указывает на дверь. Прикрывает уши руками — голова не прошла.

— Я для тебя все! А ты!.. — крик все громче. — Вшивый же ты мерзавец, а ну, будь мужчиной и открой, даже если валяешься с бабой…

— Не надо, — наконец отвечает Валентино на жест Валентина. — Постойте в стороне. Но будьте рядом, ладно? Так, чтобы он вас видел. Это будет моей последней просьбой вам, — страх сквозит в голосе. Валентино неуверенно щелкает щеколдой. — Кажется, я знаю, кто это.

Открыв дверь — так резко, что незнакомец падает на порог и, как утопленник, отчего-то пытается барахтаться, будто бредит, не видит досок пола, одну только воду, — Валентино кричит:

— Убирайтесь вон! — Он хочет отпихнуть незнакомца ногой, но тот встает. — Какого дьявола вы…

— Ты дьявола-то тут не приплетай, он ни при чем, это все ты виноват! — Валентин вглядывается в красное лицо незнакомца. Глаза косые, бакены и усы — все равно что звериная шерсть. Рукава закатаны, в одной руке — держит крепко, чтобы не выронить, — полупустая бутылка. Из-под пояса торчат помятые листы. Незнакомец замечает Валентина. Складывает губы трубочкой, присвистывает. — Опс, благородные синьоры! Прошу прощения, ты тут, оказывается, совсем не с бабой…

— Не лейте на меня свою скверну. — Валентино толкает незнакомца в грудь. Бесполезно.

— Не лить?! — незнакомец вновь зверски кричит: — Да как не лить на тебя, ты, мерзавец… ты ведь мне обещал! Обещал! Мне! Я даже записывал! — Он пытается вынуть листы, но спотыкается, падает в руки Валентина. Отшатывается, словно прикоснулся к чумному. — А что в итоге! Отдал свою книженцию… этому… этому… этому старому гнилому пню!

— С чего вы взяли? — хмурится Валентино. Валентин чувствует дрожь в голосе. Насколько незнакомец тоже замечает это? — Кто дал вам право…

— Я! — вскрикивает незнакомец. — Я дал мне право на все! И ты! — Он тыкает пальцем в грудь Валентино. — Да, да, ты дал мне право на это! Выпил со мной, пообещал, а потом… оба! Отдал этому уроду, который мать, будь она жива, продал бы за какую-нибудь мелочь…

— А вы не продали бы? Не поверю, — фыркает Валентино. Неуверенно наступает.

— Я?! Я! Я продал бы! Но за цену, ей со-о-тветству-ющую. — Он ударяет ногой в пол, словно хочет запечатать слова в реальности. — А ты не лукавь, ты, ты, ты… дьявол с тобой, слова кончились! Мне-то Мануцо все о тебе рассказал: и про книжку, и про другие твои делишки… вот у него-то за вином язык без костей!

— А у вас, я смотрю, от вашей мерзкой жижи он подгнивает…

— Молчи! — снова крик. Незнакомец замахивается свободной рукой. Валентино отступает на шаг. — Молчи, не то убью! Вот прямо на пороге твоего дома. Как мог ты! Я ведь поверил, пообещал, сбил цену, все изучил, а ты… ты… Я требую, да, требую, чтобы ты пошел и забрал у него свою книженцию! Так и скажи: это я, я тебя отправил, пусть тому неповадно будет…

— Если вы сейчас же не уберетесь из моего дома, — вздыхает Валентино, — и не научитесь вести дела так, как принято в Венеции…

— Это ты, пес, будешь учить меня, как принято в Венеции? — Незнакомец вдруг хватает Валентино за грудки. Трясет, кричит прямо в лицо, брызжет слюной. — Это ты?!

Валентин вздыхает. Устает наблюдать — голова болит пуще прежнего. Грубым ударом отталкивает незнакомца, а потом смотрит в глаза так, как учили три мудреца, когда Валентин впервые столкнулся с бродяжками, чуть не отобравшими письма с тайными пожеланиями, — еле ноги унес; смотрит взглядом, видящим потустороннее, чудесное и, как говорят некоторые, дьявольское, — взглядом, который чудится другим огненным.

Незнакомец отшатывается за порог. Хватает выроненную бутылку. Допивает остатки, покрепче прижимает к груди, будто это — его последняя связь с реальностью.

— Дьявол… — шепчет. — Но ничего, ничего, дьявол тебе не поможет, ведь я…

Валентино, пришедший в себя, захлопывает дверь. Щелкает щеколдой.

— Ничего! — слышно эхо удаляющегося крика. — Ничего, ничего, ты у меня еще попляшешь! Я все о тебе знаю! Мануцо мне все о тебе, паршивец, рассказал! Все…

Пока Валентино тяжело дышит, сев у двери и прислонившись к ней спиной, Валентин берет тетрадь и пишет:

— Надеюсь, книгу вы отдали не ему?

— А будто вы не догадались по его представлению. — Валентино вытирает пот со лба. — Нет. Уберегло. Уж не знаю что — может, эти ваши мистические узоры судьбы и странные рисунки. Ничего больше не говорите, Валентин. Спасибо за помощь. Просто возвращайтесь спать. И я — вернусь. Только усну ли? Снится какая-то чепуха.

— Мне тоже.

Прочитав, Валентино усмехается. Встает.

— Правда? Я думал, колдунам всегда снится чепуха. Только они видят в ней формулы заклинаний. Доброй ночи, Валентин. Не думайте, что ваше геройство изменит мое решение.

Валентино скрывается на втором этаже — слышно, как скрипит кровать, когда он, очевидно, без сил, падает на нее. Тогда Валентин делает в конце тетради важную пометку, о которой забыл перед сном, и засыпает. На этот раз никаких снов — только белизна, а под утро — беспокойство и барабаны в голове. Просыпается от очередного стука. Встает резко, уверенный, что вернулся ночной гость. Не успевает подойти к двери — уже видит Валентино, открывающего щеколду, с тяжелым подсвечником из темной бронзы в руках.

— Я же сказал, — скалится Валентино с порога, замахиваясь старинным оружием. — Убирайся или…

Валентино вдруг замолкает. Опускает руку с подсвечником.

— Ачик? — спрашивает удивленно.

Валентин выглядывает в дверной проем: видит кудрявого мальчика, беспокойно переминающегося с ноги на ногу. Глаза красные. Заплаканные?

— Ачик, ты что, плакал? — Валентино, не выпуская подсвечника, опускается на колени, вытирает глаза мальчика. Треплет по волосам. — Ну-ну, Ачик, скажи, что случилось?

Тот молча обнимает Валентино. Когда он выпрямляется и приглашает мальчика в дом, тот наконец-то говорит — вполголоса, но Валентину слышно; как и всегда — слышно правду против его воли.

— Синьор Валентино, меня отправила к вам бабушка… — Пауза. Растерянный взгляд. — Синьор Валентино, дедушка… умер.

Подсвечник падает на пол. Звон оглушает. С таким звуком разрушаются надежды. Валентин надеялся, что последний раз слышал его, покидая трех старцев; но всё — спираль, затянутая демиургом в тугой узел, и не развязать ее без волшебных уловок; всё — тюрьма; всё — странствия.

Всё — бьющиеся ртутные сердца, отравляющие парами осколков.

Часть вторая. Всезнание Василида

Что это было?

Помню только, как обожглась о пламя свечи, выронив остатки конверта, переданного моей верной Франсуазой, и как уставилась на собственное отражение. Потянулась к зеркалу — я ли смотрела на себя или какая-то холодная утопленница? — но побоялась, что стекло растает, как лед от пламени, все еще, казалось, трепыхавшегося на кончиках пальцев. Отдернула ладонь. Усмехнулась собственным мыслям. Как похожи на стихи! На стихи… Я успела разлюбить их? Почему еще недавно наслаждалась строгостью реальных форм больше, чем неуловимыми образами? Почему рассматривала картины, купленные отцом, в поисках изъянов, а не ради того, чтобы раствориться в цветах и найти в глазах портретов, выписанных так правдоподобно, ответы на терзающие ум вопросы?

Не помню. Теперь стою, всматриваясь в отражение, поднимая то правую руку — обожженные пальцы щиплет, — то левую, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и слежу, так ли поведет себя зеркальный двойник. Он не подводит. Почему тогда глаза его — не мои? Печальные, холодные — а, нет, вот и они оттаивают! Но отчего тогда я не слышу ударов собственного сердца? Кладу руку на грудь. Отражение повторяет. Ничего не чувствую. Быть может, я умерла? Быть может…

Нет, сердце бьется. Но ему чего-то не хватает — как букетов из роз, тюльпанов, ирисов и полевых ромашек картинам, заполняющим наш дом; слишком грустны смотрящие с полотен прекрасные девы и кавалеры, хочется подарить им цветы или книги — пусть вспомнят, что такое любовь, пусть вернут себе радости жизни, запоют серенады.

Любовь. Вот чего не хватает, наконец понимаю. Любви. Какое знакомое и чуждое слово. Смогу ли произнести его? Пробую, наблюдаю за отражением. Поначалу губы отказываются шевелиться. Потом получается глупый стон. И, наконец, говорю вслух, неуверенно, словно впервые в жизни: «Любовь». И тут — подслушивала за дверью, как и всегда? — в комнату врывается Франсуаза. Обнимает меня, плачет, щебечет быстро-быстро, как встревоженная одиночеством птенцов птица, — должна ли я понимать этот язык? Должно ли мое отражение? Постепенно начинаю разбирать слова, она жалеет меня, сквозь слезы говорит: «Вы наконец-то вернулись, я уж боялась, что ничего не получится и фокус окажется пустой обманкой, ах, синьор Валентино, какой молодец, помните ли вы синьора Валентино, пожалуйста, улыбнитесь, дайте мне посмотреть на ваш палец, вы обожглись, нужно скорее обработать рану и потушить свечу, скорее потушить свечу…»

Она слюнявит пальцы и действительно тушит огонек. А я, вновь научившаяся говорить, прошу ее рассказать помедленнее, успокоиться. Несколько всхлипов — и она, верная Франсуаза, рассказывает, а я не перебиваю, лишь иногда поглядываю на отражение — вдруг подслушивает? Отражение глядит на меня. Я слушаю все: о роковой ночи, когда хищно смеялся отец, — почему все считают его смех столь хищным? — о черном заклятии, моих холодных глазах и руках, об отвергнутой любви и спасительной авантюре с письмом. Сначала кажется, что Франсуаза придумывает на ходу, пытается приукрасить события, смешав их с сюжетом одного из романов, что я даю ей почитать, когда бессонными ночами заканчиваю сама; или с увиденным в любимом ею театре.

И вдруг обжигаюсь снова — воспоминаниями. Ноги подводят — тряпичные, как у куклы, таких отец покупал мне в детстве, приносил домой, а я плакала, пряталась по углам, до того они казались уродливыми, и не красили их ни новые платья, ни маленькие шляпки, ни даже пары иных стеклянных глаз: что ячменно-рыжие, что небесно-голубые, что малахитово-зеленые — все они пугали. Я падаю, но не чувствую удара. Франсуаза подхватывает меня, помогает сесть на кровать. Смотрю на отражение — испуганное, растерянное. Вспоминаю — и наконец сливаюсь с ним; как сказал бы мой Валентино — становлюсь единым с неуловимым рассеянным светом, с иллюзией.

Мой Валентино!

Что успела наговорить я ему, пока не помнила себя? Какими глупыми словами заставила его, быть может, забыться в науке — или уподобиться герою-любовнику и утопиться в холодном канале? Нет, нет, он бы не стал — знаю и хочу верить. Иначе кто будет дарить букеты из слов — он никогда и не любил приносить живые цветы, только себя и разговоры, ласкающие, как теплое море, — чтобы возвращать краски моей жизни и нашему дому? Ох, отец: ты мне не враг, но что ты наделал, зачем пошел на такое из простой боязни и зависти… Я ведь помню, как ты плакал ночами, когда я спрашивала тебя о матушке, а ты говорил: умерла через месяц после родов, ослабела, побледнела; только от слуг я услышала, что это ты сгубил ее своим колдовским взглядом, любовью не к ней, но к написанным ею полотнам — полным благоухающих, ярких, будто из райского сада, цветов. После смерти сжег все. Ты говорил — чтобы не вспоминать и не горевать. Слуги, которых ты давно выгнал, говорили — чтобы не завидовать и не гневаться. Твои кисти, твои краски, твое желание творить, но способность только повторять, твою манию коллекционировать, твои сделки, твои яды, твои уловки, твои лукавые разговоры с молодыми художниками — все это я прощала тебе, потому что ты научил меня: люди разные, злые, завистливые, добрые, щедрые, одним словом — неидеальные. Но смогу ли я простить тебя за это? За потушенный пожар в моей груди? За отнятую свободу, хотя ты, отец, знал, что я готова остаться в приготовленной тобой золотой клетке — дай только надышаться с моим Валентино. Дай вкусить жизни так, как ты вкушаешь красоту и запретную мудрость, жадно пьешь ее из голубых муранских бокалов.

Смогу ли я сказать тебе все это в лицо?

Нет. Не сейчас. Не тебе — человеку, под взглядом которого тускнеют картины. О, я помню, как однажды, еще девочкой, ты взял меня с собой в гости к добродушному толстому коллекционеру — он много смеялся, — чтобы показать, как взрослые решают вопросы, как договариваются и что делают, когда договориться не выходит. Он хотел купить картины у тебя, ты — у него; говорили вы много, ты — как обычно, вкрадчиво и грубовато, он — громко и эмоционально, размахивая свободной рукой, второй опирался на трость. Мы шли по коридору его дома, вы — впереди, я — сзади, и я видела, как после твоего пристального взора — от него меня всегда бросало в дрожь — тускнеют картины: краска бледнеет, исчезают улыбки с лиц охотников, а глаза прекрасных дев наполняются ужасом. И пока вы говорили, я не смела перебить — просто шла сзади, довольствуясь увядающим искусством, думая, можно ли вернуть все обратно и станешь ли ты это делать? Ты не стал. Долго беседовал с радушным хозяином, пока я играла с его дочерьми — только им я осмелилась сказать об увиденном, но они посмеялись; я бы поступила так же на их месте. И когда мы отправились домой — тот коллекционер проводил нас громогласным хохотом и широкой улыбкой, — ты рассказал мне о ртутных сердцах, и я запомнила эту истину, кажется, навсегда; рассказал, что сердце человеческое ничем не отличается от алхимической подделки: им можно управлять, влияя на чужие жизни, раздавая и отбирая любовь к юношам и девушкам, к отцам и матерям, к прекрасному и отвратительному. И мудрый взрослый, добавлял ты, знает об этом — и пользуется: зажимает их в собственных руках… И так, сделал ты вывод, остановившись и взглянув мне в глаза столь же пристально, как глядел на картины, достигают целей. Становятся великими, богатыми — лопая чужие податливые сердца, меняя их ритм. Тот коллекционер вернулся к нам день спустя. Больше не улыбался — молил тебя сделать что-нибудь с его картинами, готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть жизнь искусству, столь ценимому им. В тот день я слышала, как бьется его ртутное сердце — и как ты сжимаешь его. Так ли ты теперь поступил с моим, замедлив и остановив? После той встречи ты стал называть себя художником — купил обветшавшие полотна за смешные деньги и срисовал их. Спросил, нравятся ли они мне, — я соврала, ответив «да». Они меня пугали. Быть может, не одну меня; быть может, и добродушного коллекционера, захворавшего и, как сплетничали, последние дни жизни ничего не евшего, умершего в слезах.

Я прошу Франсуазу рассказать о Валентино, и она, проверив, не подслушивает ли кто у двери — все слуги, кроме нее, старые что внутри, что снаружи, падкие до похвалы отца, эти бесчисленные птицы-падальщики в серо-черных одеждах под стать их сути, — садится рядом. Шепчет: все хорошо, он, разочарованный — все же я ранила его, все же подвела к черте! — не сдался, но… тут верная Франсуаза снова плачет, сбивается, напоминает о моей свадьбе — обо всех приготовлениях, частично возложенных отцом на Валентино, о бесчисленных хлопотах и скором карнавале; ах, добавляет, как неудачно все складывается, какой ком из всего!

Ах, думаю я в противовес ей, как все складывается удачно. И это — мои мысли. Наконец — мои настоящие мысли. Русалка спряталась в зазеркалье. Отражение потеплело. Губы оттаяли. Слова вернулись.

— Как думаешь, верная Франсуаза, чем я могу помочь ему? — спрашиваю полушепотом. Зачем-то добавляю: — Валентино.

— Ничем, Софи, ничем! — Она прикладывает палец к губам. — Просто не подавайте виду, что вы — это снова вы. Иначе…

— Отец ведь все равно поймет. Ты знаешь.

— Тогда не попадайтесь ему на глаза! — Она пробегается взглядом по комнате. — Я скажу, что вам нездоровится, вы плохо спали, бредите… да что угодно! Не попадайтесь, пока мне не выдастся шанс увидеть Валентино.

Шанс увидеть… похоже, я все еще не до конца вернулась из мира снов и воспоминаний: говорят, иные поэты и художники живут в них всегда, становятся гениями — и как справляются? Я вспоминаю наши редкие спокойные встречи — когда мы не тревожились, что нас заметят случайно, что меня хватятся дома. Каждый раз, оказываясь рядом с моим Валентино, я чувствовала себя полной, будто наконец находила давно потерянный осколок себя, рассеивала свет жизни на весь спектр. Мы либо вместе выбирали книги — о, как часто Валентино ругался на мои любимые романы, хотя знал, что я охоча и до философии с наукой, пусть понимаю ее куда хуже искусства, в отличие от него, неспособного отличить оттенки цветов и узреть в трех грациях весны Боттичелли три такта богов Плотина, найти сокрытый смысл ветров рождения Венеры, — либо молча смотрели на голубизну лагуны, либо говорили о фантастических существах прошлого и фокусах, что творит величайший факир — солнечный свет. Как любил Валентино — нет, почему же, все еще любит, — рассуждать о нем, а еще — наполнять этим светом мои глаза; от его слов они, кажется, вправду начинали лучиться. Помню, как однажды, по дороге к нему после сильного дождя, споткнулась, поскользнулась, намокла — спешила, как и всегда, — и, войдя, прикрывая лицо рукой, будто таинственная незнакомка, тут же расплакалась. Он отвлекся от вычислений, бросил циркуль, обнял меня, а после, раскрасневшись — я поняла только потом, слишком переживала о том, какой уродиной явилась к нему, — снял грязное намокшее платье, усадил меня на кровать и, сев сзади, принялся массировать плечи, шепча что-то на латыни — не знал колыбельных и серенад, зато помнил мудрость древних, — а потом зарываться носом в мои волосы, согревать дыханием — почти драконьим. И когда я наконец сообразила, что произошло, то вспыхнула, но, повернувшись к Валентино лицом, все же подарила ему поцелуй — не первый наш, но самый чудесный; полный того самого солнечного света. Жаль, что даже парижские мастера не научились делать из него духи или помаду, сцеживать его, разделять в пробирках на утренний и вечерний.

Франсуаза снова плачет. Утирает слезы и, бормоча что-то невнятное, подходит к двери. Прежде чем уйти, шепчет, зачем-то прищурившись и чуть подавшись вперед:

— Помните, Софи, ничего этого, — она обводит руками комнату, — не было. И не попадайтесь вашему отцу на глаза как можно дольше!

Я остаюсь наедине с собой — даже отражение не кажется более чужим. Возможно, такой меня изобразили бы на картине, использовав лик как маску, прикрыв ею мысли художника — этот слепящий поток идей, который нужно облечь в нечто прекрасное, иначе напугает, оттолкнет, и никто не увидит за ним гармонии. Хочется просидеть так вечность, лелея нежные воспоминания, но в то же время, несмотря на слова верной Франсуазы, хочется выйти в город, пройтись по улицам, вновь услышать их вечный смех, особенно яркий перед карнавалом, найти Валентино и поговорить с ним. Он выслушает. Он все поймет по глазам. Но… ох, отец! Что наделал ты! Зачем отобрал последние крупицы свободы прямо перед свадьбой, зачем заставил быть не собой, а теперь вновь заставляешь притворяться холодным осколком — ты бы, отец, наверняка сказал, какие краски подходят зазеркальной ледяной утопленнице, но не смог бы ее нарисовать, заплатил бы баснословные деньги художнику лишь для того, чтобы после, к вечеру, когда дома останешься только ты, я и слуги, сесть и скопировать его, мазок за мазком; не просто повторить оригинал — улучшить его.

Я вздрагиваю. Почему? Неужели так противны становятся мне мысли об отце?

Вздрагиваю вновь. Нет, дело в чем-то другом. Словно… я ощущаю нечто знакомое. Но не вижу его, не чувствую, не осязаю, не…

И вот опять. Конечно! Я его слышу. Слышу. Слышу его.

Голос Валентино. Как могла не догадаться!

Встаю, прикладываю ухо к двери: нет, не ошиблась, это правда он, мой Валентино; где-то там, внизу, на первом этаже. Следом — другие звуки. Глухое покашливание и бормотание слуг, а после — уверенные шаги отца. Минутная пауза, тишина — и его смех, наполняющий дом ужасом и холодом; от него ли вянут некоторые розы на картинах? Я давно стала замечать.

Не в силах больше сдерживаться, я открываю дверь, оглядываюсь — никого — и, хочется верить, бесшумно спускаюсь, чтобы подглядывать с лестницы. Издалека вижу разгневанное лицо моего Валентино — когда он был таким? — и хочу плакать.

Судя по мокрым глазам — плачу взаправду.

Когда-то я думал, что любой город, даже самый шумный, вульгарный, честолюбивый, — пересечение прямых линий или дуг, четкая структура, уподобленная организму человека, а значит, как говорят, и космоса; все выверено, продумано, трудно заплутать, если помнишь узор линий, если понимаешь формулу; она — ключ ко всему, подбери ее к любому явлению, выучи — и постигнешь всякое. Но, спеша за Ачиком, я не понимаю, где оказался: не перенес ли меня странник Валентин древним заклинанием на заколдованные улицы? Вокруг — хаос, мою Венецию лишили красок и шума, фоном — неясное бормотание, звучащее и снаружи, и внутри, огни сливаются в поток обманчивого света, а я забыл, куда поворачивать, хотя наизусть помню дорогу к дому моего старого Исфахняна — и просто следую за Ачиком. Нельзя, нельзя терять его из виду!

Сколько проходит времени? Какие чуждые города, от Москвы до павшего Константинополя, я миную? Не знаю. Не могу считать. Не могу думать. В голове — одна мысль, громкая, как чумной набат: он умер, он умер, он умер.

Уличная прохлада вдруг сменяется теплом. Меня буквально затаскивают в дом, я слышу вздохи, сетования, бормотания; заплаканные дочери и невестки старого Исфахняна обнимают меня, кладут головы на плечи, сыновья угрюмо кивают, а его жена — спокойная, как всегда, даже в самые страшные бури, — хватает меня за руку и спасает, тянет на второй этаж, в их спальню. С каждым шагом звуки затихают. Остается только тишина. Почему не скребутся демоны, однажды погубившие Ачика? Почему не шуршат в мешках с продуктами? Это они, я уверен. Раз формулы бессильны — остается одно объяснение. Если и оно неправильно — миру пришел конец.

Моему миру — конец.

Я смотрю на него, моего учителя, мертвого в своей постели — лицо бледное, руки сложены на груди, губы отчего-то черные; я не сразу задумываюсь почему и, лишь начав перебирать варианты, тут же сбиваюсь: тишину нарушает жена старого Исфахняна. Она положила руки мне на плечи, хотя ниже меня; видимо, встала на носочки.

— Он просил не говорить вам, Валентино, пока его не похоронят, но я не смогла, — вздыхает она. — Мои дочери и невестки сплошь говорят о старых демонах с нашей родной земли, но вы-то, Валентино, знаете, что все далеко не так. Я говорю вам правду, пусть мне и хочется принять суеверия.

— Нет, — я собираюсь с силами, чтобы найти хоть какие-то слова. — Я уже сам ничего не понимаю. Может, это и демоны. Слишком много в моей жизни стало колдовства — слишком многое оно меняет. Я привык разгадывать тайны, но совершенно иного рода…

— Он так же обычно говорил о вас.

Я смотрю на старого Исфахняна — вдруг чудесным образом оживет, вдруг в дом войдет странник Валентин с волшебным оживляющим зельем в фиале из черного стекла? — но все равно чувствую, как его жена улыбается.

— И, Валентино, послушайте, насчет свадьбы…

— Не надо, — я наконец поворачиваюсь к ней лицом. — Бросьте, оставьте эти заботы. Не до этого. Как-нибудь справлюсь сам. А если не справлюсь — что же, значит, придется вернуться к науке. К неоконченному труду. К зеркальным лабиринтам… Не такой плохой исход. Я ведь ученый — был им когда-то.

— Нет. — Ее морщинистое лицо, как всегда, мягкое, а глаза — стальные. — Не брошу. Мы не бросим. Это была его последняя просьба, Валентино. Последнее, что он сказал, когда попрощался со всеми нами. Прислушайтесь: может, стены еще помнят эти неостывшие слова. Так, по крайней мере, обычно говорят. Я не могу подвести его. Никто из нас не может.

Неужели кажется? Замечаю в ее глазах слезы. Сжимаю морщинистую руку своими ладонями — и тогда жена моего старого Исфахняна дает себе волю, плачет, не стесняясь.

— Если бы он узнал, что я сам попросил, — улыбаюсь с трудом, — то не был бы против. Да и вас бы он никогда не ослушался.

— Он всегда был дамским угодником. — Она пытается даже рассмеяться. Получается неуверенно, как и у меня. Кажется, мы оба это понимаем. — Но нет, Валентино, не заставляйте меня проклинать себя до конца дней. Я уже проклинаю.

Хочу спросить «из-за чего же?», но она кивком просит подойти к кровати. Отпускает мои руки, берет небольшой медный таз, наполненный горячей водой — вижу еле различимый пар, — и говорит:

— Я хочу, чтобы мы с вами опустили его веки, Валентино. Он так хотел.

Какие могут быть слова? Ополаскиваю руки, встаю у изголовья кровати. Жена старого Исфахняна делает то же самое — убирает таз, встает на противоположную сторону. Смотрю на нее, жду сигнала — она закрывает глаза, бормочет что-то на незнакомом языке, потом, вновь посмотрев на меня, кивает. Мы двигаемся почти синхронно — сам не понимаю, как так выходит. Закрываем глаза моего старого учителя — лицо его, кажется, становится спокойнее и добрее. Улыбка словно оживает.

Когда он помогал хоронить моих родителей — я, беспомощный, как и сейчас, не обросший шерстью звереныш, только рыдал, — то вновь созвал всю семью, и они, Исфахняны, решали вопросы денежные, бумажные; они помогали с гробами, с отпеванием, с посетителями отца, сперва поплакавшими, но после вспомнившими о неоконченных делах. И тогда мой старый учитель сказал — прямо после отпевания, когда я пустыми глазами всматривался в фигуры святых и мучеников; сказал, что правда — в смерти.

Но он никогда не сказал бы, что в смерти — жизнь и радость.

— Расскажите, — я стою, почти не шевелясь, все еще смотрю в лицо учителя, будто он вот-вот сам поведает все мне, заспорит, и мы заведем беседу о философии и науке, о свете и первоначалах, о движении и о природе души, и беседа эта окажется целительной, поможет ему встать на ноги, а мне собраться с силами, — что случилось? Как это было?

— Ему просто стало плохо. — Жена старого Исфахняна вновь ополаскивает руки, умывает лицо над медным тазом, вытирает пестрым полотенцем, лежащим рядом. — Так он сказал всем нам, когда мы окружили его. Сказал, что просто надо полежать, а потом попросил одну меня остаться рядом — и все рассказал. Про вас, Валентино, про эту свадьбу и про… ох, нет, я не должна вам говорить, но я…

Она тяжело вздыхает. Утирает слезы красивым платком — кажется, мой старый Исфахнян рассказывал, как случайно увидел на рынке и решил подарить, ведь пестрые узоры показались значимыми, напомнили чем-то о пережитых вместе радостях и горестях.

— Нет, я нарушу еще одну его волю, Валентино, и скажу вам. Его отравили…

— Но что за яд, от которого чернеют губы? — я не выдерживаю, перебиваю. Зачем трачу время на слова? И так уже знаю ответ. Догадываюсь.

— Его отравил Игнацио дель Иалд, — заканчивает она. — Он сам рассказал мне это. И просил не говорить вам, Валентино. Но я подумала… Стойте, куда вы? Не наделайте глупостей, ох, Валентино!

Я отворачиваюсь от кровати, лишь заслышав первые буквы имени этого отвратительного колдуна, губителя всего прекрасного и дорогого мне. Останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы ответить напуганной жене старого Исфахняна:

— Как «куда»? — даже не задумываюсь о словах. Они нашлись сами собой. — Бороться с колдовством. Слишком много его в нашей жизни. И слишком мало в ней стало света.

Я миную толпу шумных родственников, успеваю потрепать по кудрявым волосам Ачика, даже улыбнуться ему, но на улице вновь забываю о городе настоящем и окунаюсь в город прошлого: слышу слова учителя, сказанные однажды отцу, как всегда веселому, но задумчивому в разговорах со старым Исфахняном. Тогда я, думая, что узнаю больше о себе и других, часто подслушивал их беседы после уроков, притаившись под дверью отцовского кабинета, где теперь сам сижу в свете масляной лампы. Отец спрашивал о моих успехах, а старый Исфахнян, вопреки моим ожиданиям, смеялся и говорил: «Он весьма уперт, ваш Валентино, и пусть это не идет ему на пользу сейчас, когда он не готов менять ошибочные суждения и представления о мире, потом, стоит ему чуть подрасти и подучиться, и он свернет горы, потому что не остановится на полпути — это ли не качество настоящего ученого или поэта?» Отец смеялся в ответ, хвалил старого Исфахняна за его чудесные уроки и славные речи. Потом, в последние месяцы перед смертью, он признавался, что тоже порой слушал наши беседы краем уха. И никогда не рассказывал о происходившем за дверями кабинета мне. А я морщился, слыша о поэтах, и наполнялся необъяснимым теплом, когда старый Исфахнян сравнивал мою упертость — которой я, впрочем, тогда не ощущал — с истинной ученостью; лелеял надежды, что так и будет и наши маленькие споры в окружении книжных шкафов перерастут в мои споры со всем миром: в новых теориях, переписках, книгах и университетских выступлениях. Тогда я хотел с этим миром бороться. А теперь хочу примириться с ним, неумолимо толкающим меня в колдовское болото, откуда нет выхода — оно утягивает все глубже, и, кажется, я так увяз, что никто не сможет подать спасительной дубовой ветви: слишком слаба будет моя хватка, и мир алхимиков, магов, шарлатанов и отравителей с хищным бульканьем поглотит меня, похоронит на самом дне; сперва — душу, потом — тело.

О проклятый дель Иалд! Я больше не в силах терпеть его колдовскую власть — ноги сами ведут к нужному особняку: может, он уже ждет, может, это часть хитрого плана, а может — осечка и он, ничего не подозревающий, одурманивает очередного художника, а потом отравляет его, топит, подсылает убийц; ради чего — неужто так эти несчастные переходят ему дорогу? Хочется выкрикнуть догадки дель Иалду в лицо, обвинить его во всех страшных преступлениях против меня, города, рода людского — в этом бы его, как иных ученых, высказавших слишком много, решивших перевернуть мир с ног на голову ради общего блага и познания, обвинила столетия назад церковь. Но какая-то часть меня — та, что верна науке или колдовским суевериям? — подсказывает: с теми, имя кому Власть, Деньги и Сила, нужно вести себя осторожно. Их, сказала бы матушка, побеждают как в сказках — хитростью и нерасторопностью.

Но я слишком зол, чтобы хитрить. Слишком разгорячен, чтобы медлить.

Только постучавшись в двери особняка, понимаю, что забыл накинуть плащ — оставил его в доме старого Исфахняна; холода не чувствую.

Дверь вскоре открывает та же хищная птица — большие глаза, косматые брови, — что заявилась ко мне однажды ночью. Внимательно изучает взглядом.

— А! — узнаёт. Голос сухой. Слова — отравленные. Почернеют ли мои губы от одного разговора с этим стариком? — Это вы. Шатаетесь по городу вместо того, чтобы думать о порученной вам свадьбе…

— Я…

— Но, — слуга, кажется, не замечает, что я открыл рот, — вам повезло. Всем вам, глухим, немым, попрошайкам и прочему отребью, в последнее время везет. Не знаю, что нашло на хозяина, но он просил пустить вас в свой дом. Придется, правда, дважды отдраивать полы, когда…

— Я требую разговора с ним. — Мне надоедают эти игры. Что-то недобро блестит во взгляде слуги. Несколько дней назад я бы потерял дар речи от надвигающейся угрозы. Но только не теперь.

— Прежде чем требовать, войдите в дом. — Он отступает, пропуская меня. — А там поговорим.

Вода вновь захлестывает с головой. Так мне казалось всегда, когда я приходил в дом дель Иалда — особенно в дни первых наших с Софи уроков, — так кажется и теперь. Но обычно я чувствовал, как задыхаюсь, как эти несуществующие волны смыкаются надо мной и уносят мертвое тело куда-то к странным берегам — из тех, о которых писал Марко Поло: и там я — диковинка для трехногих людей и псоглавцев, я — чучело на потеху толпе. Теперь же, под тоннами этой несуществующей воды, чувствую себя живым — будто кто-то, морской бог древности или его дочери, одарили жабрами, но не милостью — ее предстоит заслужить. В такой схватке правила были бы честны.

В схватке же с дель Иалдом — нет.

— Игнацио дель Иалд! — кричу я в пустоту. Звук теряется в невидимой воде. Я уверен: хозяин дома слышит малейший шорох, каждую вибрацию от случайно упавшего столового прибора. — Я требую, чтобы вы спустились ко мне! Требую, чтобы объяснились!

— Как молодые невоспитанны, — бурчит слуга, шаркая. Теперь напоминает мне не птицу, но постаревшего, отчего-то почерневшего — от дурных помыслов или чьего-то проклятия? — ангела, давно не взлетавшего в небеса: к чему, когда и так живет под крылом бога морского, старого колдуна, патрона искусства? — И как глупы, безрассудны.

Это я знаю и сам. Да, я безрассуден. Да, сейчас я совершаю вещи, последствия которых могут быть катастрофическими. Но я ученый. Я иду на эксперимент, пусть и ставлю его на самом себе. Хуже — только бездействие. Хуже — колдовство заместо…

Его смех обрывает все мысли. Конечно, он услышал. Конечно, принял игру. Он играет со всеми вокруг, как с тряпичными куклами, — а когда надоедает, пускает на половые тряпки, что раздает слугам: отдраивать пол от пролитых слез.

Вижу его силуэт на лестнице. Он аплодирует. Все для него — спектакль, и этот, очевидно, подходит к концу; так думает он — так должны подумать и мы, актеры, уловить настроение по его голосу, жестам, мимике.

— Я ждал вас, Валентино. — Почему раньше голос его казался мне страшным? Теперь кажется отвратительным — чем-то не вписывающимся в законы мироздания. — Но уже и не думал, что вы придете. Что вы осмелитесь. Вас надоумил ваш новый приятель, странник Валентин? Забавно, как вы за спиной зовете колдуном меня и все же доверяете свою судьбу в руки другому колдуну…

— Дель Иалд, вы путаете меня, — сам не понимаю, откуда такая смелость в голосе. — Я пришел поговорить о другом…

— Да, правда, путаю. — Он останавливается на лестнице. — Но вы прекрасно понимаете, о чем я. Ваш Валентин хитер, им движут свои цели — уж кто поймет одного колдуна лучше другого? Но вы пришли поговорить, верно. Пойдемте же. — Он жестом приглашает меня подняться. — Поговорим как венецианец с венецианцем, как мужчина с мужчиной. Уж простите такую пошлость. У меня как раз осталось хорошее вино. Будьте моим гостем, раз пришли в мой дом столь… разгоряченным.

Я молча киваю. Поднимаюсь и иду следом за дель Иалдом. Пока он насвистывает что-то себе под нос, вспоминаю матушкины сказки, где герои — хитроумные и сильные — соблазнялись угощениями в далеких странах, которых не должно существовать — за гранью мира или на его изнанке, — и оказывались в плену у потустороннего, проигрывали или держались на волоске от поражения; я вспоминаю эти слова, чтобы не поддаваться на уговоры дель Иалда — не буду ничего есть, ничего пить, пусть он и станет смотреть на меня с издевкой, пусть догадается обо всем. Эта страшная игра — не философский спор и не научные прения, это — азартные карты, где все зависит от воли случая; отвлекись на миг — и ты пропал. Я вновь чувствую знакомый запах — сохнет масляная краска или весь дом дель Иалда простроен так, чтобы дурманить гостям глаза, нос, руки? — но стараюсь не думать об этом; мысли снова скачут — как хочется их успокоить! Но нет, нет, не выходит, я понимаю, что где-то тут, рядом, призраком бродит моя заколдованная Софи, и возвращаюсь к мертвым глазам старого Исфахняна, к молчанию Валентина, возможно знавшего что-то, а возможно — и вовсе не знающего ничего: ни о мудрости, ни о колдовстве.

Даже не замечаю, как мы приходим в обеденную залу. Все опять повторяется! Жестом дель Иалд прогоняет двух слуг — отчего они так напоминают мне постаревших птиц, черных и белых лебедей? — усаживается и предлагает сесть мне. По разные стороны стола. Дель Иалд не пьет, не ест. Я тоже. Мы оба молчим.

— Что же вы не угощаетесь, Валентино? — ухмыляется он. — Думаете, хочу отравить вас?

— Не ем, потому что вы не едите, — сухо отвечаю я. Не спускаю с него глаз. Как начать разговор? Прямо? Издалека? Справился бы немой странник Валентин? А мой многословный старый Исфахнян?

Снова этот смех. В обеденной зале он только громче, насыщенней.

— Отличный ответ. — Он вздыхает, наливает себе вина. — Вы все правильно делаете. Следите за едой, за моими руками. А вот почтенный старый Исфахнян не следил вовсе — впрочем, может, делал это специально. Какая разница. Мудрый человек и приятный собеседник. — Глоток вина. Пауза. — Был таковым, полагаю.

— Зачем вы лукавите? — Я не выдерживаю, встаю, опираюсь руками о стол. Дель Иалд смотрит на меня удивленно. Снова играет? — Сами же хотели поговорить напрямую.

— Так я и говорю напрямую. — Он смыкает руки в замок, отчего-то начинает рассматривать свой большой зеленый перстень. — Знаете, когда ваш друг Валентин был у меня… и не делайте такое удивленное лицо, я уверен, что он все рассказал, да и вы не так глупы, чтобы не понять, наивны, юны, но не глупы. Так вот, он с таким интересом смотрел на этот перстень… а старый Исфахнян, о, этот мудрый благородный человек, предложил мне выпить чаю и специально не смотрел на меня, в особенности — на этот перстень. Знаете, Валентино, говорят, что старики чувствуют свою смерть. А молодые?

Я хочу ответить хоть что-нибудь: увести разговор в другую сторону, вскрикнуть, но не могу ничего. Дель Иалд только что признался. С такой легкостью, так буднично… Он вдруг открывает крышечку перстня, капает немного таящейся под ней жидкости себе в бокал. Поднимает его, помешивает, делает вид, что собирается выпить.

— Хотите? — предлагает мне. Улыбается. — Будете по-стариковски мудры, чтобы принять поражение, или продолжите барахтаться? Вы же знаете, Валентино, — я вас потоплю. Если вы, конечно, не исполните обещания. А вы его не исполните. Вы взвалили все на почтенного книготорговца — и посмотрите, что с ним стало. Вы же учили с ним логику, правда? Так что, надеюсь, ход моих мыслей вам понятен. Он не слишком философский. Даже юные художники понимают его.

— Вы убили его только потому, что… — Больше не могу держать себя в руках. Почему я — не один из уличных пьяниц, способный не раздумывая схватить бутылку и бросить в того, кто мне не нравится: слишком громко говорит, слишком громко шагает, слишком громко существует!

— Урежем это логическую цепочку. — Он вздыхает. — Я убил его из-за вас. Так будет проще понять? Надеюсь, это научит вас ценить честные сделки.

— А художников?! — не выдерживаю я. Пусть знает, что я слышал, видел, чувствовал. — Их вы убиваете тоже из-за кого-то другого? Из-за кого-то другого крадете их картины?

Дель Иалд меняется в лице. Холодеет. Вижу, как глаза его наполняются ядом, — тем ли, что он носит в перстне? И почернеют ли его колдовские губы?

— Слухи — великая вещь, — уходит он от ответа. — Но, знаете, Валентино, в отличие от вас, я честный человек. Я не краду — я только покупаю. Все, что происходит после, лишь вступающие в силу условия сделки. Но вы явно собрались говорить о другом. Давайте вернемся к этому.

— Перестаньте. — Я наконец сажусь. Хватаюсь за голову — разболелась. Что, если даже слова дель Иалда ядовиты? Что, если каждая картина в его доме написана мышьяком, ртутью, свинцом, шпанской мушкой, метиловым спиртом? — Синьора Исфахняна я уже не верну. И это останется только на вашей совести. Просто верните мне Софи, дель Иалд. Зачем вам все это?

— Затем, что я хороший отец. — Теперь встает уже он. Берет виноградину с блюда. — Помните, я показывал вам фокус с такой ягодой? Кажется, нет. — Он резко сжимает кулак, сок течет по пальцам. — Теперь припоминаете? Ваше дело, Валентино, сделать то, что вы пообещали, — помочь организовать свадьбу моей дочери с достойным человеком. Без уловок. Вы видели, к чему они приводят. Думаю, смерть старого книготорговца вы запомните лучше, чем виноградину.

Дель Иалд вытирает руку кружевной салфеткой. Идет в мою сторону. Я резко встаю, сам не понимая зачем — к чему готовиться? К остроте слов или к холоду спрятанного в его одеянии колдовского кинжала?

— У вас не так много времени, — вздыхает он. — Я бы сказал, что времени у вас совсем не осталось. Жалко — вы прямо как стрекоза Лафонтена. Что же, насекомых я не люблю, особенно когда они начинают назойливо жужжать. — Он подходит вплотную. Ох, как я хочу ударить его! Зачем, зачем сдерживаюсь?! Что мне еще остается?! — Просто сделайте, что обещали. Тогда не будет никаких больше последствий. И все будут счастливы.

— Счастье — это жизнь по вашей указке? — говорю ему в лицо полушепотом.

— Счастье — это мудрость, а мудрость приходит с возрастом. Кто на свете мудрее философов и колдунов? Спросите вашего друга Валентина. — Дель Иалд разворачивается, не спеша возвращается на свое место. Усмехается. — Он ответит вам то же самое. И уж он знает толк в честных сделках и щедрых подарках — то, что он мне предложил… ради этого я готов расколдовать мою дорогую Софи. А, он вам не рассказывал? Ну так спросите у него. Вам как раз пора — разговор окончен. Всего доброго.

Я молча встаю. Как формулами бороться против колдовства? Киваю на прощание. Дель Иалд улыбается. Я иду обратно по тому же коридору, но теперь все мысли кажутся несущественными, кроме одной — что же делать? Придется сдаться, опустить руки, подвести Софи, отца с матушкой, старого Исфахняна — всех, кто теперь недосягаем? Или все же одна из вероятностей, найденных мной, может оказаться спасительной — ведь именно вероятности и случайности порой оказываются ключами к загадкам мира, над которыми ломали голову целые поколения; луч света, упавший на стол, случайный крик прохожего, муха в супе — как вписать все эти мелочи в расчеты?

Я стараюсь не отвлекаться на запах краски — теперь уверен, мне не кажется, — становящийся все сильнее, но… любопытство берет верх. Вечерами отец, когда я был много младше, часто повторял: любопытство — мое второе имя; со смехом вспоминал, как в детстве я тянулся ко всему вокруг от матушкиной кухонной утвари до его рабочих листов и тетрадей, которые рвал на мелкие кусочки, а потом с задумчивым и увлеченным видом пытался собрать воедино, понять их устройство, пока он, отец, не возвращался домой и, с его слов, еле сдерживал гнев, — только матушка, клавшая руки ему на плечи, не давала закричать. Подводя итог этой истории, отец всегда говорил две вещи: любопытство ведет великие умы, а любовь — сильнейший антидот; так он переиначивал свою главную жизненную формулу, которую не забывал ни на миг, даже погрузившись в расчеты или погрязнув в деловых неудачах. Любопытство ли привело меня сюда? Сперва в объятия Софи, потом — в руки Валентина, потом — в дом дель Иалда и вот теперь в эту комнатку, куда я тайком заглядываю, проверяя, не затаились ли рядом внимательные птицы-слуги?

Убедившись, что никого нет, я делаю еще пару шагов — и отчетливо вижу неоконченное полотно на мольберте; краски, пусть и свежие, чересчур бледны, будто выцвели от времени, как на шедеврах прошлого. Ничего не разобрать — и нет, это не воля художника, не одна из картин Тинторетто, обожаемого Софи, где для понимания нужен четкий взгляд, умение трактовать зашифрованные детали, отыскивать иголки в стоге сена; и не одна из пышных работ Боттичелли, смысл которых можно постичь, только прикоснувшись к мудрости древних, к их богам и, как говорил старый Исфахнян, к их даймонам, вечным спутникам, незримым братьям-близнецам: желанию постичь все и желанию не знать ничего. На полотне ничего не разобрать. Неужто колдун дель Иалд запечатлел мою жизнь, так же смазавшуюся за последние дни, из выверенного чертежа Леонардо ставшую безвкусным месивом красок, — даже я ощущаю полнейшую дисгармонию, но потом… потом слышу чье-то глухое шарканье, отвлекаюсь, перевожу взгляд и вижу другую до боли знакомую картину. Где мог видеть ее? И почему она стоит здесь, рядом с этой…

Но нет. Я наконец понимаю. Все, кажется, встает на места — кубик к кубику! Все так… просто и логично. Подсказка — в цветах. Вновь смотрю на картину и на невысохшую мазню — лучшего слова не подобрать. Не успеваю вглядеться. Шарканье все ближе. Я выхожу из комнаты, ускоряю шаг, начинаю придумывать легенду для слуги — вдруг поймает меня, схватит костлявой рукой, напоминающей птичью лапу, потащит обратно к хозяину, в залы, где вода накрывает с головой? — и не сразу замечаю, как кто-то прикасается ко мне, с силой дергает и резко утягивает в темноту.

Прикосновение теплое — так непривычно для этого дома, северного моря, дворца льда и холодных морских вод. Прикосновение нежное, знакомое… Я узнаю его.

Софи! Это моя Софи! Моя настоящая Софи!

Мне хватает ума не выкрикнуть это вслух. Я замолкаю и иду, куда меня тянут.

Как только дверь за спиной захлопывается, позволяю себе воскликнуть, тут же прикрыв рот рукой:

— Софи!

В ответ получаю поцелуй. Губы теплые. Глаза — теперь я отчетливо вижу их — сверкают озорством.

Большего мне и не надо.

Затаившись на лестнице, в тени — как жаль, что это не тень волшебных рощ и звучит там не воркование любовников, — я подслушиваю отца и моего Валентино там, внизу. Слова глухие, будто под толщей воды, но я догадываюсь о сути разговора по интонациям; мне важно выхватить каждую фразу, как иной даме — получить в подарок сверкающее колье или тоненькое кольцо. Одновременно вспоминаю, вспоминаю, как отец рассказывал мне сказки, все сплошь жуткие, такие, что половину ночи я не могла уснуть: про ужасных карликов и похитителей детских глаз, про потерявшихся в лесу мальчиков и девочек, забывших человеческий язык, про солдат с оловянными сердцами, про ослепших художников и оглохших музыкантов; делал отец это не со зла, не хотел напугать меня — улыбался и не понимал, почему я плачу, успокаивал, но не мог рассказать ничего другого, пока в нашем доме не появилась верная Франсуаза и не приучила меня к красоте во всем: речи, одежде, жестах, даже в волшебных историях. Отец, видя, как я взрослею, называл меня фарфоровой куклой — но, сказанные его голосом, эти слова извращались, заставляли мысленно рисовать жуткие картины: я представляла холодную немую куклу с огромными глазами — ужасными настолько, что, если всматриваться в них долго, увидишь бездну, а в бездне этой — глубины ада или, того хуже, глубины себя самого. И вот сейчас, слыша голос отца — с годами он не менялся, только креп, попирая все законы мироздания, — я вспоминаю ужасные сказки и воистину чувствую себя фарфоровой куклой, проклятой девочкой с заледеневшим сердцем. И знаю, что там, внизу, есть тот, кто, подобно сладкоголосым поэтам Античности, знавшим толк в метаморфозах души и тела, может оживить мое сердце — превратить ртуть в кровь. Мой Валентино.

Не сразу понимаю, что голоса становятся громче. Слышу приближающиеся шаги. Оглянувшись, чтобы не наткнуться на бесшумных слуг — они любят, как говорит Франсуаза, чертями выскакивать из табакерок, — отступаю к своей комнате, прикрываю дверь, но оставляю щелку, чтобы следить. Дожидаюсь их — отца и моего Валентино, — провожаю взглядом. Когда они скрываются за дверями обеденной залы, не слышу ничего, кроме тиканья часов и шарканья слуг, которых, очевидно, отец отпустил: он любит разговоры с глазу на глаз, так сила его голоса, взглядов и жестов увеличивается многократно, так из коллекционера он становится полноправным хозяином дивного колдовского сада, полного черных маков и обманутых мальчиков-звезд. Но я не отхожу от двери. Мне нужно дождаться его, Валентино. Увидеть, прикоснуться, поцеловать, спросить, каких глупостей я успела наговорить, заплакать, признаться, что это была не я, а зазеркальная русалка, и только потом вновь взять себя в руки, стать готовой спорить обо всем на свете. Кажется, если я не поговорю с ним сегодня, то не сделаю этого уже никогда — больше не распустятся никакие цветы нашего дома, и я, от холода вновь свернувшаяся бутоном, никогда не зацвету пышно, по-летнему, под лучами ласкового солнца его любви; только буду покрываться инеем слов моего отца и чахнуть, чахнуть, чахнуть…

Я жду. Теряюсь в мыслях. Вздрагиваю, когда слышу звук открывающихся дверей. В щелку вижу Валентино, идущего в мою сторону, готовлюсь выскочить, поймать его за руку, но он останавливается у другой комнаты, заглядывает туда и, услышав то же, что и я, — шарканье слуг, — продолжает путь. И вот я хватаю его, тяну за собой, захлопываю дверь и целую, позволив произнести мое имя. Смотрю в его испуганные глаза. Молчу — только глубоко дышу. Правда ли комната наполнилась ароматом роз, или я выдумываю?

— Софи, Софи, Софи, — повторяет мой Валентино, обнимая меня за талию. Смотрит в глаза, словно проверяя, что его не обманули, что продали настоящую картину, а не подделку, пусть и умело повторяющую оригинал. — Это правда ты? Настоящая ты?

— Разве кто-то другой дарит тебе такие же поцелуи? — Откуда во мне такая легкость и радость, почему так хочется улыбаться, шутить, острить, быть собой? — Если ответишь да, я вытолкну тебя обратно к слугам, и они накинутся на тебя…

— Да, — теперь смеется уже он. — Да, это действительно ты!

Валентино отпускает меня, садится на край кровати. Ноги подводят его, словно мир, как шахматная доска, накреняется и фигуры летят в бездну, а он боится стать одной из них. Смотрит на меня. Улыбается. Но в глазах — я вижу отчетливо — смятение.

— Но как ты… — Он обводит взглядом комнату, задерживается на свече и, всегда внимательный к деталям, замечает оплавленный воск, понимает, что зажигала я ее совсем недавно. Сквозь внезапный смех протягивает: — Ну конечно! Колдовство! Ай да Валентин, ай да… Валентин… и как я мог только! Софи, милая Софи, что я наделал, зачем прогнал его… Ты ведь сожгла это письмо, да?

Его слова меня пугают. Думаю — сделала что-то не так.

— Письмо? Да, сожгла. Но не помню почему и зачем. Кажется, Франсуаза сказала… — Валентино смотрит на меня, замерев. — Я сделала все не так, да? Я…

Вместо того чтобы ответить, он резко встает, обнимает меня и целует; тут же, зарывшись носом в волосы, шепчет, успокаивая.

— Нет, ты все сделала так. — Объятия крепче. — Мы победили колдовство твоего отца. Победили хитростью и… мудростью. Ай да Валентин! Ай да Франсуаза!

Валентино отпускает меня так же резко, как обнял. Неужели я снова похолодела? Неужели от прикосновения ко мне он почувствовал ледяной фарфор, рыбью чешую? Нет, как много лишних мыслей! Я узнаю его взгляд; взгляд ученого — задумчивый, отрешенный от всех страстей, мешающих выстроить формулу мира, совершить меняющее жизнь людей открытие.

— Софи, — наконец он накрывает мои ладони своими. Как давно я не чувствовала их тепла! Они кажутся раскаленными. Или, может, это плавится мое ледяное сердце? — Я хочу, чтобы ты полностью доверилась мне. Я знаю, как разрушить колдовство твоего отца раз и навсегда — колдовство его власти, мешающее… мешающее нам.

— Просто говори, — ответить ничего другого нет сил. — Говори не останавливаясь.

И он шепчет план: план, сотканный из случайностей и невероятностей — прежде никогда бы не поверила, что его придумал мой Валентино, а не один из уличных колдунов, обещающих узнать судьбу по полету подброшенной монетки. Но этот план — единственное, что кажется правильным. Единственное, что впустит в дом моего отца — нет, в мою жизнь! — настоящее солнце и наконец пробудит сад жизни ото сна; с ним, этим пробуждением, придет и счастье — и все, что было фарфором и оловом, льдом и водой, ртутью и серой, вновь обратится плотью и кровью, застучит, зазвенит, заговорит. Оживет. Когда я читала книги, за которые отец меня ругал, но не запрещал ни мне, ни Франсуазе приносить их домой — хотел ли отвлечь меня фантазиями от реальности, успокоить бурю чувств? — я не думала, что нечто подобное может произойти со мной, что мне придется стать участницей хитроумной авантюры, где каждый шаг выверен коварным автором, остающимся в тени, наблюдающим между строк. Порой во время чтения его чуткий и расчетливый взгляд, казалось, настигал меня и пробирал до покалываний в сердце.

Валентино замолкает. Сжимает мои ладони и спрашивает:

— Ты готова пойти на это? Если ответишь «нет» — я пойму. Если скажешь, что больше не хочешь видеть меня, — никогда больше не увидишь.

Значит, вот какие вещи говорила я ему — и он воспринял это всерьез! Не выдерживаю — срываюсь на смех отчаяния.

— Не быть тебе ученым, Валентино, если ты думаешь, что я способна сказать такое по своей воле. — Я отпускаю его руки, упираю в бока, надуваюсь — пусть вспомнит, как мы дурачились в его библиотеке. — Прежде чем понимать природу мироздания, пойми сперва природу женщин — начни хотя бы с меня.

Он смотрит на меня холодно, но не выдерживает — тоже срывается на смех.

И тут хлопает дверь. Я слышу вскрик — только потом вижу верную Франсуазу: глаза испуганные, рот прикрыт рукой. Вот-вот упадет в обморок.

— Франсуаза, милая. — Я подбегаю к ней. — Тише, тише, не надо кричать, лишний шум привлекает внимание…

— Валентино! Валентино! — Она зажимает рот рукой. — Валентино, у нас все получилось! Но что вы тут…

— Да-да, милая Франсуаза. — Он целует ее дрожащие руки. — Благодаря вам и моему страннику у нас все получилось. Даже не знаю, что и говорить. И как вас благодарить. И как извиняться перед ним. И что делать дальше…

— Дальше! — вновь вскрикивает Франсуаза. Отталкивает меня, хватает Валентино за руку. Крепко, по-матерински. — Валентино, я знаю, что делать дальше! Прячьтесь скорее!

— К чему такое… — Он хочет улыбнуться, но Франсуаза перебивает. Да и сам он, похоже, все понял. Дольше всех пытаюсь догадаться я.

— Прячьтесь! — повторяет моя верная Франсуаза. Поворачивается ко мне: — Ваш отец, Софи! Ваш отец хочет видеть вас! Скорее, ложитесь в кровать! Сделайте вид, что больны, ох, ох, почему же все так не вовремя, почему…

Я быстро целую Валентино. Он только кивает — слова излишни — и прячется под кроватью, закашлявшись от пыли.

Дальше все происходит стремительно: Франсуаза пудрит меня дрожащими руками, делая кожу бледнее обычного, возвращая лик фарфоровой русалки, укладывает в кровать и встряхивает одеяла так, чтобы они выглядели помятыми — будто я слишком ворочалась в бреду. Садится на край кровати, наливает воду, шепотом просит отпить. Как только я беру бокал, входит отец. Франсуаза тут же вскакивает, будто не ждала его. А я думаю о Валентино, затаившемся под кроватью. Мечтаю — ох, за такие мысли мне не было бы пощады от отца, умей он, как пугает некоторых художников, читать их, — чтобы он оказался не под ней, а в ней. Вместе со мной.

— Не вставайте, Франсуаза, — отец жестом просит ее сесть. — Пустое.

Он склоняется над кроватью, берет меня за руку, целует в лоб. Я медленно пью воду.

— Какой у тебя жар, — вздыхает он. Интересно, насколько холодной я должна быть, находясь под его заклятием, раз тело, разгоряченное встречей с моим Валентино, ему кажется пылающим в лихорадке? — Может, мне позвать лекаря?

Франсуаза открывает рот, но я опережаю ее.

— Не стоит, — говорю слабо и медленно. — Это пройдет. Мне просто надо полежать. Я… переживаю перед свадьбой.

Мне не нравится взгляд отца. Догадывается ли он? И даст ли это понять? Я протягиваю бокал Франсуазе, но отец сам берет его. Ставит на комод с зеркалом. Зачем-то проводит по нему рукой, будто хочет снять слой пыли, проверить, хорошо ли слуги убрались, — или, может, пытается получить правдивый ответ на свой вопрос у потусторонних сил?

— Не переживай, милая Софи. — Он все еще смотрит на свое отражение. — Тебе ничего не помешает. И ты ничего не почувствуешь. Ты знаешь, твой Валентино сегодня приходил ко мне — мы отлично поговорили с глазу на глаз. Впрочем, тебе это навряд ли теперь интересно. Да?

Неужели он проверяет меня? Неужели хочет удостовериться в силе своего колдовства простыми словами?

— Вы правы, отец. — Я кладу голову на подушку. Все еще отвечаю слабо, медленно. — Все кончено. И к лучшему. Но я все равно…

Чихает Валентино. В тот же миг чихает Франсуаза. Отец оборачивается. Внимательно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Франсуазу. Она чихает еще раз. Отец подходит к ней, опускается на колени — как не делает почти никогда, — смотрит ей в глаза и, кажется, прислушивается к биению наших сердец: способен ли он понять, что их в комнате четыре и ритм трех из них — безумен?

— Вам тоже нездоровится, Франсуаза? Может, стоит позвать лекаря?

Ох, даже ласковая интонация моего отца таит столько угрозы!

— Нет-нет, что вы, синьор дель Иалд. — Франсуаза пару раз шмыгает носом. — Пустяки, это все пыль, ваши старики совсем отбились от рук…

— Да уж, это точно. — Он улыбается, встает, садится на стул напротив кровати. — Но ты, Софи, не переживай. Если будет дурно — мы позовем лекаря, и твои «нет» перестанут быть для меня аргументом. Твоя матушка тоже переживала… но это было так давно. Другие времена, другие мужчины.

— И другая любовь? — зачем-то спрашиваю я.

— Если бы я знал, милая Софи. — Отец складывает руки на коленях. Перстни сверкают. — Если бы я знал. В последние годы мое сердце чутко только к искусству — как жаль, что многие художники так несговорчивы. И как жаль, что сам я… не художник.

Кажется, я слышу, как шмыгает носом Валентино. Интересно, слышит ли отец?

— Впрочем… — Он встает, подходит к кровати вплотную. То ли не рассчитывает силы, то ли специально ударяется о ее край, как-то неудачно шаркнув ногой. Еле слышен вой Валентино. — Что это такое?

— Что? — тут же суетится Франсуаза. — Что-то случилось?

— А вы не слышали?

— Не слышала что, синьор дель Иалд? — Растерянный взгляд Франсуазы сбивает с толку даже меня. Может, правда, показалось?

— Ладно, оставим. Сегодня трудный день. Значит, вправду показалось. — Отец снова берет мою руку. — Софи, милая, отдыхай и ни о чем не беспокойся. Но я хочу, чтобы завтра ты встретилась с синьором модистом и померила свое платье — он придет прямо сюда, в наш дом. Кстати, Франсуаза, передайте старикам, чтобы те поговорили с кухаркой, пусть приготовит что-нибудь необычное: синьор модист приехал к нам из Парижа несколько лет назад. Он синьор… своеобразный. Софи, милая, пусть все будет красиво и спокойно. Если, правда, твой Валентино ничего не испортит. Но, надеюсь, мои доводы достаточно его убедили не делать больше глупостей.

Отец встает, целует меня в лоб. Прежде чем уйти — уже у самой двери, — улыбается и говорит:

— И помни, что любовь и брак — вещи разные. Любовь можно найти во всем остальном — хоть в колдовстве, хоть в науке, хоть в искусстве. Ты поймешь. И узнаешь, что она более подлинна, чем бьющиеся человеческие сердца.

Отец уходит. Мы сидим неподвижно. Ждем, пока стихнут шаги в коридоре. Выжидаем еще немного — и Франсуаза наконец говорит «можно», помогает Валентино выбраться из-под кровати, тут же вскрикивает.

— Франсуаза, спокойно, все хорошо, что же вы так сегодня кричите! — Мой Валентино встает, отряхивается, снова целует ее руку. Теперь и я вижу, что ее так напугало: у Валентино кровит нос. Неужели отец все понял? Неужели сделал это намеренно?

— Валентино, нам надо… — Я встаю с кровати, пытаюсь помочь ему, но он просто снова берет меня за руки — как его ладони не похожи на отцовские, какие теплые и нежные! — и прикладывает пальцы к губам.

— Поговорим с тобой потом. А это, — он утирает кровь, — не стоит внимания. Пройдет. Настоящая рана — потерять тебя. Скажи, ты правда готова?

— Да, — киваю. — Я готова была сказать «нет», ради отца пожертвовать собственным счастьем, но… ты знаешь, что сделали с моим сердцем. Теперь у меня только один ответ.

— Тогда до встречи. — Валентино целует меня. — И если ты не придешь, я пойму.

— Если ты поймешь и не сделаешь ничего, — улыбаюсь я в ответ, — то окажешься самым большим дураком во всей Венеции — дурнее даже тех, кто думает, что в борделях им подарят наслаждение задаром, если они проявят себя рыцарями далекого прошлого.

— Софи! — одергивает меня Франсуаза.

Валентино только смеется. И, аккуратно приоткрыв дверь, уходит.

Я молчу. Вслушиваюсь в его шаги, пока они не стихнут. Только теперь чувствую, как тепло внутри от нестихающего ритма сердца — как дивно! Может, что-то такое ощущают и поэты, когда новые строки зарождаются где-то внутри, а потом слетают с языка, облачаются в чернильную одежду и застывают в элегантных позах?

— Софи, — нарушает молчание Франсуаза. — Скажите мне, шепните хотя бы на ухо, не заставляйте гадать бессонными ночами — на что вы готовы? Я должна знать! Мое старое сердце не выдержит!

— Не наговаривай на себя, Франсуаза, — улыбаюсь я. — Твое сердце еще очень молодо, потому что таким ты его считаешь. При чем тут прожитые годы?

Мы смеемся вполголоса. И когда вновь наступает неловкая пауза — только тикают часы и кто-то, быть может, обиженная фарфоровая русалка, скребется за зеркалом, пытаясь докричаться до отца, но голос ее тает в тепле наших бьющихся сердец, — я рассказываю Франсуазе все до последней детали.

Теперь уже мне приходится налить ей бокал воды и проследить, чтобы он не выскользнул и ее дрожащих рук.

А потом она смеется.

Понимаю — приняла самое верное решение. Единственно возможное.

Валентин бредет через взорвавшийся карнавалом город: вопреки привычке улыбается, ловит каждую деталь, наслаждается развернувшимся вокруг торжеством лжи — она, губительная, порой открывает правду, приводит к истинному знанию. Достаточно надеть на нее шутовской колпак: любая маска тут же окажется колдовской, одной из тех, о каких рассказывали уличные бродяги во времена его бесчисленных путешествий.

Все внутри Валентина — натянутая струна. Он идет к своей книге, к освободительному знанию, способному воссоединить его с Полнотой — а потом, быть может, и весь мир или, что правдивее, хотя бы тех немногих, кто возжелает принять мудрость света и отринуть ложь телесной клетки. Валентин помнит, что сегодня — какое забавное совпадение! — его слова наконец наполнятся Василидовым всезнанием, вознесутся к мистическим пределам; слова, пять лет заключенные в карандашные линии. Сегодня он сможет попросить прощения у мудрецов за все несдержанные обещания и нарушенные обеты.

Валентин не спешит. Его попросили покинуть дом навсегда — и он, вовсе не обиженный юношеской глупостью, покинул его; вышел рано, вскоре после визита кудрявого мальчика, оставил записку с адресом старого аптекаря-алхимика — ведь все долги нужно уплатить, все сделки — завершить — и отправился сквозь шумный город. И вот он на Сан-Марко, бредет и улыбается, проталкивается через суетной люд, озирает тех, кто решил почувствовать себя господами, и тех, кто наконец смог отдохнуть от дамоклова меча господства: верещат черти с надутыми пузырями-животами, звенят колокольчиками шуты, виляют бедрами амазонки, скачут бородатые мавры, хмурятся короли со скипетрами, гогочут германцы в рогатых шлемах, курят трубки турки, и следом за всеми ними отплясывают, играют в потешные игры башмачники, птицеловы, кондитеры, старьевщики, трубочисты, цветочницы, продавцы песка, дрессировщики сурков, мусорщики, угольщики, торговцы полентой, плетельщики стульев. В этом море веселых костюмов он, Валентин, костюма лишенный, — зачем, если все тело есть большой уродливый костюм несовершенного творения, но не шутовской, а чересчур серьезный, мешающий понять правду, заставляющий довольствоваться отражениями отражений? — тонет, но смыкаются над ним не холодные воды октябрьского моря, а словно бы мед молочных рек; о таких ему бормотали пьянчуги в тавернах, со слезами вспоминая сказки, рассказанные их бабушками в далеких холодных городах.

Но ничто не в силах отвлечь Валентина. Он помнит обещание, данное Валентино. Тот, запыхавшийся, с окровавленным носом, чудом нашел его в толпе, упал на колени, плакал и извинялся, говоря, что надумал много лишнего, молил его, странника-спасителя, помочь им с возлюбленной, явиться сегодня в указанное место — хоть с книгой, хоть без. И Валентин согласился. Зачем? Он много раз задавал вопрос самому себе: зачем заключил сделку, зачем пошел на авантюру с колдовским письмом, зачем сказал «да» карандашной линией в последний раз? Ответ — единственный правильный и ужасно простой — нашелся только сейчас, в пестром пожаре карнавала: скоро его странствие закончится. И возможно, он положит конец чужим странствиям — тогда-то они и увидят свет Полноты, свет абсолютного числа 365, свет непостижимого Абраксаса, сокрытого в мистических пределах: столь далеких, что даже пять лет полного молчания позволяют увидеть лишь малый их отблеск, тоненький звездный луч, упавший в глаза того, кто пробудился от сна длиною в вечность.

Одно, второе, третье — сколько раз в Валентина прилетают яйца, наполненные ароматическими маслами? Он сбивается со счета. Но, остановившись у одного лиходея с корзиной, позволяет себе минутную слабость — ведь странствие, повторяет он, подходит к концу, — хватает пару яиц и швыряет в толпу. Слышит вскрики — попал — улыбается, нюхает руки: пахнут приправами. Но больше ничто не в силах отвлечь его. Людные улочки сменяются пустынными, но ни там ни там он не отвлекается на бесчисленные игры, пусть иные весельчаки и тянут его за руку, смеются, сверкая глазами, ведь карнавал, карнавал, настал карнавал! Этим его не соблазнить — он давно научился отказываться и от более коварных соблазнов. Валентин не соглашается незаметно украсть сидящую на привязи собаку с глазами умными, грустными — собаку, знающую о мире, возможно, больше, чем все люди, вместе взятые, — отказывается взобраться по смазанному салом шесту и забрать бутылку с вином, не вступает в поединок с кошкой, обрив голову наголо, не ловит зубами угря в кадушке с черной водой, не сворачивает шею гусю ради скромного угощения и пары монет. Валентин прикрывает глаза, но не видит никакого колдовства — слишком ярки эмоции, город странников перевернулся вверх дном, они позабыли о путешествиях, примирились, они вошли в Дионисийский храм, как учил Валентина встреченный им сухонький грек, заявлявший, что общался с самим Платоном и нашел секрет долгой жизни, и отдались всеобщему безумию, открывающему правду не столько о мире, сколько о них самих; правду, наутро после веселья забываемую — только горький привкус вечного странствия остается на губах.

Валентин в точности помнит адрес, оставленный Валентино. Не сверяется с бумажкой. Глядя на веселящихся чертей и мавров, башмачников и королей, постепенно погружаясь в воспоминания о знании и соблазнах — ведь грех, как о нем говорят святые отцы, иллюзорен; все горечи мира — от незнания и невежества, не было ни змея, ни яблока, ни изгнания из рая — так он, неумелый демиург, отомстил человеку за желание познать мир. Познать — значит узреть правду. Узреть правду — значит разглядеть несовершенство творца, увидеть все его язвы и гнойники, сочащиеся дурными помыслами. И теперь Валентин идет за своим яблоком — плывет, подобно героям древних поэм, по подземному миру, по миру-вверх-дном, навстречу судьбе, но не отвлекается на ложные соблазны, иные плоды тропического райского древа.

Его научила этому старая вдова, у который в годы странствий по миру он однажды поселился всего на несколько дней, а задержался в ее небольшом особняке в самом сердце Европы на целый месяц. Она носила траур по мужу, как шептались соседи, больше двух лет, и больше двух лет, шептались они же, приглашала в дом молодых мужчин, наутро выпроваживая их с карманами, полными денег, и лицом, светящимся от удовольствия. Валентина она пригласила ради ученой беседы — не смущенная его обетом молчания, накормила ужином, а потом отвела в огромную библиотеку, оставшуюся от мужа, и говорила с ним о магии, боге, устройстве Вселенной и человека так смело и откровенно, как не говорили иные университетские учителя или вельможи, каждый раз представлявшиеся разными именами. Три дня они, отужинав, беседовали в библиотеке: она говорила страстно, размахивая руками, будто желая доказать свою правоту не ему одному, а всему миру, а он писал чернилами на широких листах — она сказала, что захочет сохранить полученное знание в уплату за кров и пищу, — кивал, стучал костяшками пальцев по столу. На четвертый день она пришла к Валентину в спальню и сняла траурную одежду, оставшись нагой. Он посмотрел на нее сурово, как отец на провинившуюся дочь, как учитель на пропустившую экзамены ученицу, но она не поняла этого взгляда и залезла к нему в постель; тело было горячим — от страсти или полученного знания? И когда она попыталась потребовать другой платы — губами, после руками, — Валентин встал, оставив ее в постели одну, оделся и вышел вон. Они не прекратили вечерние беседы, делали вид, что ничего не случилось, но она приходила к нему еще трижды и с каждым разом была все настойчивей, а он, Валентин, продолжал вставать и уходить, вставать и уходить, вставать и уходить. Тогда, отложив вечерние книги в сторону, она спросила: неужели он, не похожий ни на аскета, ни на евнуха, ни на пораженного королевской болезнью, боится признаться ей в чем-то? И он признался большими чернильными буквами: «Я ищу знания. А знание не терпит страстей». Она рассмеялась и, взяв бокал вина — он всегда пил воду в библиотеке, вслушивался в осуждающий шепот книг, — закончила ту беседу одной фразой: «Тогда никакое это не знание. Так, сухая листва — а не крона цветущего дерева».

После тех слов Валентину приснился странный сон — такого яркого не видел никогда, даже в детстве, когда, владея волшебным мечом и щитом, боролся с могучими джиннами и не хотел просыпаться, вновь бегать с поручениями. Он видел всех встреченных за время долгого странствия: и старого алхимика с сыном, и хвастливого университетского профессора, и вдову-искусительницу, и даже тех, чьи лица не узнавал. И все они сидели у одного очага и ели из одного глиняного горшка, и почему-то было так легко и тепло, будто вот-вот и Валентин вознесется до мистических пределов — не нужно ни обетов молчания, ни книг мудрецов, ни причудливых символов. Потом Валентин заметил неугомонных малышей, почему-то похожих на него, и, уже просыпаясь, услышал далекое, неразборчивое слово — нет, все же разобрал его, но заставил забыть. Зато запомнил сон. И — это Валентин понимает теперь, на улицах Венеции, — к нему стремился: своему очагу, своему котелку, своим людям.

Они с вдовой долго не общались, только кивали друг другу, вместе трапезничали, но в библиотеку ходили в разное время. Когда Валентин выходил на прогулку, соседи, явно жалея его, попавшего в лапы «ненасытной паучихи», шептали, что он продержался дольше остальных. Они, соседи, переживали за него — какие коварные планы успела сплести сладострастная вдова? Но планы ее были просты — однажды, не выдержав, она явилась в библиотеку с Валентином в одно время, положила стопку толстых книг, поставила бокал вина и прошептала: «Я больше не могу!» Как бы истолковали это ее соседи? По-своему. Но ночью она не пришла в его спальню и больше не пыталась ни разу, зато возобновила беседы. И в последнюю ночь в особняке, прежде чем продолжить странствие, Валентин сам явился к ней — она не запиралась — и подарил ей то, чего она хотела, оставив спать с хитрой кошачьей улыбкой на лице. В его же голове всю обратную дорогу — вещи он собрал быстро — звенело ее «Я больше не могу». А он не мог больше искать знания, не слушаться своего тела, держать легион жалящих насекомых-страстей в узде. Тогда решил: странствие подходит к концу. Оставалось посетить всего два города. Услышать призрачный шепот трех мудрецов и плеск вековечных вод.

Теперь Валентино, выйдя на нужную улицу, сам повторяет: «Я больше не могу». Ускоряет шаг, стучится в дверь — та ли, или он ошибся, ведь в карнавал все не то, чем кажется? — и ждет мучительно долго. Слышит кашель, ворчание, шарканье, скрип петель. Смотрит прямо в серые глаза старика типографщика, внимательно изучающего его.

— А, — хрипит тот. — Вы не один из этих пузатых чертей. Сжег бы всех их, да какие мои годы… Зачем пожаловали?

Валентин быстро делает запись. Показывает старику. Тот щурится, молча шевелит губами. Вздыхает:

— А, вы тот самый. Пришли за книгой? Надеюсь, деньги у вас с собой. Проходите. Моя типография сегодня — единственное место во всей Венеции, где тихо…

Старик впускает Валентина. Тут же захлопывает дверь. Откашливается, роется в груде беспорядочного мусора — Валентин даже не вглядывается, не пытается понять предназначение каждого из пестрых предметов, — находит очки, надевает, сверяется с заляпанными бумагами. Поднимает глаза на Валентина. Собирается что-то сказать, но Валентин уже кладет на захламленный стол мешочек монет.

— А с вами приятно иметь дело. — Старик сминает бумаги. Убирает очки обратно в груду хлама. — Предложил бы вам выпить, но все мое вино давно напоминает на вкус протухшую воду, а сладкий кекс из запасов превратился в настоящий сухарь… Такому синьору, как вы, это, наверное, отвратительно слышать.

— Спасибо, откажусь, — пишет Валентин.

— Я же говорил. — Старик смеется, хрипит. — Не вижу, что вы там написали, но и так все понимаю. Подождите немного.

Старик исчезает в темноте типографии. Валентин закрывает глаза: не желает смотреть на пыльный печатный станок, на мусор, на тусклые комнаты; все здесь напоминает о тьме демиурга, о свете, что тот потушил одним ядовитым плевком, заставив все живое пребывать во мраке незнания, — стоит кому-то хоть попытаться зажечь свечу, хоть тайком, хоть у всех на виду, один из верных архонтов тут же тушит ее и кричит отвратительным птичьим гоготом, созывая легионы карателей, призывая приговорить согрешившего к прометеевой участи. Так и в этой темноте — насколько шумен карнавал и плотны стены типографии, что и здесь не чует, не видит Валентин колдовства? — сейчас он разожжет свою свечу. Что за этим последует — одной мудрости известно.

— Ну вот, — от мыслей отвлекает хрип старика. Валентин открывает глаза. — Вот ваша книжонка. Делов-то: тонкая, непонятная, а главное — платите вы хорошо.

Старик протягивает небольшую книгу, и Валентин аккуратно берет ее в руки. Касается простенького, одноцветного, криво сделанного кожаного переплета, и по всему телу расползается неестественное тепло, взгляд туманится чем-то синим — таковы ли мистические пределы предсказателя Василида? Валентин не замечает съехавших иллюстраций, букв и полей, не обращает внимания на брак, за который любой другой бы накричал, потребовал часть денег обратно, заставил каждого второго обходить проклятую типографию. Валентин читает написанные им слова, видит сделанные его рукой рисунки — знание, готовое стать всеобщим, положить конец вечным человеческим странствиям.

— Как вы растрогались, — только после хрипа старика Валентин замечает, что на глаза навернулись слезы. — Берете или нет?

Валентин кивает. Старик открывает мешочек, пересчитывает деньги. Кашляет.

— Спасибо за доброту. А теперь идите прочь. — Он щелкает дверным замком. Отчего-то невнятно ругается. — Хотя нет, стойте. Совсем мне вскружил голову этот бесноватый карнавал. — Старик вновь шаркает в темноту и возвращается с корзиной. В ней — рукописные листы. — Забирайте. Мне они ни к чему. Вы не просите моего мнения, но я скажу — какая-то глупость. То ли я слишком стар, чтобы понять, то ли почерк у вас дрянной.

Валентин наклоняется к корзине. Достает листы, сверяет с печатными страницами — читает быстро.

— Не доверяете? Правильно, я бы тоже не доверял, — не отвлекается на недовольства старика. Миг, два — Валентин давно запомнил текст почти наизусть — и заканчивает.

Валентин улыбается. Кивает. И, крепко прижав к груди книгу — словно она волшебный хрусталь, который, упав, разлетится мелкими осколками и знание вновь придется собирать по миру, складывать стеклышки в холодные неправдивые слова, — возвращается в шум карнавала. Доходит до канала, все так же не обращая внимания ни на бесконечные игры, ни на пестрые костюмы; а каждый встречный возмущается: «Как можно, синьор, быть несчастным в такой светлый день, наденьте хоть вот эту маску рыжей обезьяны!»

Здесь Валентин встает на колени — пусть все вокруг думают, что это часть игры, — и переворачивает корзину прямо в холодную воду; листы намокают, чернила плывут, мудрость растворяется в первородном океане хаоса, и морские цари, быть может, ведут своих прекрасных дочерей испить ее, раз выдался шанс: тают львы и змеи, тают петухи и люди, тают высшие эоны и пернатые архонты, тают Симон-маг и Валентин-мудрец и вся накопленная мудрость под улюлюканье толпы — радуется она, конечно, иному, но Валентину кажется, будто все ряженые тоже бегут, как дикие звери, испить из источника мудрости, чтобы наконец узреть истину, сорвать маски — не шутовские, житейские.

Валентин, не вставая с колен, вновь прижимает книгу к груди — так бы прижимали пророки свои священные писания, успей они облечь их в пергамент и бычьи шкуры? — и смотрит в свое отражение. Беззвучно открывает рот — отражение повторяет. Делает так несколько раз, будто учится говорить.

Встает. Остался последний пункт. Последнее обещание.

Взглянув на солнце — черепичные крыши вновь горят багровым Меркурием, — Валентин продолжает путь. И когда очередной пройдоха хватает его за руку, тянет поучаствовать в потешной игре — ведь когда, как не сегодня, синьор, такое увидишь в Венеции, вы, синьор, видно, прибыли издалека, там не умеют развлекаться, как у нас, синьор, поверьте, я бывал во многих городах, их праздники — пустышки, жалкие подделки рядом с истинным бриллиантом, синьор, Венецианским карнавалом, — Валентин улыбается и отвечает проржавевшим за долгие пять лет голосом, голосом голема, наконец избавившегося от бумажного свитка с обещанием во рту.

Отвечает «да».

Навеселившись вдоволь, продолжает бесконечное странствие, вспоминая матушку, трех мудрецов, любвеобильную вдову, пражских алхимиков, немецких учителей, французских шарлатанов и всех прочих чудаков и гениев, наделенных частицей хрупкого знания.

Идет к церкви.

Никогда не думала, что моя верная Франсуаза настолько хитра и изобретательна в делах, не касающихся быта. Но, лишь выслушав меня — по привычке охает и ахает, а после долго улыбается, — она тут же придумывает, как все обыграть, и признается, что увидела это в одном из обожаемых спектаклей, куда ходила на сбереженное жалованье. Ее рассказы о постановках сами по себе маленькие представления — болтая о сюжетах, Франсуаза всегда пытается повторить эмоции героев, спародировать их голоса, и все это так живо, так по-простому, что меня саму начинает тянуть в театр; но каждый поход — на комедию ли, на трагедию — оказывается большим разочарованием. Слишком мало мне видится в этом искусства, слишком много — фиглярства. Пока весь город живет театром: зрители, как Франсуаза, обогащаются эмоциями, а устроители представлений — деньгами, — я направляю взор в книги и на картины, ведь там мне открывается — не сразу, а, как и требуется, постепенно — целый пейзаж пестрых смыслов.

Но смыслы эти не помогут мне сбежать к моему Валентино. А вот театральные сюжеты Франсуазы…

Наступает утро карнавала. Я просыпаюсь от легких толчков Франсуазы — она давно не будила меня так; только в детстве, когда я подолгу отказывалась вставать, щурилась, надеясь вновь провалиться в грезы, — мне снились, как я поняла позже, сюжеты картин, которых я никогда не видела: то танцующие грации, то дивные звери в райском саду, то ангелы с лилиями в руках. Теперь же я вскакиваю быстро — даже пугаю Франсуазу.

— Он уже пришел, — полушепотом говорит она. — Сделайте все, как мы договаривались. Вы прекрасно выглядите! Бледненькая, как и надо! Все должно получиться.

Только теперь я замечаю на полу прямо у кровати бесформенный черный сверток. Франсуаза улыбается.

— Да, это оно, — вновь суетится. — Идите же скорее! Скажите, что выспались и решили прогуляться… Пусть все думают, что так вышло случайно. Мужчины никогда не верят в женские хитрости и списывают все на совпадения.

Я киваю. С помощью Франсуазы надеваю домашнее платье и выхожу из комнаты. Привычная тишина нашего дома пугает — будто море вдруг умерло, его сердце из кораллов и водорослей остановилось. Сперва я шагаю тихо, боясь выдать свое присутствие, но вскоре, вспоминая слова Франсуазы, ускоряюсь — громко зеваю, сильнее топаю ногами и прохожу мимо обеденной залы, откуда доносятся голоса. Замираю в дверях, щурюсь, делая вид, будто пытаюсь спросонья разглядеть отца. Он резко заканчивает беседу с неким синьором.

— Софи! — Отец раскидывает руки как для объятий. — Как твое самочувствие?

— Доброе утро, отец. Прекрасно, я словно заново родилась. — Обвожу взглядом незнакомого синьора. — А это?..

— Ах, если бы родиться заново и вправду было можно, — смеется отец. — Все алхимики бы позабыли об эликсирах молодости, а все церковники покончили бы с собой. Но я бы с радостью переродился. Услышав это, синьор улыбается. У него длинный некрасивый нос, но какие-то слишком добрые глаза; такие я видела только на картинах — да, вот же оно, понятно, почему они так пугают меня: они неестественные, словно написаны бессердечным художником.

— А это… знакомься, синьор Бальзаме. Лучший кутюрье нашего города. И я как раз хотел приказать Франсуазе, чтобы позвала тебя…

Я вхожу в обеденную залу. Чуть кланяюсь гостю.

— Наслышана о вас, — вру и улыбаюсь. Он улыбается в ответ, подходит, целует руку. Движения дерганые, неуклюжие, взгляд падает то туда, то сюда.

— Ох-ох-ох, чудесно-великолепно-замечательно, что обо мне говорят! — Синьор Бальзаме поправляет длинные кудри. — Но зря вы это упомянули, сегодня мы, да-да, говорим о вас. Готовы примерить свое свадебное платье? Ох, как мне не терпится увидеть его на вас! Но еще больше — увидеть ваши глаза, когда вы поглядитесь в зеркало…

— Я говорил тебе, — ухмыляется отец, развеселенный поведением гостя, — что синьор Бальзаме несколько лет назад приехал к нам из Парижа…

— Синьор дель Иалд, бросьте, что вы все обо мне…

— И как сейчас в Париже? — растягиваю разговор. Пусть поверят, что мне интересно. — Вам наверняка пишут письма. Или вы пишете. Говорят, этот город не отпускает.

— Ах, старая рана! — отмахивается синьор Бальзаме. Вновь суетливо поправляет парик, будто боясь, что тот свалится. — Все то же, все то же, чудесно-отвратительно-бессмысленно! Правда, шепчут, там теперь творятся какие-то чудеса: летают серебряные бабочки… Но вы сбили меня! Синьорина Софи, готовы ли примерить платье?

Я улыбаюсь. Киваю. Синьор Бальзаме радостно хлопает в ладоши.

— Тогда один момент! — Он выбегает из обеденной залы так стремительно, что чуть не сбивает меня с ног. Когда мы остаемся вдвоем, отец подходит ближе и шепчет:

— Спасибо, что поправилась, надеюсь, тебе действительно лучше. В эти дни решится твоя судьба — и я рад, что ты не противишься. Тут всё как в театре, только актеры играют лучше, а сценарий всегда можно поправить в процессе. Особенно обладая властью. — Он замолкает, задумавшись. — Франсуаза сегодня попросилась повеселиться на карнавале. Ты же знаешь? Надеюсь, ты не заскучаешь — и не захвораешь вновь.

— Правда? — лукавлю я. — Не думала, что у нее останутся на это силы.

— Это карнавал. — Отец пожимает плечами, садится. Я слышу торопливые шаги в коридоре — синьор Бальзаме возвращается. — Здесь все найдут силы. К тому же нельзя нарушать некоторые традиции.

Конечно, я знаю: так она и придумала, моя верная Франсуаза, чья любовь к театру вылилась в любовь к театралу — грустную, неразделенную, короткую, но горячую, как пороховой выстрел; такие не убивают — перерождают. Она сказала мне, что попросит у отца один день повеселиться на карнавале тайно, в черной мантии и белой бауте, и заверила, что ей он не откажет — не отказал, только, шепнула она после, когда мы убедились в надежности нашего плана, долго улыбался и смеялся, хотя не трогал вина; мужское пьянство она научилась чувствовать. Мы и разыграем представление, достойное карнавального дня: мантия и баута ждут меня в комнате, а я…

— Аккуратнее, аккуратнее! — кричит запыхавшийся синьор Бальзаме двум мальчикам, вносящим манекен с платьем. Когда они ставят его, машет руками, требуя удалиться, протирает вспотевший лоб платком. — Ну, что скажете? По-моему…

— Оно очень красивое, — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю понять, что сказала. Добавляю уже про себя: «И очень печальное».

Нет, даже самые мастеровитые искусники-модисты не смогли бы создать его без колдовства — неужто отец приложил руку? Холодные серебряные ткани моего — нет, чьего-то чужого, зазеркального! — платья похожи на чешуйки печальных русалок, умерщвленных острыми гарпунами: их лазурная кровь слилась с волнами лагуны, и, должно быть, каждый из нанятых простаков, испачкавшихся ею, проклят — вечно будут трескаться рядом с ним зеркала и сердца, пока не треснет его собственное. Никак больше я не могу объяснить, отчего платье это навевает так много печали — будто клетка для души и всех мечтаний; даже синьор Бальзаме мрачнеет рядом с ним — молча смотрит на меня. Как страшно: вдруг, надев это платье сейчас, я вновь поменяюсь местами с той, что ждет за зеркалом, той, чье сердце — лед, взгляд — стылые воды, губы — северный ветер.

Но выбора нет. Либо так, либо никогда больше не видеть моего Валентино!

Синьор Бальзаме помогает мне переодеться — боится прикоснуться к оголенной коже и накликать на себя все горечи, что сулят печальные русалочьи песни, — и, когда мы заканчиваем, отступает. Ничего не говорит — только охает. Я подхожу к одному из зеркал — делаю всего несколько шагов, но уже чувствую, как платье мешает, стягивает, давит; трудно дышать — это полбеды. Трудно улыбаться.

Зато отцу — легко.

— Ты выглядишь в нем краше обычного, Софи. Вся Венеция должна завидовать твоему жениху. А все кутюрье мира — синьору Бальзаме.

— Ох, бросьте-бросьте! — наконец оживает он. — А вы, Софи, чудесно-обворожительно-прекрасны!

Тогда-то я наконец разыгрываю представление.

Тяжело дыша, хватаюсь рукой за голову, потом щурюсь — словно перестав видеть отражение, только мутное пятно, — и неуклюже падаю. Отец и синьор Бальзаме подбегают ко мне практически одновременно. Изображаю болезненный стон:

— Все в порядке… — Сжимаю виски обеими руками. — Просто мне… мне как-то дурно.

— Софи, может, все же стоит позвать лекаря? — Отец помогает мне встать. — Или…

— Нет-нет, мне просто надо… полежать. Платье мы примерили — спасибо, синьор Бальзаме, оно действительно чудесно-обворожительно-прекрасно. А теперь я бы хотела отдохнуть…

Вдвоем они помогают мне переодеться обратно; как тяжело, как непривычно притворяться вялой тряпичной куклой. Я откланиваюсь и, уверив, что теперь мне нужна только тишина, медленно, чуть пошатываясь — это изображать еще сложнее! — покидаю обеденную залу, иду по коридору, открываю дверь в комнату и громко хлопаю ею. Чтобы отец точно услышал. Шепчу Франсуазе:

— Все готово?

Она кивает. Помогает мне сменить платье на парадное, накинуть мантию и надеть бауту. Потом, приложив палец к губам, прочищает горло и говорит намеренно громко:

— Ох, Софи! Лежите, ни о чем не беспокойтесь, если что, не отказывайтесь от лекаря! Я вернусь к вам раньше, синьор дель Иалд отпустил меня на карнавал, и я не могу не пойти, поймите меня как женщину, но скоро я возвращусь, не переживайте. И пусть никто не беспокоит вас, заприте лучше дверь — вам нужны покой и тишина.

— Ох, спасибо, милая моя Франсуаза, — так же громко отвечаю я. Стараюсь не улыбаться.

Она выдерживает минутную паузу. Кивает мне. Крепко хватает за руку — на удачу, — отпускает и садится на кровать. Черной тенью — скоро сольюсь с десятком таких же незнакомцев, затеявших хитрую карнавальную игру, — я выскальзываю в коридор. Слышу, как щелкает замок изнутри — Франсуаза запирается, продолжает наше представление, — и спускаюсь, не отвлекаясь на шаркающих слуг. Они не обращают на меня внимания: знают, что Франсуаза отправляется на гуляния, но забыли — эти ослепшие, оглохшие, отупевшие, но верные моему отцу облезлые птицы, — что под маской может скрываться еще одна маска, и так — до бесконечности. Слишком любит наш город веселье, слишком любим мы, его дети, — эту фразу привил мне отец — водить друг друга за нос: ради выгоды и развлечения одновременно. Мы потешаемся, надрывая животы, а потом потешаются над нами — и бедные пекари богатеют за одну ночь, а старые вдовы ловят в сети из масок и ласковых слов ничего не подозревающих юнцов.

Город гуляет, кривляется, веселится, лукавит, но меня не сбить с пути, ноги ведут сами: помнят каждый камушек мостовой с детства, хотя тогда мне больше хотелось нырнуть внутрь картин нашего дома, погулять по далеким рощам и зеркальным мастерским художников; я не откажусь от этого и сейчас. Помню, как отец, с каждым годом желая больше власти — надо мной, слугами, всем миром, — стал уставать от моих капризов. Раз за разом он грозился превратить меня в жалкое животное, то в жабу, то в гуся, а я, пугаясь, плакала навзрыд, и тогда он меня успокаивал, гладил по голове, но вскоре вновь напоминал о возможной участи. В стенах своего особняка, в мире, где он царь и бог, если не нечто выше, отец не сдерживал амбициозных мечтаний: завладеть самой сутью Искусства, надеть на него железный ошейник, словно на породистого охотничьего пса. Смешивал краски с ядами, водил кистью, а после, ночью, думая, что я не слышу, рвал картины и проклинал Искусство за его предательское непостоянство. И страшные угрозы сбылись — он превратил меня в русалку, когда понял, что власть его ослабла; интересно почему — побоялся Валентино или меня, так, с его слов, похожую на упрямую, идущую до конца, добивавшуюся своего мать?

Зачем, отец? Ты проиграл в тот самый миг, когда решил сотворить заклятие — первые его слова даже не успели слететь с твоих губ. Ты решил победить любовь колдовством — но она сильнее алхимической ртути. Ты не стал мне врагом, отец, но стал холодной водой, твоя корона владыки потускнела.

А я наконец вспомнила, что сама — царская дочь.

На Сан-Марко особо шумно. Несколько раз врезаюсь в веселящихся прохожих в пестрых костюмах. Вижу и других — таких же, как я, черно-белых, притаившихся, спрятавших себя от посторонних глаз; интересно, что заставило каждого из них надеть бауту? Ищут ли они простых удовольствий, разочаровались ли в любви или, может, желают хотя бы сегодня почувствовать себя хозяевами судьбы? Потерявшись в толпе и мыслях — ах, скорее бы встретиться с моим дорогим Валентино, скорее бы закончить это театральное представление, снять маску, поцеловать его и избавиться от оков, — я не сразу чувствую чужое нежное прикосновение ниже пояса, потом — легкий шлепок.

И это — не мой Валентино.

Я долго стою перед зеркалом, держа в руках отцовскую бауту, — боюсь надеть ее. Кажется, приложу ее к лицу — и стану другим человеком, может, заколдованным, как моя милая Софи. Хотя отец ведь познакомился с матушкой именно в карнавал: они, молодые и ждущие от мира чудес — пусть и понимали под чудесами совсем разное, он, человек звона монет, и она, человек сухих от времени сказок, — столкнулись случайно, даже не разглядев друг друга, и только потом, влившись в общее веселье, сняли белые бауты и первым поцелуем начали долгую, как смеялся отец, жизнь. Однако, пояснял отец, любовь как вино; может настояться с годами, а может — если любите друг друга слишком рьяно — просто выветриться. Поэтому — я, кажется, слышу это, стоя перед зеркалом, — der liebe, Валентино, всегда der liebe! И теперь мы с Софи, похоже, замкнем этот круг, заставим цепочку событий укусить себя за хвост и свернуться змеем, столь обожаемым алхимиками. Будет ли это колдовством? Хочу верить, что нет. Но в мой выверенный мир формул и научных законов ворвались мрачные чудеса дель Иалда и немые чары странника Валентина, а потому… я ничего не знаю наверняка.

Тру нос — смыл кровь, но место удара все еще жжется. Надеваю бауту, почему-то закрываю глаза. Открываю вновь, смотрю на отражение. Ничего не происходит. Оно все так же повторяет мои движения. Мои мысли остаются моими. Значит, наука победила в этой смертельной схватке?

Нет же. Ведь я иду в логово змей — прямиком к алхимикам.

Как мог я так разгневаться на странника Валентина! Как мог принять его игру за… предательство, а не мастерство фокусника, хранящего ящик с двойным дном, да не один, а несколько — ведь этого требует ремесло! Покинув мою милую Софи, я, раскаявшийся, — все внутри жгло, может, правы святые отцы в своих откровениях и не так надуманны их рассказы об украденных грушах и пустынных искушениях? — бежал по городу, останавливал каждого второго в восточном костюме и извинялся, извинялся, бесконечно извинялся. Я думал, что потерял его, странника Валентина, и план, возможный без всякого колдовства — план, о котором мы уже условились с Софи! — провалился. Я бы просил семейство Исфахнянов, да только тот, кто согласился помочь нам, предупредил меня: иноземцев, пусть и христиан, быть не должно, законы — даже призванные обойти иные законы! — прописаны извилисто, лучше соблюсти старые правила. От одного мавра я получил плевок в лицо — слюна словно ядовитая; от второго — невнятное бормотание; от султана в ярко-желтом тюрбане — только потерянный взгляд и неловкое похлопывание по плечу; от восточного звездочета, вошедшего в роль, — поток невнятных предсказаний: страшно было слушать их, вдруг сбудутся! И, уже отчаявшийся, я побрел в сторону дома. Все пропало! Так думал я, пока не обратил внимания на прислонившегося к холодной стене около книжных рядов Сан-Марко бездомного, озябшего, обхватившего руками собственные плечи, — и бездомный этот оказался странником Валентином. Как не узнал я его! Тут же упал на колени, схватил за подол испачканного одеяния, как хватают умалишенные святых и тех, кто ими притворяются, — исцели нас, исцели нас! — и на одном дыхании сказал:

— Валентин, простите меня, я сделал страшную вещь, я не имел права вас выгонять, потому что все получилось, потому что моя милая Софи свободна благодаря вам! Прошу вас, вернитесь в мой дом и исполните последнюю мою просьбу — мне больше не важно, какие у вас дела с дель Иалдом, главное, что мы с Софи…

Он остановил меня жестом и улыбкой, которую я никак не ожидал увидеть на его лице. Достал тетрадь и записал:

— Не стоит извинений, Валентино. Вы юны — ваше право принимать необдуманные решения. Вы и так были слишком добры ко мне. Но нет, я больше не вернусь ни в ваш дом, ни в какой-либо еще. — Он перевернул страницу. — Мое странствие подходит к концу. И вместе с ним, надеюсь, подойдут и чужие.

После небольшой паузы странник Валентин дописал:

— Он бы согласился.

Указал рукой на двери запертой — теперь надолго, но не навсегда, нет! — лавки моего старого Исфахняна.

— О чем вы успели поговорить с ним? — Я сел рядом. Вздрогнул от холода камней. Карнавал проносился мимо — а мы смотрели не на него, а сквозь. Каждый думал о своем.

— О любви и знании, — написал странник Валентин. — О втором больше, чем о первом.

— И что же вы будете делать теперь? Куда отправитесь? Или… оставайтесь в нашем городе! Вы человек мудрый, даже если забыть обо всех колдовских фокусах, я помогу вам, у меня остались связи, да и семья Исфахнянов…

— Не стоит, Валентино. — Сначала он взял меня за руку — ладонь грубая, холодная, — потом сделал эту запись: — Этого не было в условиях нашей сделки. К тому же дома у меня уже никогда не будет.

— Я так оскорбил вас своими словами? — Снова почувствовал, как жжется раскаяние.

— Нет, — записал он в тетради и полез куда-то во внутренние карманы одеяния. Извлек свернутую бумажку. — Не вы, Валентино. Всего-навсего темный демиург. Бросьте винить себя — и возьмите это. Мы обязаны завершить сделку.

Я взял бумажку. Развернул и увидел нужный адрес. Там ждет — страшно поверить! — алхимический эликсир для дель Иалда. Не сразу заметил, как странник Валентин толкнул меня в бок.

— А что до вашей последней просьбы, — увидел я запись в тетради. — Говорите же. Не томите.

И я сказал. А странник Валентин только улыбнулся. Так и разошлись, потерявшись в карнавале: интересно, поддастся ли он его соблазнам, позволит ли себе побыть живым человеком хоть немного?

Стоя перед зеркалом, я снова смотрю на адрес. Провожу пальцами по написанному, чтобы удостовериться в реальности слов. Я бы и не поверил в них неделю назад; не поверил бы, если бы не видел заколдованные глаза Софи, не передавал волшебные письма, не спешил на встречу со старым алхимиком. И мне все еще стыдно перед странником Валентином! Сколько раз успел я оклеветать его в уме, наделив хитростью и расчетливостью, сколько раз просил его об одолжениях, в то же время проклиная, ведь он, казалось в минуты отчаяния, пьет мою кровь подобно целебной пиявке, приносящей больше вреда, чем пользы. Но если бы не странник Валентин… Нет, не хочу даже думать об этом! Как не поверить после всего произошедшего в знаки судьбы, в роковое волшебство совпадений, в колдовскую силу имен и знания, что разит вернее стали, потому что заточено мудростью тысячелетий?

И теперь я, тень среди теней, таинственный незнакомец среди таинственных незнакомцев, шагаю сквозь карнавальную суету и знаю, что сегодня решится все — либо не решится ничего. Об обоих исходах думать дурно.

Когда-то мы размышляли со старым Исфахняном о природе времени — только истинная суть света пугала и завораживал меня больше. Мы говорили о том, что секрет его, непостоянного, то ускоряющегося, то замедляющегося, — не для мира par excellence[18], а для каждого из нас в отдельности, — сокрыт где-то в глубокой древности; быть может, замечал мой старый Исфахнян, отхлебнув чая, в одном из папирусов Александрийской библиотеки прятался простой и ясный ответ, погибший в пламени; но, добавлял он после небольшой паузы, каждый потерянный ответ открывает новую дорогу поисков, которые куда важнее самого открытия, ведь они, подобно осликам армянских деревень, — тут он улыбался — тянут историю вперед. Исчезает движение — исчезает и жизнь. Я думаю о природе времени сейчас, когда долгая дорога — площади, карнавальные гуляки, мостики над каналами, обшарпанные фасады домов и все еще пылающая огнем в зимнем солнечном свете черепица крыш — пролетает за жалкое мгновение. Но небесные светила движутся с той же скоростью, с той же скоростью плывут и гондолы — что-то изменилось внутри меня. Нет, мне не открыть тайну времени — пусть это сделает кто-то другой; и тайна света, видимо, тоже мне неподвластна. Объяснить бы себе сперва любовь и свободу — пока они кажутся неуловимыми тенями, пляшущими далеко за горизонтом, в землях под властью псоглавцев и чудищ с пастями в животах.

Старый аптекарь с бородкой на восточный манер — не хочу называть его алхимиком, хватит их! — встречает меня лукавой улыбкой и театральным кашлем. После громогласно возвещает:

— Есть много у меня смертельных зелий! — Он поднимает правую руку, обводит ею полки со склянками.

— Но я к вам далеко не за ядами, — тут же обрываю я. Побыстрее бы закончить и отправиться на встречу с моей милой Софи…

— Где ваш карнавальный дух, юноша! — Алхимик тут же меняется в лице, становится строже. — Надели маску и даже не думаете подыгрывать тем, кого дети втянули в безумие, заставили играть старого аптекаря; одно дело, знаете ли, быть им, другое — играть.

— Но вы ведь не только аптекарь, — я аккуратен. — Про вас разное говорят. Например, что вы алхимик…

— Который сегодня больше не принимает заказов, — шикает старик. — Весь город радуется, а я должен работать? И беседовать с теми, кто даже не раскрывает своего лица? Да и вообще, юноша, много чего говорят — так почему бы вам не найти себе молоденькую девушку и…

Я вздыхаю. Снимаю маску. Старик не меняется в лице, перебирает скляночки. Наконец говорю:

— Я к вам от стамбульского странника. Он предупреждал…

Звон стекла — так пузырьки ударялись друг о друга в руках старика — стихает.

— Я не дурак, не нужно мне об этом напоминать, — говорит он, не поднимая головы. — Я уж думал, стамбульский странник обо всем забудет. Но я старый человек, юноша, и уже почти не верю людям. Поэтому деньги вперед.

Я улыбаюсь. Он улыбается в ответ, явно довольный моей реакцией. Кладу мешочек монет прямо на стол — собираясь дома, привязал несколько к поясу под мантией; сегодня они пригодятся, сегодня — как всегда в Венеции — они решат много судеб.

Старик скрывается где-то в темных помещениях. Возвращается быстро — или время вновь ускорилось для меня? — с деревянной коробочкой в руках. Жестом подзывает меня поближе. Когда я подхожу, открывает коробочку, достает из нее бархатный мешочек, развязывает узелок и извлекает флакон с зеленоватой жидкостью: внутри плавают травы и, кажется, даже крупицы золота.

— Это то, — шепчет он, хитро улыбаясь, — за что иные оторвали бы вам голову, а правители даже самых захолустных стран предложили бы столько денег, что хватило бы до самой старости… Но ваш стамбульский друг предложил мне кое-что иное, помимо этой скромной платы. Частичку знания. Один стамбульский рецепт… Пусть он, мой эликсир, принесет вам больше радостей, чем печалей.

Старик убирает флакон в мешочек, мешочек — в коробочку. Протягивает мне. Руки дрожат. Боясь выронить эликсир — нет, все же наука только что проиграла в схватке с алхимией, один дракон вонзил клыки в плоть другого и растерзал! — тут же прячу его в карман штанов под мантией.

— А теперь выметайтесь, — шипит старик. — И дайте насладиться карнавалом. — Он откашливается и, более меня не замечая, продолжает декламировать нараспев: — Есть много у меня смертельных зелий…

Я просто киваю и, надев бауту, ухожу. Все еще дрожу. Почему? Из-за победы алхимии и колдовства, из-за скорой встречи с Софи, из-за боязни проиграть последнюю схватку с дель Иалдом? Не знаю. Просто иду к Сан-Марко — и предательское время растягивается, вновь не затрагивая ни небесных светил, ни радостных гондольеров.

Среди мавров, шутов, башмачников и демонов, веселящихся на площади, — не хочется думать, как долго я шел к ней, — вижу десятки теней, подобных себе. Бьет холодная дрожь — как отыскать среди них мою дорогую Софи? Неужели подходить к каждому? Спрашивать напрямую или издалека? Что, если мой план самый глупый и безрассудный за всю жизнь, не чета формулам, которые должны были воспитать во мне холодный расчет, всегда приводящий к верному исходу? Но жизнь — не математика. Жизнь — сущее колдовство. Откуда тогда взяться справедливости в этом мире? Может, там, за чертой, всё, наоборот, подобно простоте и чистоте чисел и прав был Пифагор, уподобляя Вселенную сумме единицы, двойки, тройки и четверки? А священники молчат об этом, превращая логику божественного в необъяснимые чудеса?

Нет, слишком много ненужных мыслей. Нужно искать Софи. Нужно…

Подхожу к одной бесформенной тени и спрашиваю, не ждет ли она кого, но та неумолимо ускользает, не дав ответа; вторая отвечает мужским голосом — не против позабавиться с дамой, но никак не со мной; третья только шипит на меня, призывая быть потише. Ах, сколько я буду кружиться в этом карнавальном безумии! Неужели не могу получить подсказку — пусть алхимическую, пусть волшебную, раз я и так попал в путы колдовства!

И я получаю. Нет, не подсказку, а сразу целый ответ!

Я слышу крик моей дорогой Софи. Бегу через толпу, постоянно проверяя, не выронил ли эликсир, и, добравшись до двух теней — кто из них Софи?! — замираю. Что делать дальше? Наконец слышу тихое «Валентино!» и вижу, что руки второй тени, почти неразличимые за мантией, держат мою Софи там, где ее могу держать только я либо будущий муж, отобранный дель Иалдом. Со всей силы ударяю прямо по белоснежной маске — и она слетает, обнажая покрасневшее мужское лицо, мерзкую ухмылку и бакены.

Я хватаю Софи за руку и тяну за собой, и вместе мы бежим сквозь чудеса карнавала, бежим прочь с Сан-Марко, по улочкам и мостикам над каналами, через толпу рынка Риальто, не разговаривая, но чувствуя тепло друг друга и, что важнее, — развязку, снимающую всякие чары и оковы; бежим далеко-далеко, кажется, за край мира, в далекие причудливые страны, воспетые врунами-путешественниками. Наконец мы оказываемся у маленькой церквушки, названия которой оба не знаем или не хотим вспоминать; куда важнее то, что сегодня, в день, когда все шиворот-навыворот, когда бедняки становятся богачами, а богачи — бедняками, наши сердца забьются здесь быстро-быстро, и никто не будет в силах изменить их ритм.

Замерев у порога, мы тяжело дышим. Наконец снимаем бауты друг с друга, но не целуемся — просто смотрим глаза в глаза. Часовая башня не дает времени ускользать; солнце — опять свет определяет все и вся! — огромных часов направляет, быть может, сами небесные светила, а с ними — судьбы, которые, как говорят иные ученые, намертво привязаны к движению планет, звезд и невидимых сгустков эфира. Мы входим в церковь, и нас обдает чем-то необъяснимым — может ли это быть простая сырость старых камней, или это — одна из тех материй, тайну которых постиг странник Валентин? Сменится ли она жаром, когда все свершится? Оживет ли солнце часов?

За алтарем стоит полненький бледный священник, брат типографщика Мануцо. Обтирается платком, как и когда я говорил с ним в первый раз, моля вспомнить старые законы Венеции; когда напоминал, что церковь не может воспротивиться истинной любви, ибо любовь идет от Бога, нельзя навязать ее, купить, как рыбу на рынке. И он, сердобольный и нежный, согласился, пообещал тайно обвенчать нас в день карнавала, не дожидаясь ночи, но мы должны явиться сами и привести двух свидетелей — раз уж мы чтим старые правила, — чтобы души наши были чисты и перед церковным законом, и перед всевидящими ангелами.

Он не подвел. Не обманул. При виде нас раскинул дрожащие руки в стороны и прошептал что-то. Не услышать, даже не прочитать по губам. Но, кажется, это «скорее».

Мы спешим к алтарю; могут ли в день карнавала из-за скамеек повыскакивать ангелы и черти, ряженные в человеческие костюмы, и утащить нас в места, коими угрожают самые суровые священники, забывшие вкус земных удовольствий? Я наконец вижу плачущую Франсуазу — свидетельницу нашей грядущей свободы. Но где же странник Валентин? Неужели… моя последняя просьба оказалась чрезмерной?

— Ох, милая моя… — шепчет Франсуаза, хватая Софи за руку.

Я смотрю на священника. Он нервно сглатывает.

— Святой отец, скорее, обвенчайте нас, — говорю так быстро, что сам не разбираю слов. В ушах звенит — может ли оказаться, что кровь обернулась ртутью и сердце, этот простейший алхимический механизм, гоняет ее по телу, поднимает температуру? — Выполните, что обещали. Мы здесь, в день карнавала…

— Но… — он сглатывает, обтирает лоб расшитым платком, — но где же ваш второй свидетель?.. Есть правила, синьор Валентино, и правила эти приходится соблюдать, даже когда мы идем против правил, — такова жизнь церкви, даже нет, такова жизнь…

— Вы спрашиваете меня? — начинаю злиться. На меня действуют собственные ртутные испарения? Таинственная трансмутация, начавшаяся в день, как я повстречал странника Валентина, который подвел в самый ответственный момент? Но… обязан ли он был не подводить? — Быть может, он заплутал в веселье карнавала. Быть может, не придет вовсе. Прошу, скорее! Пути назад нет. Мы уже в церкви. Или же вы хотите, чтобы я заплатил вам? Просто скажите, это Венеция, здесь…

— Нет-нет. — Священник отшатывается от меня так, будто я предлагаю ему отрезанную голову святого. — Хорошо, однако знайте, что брак ваш не будет совершенным в глазах…

— Он будет совершенным в наших глазах, — перебивает Софи. — И в глазах всех на нас смотрящих. Прошу вас, святой отец, просто сделайте это.

— Святой Марк, — вздыхает он. Последний раз вытирает лоб, прячет платок. — Возьмитесь же за руки…

Мы слушаемся. Как не послушаться? Чувствуем тепло друг друга, но не слышим ни всхлипов Франсуазы, ни молитв: к каким святым он обращается, кто покровительствуют браку во имя настоящей любви, но против всех общественных правил — должно быть, только сам Господь и все его ангелы, даже павшие. И в этот миг, растянувшийся — опять играет время! — до бесконечности, в миг одновременно священный и греховный, все вдруг рушится, даже своды церкви, кажется, шатаются, подожженные огнем солнечного циферблата. Раздается крик:

— Стойте! — голос до боли знакомый. Где я его слышал? — А ну вы все, сучьи дети, развернулись, раз-два-три! Никакого венчания не будет: ни тайного, ни явного. Попались, ха-ха!

Мы оборачиваемся — хотим понять, что происходит. Раньше всех догадывается священник — сглатывает и полушепотом произносит: «Братец…»

У входа в церковь стоит, пошатываясь, краснолицый типографщик с бакенами — черный балахон, баута в руках, засохшая кровь под носом. Это его я ударил сегодня! Это он тянул руки к моей Софи! Он, пьяный — видно по взгляду, по красноте лица, — смеется, полусогнувшись, а из-за его спины выглядывает бледный Мануцо, смотрящий куда угодно, но не на нас. Крестится. Неужто разболтал против воли, после криков и угроз пьяницы?

— Предатель! — кричу ему. Не в силах больше молчать. Не сейчас.

— Валентино. — Софи сильнее сжимает мою руку. Пытается успокоить.

— Не предатель! — кричит типографщик с бакенами. Как хорошо, что я так и не узнал его имени, — такая свинья его недостойна. — Нет, вовсе не предатель, а достойный венецианец, хороший приятель, но, как оказалось, плохой собутыльник!

Он делает несколько стремительных шагов в нашу сторону. Пошатывается. Отвешивает издевательский поклон Софи.

— Что, милая, не любите, когда вас трогают чужие? — заливается хохотом. — А тебе, — тычет он пальцем прямиком мне в грудь. Я тяжело дышу. Руки напряжены. Но молчу, ничего не делаю. — А тебе я говорил, что получишь у меня по заслугам! У нашего Мануцо язык-то без костей, он все-все выдал после пары бокалов вина и еще тройки моих метких слов! С братом у них друг от друга секретов нет! А ты, сучий сын, предатель, ты…

Не в силах найти больше слов, он плюет мне в ноги. Поднимает голову, смотрит в потолок. Кричит, словно обращаясь к небу:

— Святой отец! Святой отец, будьте хорошим братом моего приятеля Мануцо, кончайте это представление! А еще лучше — выпейте с нами и благословите меня этой ночью уединиться с молодой девицей… Хотелось бы, конечно, с этой милой пташкой, но…

— Я… — голос священника дрожит. Он только вытирает платком лоб. Руки трясутся. — Позвольте, но как так, синьоры, прямо в церкви…

Я собираюсь крикнуть непотребство типографщику с бакенами, толкнуть его, повалить — не должно составить труда — и выпроводить вон, но не успеваю. Слышу его голос — и инстинктивно, как мышь перед хищником, замираю. Должен был догадаться — разве могло все кончиться иначе?

— Как очаровательно, — смеется дель Иалд, входя в церковь. Пару раз хлопает в ладоши. — Какое представление! Какая смелость! Из всех вас вышли бы прекрасные актеры. Даже из вас, синьор Мануцо, да-да, не дрожите вы так. — Проходя мимо, он дружески хлопает его по плечу. Мануцо оседает на пол.

— А, синьор дель Иалд! — Типографщик с бакенами улыбается, разворачивается, отвешивает поклон ему. Чуть не падает. — А вот и вы…

— Просто молчите, свинья, — тон его не терпит возражений. И типографщик сглатывает. Неужели голос этот уже наполнился колдовством — что же будет, когда дель Иалд обратится к нам с Софи? — Спасибо за сведения. Я заплачу вам, как обещал. Но вы позволяете себе слишком много. Позорите честь — свою и моей дочери. Вы же не хотите, чтобы ваши руки или язык отсохли в мгновение ока? Или чтобы отсохло кое-что еще?

Он тыкает пальцем с перстнем ниже пояса.

— Но, синьор…

— Либо уберитесь вон, — обрывает дель Иалд, — либо просто молчите.

Он наконец замолкает. Обиженный, отходит в сторону, опирается об одну из скамей.

— Отец, я… — Софи делает шаг вперед, но останавливается, лишь завидев властный жест дель Иалда. Ох, как понимаю я ее! Обнимаю за плечи. Молчу.

— Вы так все прекрасно обыграли, — улыбается дель Иалд. Будто теперь не только особняк, но и вся Венеция, нет, весь мир в его власти: один жест, одно слово, и начнет меняться сама материя, церковные своды обратятся огнем, а мы с Софи затанцуем в нескончаемом греховном вихре, в назидание всем борющимся за чистую любовь, идущим против всех навстречу пусть даже мнимому свету свободы. — Я даже успел поразиться. Видимо, давно не ходил в театр. Впрочем, актерское лицедейство всегда казалось мне глупостью. Ваше же кажется… глупостью и безрассудством. Софи, с тобой мы поговорим потом. И с вами, Франсуаза, тоже. А вы, Валентино. — Он делает несколько шагов ко мне. Снимает зеленый перстень с ядом, крутит в руках. — Вы, похоже, ничему не учитесь. Не помогают ни слова, ни действия. Свадьба уже завтра, а почти ничего не готово, да к тому же ваш свадебный сюрприз, — он надевает перстень обратно, обводит руками церковь, — никуда не годится.

На миг дель Иалд замолкает. Наступает самая страшная тишина в моей жизни.

Наконец вздыхает:

— Вам есть что сказать в свое оправдание?

— А что, если… — Откуда во мне такая смелость?! Я стою на месте. Чеканю каждое слово. — А что, если все узнают, как вы обманываете бедных художников, убиваете их и копируете украденные полотна?! А всем остальным представляетесь художником уже… сколько лет?! Что, если об этом, синьор дель Иалд, узнает вся Венеция? Хотя теперь уже знают все, кто не должен.

Он смеется в ответ. И все! Вот что вызывают у него наши угрозы! Или это — его карнавальная маска.

— Валентино, вы смышленый юноша, но после такого пощады не ждите. — Дель Иалд надевает перстень обратно. — Вашу смерть выберем позже. Возможно, я даже дам вам шанс решить. Это было последнее ваше слово?

И у меня не остается выбора, кроме как выложить колдовской козырь. Все остальное оказалось тщетно. Вдруг повезет?

Я делаю шаг вперед. Софи хватает меня за руку, останавливает, шепчет «не надо». Целую ее в щеку. Делаю еще шаг, и еще, и еще. Оказавшись совсем рядом с дель Иалдом, запускаю руку под мантию — вижу, как он напрягается, — и извлекаю деревянную коробочку. Ловлю взгляд дель Иалда — он смотрит с непритворным интересом.

— Хотите удивить меня, Валентино? — усмехается. — У вас есть последний шанс сделать это — потом мне действительно придется поступить с вами как с бедными непонятливыми художниками, раз всего произошедшего было мало. Но попробуйте. Скажу откровенно — ценю вашу смелость. Ценю — и забавляюсь ею.

— Синьор дель Иалд, — стараюсь говорить как можно уважительней. Так, будто дрожу от страха и божественного трепета — хотя на деле дрожу только от нарастающего гнева. — Я должен был преподнести свадебный подарок и решил подготовить кое-что особенное. — Открываю коробочку, извлекаю мешочек. — Сейчас, кажется, лучшее время сделать это. Раз все так сошлось…

— Отличная попытка, Валентино. — Он смеется резко, громко. Почти наверняка знаю — священник вздрогнул и вновь полез за платком, а Франсуаза обняла мою милую Софи. — Вы меня заинтриговали. Но не думаю, что у вас получится что-то еще.

— Вы наверняка знаете слухи: в нашем городе то ли нашли, то ли украли привезенный рецепт алхимического эликсира… — делаю паузу. Пора. Извлекаю сосуд из мешочка. Протягиваю дель Иалду, встав на одно колено. — Он ваш, синьор. Только из большой любви к вашей дочери.

Сначала дель Иалд молча смотрит на меня. Потом медленно берет флакон, крутит его, изучает и, кажется, шепчет что-то на незнакомом языке. Хочу привстать — вдруг понимаю, что не могу пошевелиться. Пьяный типографщик кричит из своего угла:

— Эй, что творится! Я и шагу сделать не могу! Мне очень надо…

Вижу ухмылку на лице дель Иалда — вот его настоящие чары, он не ограничится грозным голосом: быть может, заколдует всех нас, быть может, выберет более простой способ и воспользуется надежной сталью, а после скинет мое холодное тело в канал, где оно разбухнет, а наутро вокруг столпятся любопытные мальчишки. Одна надежда — что эликсир все исправит. Что…

Дель Иалд смеется — звучно, как никогда; завороженный этим смехом победившего бога, повелителя вод, властелина колдовства востока и запада, севера и юга, я не сразу замечаю, как он замахивается и разбивает флакон о пол; осколки летят прямо мне под ноги, жидкость растекается. Софи вскрикивает.

— Как очаровательно! — повторяет он, хлопает в ладоши. — Какое представление! Браво, Валентино, браво! Вам нужно было становиться не ученым, а артистом-дурачком: вам жилось бы спокойнее, а другим веселее. — Он наконец перестает смеяться. Утирает слезы. — Думаете, я поверил бы, что вы нашли эликсир? Вот так взяли и добыли? О нет, Валентино, вы полезли в материи, в которых не разбираетесь. И вот итог — жить вам осталось не так долго. Вы нарушили все обещания, так что пеняйте на себя. Но я не буду делать это сейчас, на глазах моей Софи. Просто будьте аккуратнее на улицах нашего милого города. Да, Валентино, от вас я ждал…

— От вас, синьор дель Иалд, я тоже ждал другого, — раздается незнакомый голос. В наступившей тишине слышны шаги. Я поднимаю глаза, вижу, как кто-то идет к нам, — и постепенно узнаю его. Странник Валентин! С драгоценной книгой в руках! Он выговаривает каждую букву, но голос звучит глубоко, гортанно — красивый, низкий и пугающий не меньше, чем голос дель Иалда. — Знаете, я думал, что вы — воплощение неумелого творца. Ошибался! Вы даже никакой не могучий колдун, да и для коллекционера, похоже, маловаты умом. Вы глупец, дель Иалд. Самый настоящий.

— Ах, а вот и стамбульский странник. — Дель Иалд улыбается. — Вас-то нам и не хватало. Смотрю, вы заговорили. Обет молчания быстро кончился, да?

— Вы прячетесь за словами, дель Иалд. — Странник Валентин спокойно встает подле дель Иалда, не чувствуя, видимо, никакой угрозы. — Но остаетесь глупцом.

— Почему же? Уж вас я готов выслушать по-настоящему. Ваше обещание, ваша записка, — дель Иалд глубоко вдыхает, предвкушая что-то, — греет мне душу.

— Потому что мое обещание разлито под вашими ногами. — Странник Валентин ухмыляется. — Вы разбили то, что я обещал вам в качестве платы за услугу. Которую, впрочем, вы и не оказали. Так что поделом. — Заметив, как дель Иалд меняется в лице, Валентин быстро добавляет: — Очаровательно, правда?

Не верю глазам: дель Иалд, этот колдун, могущественный властитель, как ему думается, чужих судеб, падает на четвереньки и кричит:

— Нет, нет, нет! — А потом начинает слизывать эликсир с пола: режет язык об осколки стекла, но не останавливается.

Странник Валентин молча улыбается, а мы наконец вновь обретаем возможность двигаться. Первое, что я делаю, — кидаюсь к Софи. Но останавливаюсь.

Уже знаю, как все закончится. Не здесь, не сейчас.

И не тайным венчанием.

Никогда не думала, что отец может выглядеть так жалко.

Он режет язык об осколки стекла, лакает, как заколдованный зверь из его же страшных сказок, расплескавшуюся вечность, силу, знание, талант — или что еще он видит в этой мутной жиже? — а я вспоминаю, как однажды застала его пьяным; может, то была единственная слабость за всю его жизнь. Тогда он так же ползал на четвереньках в обеденной зале, где любил проводить особенно темные и долгие вечера — почему-то не запирался ни в кабинете, ни в комнатах, где орудовал красками и ядом, — и просил прощения у Софии, у моей матери, как кошка ласкался к ее невидимым ногам, а потом кричал на нее, кидался колдовскими словами и снова о чем-то молил. Больше никого в зале не было. Слуги, как водится, молчали. А я стояла в дверях и, еще маленькая, верила, что сейчас появится призрак матушки — наконец впервые увижу ее! — и положит бледные, похожие на студень — так пугала меня Франсуаза — руки отцу на голову, и будет ласкать его, шептать нежности, пока он не успокоится, не уснет в ее объятиях.

Тогда это было проявление чувств — отец редко давал им волю, но в тот вечер весь состоял из них. Теперь же это простая слабость. Я вдруг вижу, как он постарел, хотя тщательно это скрывал — то ли колдовством, то ли косметикой, заказанной из Парижа, а может, всем вместе.

Я кидаюсь к Валентино, но не могу сделать шагу. Все еще черное колдовство? Нет, это крепко держит меня пьянчуга — хотя бы не трогает где не положено, — а Франсуазу, пытающуюся помочь мне, держит бледный священник. Он, кажется, вот-вот упадет в обморок.

Отец не замечает ничего. А Валентино будто не слышит моих криков — стамбульский странник Валентин подходит к нему, говорит что-то полушепотом и уходит, сжимая книгу. Мой Валентино миг стоит, точно каменная статуя, но вот статуя оживает — от любви, из долга, ради мести? — и кидается следом, позабыв обо всем. Другая на моем месте осудила бы. Отвергла. Но слишком долго я была заколдована. И пусть теперь полотно моей жизни — а кто есть Господь, как не величайший художник, мешающий все краски мира с сиянием звезд, изображающий то горы и равнины, то чуму и войны? — запачкала густая чернота, и небосвод потемнел от туч, и заиндевели все дивные розы, а вода в прудиках заледенела, и погибли, оплакивая друг друга, лебеди, я все же вижу еле различимый свет вдалеке. Такая любовь не кончается так просто. Ни в жизни, ни в сказке.

Потому, когда пьянчуга и его дружки, помогая шипящему от боли отцу, ведут меня и Франсуазу в особняк, я не перестаю улыбаться; улыбаюсь, даже когда отец, простонав: «Как ты могла», запирает меня в спальне, а Франсуазу — в кухонной подсобке, требует отыскать к самому раннему утру пряности, айву и финики, да так, чтобы они были в достатке на кухне ко вторым петухам, — какие петухи в нашем городе, кроме немых металлических, следящих за силой ветра? Улыбаюсь я, даже оставшись наедине с собой, наблюдая за гуляющим городом из окна темницы, — не заколдованная, не похолодевшая, но так и не ответившая отцу в лицо: «Как ты мог?» — я сказала это только за дверью, но повторила так много раз, что воздух, кажется, пропитался этими словами; слышат их и мыши, и букашки, и незримые духи, если не врут священники и уличные фокусники и они — благие и демонические — взаправду существуют.

Что бы на это сказал мой милый Валентино?

Что я — не предмет мебели, коим пользуется все семейство.

Нет, не семейство даже: один только отец, считающий, что благостный мир — тот, какой видит он; мир, изрисованный отравленными красками; мир без улыбок и свобод, зато с колдовством, наделяющим властью, — что, если моя свадьба для него просто очередное алхимическое таинство, открывающее путь к секретам вековечных звезд? Зачем я нужна ему взаперти, с мужем, созданным, как нашептала Франсуаза, искусством алхимии? Что он хотел бы от меня, как использовал бы? Не понимаю. Какой ему прок? Я — не волшебный эликсир. Не подарю ни вечной жизни, ни таланта.

До конца дня меня лихорадит. То проваливаюсь в сон, то просыпаюсь, глубоко дыша, — кажется, что милый Валентино держит меня за руку, но это просто я цепляюсь за одеяло. Снится холодное отражение-русалка, смеющаяся мне в лицо; такое же холодное платье, в котором я встречу новую, не менее холодную жизнь; и безликий жених, этот, стало быть, алхимический гомункул, взращенный отцом где-то в тайных подвалах, неумело одетый по последней моде и разрисованный криво, без вкуса: улыбка — мазок черной краской, глаза — две непропорциональные точки.

Так мучаюсь до утра. Просыпаюсь еще затемно: сон как рукой сняло. Лежу, вслушиваясь в звуки: кричат на улице последние гуляки, шумят слуги, готовясь к свадьбе, и где-то наверняка раздает приказы отец, пришедший в себя. Я готова к любому исходу, однако знаю, что так все не может закончиться.

А потому просто улыбаюсь, когда дверь с грохотом открывается — и я наконец просыпаюсь по-настоящему.

Словно от вечного колдовского сна.

Говорить непривычно. Думал, будет сложно даже с простейшими словами, получится лишь бессвязный волчий вой, искаженный сводами темной пещеры, откуда спаслись только избранные, узрев свет знания — не костра, что рождает тени на стенах, а самого солнца. Но вот он, Валентин, говорит первые за пять лет слова — и удивляется только позабытому звучанию голоса, низкому, теперь почти гортанному. Так, наверное, дель Иалд — никакой не повелитель архонтов, не хранитель ключей от темной клетки бренного существования, даже не чародей, — представлял себе битву Востока и Запада.

Но битва оказалась слишком мимолетной.

Пока дель Иалд слизывает остатки эликсира, не зная, что его обманули дважды, Валентин едва сдерживает смех: по дороге, в последний раз созерцая тусклое солнце этого мира, он позволил себе выпить карнавального вина, возможно — чуть больше, чем требовалось. Валентин вспоминает свою просьбу к старому алхимику: приготовить снадобье из горьких трав под видом эликсира, тайну которого — Валентин знает, в Праге ему нашептал это не столько старый алхимик, сколько древние мостовые, — не отыщут еще тысячелетия. Дель Иалд, ведомой гордыней, рожденной из тьмы невежества, не поверил словам юного Валентино, зато поверил другим словам — колдовским, как ему казалось. Так и злой творец в желании заполучить все не получит ровным счетом ничего: свет прозрения, заключенный в книге, настоящей книге, которую он, Валентин, держит в руках и дрожит, будто где-то под переплетом бьется сердце мудрости, станет для него таким же желанным, но ложным эликсиром.

Держит первую книгу. Первую из многих.

Значит, все верно. Значит, он, Валентин, закончил странствие длиною в жизнь. Хватит скитаться — пора действовать. Пророков сменяют типографщики. Время разжигать огни самостоятельно, а не красть их у богов.

Значит, пора прощаться с этим городом.

Он подходит к остолбеневшему Валентино. Шепчет: «Прощайте. Последняя просьба, услуга за услугу, все как принято в Венеции — заберите эту книгу из моих мертвых рук». И, не замечая суеты — стоны дель Иалда и крики пьяницы-типографщика, попытки Софи вырваться и немое шевеление губ Валентино, — покидает церковь; проходя под часами с алхимическим солнцем, чувствует их жар, но трактует по-своему — это жар мудрости, согревающего света Полноты; а он, проводник этого знания, выдергивающий обреченных узников из тьмы пещеры, примет судьбу Сократа, но добровольно — кончилась пора задавать вопросы «Что есть это?» и ждать ответов, пришло время афинского суда, кивков, соглашений и примирений с бешеным миром, с миром-тюрьмой, ключ от которой двояк: одна его часть, золотая, зовется знанием или мудростью, другая, покрытая черной ржавчиной, — смертью.

Но он не даст судьям победить. Он — стамбульский фокусник; он задаст еще сотни вопросов — и воспламенит сотни умов. Как много городов ждет его. Как много книг. Как много знания — и душ, скучающих по нему. Чувствующих необъяснимую пустоту внутри. И там, среди них, возможно, он найдет свой очаг — обязательно найдет. Обеты кончились. Старая жизнь погибла. Она была большей тюрьмой, чем мир подлого творца.

Нет больше карнавального шума и суеты: Венеция провожает очередного странника, и с Валентином вновь говорят ее трещины, напитавшиеся прошлым и будущим; снова шепчет вода — поет колыбельную, и Валентин невольно замедляет шаг, чтобы послушать город, чтобы подольше посмотреть в алхимический Меркурий его красных черепиц, в воде кажущийся всполохами далеко божественного света, проникающего даже сюда, во мрак гниющего творения. В Стамбуле, юнцом, читая книгу трех мудрецов, Валентин думал, что, окажись он на пути к спасению через знание, перед ним появится лестница из чистого света, и по ней он взойдет на небеса; то же думал он, найдя переводы Платона, и только после долгих разговоров с европейскими университетскими учителями понял: не будет никакой лестницы, не запоют ему обитатели Полноты. Зато будет спокойствие, умиротворение и, наконец, — свобода чистой души, пронесшейся через все порочные планеты и вернувшей им все грехи, данные при рождении. Странник вернется домой, к космическим пределам, к родине всякой мистики, воспетой многомудрым Василидом, чье зрение пробивало реальность насквозь, — кто из смертных зрел так же далеко? И кто из них, этих подлинно зрячих, получил заслуженную свободу и не менее заслуженный покой?

Валентин получит. Умрет своей смертью — не здесь и не сейчас. А пока…

Валентин крепко держит книгу. Подпевает колыбельной трещин — словами той, что пела в детстве мать. Теперь ему можно. Перед глазами проносится пожар, и ослепление мудрецов, и годы странствий, и все встреченные чудаки и гении, гении и чудаки; а холодная вода лагуны шипит все сильней и сильней. Быть может, правы любители волшебных историй, и там, в глубине, ждут сладкоголосые русалки, настоящие повелительницы этих мест, давно заполучившие власть что над дожами, что над купцами, что над художниками? Какая разница.

Он наконец доходит до открытых вод лагуны. Кладет книгу на доски причала — вслушивается сперва в собственное пение, потом в шум воды, а потом и в крики Валентино. Еще немного, и он настигнет его.

Валентин перестает петь. Кладет руку на книгу. Не сняв одежды, прыгает в холодную воду; плывет, сколько может, подальше от берега, чтобы все выглядело… правдоподобно. Тогда Валентин вспоминает слова, которым три мудреца учили его дольше прочих; слова, поднимающие в небо, дарующие силу джинна-путешественника, проходящего сквозь грани миров. И Валентин произносит их — громко, отчетливо.

Кажется — ничего не вышло. Но сомкнувшаяся над ним чернота подводного царства, этого первородного мира, вдруг сменяется ослепительным светом: сначала белоснежным солнечным, потом алым алхимическим, а после призрачно-голубым. И свет этот несется через звезды, небесные сферы, от эона к эону, до самого верха — или до самого низа? — и ищет все освободившиеся души и потерянную несчитаное время назад мудрость, все еще плачущую о помощи; свет все ярче, ярче, ярче, и вот через него проступает петушиный гребень, и вьются змеиные кольца, и тянутся незримые руки…

А потом звуки сменяются слишком человеческими: смех, ругань, лай собак, детский плач, скрежет телег. Холодно — должно быть, Валентин голый. Улыбается — значит, ему поверят, значит, подумают, что воды похоронили его. Он знает: может открыть глаза и увидеть Стамбул, или Кёльн, или Париж, или Рим, или Милан, или Вену, или любое другое место на земле, куда занесли его волшебные слова и жажда открывать правду о мире. Но просто улыбается и вслепую идет на звуки толпы, зная, что семена — его книги — еще только должны быть посеяны, рано им прорастать; зная, что в каждом городе найдется несчастный возлюбленный или алчный типографщик.

Зная — больше не будет один. И вскоре найдет сердца, бьющиеся в его ритме, а с ними — общий очаг.

Я сижу у воды с книгой Валентина в руках, смотрю на горизонт, не слышу отдаленного шума гуляк и думаю о русалках: к чему противиться тварям всех мастей, когда они стали частью твоей жизни, когда ты не победил колдовство наукой, а он, немой странник, победил простой хитростью, достойной золотоволосого авантюриста из очередного дешевого романа, а не стамбульского мудреца? Пугая меня, в детстве отец рассказывал семейную легенду о деде, художнике-любителе: как его на старости лет повлекло к воде, и каждую ночь он выходил из дома, не боясь ни пьяниц, ни воров, ни убийц, и садился у моря — может, там же, где сижу теперь я, — и часами рисовал. Возвращался наутро — довольный, с сонными глазами и незаконченным полотном. И день за днем картина становилась отчетливей — проглядывал силуэт девушки, вылезавшей прямо из воды, и дед твердил: эта молодая особа — его муза, она поет сладкие песни и объясняет, как запечатлеть мельчайшие колебания волн; она, русалка, так и утащила его на дно, заканчивал отец, соблазнила обещаниями вечной любви и сгубила вместе с картиной — не нашли ни холста, ни тела. Каждый раз, слыша эту историю в детстве, я старался обходить большую воду — вдруг утащат и меня, а я даже не смогу защититься? А теперь мне хочется верить, что странника Валентина тоже соблазнила одна из русалок, давно поющая ему. Как могу говорить такое! Но… это принять проще, чем доводы разума; чем неопровержимый факт — нет, нет, пусть лучше будет русалка! Ведь Валентин так ничего и не объяснил: ни об эликсире, оказавшемся то ли настоящим, то ли поддельным, то ли поддельно-настоящим, ни о своем опоздании, ни о книге, так им желаемой, а теперь оставленной здесь, на берегу.

Мантия его колышется на волнах. Он сам… хочу подумать, исчез, но хватит сказок — утонул. Как иначе? Я не услышу больше ни его голоса, ни звука его карандаша. Слушаю лишь море — оно, правда, тоже молчит. Молчат и русалки. Молчит мое внутреннее «я». И даже Венеция, кажется, смолкла. Как тогда узнать ответ на простой вопрос: что делать дальше?

Нет, я лукавлю перед собой! Ведь знаю все сам. Понял в миг, когда тело Валентина скрылось под водой. Раз все мы вечные странники, то нам с Софи пора в путь: отдаться воде, и пусть хоть с песнями русалок, хоть без них течения несут нас в неизведанные края — в порты богатых европейских городов или на песок дикарских земель. Туда, где наши сердца будут биться свободно, быстро-быстро — и никто не сможет держать их в руках.

Там светлые умы, не омраченные колдовством, помогут мне вернуться к науке и, быть может, обрести собственный кабинет, полный зеркальных лабиринтов и исписанных бумаг. Там ждут мои детские мечты о путешествиях — пусть даже я не открою страны острых специй и диких нелюдей.

Я встаю. Беру книгу. Медленно, чуть пошатываясь — опьянел то ли от колдовства, то ли от собственных мыслей, — шагаю домой. Застаю на пороге задремавшего Ачика, прислонившегося спиной к двери: он обхватил плечи руками, чтобы не замерзнуть. Сажусь на корточки рядом, расталкиваю. Он смотрит на меня сонно, непонимающе — и, тут же вскочив, отряхивается, пытается сделать вид, что ничего не было.

— Спокойно, — опережаю я его. — Все хорошо, ты устал и задремал. Что ты здесь делаешь?

— Бабушка отправила меня сказать, синьор Валентино, что к свадьбе все готово! — Ачик тараторит, я с трудом разбираю слова. Или я просто слишком устал?

— Ах, свадьба… да, свадьба — это прекрасно. Передай ей большее спасибо. — Я треплю его по волосам. — И поцелуй от меня в щеку. Скажи, что в вечном перед ней долгу. В долгу перед всеми вами.

— Разве так бывает? — вдруг спрашивает Ачик как-то неожиданно грустно.

Беру его за плечи. Смотрю в глаза.

— Ты о чем это?

— Ну, о том… чтобы свадьба — и без любви.

— А! — Я нервно смеюсь. Ачик удивленно смотрит на меня. — Увы, так только и бывает. Наши сердца всегда в чужих руках.

— В руках алхимиков? — Глаза его вновь загораются: ожидает услышать интересную историю, чтобы после рассказать мальчишкам.

— Можно сказать и так, — ровно отвечаю я. Встаю. — Иди домой. Еще успеешь повеселиться на карнавале и наесться сладостей. А потом и отдыхать пора будет!

— Подождите, синьор Валентино. — Он дергает меня за рукав, когда я отпираю дверь. Останавливаюсь. — Бабушка просила передать вам это. И дедушка… — Пауза. Нет, он сильный, он не будет плакать. — Тоже просил.

Ачик протягивает мне ключ. Не нужно пояснений — это ключ от книжной лавки. Но…

— Дедушка говорил, что вы сами знаете, что с ним делать. — Ачик хмурится, явно что-то вспоминая. — А если не знаете, то вам подскажет… стамбульский странник! Да, так дедушка и сказал!

Не выдерживаю, снова смеюсь и треплю Ачика по волосам.

— Ладно, беги. А то бабушка будет переживать. Я что-нибудь придумаю.

Ачик улыбается и убегает — хотя бы он может улыбаться искренне. Так вот, значит, как, странник Валентин, любитель загадок? Все, что ты должен был сказать мне, за тебя сказала холодная вода: немым голосом, на мертвом языке. Я снова злюсь: на чьей стороне он играл, моей или дель Иалда? Или на своей собственной? А может, и вовсе — ни на чьей, на стороне своего великого знания, своих странных рисунков и своих личных святых, Валентина — как иронично! — и Василида, чьими именами озаглавил он две части своей книги?

Я кладу книгу на стол, заваленный картами, поверх нее — ключ. Хочу рухнуть в постель, чтобы забыться, но вдруг замираю. Разворачиваюсь. Смотрю на книгу и ключ. Ключ и книгу. И действительно все понимаю — до смеха, который невозможно подавить; до смеха, от которого болит горло.

Валентин, Исфахнян, хитрые вы мудрецы! Теперь понятно, что делать. Будто — вновь за эти дни — остается иной выбор.

Я дожидаюсь темноты: хочу полистать книгу странника Валентина, но… боюсь. Не знаю почему — но впервые в жизни меня и не тянет к объяснениям. Наконец, как только восходит луна — небо сегодня на удивление чистое, словно там кто-то хочет досмотреть спектакль, не упустив ни детали, — выхожу из дома, взяв только ключ, книгу Валентина и написанную в свете масляной лампы записку.

Вскоре оказываюсь у лавки моего старого Исфахняна. Оглядываюсь — вдруг кто есть рядом, примет за вора? — отпираю дверь, захожу и, не зажигая масляную лампу на столе, ставлю книгу, само знание в кожаном переплете, на одну из полок: среди трактатов по философии и дамских книжонок. Пусть потеряется, пусть найдет первого читателя случайно — этого ли ты хотел, странник Валентин, об этом ли говорил со старым Исфахняном? Пусть всякий, кто верит в знание Валентина, сможет — как бы тот сказал? — прозреть. Как чудно! Пустить книгу по рукам, надеяться на случай… А может — как хитро?

Закончив, запираю лавку и спешу к дому старого Исфахняна. Свет горит только в паре окон. Интересно, чем они, его бесчисленные дети, невестки и внуки, занимаются: смеются или плачут? Здесь, на пороге у моего учителя — все еще не могу поверить, что погиб он из-за меня, пусть жена его и просила так не думать, — заворачиваю ключ в записку, кладу под дверь, громко стучу и, услышав спешные шаги, убегаю во тьму.

Домой возвращаюсь без сил. Ложусь спать, но сплю плохо — мучают кошмары. Вижу, как одинокий жених, а не его родственницы — Франсуаза говорила мне о его алхимической природе, а может, выдумала все, он просто круглый сирота, найденный дель Иалдом, — дарит моей Софи жемчужное ожерелье, настоящий ошейник, который ей придется носить целый год; вижу, как краснолицые родственники без лиц — откуда они здесь? Нет их ни у сироты, ни у гомункула! — заключают брачный контракт, чтобы устраивать шахматные партии капиталами и, в случае дель Иалда, возможно, самими душами — живыми ли, мертвыми ли; как в богато убранном доме — это не особняк дель Иалда, — окруженный сотнями изысканных сладких угощений, будто при дворе стамбульского султана, этот безликий жених — только улыбка криво нарисована черной краской — дарит моей Софи перстень с огромным бриллиантом-солитером. Бриллиант вдруг мерцает ядовито-зеленым, обращается змеей, жалит Софи, меня, жениха, всех вокруг, и мир сворачивается да одной точки, и кукарекают петухи, и рычит лев, и солнце обжигает мне голову, и…

И я просыпаюсь. Одеваюсь теплее, собираю все оставшиеся деньги. Не беру ничего, кроме пустой сумки и масляной лампы; в последний раз провожу рукой по корешкам любимых книг, сворачиваю и прячу карты, будто когда-нибудь еще смогу ими воспользоваться, и, не поев, не умывшись, только расчесав как следует волосы и последний раз посмотрев в домашнее зеркало — в таких отражение всегда самое прелестное, — ухожу навсегда, заперев дом на ключ. Слышу — что за фантомы! — как плачут отец и матушка. Но не от горя — от счастья.

У особняка дель Иалда слишком тихо для дня торжества. Может, еще рано, а может, церемонию решили провести почти тайно — хотя к чему, если весь город и так узнает? Я бью в двери ногой, кулаком. Думаю, открывать будут долго, ожидаю увидеть слугу, но встречает меня сам дель Иалд, весь измазанный краской. Не дав опомниться, затягивает внутрь, смотрит испуганными, полубезумными глазами — кажется, за ночь он сильно похудел, руки стали суше, скулы и нос — острее? — и трясет, повторяя:

— Валентино, я знал, что вы придете; конечно, я знал, не мог дождаться, всю ночь рисовал. — Сглатывает слюну, облизывает высохшие, потрескавшиеся губы. Замечаю под глазами черные синяки. — Валентино, мои слуги мрут один за другим от старости, так не должно быть, а я знаю, почему так произошло, Валентино, прошу вас, достаньте мне эту проклятую книгу, с которой бродил ваш дружок, я ведь знаю, что он привез нечто волшебное, и теперь только понимаю, что это она, а никакой не эликсир, Валентино, сделайте это, и я отпущу мою Софи с вами куда угодно, хоть на край света, потому что тогда постигну все, сумею все, и картины наконец заживут своей жизнью, и власть моя, власть моя, власть моя…

Я вырываюсь из его ослабевшей хватки. Он тяжело дышит, умоляюще смотря на меня. Кажется, вот-вот рухнет на пол, а следом — своды его особняка.

— Да, — впервые мне совсем не страшно говорить ему в глаза все, что думаю. Мой голос звучит грознее его, мой голос — буря, сметающая колдовские твердыни. — Прав был странник Валентин. Вы просто глупец, синьор дель Иалд, — так оставайтесь же наедине со своей глупостью, алчностью, самолюбием…

Не выдерживаю. Сжимаю кулак и со всей силы бью его в лицо. Он падает на пол, скулит, не встает. Из носа течет — не кажется ли? — черная кровь. Тогда я шарю по карманам дель Иалда — он не сопротивляется, только громче скулит, кричит: «Как же жжется!» — достаю все ключи, какие могу найти, и бегу наверх. Нахожу комнату Софи, стучу в дверь что есть мочи, пробую один ключ, второй, третий, наконец отпираю ее темницу — она уже у порога, одетая во вчерашнее; легла спать, не снимая одежды, словно знала: милая моя Софи, ни разу в ней не сомневался!

Ничего не говорим, просто киваем друг другу и бежим прочь из холодных вод особняка, пока вслед нам — почему я слышу это? — молится Франсуаза и кидается колдовскими словами, потерявшими всякую силу, дель Иалд; мы бежим к пристани, минуя мавров и шутов, чертей и сапожников, королей и астрологов, проснувшихся к новому дню бесконечного веселья, вручаем увесистый мешочек первому приличного вида купцу с корабля — в Венеции все можно объяснить звоном монет, слова излишни, — с его молчаливого одобрения восходим на борт и только тогда останавливаемся, целуемся, но вскоре продолжаем движение, только теперь движется вода под нами, и русалки поют нам вслед, и плачут по нам трещины Венеции, и радостно звенят колокола, и отмеряют время новой жизни солнечные часы, пока мы плывем дальше и дальше, туда, где любовь возможна даже во время зимы, туда, где никто не в силах держать в руках, контролируя биение, ни ртутные, ни свинцовые, ни кровяные, ни огненные сердца; туда, где начинается наше величайшее странствие и наша величайшая любовь — свободная от оков, пусть трудная, порой сладкая, порой горькая, порой обжигающая, порой холодная, но настоящая, подобная, как сказали бы волшебники, подлинному алхимическому эликсиру.

Туда, где мерцает свет подлинной жизни, — это ли не истинное знание?

А может, просто солнце садится за горизонт.

Эпилог

Игнацио дель Иалд

Всю жизнь я жаждал творить с нуля, создавать совершенные миры картин: портреты, где свет сражается с тенью так самоотверженно, что чем дольше смотришь, тем больше открываешь деталей и убеждаешься — глаза следят за тобой; колдовские сады, где черно-алые розы хочется сорвать и, только протянув руку, вспоминаешь, что это лишь картина; дворцы морских царей, полные золота, изумрудов и жемчужин, — подойди слишком близко, и захлебнешься в бесконечном океане. Но всякий раз, стоило мне взять в руки краски и кисти, получалось только повторять — те же мазки, те же цвета, те же сюжеты, те же линии. Чем больше яда я подмешивал в свои краски — с юности понял, что это делает мои копии прекрасней, — тем лучше у меня выходило подражать даже признанным мастерам, что уж говорить о юных художниках, уже мечтающих запомниться всему миру — для этого просто надо умереть молодыми, на пике славы; прослыть непризнанными гениями.

Умирать я не планировал, но… я завидовал им. Всем, от мала до велика, страшной черной завистью, от которой, говорила матушка, почернели мои волосы и поблекли глаза, скулы сделались хищными, а ногти на ногах — почти звериными; другие же твердили, что я расту, мужаю, и с каждым новым годом прожитой, казалось тогда, тщетно жизни, я убеждался: выход есть. Могут же жалкие сифилитики получать удовольствие в постели. Так почему я должен страдать? Почему должен терпеть свору юных заносчивых художников, понимать, что я в сто крат лучше их, и все равно завидовать, завидовать, завидовать до чернеющих пальцев, до слюны на губах!

Но скоро вся эта свора, как мухи над гниющим трупом — где же они сейчас когда я гнию больше всего почему не слетаются ко мне и не одаривают своими талантами скорее скорее я жажду высосать из вас все до последней капли, — стала кружиться подле меня: коллекционер, верещали они, у вас чудесный вкус, купите мою картину, это будет большой честью! А имели в виду — мне не на что жить, слишком долго я грезил о кормящих рот и набивающих кошелек мечтах, помогите, я нарисую для вас что угодно! И я милостиво покупал — за хорошую цену, а потом запирался в комнате с большими окнами — матушка давно умерла, особняк был только моим и Софи, моей дорогой предательницы предательницы предательницы жены, и копировал, повторял мазок за мазком, пробуя все новые яды. Вывешивал готовые полотна на стенах особняка, выдавая за оригиналы, и гости твердили: «Ах, как прелестно!» — да только все отмечали тусклый взгляд портретов и гибельную зелень пейзажей, каждому второму казалось, что картины высасывают из них силы. Тогда гости спешили удалиться. Иные художники узнавали о моем маленьком увлечении, просили разговора один на один, скандалили, требовали компенсаций и кончали плохо, с бледными лицами и раздутыми животами: от яда или бледного металла — к чему миру носить красных от гордыни индюков? Софи, моя милая Софи, которую я полюбил не за деньги и не за милое личико, а за ее умение творить прекрасное, полушепотом возражала: в чем-то они правы. Как я мог не начать завидовать ей? Думал, она излечит меня; думал, ее умение общаться с самим искусством — целебная мазь для моей покрытой язвами неудач души. Думал — я смогу питаться ее талантом, как паразит: он был столь велик, что, целуя Софи, я чувствовал сладость на губах. Но…

Не помню, где я впервые услышал о колдовстве: был ли то разговор двух пьянчуг, или это спорили философы, а может, ниспосланные мне темные духи? Помню только: в тот день обошел все книжные лавки Венеции — был даже у старого Исфахняна предателя предателя предателя еще одного предателя моей абсолютной власти морской — и купил все, что сумел найти; еще больше заказал и получил в ближайшие недели. Ночами вместо того, чтобы греть нежное тело Софи — почему оно не гнило как теперь гниет мое ведь она это заслужила предательница предательница предательница — читал, пока не засыпал прямо над книгами, а на следующий день продолжал, и так от рассвета до заката; закутавшись в бесформенный балахон, я ходил по самым темным местам и выведывал, вынюхивал все о колдовстве и творцах заклинаний. Тогда-то и узнал о татуировке — змея с головой льва. Тогда-то и сделал ее, стерпев боль. Тогда-то и почувствовал нечто новое: будто кровь забурлила с иной силой, будто мир заговорил со мной иными словами — и после долгих лет молчания я наконец смог отвечать.

Софи ничего не сказала тогда. Зато сказала потом. Сказала и обрекла себя так ей и нужно нет Софи помоги хотя бы ты раз наша дочь бросила меня и не сделала мою жизнь совершенной послушай вернись ко мне из мира загробного заклинаю!

Я стал лучше повторять. Но так и не научился творить — не видя образца, ронял кисти. Пальцы не слушались. Зато голос мой стал звучней, властней; я научился маленьким заклинаниям и, штудируя те же книги по второму кругу — татуировка в эти моменты жгла, — наконец-то понял суть написанного, больше не спрятанную за аллегориями алхимических свадеб. Нет глупец как ты не понимаешь теперь что ничего так и не постиг что вся правда оказалась ложью и ты сам водил себя за нос ты стареющий бездетный творец ты я ты я ты я…

Помню, как убил ее, мою милую жену, мою Софи — без всякого сожаления, потому что она, разгневанная моими черными увлечениями, сказала: «Раз за столько лет не обрел дар, то никогда и не обретешь». Почему она не подумала о последствиях? Ее тело долго летело с высокой лестницы; внизу, казалось, хрустнули позвонки — стеклянные глаза смотрели в водный потолок, а ртутное сердце — у всех моих алхимических игрушек они ртутные ненастоящие бьются так как нужно мне как я захочу а иначе лопаются и отравляют все вокруг, — не просто остановилось, разбилось. Где-то в комнате плакала наша дочь. Софи. Правильная Софи. Софи, которую я хотел слепить подобно голему, вложить в ее глиняные уста волшебную табличку с нужными словами и использовать во имя собственного совершенства. Софи, которая унаследовала твой талант, — я чуял; пусть он никогда и не раскрылся бы, я мог питаться им, пока она рядом, всю долгую жизнь — не сомневался, что проживу достаточно, а если удастся найти философский эликсир, то… Но я понимал, что она вырастет, влюбится, и ее ртутное сердечко станет мне неподвластно, она сбежит, и я останусь совсем один без таланта без дочери без колдовства без всего из-за тебя предательница предательница предательница. Уже тогда понял: есть единственный выбор. Сыграть выгодную свадьбу — но как подобрать послушного жениха? Ответ очевиден — сделать собственными руками из ртути и глины с примесями металлов. Выдать за сироту. И он не пустит ее за стены особняка, на все желания жить отдельно примется цокать и качать головой, а пары, рождаемые биением его ядовитого алхимического сердца, постепенно отравят мою Софи, сделают послушной, и тогда краски в моих руках станут подобны солнечному и лунному свету в руках Господа…

Я придумал все это в день смерти жены, а потом сжег все ее картины ах, как красиво горели зеленые луга и алые маки, единороги и грифоны, портреты случайных прохожих и ее подруг; сладок был дым как хочется задохнуться от него теперь в блаженстве победителя.

Разве грешно мечтать научиться творить? Занять место бога в мире искусства, как делают десятки других, но как не можешь, несмотря на все жертвы, ты? Ты жалкий немощный лишенный мужской силы недотворец над которым потешается весь мир ночами ты слышишь как они распахивают окна смеются и видят тебя обнаженного с обвисшей кожей ха-ха как смешно синьор ха-ха просто уморительно до чего вы жалки.

Я все спланировал. Алхимия, искусство, любовь — все должно было смешаться в единой чаше. Эликсир, свадьба, мои яды, кисти и краски. Я готов был пробовать все. И я пробовал. Я верил, что какие-то элементы жизни нарушены, а потому подгонял каждый миг чужих жизней в форму собственной картины мира: эликсир, свадьба, яды, я мог быть вечным творцом, заклинателем Востока и Запада, хозяином богатого наследства и послушной куклы-дочери… А теперь… теперь… теперь…

Теперь мои слуги умирают один за другим и сам я кажется скоро иссохну окончательно татуировка покрылась язвами они лопаются и гной течет по моему телу он течет из глаз и изо рта в него превратились все мои краски и гниют ухмыляясь картины каждая из сотни даже те что нарисованы не мной; иные из них слишком много терпели мой взгляд и вот наконец сдались когда сдался я хотя я не сдался нет нет нет я еще пытаюсь колдовать пытаюсь наказать всех предателей хоть татуировки больше и не видно хоть все мои верные слуги умирают и я слышу как трескаются их сердца как же это больно больно больно все вокруг предатели предатели предатели я гнию изнутри и снаружи я не хочу ни есть ни пить я сижу на полу своего особняка там где меня оставил мерзкий Валентино и мечтаю добыть книгу сокровенного знания; быть может в нем мое спасение быть может плут Валентин действительно исполнит данное обещание хотя нет зачем я обманываю себя зачем говорю все это кому говорю все это…

Я побежденный творец я никчемный творец но яд моих слов моих перстней и моего тела все еще способен усилить всякое проклятие и я проклинаю вас моя Софи и мерзкий Валентино проклиная вас до десятого колена я заставляю вас страдать в созданной мной тюрьме из плоти столь похожей на краски так быстро выцветающие да да да я проклинаю вас предателей не чтущих своего творца не чтущих творца искусства творца заклинаний и буду проклинать вас до тех пор пока не испущу дух не испущу дух не испущу дух.

Нет нет нет до тех пор пока не найду силы сжать иссохшие руки с отросшими черными ногтями и лопнуть ваши бьющиеся в унисон ртутные сердца не подвластные мне а значит не подвластные более никому.

Львы, змеи, петухи и другие причуды гностицизма

Тот, кто читает не первый мой роман, знает, что статья в конце — это уже почти старая добрая традиция. И в этот раз мы решили в таком удовольствии себе (и, надеюсь, вам) не отказывать. «Ртутные сердца» полностью построены на гностическом скелете, а потому ниже речь пойдет о гностицизме и его ключевых аспектах. Конечно, в одну небольшую статью не вместить всего — но этого нам и не требуется. Тем, кто заинтересуется темой, советую просто погрузиться в различные исследования. Выбирайте любое.

Один из героев «Маятника Фуко» Умберто Эко (его же слова, кстати, вынесены в эпиграф) очень верно называет годы зарождения и начала распространения христианства временем великого переосмысления человеческого духа; эпохой, когда мы перестали смотреть только в космические сферы, обиталище богов, а заглянули еще и внутрь себя. Отсюда столь бурное цветение различных учений о душе и Вселенной. Неоплатонизм, герметизм и, наконец, гностицизм — у всех трех общие корни. Все они, во-первых, утверждают, что мир создан некой единой метафизической силой, условно — очень условно! — единым, непостижимым Богом (у неоплатоников очень характерно названным Единым Одним). Во-вторых, все эти учения, возникшие на переломе между политеизмом и монотеизмом в привычном нам виде, говорят, что человек может воссоединиться с гармонией космоса (ведь душа родом оттуда) посредством… определенного становления. Инициации, если угодно. Инструменты такой инициации в каждом учении свои.

Для гностиков «освобождение духа» возможно посредством гнозиса, то есть познания.

Гностицизм — процитируем прямо с просторов интернета (все равно самые любопытные пойдут гуглить статьи по теме дальше) — есть «общее обозначение ряда течений поздней Античности, эклектически соединявших элементы и мотивы Ветхого Завета, мифологии и некоторых раннехристианских учений. Гнозис — это тайное знание, доступное немногим „избранным“ и „посвященным“»[19]. Учение — во всех его интерпретациях, ведь каждый гностический учитель вносил какие-то свои нововведения — строится на противопоставлении материи и духа. Дух считается запертым в материальном мире. Освободить его можно только посредством познания, обретения сокровенной информации об истоках души, мире и космосе: «Человеческий ум живет преимущественно в собственном иллюзорном мире, из которого можно освободиться только через просветительский гнозис»[20]. Перед нами, грубо говоря, смесь древнейшей психологии и мистических практик, предлагающая заглянуть в самые глубины человеческого «я».

Прежде всего необходимо разобраться с космической картиной гностиков и их центральным мифом — падением Софии, мудрости.

Итак, жила-была некая единственная сущность — иногда описываемая как чистый свет, — сотворившая мироздание, и была она разделена на эоны, то есть, грубо говоря, составные части. Совокупность всех этих эонов называется Плеромой, то есть божественной Полнотой. Иногда этим словом обозначают пространство — некий комический предел, — где эоны обитают. Если угодно, эоны — это как бы такая лестница из сущностей, ведущая к единому Богу. В мистической школе гностика Василида также появляется понятие Абраксаса (ABRAXAS, цифровое значение букв равняется 365). Это существо с телом человека, змеиными хвостами вместо ног и головой петуха, которое олицетворяет собой совокупность эонов, божественную Полноту: «Он [Василид] утверждал, что Бог, несотворенный, вечный Отец, сначала породил свой Нус, или Ум, Логос — Слово; это Форнезис — Разум; от Форнезиса произошли София — Мудрость и Динамис — Сила»[21]. То есть в представлении Василида Абраксас и есть непостижимое единое Божество, «бог гностиков». И все входящие в его состав эоны отображаются в иконографии: змеиные конечности — это Нус и Логос, голова петуха (символ предвидения и бдительности) — Фронезис, щит — София (броня мудрости), меч — Динамис (орудие силы, власти).

Ну так вот, жила-была некая единственная сущность, разделенная на эоны и состоящая из них. И однажды София выпала из Плеромы, то есть духовной составляющей мира, оказавшись во тьме иных пределов. Гармония космоса нарушилась. И тогда, плача и пытаясь вернуться в Плерому, София породила Иалдабаофа — демиурга, создавшего материальный мир, заключившего души людей в бренные тела (хотя родом они из Плеромы) и возомнившего себя истинным творцом всего сущего. Вообще всего сущего. Помогают ему, подобно эонам истинного божества, архонты, «тюремщики», управители космоса. «Иалдабаоф — создающий копию, пародию. Он и сам пародия, иллюзия, существо, лишенное онтологической реальности»[22]. Если угодно, он — бодрияровский симулякр, порождающий точно такие же симулякры. В одном из них мы живем.

А дальше мнения разделяются. Несмотря на то что в гностицизме есть сквозные образы, сюжеты и концепции, каждая отдельно взятая секта вносила свои корректировки. Этот общий гугл-документ нещадно редактировали. Так, одни считали, что Иалдабаоф — средоточие всего зла в мире; другие же говорили, что за ним стоит некая абсолютная темная сущность, а он лишь выполняет ее приказы. Однако первая трактовка более распространена. Изображается Иалдабаоф обычно в виде змея с головой льва — возможно, вы заметили, как этот образ преследует героев «Ртутных сердец». Интересно, что символ этот родом из мифологии Ближнего Востока, в которой он носил абсолютно созидательный характер. Лев символизирует солнце, змея — хтонический мир, но в то же время обновление жизни. Итого мы получаем комбинацию двух важнейших «творящих» сил Ближнего Востока: солнечных богов плюс богов смерти и возрождения. Но новые учения, как повелось, всё немного переворачивают с ног на голову.

Однако встает вопрос: почему вдруг Иалдабаоф так возгордился и возомнил себя совершеннейшим создателем, позабыв, что сам он — случайное творение опечаленной Софии, потерянной во тьме? Произошло это от незнания. Беда демиурга не в его «абсолютной злости», а лишь в том, что он не знает устройства космоса и представить не может, что есть некие силы «над ним», силы духа. Поэтому некоторые гностики иначе трактуют легенду об изгнании из рая: Адам и Ева потянулись к древу и яблоку познания, тем самым решив узнать природу вещей, и за это демиург изгнал их. Точно так же некоторые считают, что Христос, часто сопоставляемый с образом солнца (на тему солярности фигуры Христа есть большое количество исследований), — это посланник Плеромы, который должен освободить Софию и вернуть ее к эонам, чтобы восстановить божественную Полноту (гармонию). А человеку он несет именно знание о правдивом мироустройстве. Тогда-то, восприняв и поняв учение Христа, душа познает себя, потом космос и, наконец, сможет освободиться, воссоединившись с Плеромой, придя к свету. И христианское воскрешение адептами гностицизма в этом контексте трактуется скорее как пробуждение, то есть не буквально, символически.

«Мир несовершенен, потому что такова его природа, но люди могут освободиться от заключения в этом порочном мире и от бессознательности, сопутствующей этому заточению. Иисус пришел как посланник и освободитель, и те, кто принимает его послание сердцем, разделяя эту тайну, спасаются посредством гнозиса»[23].

На этом, наверное, стоит и закончить. Было бы скучно разбирать каждую гностическую детальку в «Ртутных сердцах» — хочется, чтобы читатель сделал это самостоятельно. И возможно, увидел в самом основании романа вариации на тему главного гностического мифа.

Благодарности

Просто для справки: вообще-то я планировал переписывать свой самый первый авантюрный фэнтези-роман о приморском городе, полном контрабанды, но… что-то пошло не так! И за это «не так» прежде всего хочу сказать спасибо команде Института перевода: в ереванской командировке, когда нас водили в музей типографии и рассказывали об армянской печати в Венеции, зазвенели первые колокольчики задумки. А дальше это обросло всем остальным.

Спасибо команде МИФа за то, что поверили в этот текст. Отдельно — Ане Неплюевой (пришла в личку с видом требовательного издателя) и Арине Ерешко (оставляла чудесные мемы во время редактуры и таки выпустила нашу гностическую штуку). А еще всем, с кем я был знаком по рабочим вопросам и кто пришел кричать ко мне в личку с поздравлениями: Крис, Адель, Юля, грасиас! (Если кого-то забыл, не серчайте.) Это было очень мило, приятно и ценно.

Спасибо дорогой Кате Звонцовой за комфортную и чуткую литредактуру и великолепные мемы в личке. Нам скоро будет пора издавать их антологию!

Спасибо любимой Анюте за поддержку, вдохновение и контроль моей кукухи, а еще ворк-лайф-баланса.

И пусть все сердца мира бьются в ритме свободы.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Екатерина Гришина

Арт-директора Алена Десяткина, Наталья Бебнева, Наталья Олтаржевская

Иллюстрация на обложке вереск

Корректоры Надежда Болотина, Анна Быкова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (paseven, Natalia Mikhalchuk, roughedges_stock, Nadia Murash).

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Титул выбранного главы Венецианской республики примерно до XVIII века. То же, что и правитель. Под брошенными в море перстнями здесь имеется в виду «ритуал обручения с морем», в рамках которого дож бросал перстень в воду и произносил: Desponsamus te, mare («Мы женимся на вас, Море»), как бы демонстрируя неразрывную связь моря и Венеции. Здесь и далее прим. автора.

2

Венецианская печатная газета (если быть более точным — новостной листок), которая издавалась с 1556 года.

3

Симон Волхв, или Симон Маг, — одна из ключевых фигур гностицизма. Жил примерно в I веке н. э. Некоторые христианские теоретики считали его основателем гностицизма (не доказано). Полагали, что Симон обладал волшебной способностью к полету.

4

Василид — гностический учитель, живший во II веке н. э. в Александрии. Есть информация, что ученики Василида давали пятилетний обет молчания.

5

Архонты в гностицизме — духи-мироправители, создатели материального космоса и, условно, «приспешники» верховного архонта — злого творца-демиурга Иалдабаофа.

6

Полнота, или Плерома, — один из терминов гностицизма. Обозначает божественную Полноту, совокупность эонов (эманаций единого Божества), иногда — некий космический предел, где обитают эти эоны.

7

Атанор — алхимическая печь особой формы.

8

Ищи дух (нем.).

9

Ищи любовь (нем.).

10

Ищи похоть (нем.).

11

Море (итал.).

12

Имеется в виду Альд Мануций — венецианский издатель, изменивший книгопечатание, в том числе придумавший современный формат книги. Его фамильным девизом, который печатался на книгах, был «Спеши не торопясь» (Festina lente).

13

Формат карманных книг в 1/8 доли печатного листа, придуманный в Венеции.

14

Здесь нет ошибки: действие романа происходит в октябре, а в начале XVII века карнавал в Венеции начинался в первое воскресенье октября и продолжался до Рождества. В некоторых источниках сообщается, что в эти годы длительность карнавала могла достигать шести месяцев.

15

Ночатоле — похожая на пончики выпечка, мучной десерт, приготовленный в форме колеса телеги (nocatole). Рецепт родом из Калабрии.

16

Здесь Валентин читает единым предложением надписи на свитках в руках статуй-пророков Санта-Мария делла Салюте.

17

Артемидор — античный мыслитель, автор трактата о толковании сновидений «Онейрокритики».

18

Преимущественно, главным образом (фр.). Иногда используется в значении «в целом», «как такового», то есть здесь — «не для мира в целом».

19

Азбука веры. Гностицизм. URL: https://azbyka.ru/gnosticizm.

20

Хёллер С. Гностицизм. Новый взгляд на древнюю традицию внутреннего знания / пер. С. Коваленко. М.: Касталия, 2024.

21

Холл М. П. Тайные учения всех времен. Энциклопедическое изложение герметической, каббалистической и розенкрейцерской символической философии / пер. В. В. Целищева. М.: Азбука-Аттикус, 2022.

22

Fr. K. M. Львиноголовый змей Нахаш. URL: https://inlnk.ru/0QjeZR.

23

Хёллер С. Гностицизм. Новый взгляд на древнюю традицию внутреннего знания / пер. С. Коваленко. М.: Касталия, 2024.

Content

Денис Лукьянов
Ртутные сердца

Информация от издательства

Пролог

Часть первая. Мудрость Валентина

Часть вторая. Всезнание Василида

Эпилог

Львы, змеи, петухи и другие причуды гностицизма

Благодарности

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания